2. А.Ф. Бригену2

Село Таракановка, 1837, ноября 20-го дня

Давно я собирался к тебе писать, любезный друг Александр Фёдорович, но никак не мог исполнить до сей поры моего душевного желания, потому что только что месяц, как я приехал на постоянные свои квартиры. Теперь голова и сердце успокоились, принимаюсь за перо и по возможности опишу тебе всё случившееся со дня нашего отъезда из Кургана.

Не буду теперь говорить, с каким грустным сожалением я оставлял Сибирь и тебя, почтенный друг! Но все мы при воспоминании о тебе утешали себя тем, что ты желал этого сам, а служить тебе, в твои лета и отслужа жестокие и достопамятные три кампании, будет невозможно - и перенести все предстоящие трудности войны, которые только и сотворены для молодых людей и юношей и для молодых ног. Но тем, которые топтали поля Бородинские, Кульмские и Лейпцигские, тем пора успокоиться, и потому в особенности я не только что сожалею о тебе, но завидую тебе и твоему жребию.

Не забуду, любезный друг, дружбу твою ко мне, которая была постоянна и так приятна для человека, который вполне умеет ценить. Ты нас проводил, как родных своих, и потому с удовольствием скажу тебе слова добрейшей нашей Елизаветы Петровны [Нарышкиной] и знаю, что этим сделаю и тебе приятное: «Я благодарна доброму Александру Фёдоровичу за дружеское его участие к нам; я видела, как больно ему было расставаться с нами; он старался скрыть, но я видела, что ему больно, и он чувствовал, что нам предстоят новые испытания».

Приехав в Казань, нас встретили: [княгиня] Голицына, которая приехала из Москвы, чтоб увидеться с братом своим Michelem, на другой день прискакал 75-летний старец [князь] Одоевский из Владимира, чтоб обнять и благословить своего сына Александра Одоевского; встреча его была чувствительна, и старик провожал нас до города Симбирска, где мы простились. В Казани Степан Степанович Стрекалов очень интересовался о тебе и удивлялся и сожалел, что тебя нету с нами; он ожидал тебя увидеть и был уверен, что он тебя обнимет; но не мог придумать, почему тебя одного оставили. Это всем загадка.

Проехав благополучно Симбирск, Пензу, Тамбов, наконец, въехали во владение донских казаков. Елизавета Петровна с княгиней Голицыной уехали в свою деревню, где графиня Анна Ивановна3 её будет ожидать. Мы с ними расстались ещё в Казани. Приехав в Ставрополь и не доехав до Тифлиса, нам было объявлено каждому своё назначение; все мы определены в корпус генерала Вельяминова, только по разным полкам: Нарышкин - в Навагинский пехотный полк, квартирует в Прочном Окопе; Назимов - в Кабардинский полк и квартирует в Пашковке; Лихарев - в Куринский полк и квартирует от нас в пятидесяти верстах; Лорер и Черкасов - в Тенгинский пехотный полк и квартирует в деревне Ивановке. Я и А.И. Черкасов4 попали в один полк, но по разным ротам: я - в 9-ю, Черкасов - в 7-ю роту. Дивизионная квартира же под начальством генерала Фезе в городе Екатеринодаре.

Вся же дивизия расположена вдоль по Кубани, так что быструю сию речку видно; по ту же сторону Кубани - земля черкесов и цепь больших гор. 1 апреля назначен поход за Кубань, дабы очистить место, пройтить чрез горы до Чёрного моря и построить крепости. Экспедиция будет продолжаться 6 месяцев, а потом, кто жив останется, может воротиться опять в свои кантонир-квартиры...

А.И. Одоевский проехал в Тифлис, но в какой полк, ещё нам неизвестно; полагают, что в Новгородский драгунский полк. Про нашего почтенного А.Е. Розена мы решительно ничего не знаем, доехал ли он, но ему назначено в г. Тифлис. Из старых наших знакомых и товарищей Сибири я виделся с Голицыным, который уже офицером и надеется выйтить в отставку; также Кривцова видел, он фейерверкер с Георгиевским крестом, но ещё не офицером; полагают, что он не офицером, потому что был 3 месяца в отпуску дома. Цебриков5 прапорщиком; я его видел. Игельстрома и Вегелина6 я также видел в Екатеринодаре. Игельстром уже унтер-офицером и служит в Инженерной роте, а Вегелин - в Кабардинском полку рядовым.

Вот тебе, любезный друг, краткое, но подробное описание о начатой нашей службе в Кавказском корпусе. Что далее будет - не знаю; но полагаю, что не один раз будем сожалеть о мирной жизни Кургана; я ещё не могу сказать, что худо, но не могу сказать, что и хорошо. Верно, никто так не будет вспоминать и сожалеть Сибирь, как я. Обыкновенно здесь производят разжалованных за первую экспедицию в унтер-офицеры, а за вторую - в прапорщики, но они и дорого стоят.

А. Бестужев убит. Я много видел офицеров, которые служили с твоим братом Миклашевским, - и его чрезвычайно как любили. Я живу теперь в своей роте и нанимаю маленькую малороссийскую хату за 10 руб. Квартиры здесь так дороги, как и в Кургане. Терплю ужасную скуку, книг нету, разлучен от товарищей, и, право, голова кругом ходит, когда подумаешь о судьбе своей. И когда всё это кончится? Неужели не будет тому конца? Вот вопросы, которые я поминутно себе делаю.

Вчера принесли мне амуницию - шинель, ранец, мундир - для пригонки; я её надел и невольно вздохнул; несколько минут было тяжело, но потом поправился, примерил и сказал: «Хорошо!» Любезный Александр Фёдорович, надобно большую силу души, чтоб перенести то, что мы в продолжение 13 лет пронесли. Голицын уверяет, что это всё так кажется сначала, а потом будет лучше, но я сомневаюсь.

Охотно бы поехал в Курган к тебе в твой переулок, в Пластеев домик, где мой добрый философ Бриген7 поживает; там бы уселся в кресла против милого друга. Меня одно утешает - то, что я надеюсь увидеться с братом, который живёт в Херсонской губернии и недалеко теперь от меня. Я к нему писал и просил, чтоб он приехал. Здесь необходимо надо иметь своего человека и две лошади и свою собственную палатку. И вот опять новые издержки.

Прошу исполнить лично мой поклон, если можно, всем добрым моим знакомым, которые меня любили, а именно: прошу засвидетельствовать и обнять за меня старого моего начальника и почтенного Фёдора Ивановича, которого душевно уважаю, люблю искренно и не забуду его постоянную дружбу ко мне; мы дорогой беспрестанно его вспоминали и всегда с новым удовольствием; при сем прошу засвидетельствовать милостивой государыне Августе8 Даниловне моё усердное почтение.

Прошу, любезный друг, обнять за меня доброго и почтенного Савицкого; скажи ему, что я пред ним виноват: я не мог ему возвратить занятые мною 210 руб., потому что и в Тобольске не было прислано моих денег; но теперь я уже на месте и писал домой. Как только получу, то тою ж почтою отошлю ему. Обними его за меня крепко; я никогда не забуду его дружеское и бескорыстное внимание. Дай бог и желаю от души скорого им возвращения и чтоб он обнял своих детей и нашёл своё почтенное семейство благополучно.

Господину Череминскому также мой душевный поклон; Воронецкому9, этому доброму старцу, кланяюсь душевно; скажите сему последнему, что я буду хлопотать к Сангушки, чтоб он ему денег прислал и чтоб он, бедный, не нуждался. Дудкевичу и Краевскому и всем моим хорошим знакомым посылаю мой задушевный поклон. Что делает доброе семейство нашего протопопа? Прошу, милый друг, обо всём мне подробно написать; я сам старику буду писать, но прошу тебя ему кланяться.

Скажи Е.К., чтоб она берегла моего миленького крестника Митю10 и смотрела за ним, как за своим глазом. Я как деньги получу, то прямо на её имя вышлю, а покамест пускай потерпит. Я надеюсь, что его часто видишь, но прошу лично ей передать моё тебе к ней поручение. Я буду с нетерпением ожидать твоего письма и при сем на особом листочке прилагаю мой адрес.

Если И.Ф. Фохт в Кургане, то обнимаю его искренно и скоро буду к нему писать.

Прости же, мой незабвенный друг, позволь тебя обнять дружески и от всего сердца. Извини, что так много и притом худо пишу. Впрочем, утешаю себя тем, что дал тебе полное понятие о всех наших.

Твой друг Н. Лорер

P.S. A madame et monsieur Kletkowck'им прошу сказать им душевный мой поклон, а Лизу-малютку целую. Прости.

4. М.М. Нарышкину

Фанагория, 1841, февраля 19-го дня

Любезнейший друг Михайло Михайлович!

Прожив целых два месяца в Керчи, провёл все праздники и, встретив новый год в кругу милого семейства князя Захар Семёновича, я от усталости и12 от шума возвратился и поспешил в свой тихий и мирный уголок на первую неделю поста; и первая моя мысль была подумать о моём незабвенном друге Michel и добрейшей, почтеннейшей Елизавете Петровне, которой с душевным уважением целую дружески ручку: прошу исполнить.

Не буду тебя занимать описанием городских весёлостей, в которых я участвовал и был повсюду зван et meme pourtant suitain*. Добрый Херхеулидзев везде таскал меня13 и на одном прекрасном вечере, который14 дан был для князя, где девицы были одеты приличных костюмах, одна была одета Пантикопейской царицей, и так далее, и кончилось тем, что мы с князем, два старика, танцевали грос-фатер15 и так устали, что на другой день мы не могли с ним передвигать ноги, удостоверились и убедились наконец16, что нам обоим 48 лет.

Два раза в неделю я обедал у генерала Раевского и наконец познакомился с его семейством. Я нашёл madame R[aevsky] une bonne et excellante femme** и прекрасно воспитана; но полюбил очень madame Danenberg, - ласковая и милая женщина, совершенная немка и вроде хернхутеров, не оттого ли она мне так понравилась? Madame Danenberg воспитывала с малолетства Раевскую, и это ей честь делает; что же касается до самого генерала, то он тяжёл, кричит, шумит, самолюбив до крайности, честолюбие не имеет границ, но для края, который он создал, полезен и благонамерен, но часто начал поговаривать о путешествии в Неаполь и в Италию... Часто тебя вспоминал, но я старался отклонять разговор, [как он] начнёт говорить о всех нас17.

У нас здесь на левом фланге до сей поры всё благополучно. Но поговаривают, что горцы в марте месяце хотят взять две крепости и несколько раз были в большом сборе, впрочем, говорят, что меры все взяты для сохранения [от] них, - дай бог.

Что же вы поделываете, милые друзья мои? Давно не имею я никаких известий из Прочного. Здоровы ли вы все, в особенности наша благодетельница Елизавета Петровна? Что пишут вам из столицы? Здорова ли графиня Анна Ивановна [Коновницына], есть ли внучка у Григория Петровича? Много, много я задал вам вопросов моих, но не могу ничего узнать.

Теперь - немного поясниться о моём неожиданном производстве: тут не участвовал никто, а одна только счастливая судьба и милосердие бога. В Керчи я получил письмо от Смирновой18, посылаю, любезный друг, копию: тут ты найдёшь, как близко ты в памяти у всех тех, которые тебя уважают и любят, и что радость в доме Смирновой не вполне и огорчило их крепко19.

Но не будем об этом более говорить, через год мы оба можем подать в отставку, потому что ты теперь - прежний дворянин. Я вступил в Фанагорийский госпиталь и прошусь на воды и с радостной надеждой тебя лично и искренно обнять первого мая я намерен отправиться, и брат Дмитрий обещает выслать 1000 рублей, - итак, жди меня. Не горячитесь насчёт ваших экспедиций, сидите смирно дома и ожидайте 1 июля и октября месяца.

Два раза я был болен моими недугами, которые не оставляют меня и старостью начинают меня чаще навещать.

Из Анапы приехал в Керчь больной Дивов в лихорадке, я с ним познакомился, нашёл ему тёплую квартиру, и добрый Николай Васильевич [Мейер] пользует его, и он при мне стал поправляться и просил всем кланяться.

Копия из письма А.О. Смирновой20

«Любезный дядюшка, вы можете себе представить, с каким радостным удовольствием мы узнали о производстве вашем в офицеры; но после первой радости [я] вспомнила о вашем друге, почтенном М[ихайле] М[ихайловиче], спутнике общего вашего несчастия, который остался в том же чине, и подумала, что и вам, верно, больно будет, что милость государя не простиралась и на него.

Добрейшая графиня Коновницына очень опечалена этой мыслию и была [в] недоумении21. Она даже думала, что я об вас просила, но, по несчастию, тут моего, кроме доброго и живого участия и желания, ничего нет, и как могла добрая графиня полагать, что я, просивши об вас, могла умолчать об Нарышкине, который для вас и друг и благодетель и который заслуживает всеобщее уважение? Мы истинно соболезновали все вместе, и я чуть не заплакала, но делать нечего. Скоро, скоро все будете на покое - через год вам будет покойный приют» и так далее.

Теперь ты видишь, любезный друг, что судьбе угодно было так, и я ей охотно покоряюсь и благодарю. Кланяюся всем моим товарищам, обними за меня почтенного М.А. Назимова. Н[иколай] Васильевич [Мейер] просит вас его не забывать и любить его по-прежнему, он остаётся при Раевском покамест и будет смотреть по обстоятельствам. Все мои, благодаря бога, здоровы.

Сестра Варвара Григорьевна благополучно возвратилась с Митенькой из Воронежа, где сам архиерей его причащал. Сестра узнала о моём производстве у своего брата, когда Мите сказали, то он перекрестился, вздохнул и сказал: «Слава богу». Всё это меня много утешает. Часто думаю об нём - и благодарю своего создателя, что он в таких хороших руках, и я покоен, с тех пор я стал веселее и здоровье моё лучше; возвратившись домой, займусь его воспитанием.

Итак, почтенный Михайло Михайлович, не прощай, но до свидания и напиши мне о твоих намерениях, - застану ли я вас в Прочном Окопе? - и не оставь твоей дружбою, которую я храню, как лучшее сокровище моё. Да будет Христос с вами и да сохранит вас.

Н. Лорер

[P. S.] Наконец я написал письмо сестре Марии Ивановне Лорер22, где ей напомнил, что тому 28 лет назад был произведён в прапорщики в её доме, что на Садовой улице, и что она и я мы были молоды, - не знаю, будет ли мне отвечать.

Кланяюсь душевно Анисии Петровне23, надеюсь её застать здоровою и подле её шкафа и в хлопотах о масле и сливках и ничем не довольной - ни краем, ни людьми, ни чиновниками, ни посетителями. Прошу передать мой душевный поклон почтенному старику Степановскому, скажи ему, что я надеюсь скоро сидеть с ним и рассуждать о великих победах Наполеона, который уже покоится у нас в Европе, а не за экватором24. Сейчас узнал, что madame Раевская родила благополучно другого сына25.

* А иногда и хвостом ходил (франц.). Здесь «французский» язык Лорера очень своеобразен (слово «suitain»!), и перевод может быть лишь приблизительным.

** мадам Раевскую доброй и превосходной женщиной (франц).

6. А.Ф. Бригену

Керчь, 1841, декабря 5-го дня

Полных шесть месяцев протекло, почтеннейший друг Александр Фёдорович, как мы ничего друг от друга не знаем. Скоро полгода, как никто из нас не знает, что делают наши друзья, товарищи и в особенности, что поделывает наш любезный Бриген, как здоровье его и жив ли он.

Эти два вопроса беспрестанно преследовали меня, беспрестанно напоминали мне, где я ни был, следовали [за мною] повсюду. Наконец, чтобы успокоить себя и совесть свою и прекратить нестерпимое беспокойство души, я приступил к самому лучшему средству - написать к тебе полные две страницы, узнать, расспросить и ожидать милого твоего ответа.

Начну, во-первых, с наших товарищей. Все они благодаря бога здоровы; я их всех видел в проезд мой из минеральных вод Пятигорска; был в Прочном Окопе, виделся, когда туда ехал, с Елизаветою Петровною, но на обратном пути - она ещё не возвращалась из деревни старухи графини. Michel наш здоров и бодр и не унывает, что ещё не офицер, а юнкер; при мне он отправлялся в экспедицию с генералом Зассом; я его проводил за Кубань, а сам отправился в полк в Черноморию.

У нас здесь на восточном берегу Чёрного моря была сильная экспедиция под командой генерала Арнепа, того, который, я думаю, в твоё время был адъютантом у Дибича. Потеря была сильная и бой кровопролитный; 25 вёрст дифилеи войска проходили, беспрестанно натыкались на завалы, кое-где русские штыки опрокидывали всё, и наконец дошли мы до крепости Сочи. Теперь по случаю позднего времени и глубокой осени экспедиции прекратились, войска возвратились обратно, и я на некоторое время приехал в Керчь, где штаб генерала Арнепа.

Нынешнего лета я пользовался на минеральных водах в Пятигорске; там был и Назимов и Черкасов. Пятигорск мне очень понравился, но, к несчастию, вода мне очень мало помогла; медики объявили, что недуги мои неизлечимы, и засвидетельствовали аттестатами.

Возвратясь из Пятигорска, я принужден подать в отставку и надеюсь на милость божию и царскую получить её. Возвращусь на родину, чтоб похоронить старые кости на родимой земле, увижу брата, сестёр и родных, которых не видел 17 лет.

От этого времени все черты их совершенно изгладились из памяти; я забыл наружность брата и родных и помню их как во сне, смотрю теперь на них, как на предмет чрез закопчённое стекло. Отставку я подал вот уже месяц, но не прежде её я получу как в апреле месяце будущего года, потому что [она] должна пройти чрез все мытарства, от полка до бригады, а там в дивизионную, там в Ставрополь, потом в Тифлис, а оттуда в Петербург. Когда получу, любезнейший друг, то тебя непременно уведомлю, чтоб ты порадовался.

Не знаю, что ты делаешь. Как здоровье твоё? Так давно не получал от тебя писем, что меня беспокоит много[е] насчёт тебя.

Выезжая на воды, я к тебе писал и, кажется, уведомлял тебя о моём отъезде. Когда будешь писать ко мне, напиши мне обо всём, что делается у вас в Кургане. Всё ли по-старому; в чьём доме ты живёшь? Кто жив, кто умер? Счастлива ли молодая Калугина?27 Крепко сомневаюсь; я думаю - он её поколачивает,  - сама избрала и поделом. Теперь я очень рад, что отъезд мой на Кавказ расстроил мои предположения женитьбы, - и много, много в этом тебе и твоей милой дружбе обязан и искренно тебе благодарен, хотя тогда было и трудно <...>28

Ты мне тогда писал, что метрику О<...> писать к архиерею. Если можешь, похлопочи у матери и скажи, чтоб Елена прислала прямо на имя брата Дмитрия Ивановича. Она знает его адрес. Я просил брата, чтоб он ей послал немного денег, и я полагаю, что он исполнил просьбу мою. Митя прекрасно учится, уже читает по-русски и по-французски начинает учиться; все его чрезвычайно любят, особливо невестка моя Варвара Григорьевна; брат к нему привязан, как [к] своему ребёнку; на днях я получил его портрет. Где и что делает Иван Фёдорович [Фохт]? Как поживает он? Что его больная нога? Поклонись ему от меня. Я также к нему писал перед отъездом моим.

Два брата Беляева также были в большой экспедиции в Нагорном Дагестане, были при взятии Черкея (укреплённое место чеченцев) и возвратились благополучно. Они теперь в полку около крепости Грозной. Недавно я писал к Michel и поздравлял его с именинами 8 ноября, но не получил ещё ответа. Помнишь, друг мой, восьмого ноября в Кургане, когда мы собирались к его хорошему обеду, - где тихо в кругу своих мы празднуем этого милого человека именины. Ты надеваешь свой чёрный праздничный сюртук; наш длинный методист Розен валит на своих длинных дрожках. Как всё тогда было хорошо, дружно, и всё это, мой друг, судьба одной рукой разметала по всему белому свету. Иных давно уж нет в живых, другие далеко! Грустно вспоминать.

Если будешь писать, так пиши просто мой адрес: Таврической губернии в город Керчь. Вегелин, Черкасов и Назимов после экспедиции были в Пятигорске на водах. Им всем очень они помогли. Там я не нашёл никого из знакомых, ни из старых, ни из молодых, всё новое поколение, новые лица, обряды, характеры, всё для меня новое и чуждое. Странно мне было смотреть... 80 серных ванн было мною взято...

Железноводск есть по мне одно из лучших мест. Тут надобно жить поэтам или вздыхающим о своей любезной, умирающим от тоски изменой в любви неверной; тут места самые романтические, и я находил наслаждение самое приятное: после ванн, напившись зелёного чаю, отправляюсь карабкаться по горам и ущельям; воздух всегда чист и прекрасен. Это есть любимое место всех приезжающих.

От нашего доброго Розена давно не получал писем, но недавно писал к нему. Он покойно живёт в своей деревушке.

Что тебе сказать ещё, любезнейший Александр Фёдорович? Скорблю часто [и] много о тебе. Неужели добрые и милые люди должны расстаться навсегда, и судьба не переменится к лучшему. Всё это приходит часто на мысль, и потому всегда больно мне и тяжело сказать тебе «прощайте»! Всё хочется сказать «до свидания»! Но где? Кто поручится за будущее? Грустно мыслить о нашей непрочности.

Кланяйся всем знакомым моим и мирным жителям Кургана. Помнят ли они нас? Вот уже 4 года, как мы с тобою расстались, распростились с Сибирью. Тебе, я думаю, известно, что В.А. Жуковский женился на молоденькой 17-летней хорошенькой девушке, следовательно, и мне надежда жениться на 48-й год. Прощай же, мой незабвенный, добрый Александр Фёдорович. Целую тебя искренно и остаюсь с неизменной любовью и дружбою к тебе.

Н. Лорер

8. М.М. Нарышкину

Ноября 20-го дня 1843. С. Водяное

Я полагаю, что письмо это тебя ещё застанет в Прочном Окопе, мой любезнейший друг Michel. Я спешу тебя обрадовать несколькими строками, хотя ты ко мне давно не писал. Теперь получил37 вчерашнего числа от твоей доброй Елизаветы Петровны из нового вашего пепелища письмо её от 9 ноября. Она, благодаря бога, здорова, хотя по временам хворает своей сибирской болезнью. Она нам обоим отвечает на наши письма - жене и мне, и пишет обо всём подробно, за что ей премного признателен, потому [что], не получа ни от тебя, ни от М.А. Назимова никакого известия, я совершенно не понимал и не знал, где вы и что с вами делается.

Лиза твоя грустит по тебе очень и с нетерпением ожидает своего доброго и милого Михайлу. По всем вероятностям, тебя, мой друг, ожидает мирная, приятная и покойная жизнь в Высоком, хотя двор и имение в расстройстве, как обыкновенно случается с продажными имениями, - устроенного не продадут. Зато вы устроите по своему вкусу, и слава богу, что у вас есть прекрасная церковь.

Жена твоя пишет, что ты теперь занят продажею твоего ветхого кавказского дома, а в Кургане твой замок продан - и продан, по крайней мере, нашему товарищу, а не диким жителям Сибири, - я этому очень рад. Прошу тебя Michel, не отвечать мне на это письмо, а приезжай сам к нам в Водяную - ей-ей, грешно будет, если ты проедешь по другому тракту; поверь, что кругу нет.

Будешь в Керчи, простись с добрым Н.В. Мейером, который тебя с нетерпением ожидает, а потом отдохнёшь у меня, познакомишься38 с женою, с милой моей Наденькой, которая писала к Елизавете Петровне, рекомендовалась39 и просила принять её в родственную её дружбу, но я недоволен тем только, что жена титулирует жену мою «Madame», - между ними не должно быть этих приличий, принятых пустым светом.

Мы все, благодаря бога, здоровы, живём чрезвычайно уединённо, я часто выглядываю в окошечко, - не едет ли 27-летний друг наш Michel и чтоб нам с женою поспешить на крыльцо и встретить и обнять тебя. Я знаю тебя, если у тебя есть40 сильная воля, которая тебя никогда не покидала, то непременно будешь у меня, если же ослабла (что я не думаю), то тогда - прощай и, кажется, надолго, а может быть, и навсегда, и в этом41 [мире] мы более не увидимся.

Все новости, которые Лиза твоя ко мне пишет, не буду тебе повторять, потому [что наверно] я знаю, что она тебе прежде писала. К [отъ]езду твоему к тебе будут все близкие тво[и и] родные соберутся к вам.

Ж[ена] моя тебе искренно жмёт руку и [по]сылает тебе дружеский поклон. От Черкасова я получил письмо, он уже дома, он получил мой должок, который я два года хлопотал у брата, чтоб ему отослал, и вся сумма состояла в трёхсот рублей, но такие наши обстоятельства - худы и плохи: нынешнего лета бог нам немного поправил урожаем, а то брат терял надежду и хотел продать имение. Обнимаю тебя от всего сердца и желаю скорей тебе отставку и поспешай к нам, а от нас уже Тула и далее - в 5 дней ты дома.

Твой друг Н. Лорер

[P. S.] Если увидишь доброго Степановского, то передай ему поклон. Спроси его, получил ли он Segure, которого к нему послал42.

[На обороте:] Его благородию Михайле Михайловичу Нарышкину в к[репость] Прочный Окоп доставить в станицу и в собственный его дом, что на площади.