«По указу государя императора»

21 мая 1837 года к Селенгинской городской управе прискакала запылённая тройка лошадей. Местный городничий Кузьма Иванович Скорняков, человек, близкий к преклонным летам, выглянул в окно. Из дорожного запылённого тарантаса устало выходили двое: один - в форме казачьего урядника, с шашкой на боку, второй - высокий худой человек, заметно сутулый и прихрамывающий на правую ногу.

Несмотря на жаркую забайкальскую погоду, человек это был одет очень тепло. Под старым тулупом из козлиной мерлушки виднелась поношенная армейская шинель из серого сукна, а поверх шерстяной вязанной шапочки был напялен такой же старый картуз из сафьяна. Приезжий был обут в меховые поношенные унты с резиновыми калошами. Судя по бледному лицу, незнакомцу явно нездоровилось, и поэтому он был не по сезону тепло одет.

«Будем знакомы: сотник Поликарп Власов. Доставил согласно инструкции на поселение в Селенгинск государственного преступника Торсона», отрапортовал военный, протягивая К.И. Скорнякову пакет, запечатанный красным сургучом. И, с шумом сваливаясь на деревянную лавку, проворчал: «Чёртова дорога! Десять дней в пути! Думал, никогда не кончится эта бесконечная тряска».

Городничий вскрыл конверт. В нём оказался Статейный список за подписью начальника Акшинской крепости Разгильдеева. Итак, Константин, Петров сын, Торсон. Из дворян. 44 года. Приметы: мерою 2 аршина 6 вершков, лицом бел, волосы светлокурые, глаза серые, на правом боку [неразборчиво] ... подпазухи родимое пятно, горбоват, ранен в правую ногу выше колена [опять неразборчиво] ... ступни.

Прежнее состояние, вина и наказание: бывший капитан-лейтенант, адъютант морского министра. За знание умысла цареубийства и участие в умысле бунта, принятием одного члена [в тайное общество. - А.Т.], по высочайшей его императорского величества конфирмации от 10 июня 1826 года лишён чинов, дворянского достоинства, осуждён высылкою в каторжную работу на 20 лет. Потом по высочайшему указу повелено оставить в работе 15 лет и 4 декабря 1835 года освободить от работ и обратить на поселение в Сибирь. Веры лютеранской. Мастерства не знает. Холост.

Вторым документом был Реестр вещам, в котором подробно перечислялось содержимое двух сундуков, двух чемоданов и отдельного ящика с набором столярных и слесарных инструментов. Бегло пробежав глазами по описи, городничий отложил документ в сторону, поскольку в том же пакете оказалась перевязанная бечёвкой толстая пачка ассигнаций - 950 рублей.

Бросив изучающий взгляд на сидевшего в углу комнаты Торсона, Скорняков тяжело вздохнул. То, что скоро под его надзор прибудет важный «государственный преступник», Кузьма Иванович уже знал из доставленного курьерской почтой ещё 27 марта секретного письма иркутского гражданского губернатора Евсеньева. А в том письме  была изложена воля самого государя императора принять в его, Скорнякова, ведение прибывающего «преступника».

Ещё одна тяжёлая забота сваливается на плечи. И без преступников дел во вверенном ему Селенгинске по горло, скучать не приходится. Заштатный уездный городишко влачил последние дни своего жалкого существования, засыпаемый движущимися песками, уничтожаемый пожарами и съедаемый паводковыми водами реки Селенги. Что ни день, то жалобы мещан и купцов на неудобства жизни.

Нужно переносить город на новое, левобережное место, где уже расположились Нижняя деревня, три кожевенных завода и Английская духовная миссия. Нужно также постоянно думать о снабжении расквартированных военных частей фуражом и продовольствием. К тому же почта всё время приносит секретные циркуляры о розыске и поимке раскольников, которые почему-то постоянно бежали из России в Сибирь.

Мало того, что теперь нужно вести каждодневный надзор за столь важным «государственным преступником» и постоянно писать отчёты губернскому начальству (а с грамотёшкой неважно), так ещё надо обеспечить поселенца на первое время жильём и как-то ухитриться найти, при большом дефиците плодородных угодий, полагающиеся ему по закону 15 десятин земельного надела. Но что поделаешь - ведь указ самого государя...

Кузьма Иванович происходил из простых сибирских казаков. Много лет состоял в постоянных ординарцах при иркутском губернаторе Н.И. Трескине. И ещё бы много лет ходил в услужении, если бы не курьёзный случай, о котором селенгинские старожилы с юмором рассказывали случайным гостям. Проезжая как-то Селенгинск, Трескин узнал, что в одном забайкальском городишке давно не было градоначальника. Тогда губернатор буквально «вытряхнул» своего безропотного ординарца из повозки и, не желая останавливаться, приказал ему начальствовать в этом глухом медвежьем захолустье.

С тех пор прошло около тридцати лет, но история его необычайного водворения на должность не забылась, да к тому же обросла легендами, над которыми Скорняков и сам смеялся. Вообще-то селенгинцы любили Кузьму Ивановича за прямоту, честность и строгость, и поэтому прощали ему слабость к винным кутежам.

Отдохнув в гостеприимном Селенгинске всего сутки, Поликарп Власов засобирался в обратный путь, увозя с собой расписку К.И. Скорнякова о приёме Константина Торсона со всем его имуществом и деньгами. А ещё через три дня городничий заперся в комнате и сел писать рапорты вышестоящему начальству.

Писанина давалась тяжело: он с трудом складывал длинные бессвязные предложения, черкал их, сочинял снова, рвал листки, пока не написал короткое уведомление начальнику Верхнеудинского округа о доставке Власовым из Акши на новое место жительства «государственного преступника».

Этот же текст Скорняков вписал и в рапорт на имя иркутского гражданского губернатора и затем попросил его дать «писанное наставление», «каким образом оной Торсон в ведении моём должен находиться, как распоряжаться его деньгами». Подумав немного, городничий обмакнул гусиное перо в чернильницу и в самом конце рапорта добавил: «К сему не можно ли сиятельству донести о том, что помянутый Торсон по болезни чувствует себя больным».

Константин Петрович Торсон поселился у селенгинского купца Никифора Григорьевича Наквасина, обширная усадьба которого стояла в Нижней деревне на левом берегу реки Селенги. Гостеприимные хозяева тут же уступили «государственному преступнику» главный, большой дом на склоне горы, а сами всем семейством из трёх человек перебрались в небольшой флигель во дворе усадьбы.

Оставшись один, Торсон долго смотрел в окно. Оно выходило прямо на реку Селенгу, на противоположном берегу которой, у подножия Обманного хребта, уютно расположился городишко Селенгинск с единственной и довольно крупной каменной церковью. Из другого окна можно было рассмотреть и Нижнюю деревню: дома русских мещан шли односторонней улицей по крутому обрывистому берегу реки, а выше их, у подножия левобережных сопок, располагались деревянные и войлочные юрты бурят.

Вся местность, на которой размещалась деревня, называлась Посадской долиной. Впрочем, местное население называло Нижнюю деревню по-иному - «Нижняя кожевня», поскольку Н.Г. Насакин (а ранее - великоустюгский купец Волошилов) содержал здесь кожевенное заведение. Другие купцы и мещане имели поблизости свои кожевенные заводы - Среднюю и Верхнюю «кожевни».

Итак, вот он, Селенгинск, - новое место жительства, куда так стремился Торсон. Жизнь в Акше, пусть и более свободная по сравнению с жизнью его товарищей по декабрьскому восстанию 1825 года, всё ещё томящихся в тёмных и сырых казематах Петровского Завода, не принесла душевного успокоения после отбытия срока каторжных работ. Особенно он почувствовал это, когда на его руках скончался близкий друг и соузник П.В. Аврамов, также распределённый на вечное поселение в Акшу, «на самый край земли». Подавая прошение о переводе из Акши в Селенгинск на имя Николая I, Торсон совершенно не надеялся, что оно получит положительное решение. И всё же в марте 1837 года такое решение последовало...

Константин Петрович отошёл от окна и начал разбирать свои сундуки и чемоданы. Из самого большого сундука, окованного железными скобами, он вынул «Географический атлас», «Сочинение пастора Рейнбата», «Молитвенную книгу» и «Механику» на немецком языке, три акварельных портрета, бронзовое распятие на кресте чёрного дерева, пачку писем от родных и знакомых, связку белой бумаги, сургуч, два журнала - тетради отправленной корреспонденции, личные бумаги П.В. Аврамова, а также большое множество предметов одежды.

Чемодан из белой юфти также был забит новой и поношенной одеждой, но в нём находились и книги - «Лексикон» на французском языке, «Проповедь» на немецком языке. А вот и более приятное - книга с описанием первого кругосветного плавания под командованием Ф.Ф. Беллинсгаузена и М.П. Лазарева к Южному полюсу. Торсон усмехнулся: для местных селенгинских жителей он просто важный «государственный преступник», каторжник. Но если бы они прочитали эту книгу, то нашли бы в ней и его, Торсона, имя. Ведь он ходил в составе этой экспедиции морским офицером открывать неведомые земли, и один из островов близ Антарктиды, за десятки тысяч вёрст от берегов Селенги, поныне носит его, Торсона, имя. За эту экспедицию он даже был награждён орденом Владимира 4-й степени.

В небольшом окованном сундучке вещей было немного: столовая посуда и бритвенные принадлежности. Отдельно имелась и более крупная посуда - от кофейника и двух медных тазиков до самовара средних размеров. И наконец, привёз Константин Петрович ещё один небольшой ящичек со слесарными и столярными инструментами. Ими Торсон запасся не столько потому, что предстояло в скором времени построить свой собственный дом. Была у него мечта, которая неотступно преследовала его на протяжении последних лет. Торсон даже начал её осуществление там, в Акше, но вскоре последовало милостивое разрешение на переезд в Селенгинск.

Речь идёт об идее создания механической молотильной машины, призванной значительно облегчить, по его мнению, тяжёлый крестьянский труд по обработке зерна. Много дней и ночей провёл Константин Петрович за письменным столом, советовался с таким общепризнанным среди казематских узников «механиком», как Николай Бестужев, и в конце концов осуществил свою задумку в чертеже. А незадолго до переезда из Акши он отправил сестре Екатерине в Петербург объёмистый пакет с сочинением «Взгляд на изобретение и распространение машин» с просьбой посодействовать его публикации.

В хлопотах обустройства прошло несколько дней. Откуда Торсону было знать, что как раз в это время между селенгинским городничим и иркутскими властями шла оживлённая переписка о его дальнейшей судьбе, а также относительно ранее отправленного и перехваченного жандармами сочинения. Обо всём этом он узнал лишь тогда, когда К.И. Скорняков в середине июня вызвал его к себе и зачитал тексты полученных инструкций.

Первая из них была особенно важна. В пространном документе чётко, по пунктам, излагались требования о том, что можно и чего нельзя делать «государственному преступнику» Торсону на поселении в Селенгинске. Власти официально уведомляли, что его наличный капитал (950 рублей) должен храниться в городской управе и выдаваться частями по мере надобности. Поселенцу в обязательном порядке предписывалось заняться сельским хозяйством на 15 десятинах земли, разрешалось купить или построить новый дом, получать от казны на паёк и одежду до 200 рублей в год.

Однако ещё больше оказалось пунктов запрещающих: не иметь огнестрельного оружия, не выезжать за пределы города Селенгинска, не заводить связей и знакомств с «преступными людьми, из Польши ссылаемыми», не осуществлять тайной переписки. Были пункты и лично К.И. Скорнякову: предоставлять для просмотра почту, по истечении каждого месяца посылать рапорты о поведении и занятиях Константина Торсона, обид и притеснений не чинить, но постоянно вести за ним наблюдение.

В конце документа особо подчёркивалось, что хотя «преступник Торсон» в предосудительных поступках, находясь в Акше, не замечен, однако селенгинский городничий особо должен следить за тем, чтобы он не вёл тайной переписки со своими товарищами по каторге, всё ещё находящимися в Петровском Заводе.

Второй документ был краток, но более строг. В нём указывалось, что «предписанием шефа корпуса жандармов г. графа Бенкендорфа от 25 сентября прошлого 1836 года не дозволяется государственным преступникам к кому-либо посылать сочинения свои, как не соответствующие положению сих преступников». А посему, мол, рукопись Торсона «Взгляд на изобретение и распространение машин» возвращается автору.

Торсон в целом спокойно и даже как-то равнодушно отнёсся к инструкции относительно условий своего проживания в Селенгинске. Однако весть о возврате сочинения привела его в замешательство. Значит, несмотря на досрочное освобождение от каторжных работ, он всё равно остаётся в роли «государственного преступника» и не избавляется от почтовой цензуры. Значит, ему по-прежнему нельзя писать на родину без согласия жандармского начальства.

Ну что ж, если так, то не послать ли сочинение официальным путём на усмотрение иркутских властей и походатайствовать в случае одобрения отправить его в Петербург «в порядке исключения»? Селенгинский городничий согласился с доводами Торсона, и в этот же день, сочинение было направлено в Иркутск с сопроводительной запиской К.И. Скорнякова.

В ожидании решения иркутских властей Константин Петрович закончил своё обустройство в доме Наквасиных и начал заготовку строительных материалов, предназначавшихся для сооружения молотильной машины. А 30 июня К.И. Скорняков с трудом приступил к сочинению первого отчёта о занятиях своего поднадзорного. Он вновь рвал и черкал бумагу, продолжив это занятие и 1 июля. В конечном итоге в Иркутск была направлена короткая депеша следующего содержания:

«На предписание вашего превосходительства, последовавшее от 9-го марта (несмотря на двухдневные страдания, селенгинский городничий всё же перепутал дату отправления инструкции о надзоре за К.П. Торсоном, нужно - 9 июня. - А.Т.) сего года за № 333, честь имею донести, что находящийся здесь на поселении государственный преступник Константин Торсон в течение июня месяца вёл себя хорошо и занимался теперь постоянно заготовлением лесов для устройства молотильной машины».

В середине июля Торсон вновь был вызван в городскую управу. Вместо приветствия К.И. Скорняков молча протянул только что полученное из Иркутска письмо, хотя оно оказалось помеченным грифом «Секретно». Председательствующий Совета главного Управления Восточной Сибири сухо выговаривал селенгинскому городничему:

«...Вторично возвращаю для выдачи государственному преступнику Торсону (письмо к сестре Екатерине и сочинение «Взгляд на изобретение и распространение машин». - А.Т.) и поручаю объявить ему, что <...> я не могу ходатайствовать об исключительном дозволении на отправление таковых сочинений». Следующая фраза относилась уже не столько к К.И. Скорнякову, сколько к самому Константину Петровичу: «На новом месте жительства Торсон стараться должен о прочном заведении и устройстве сельского своего хозяйства, от коего мог бы со временем получать выгодную для себя пользу». Между строк читалось: пусть Торсон занимается сельским хозяйством, а не всякой письменной ерундой и прожекторством.

Завершение этой истории последовало лишь осенью того же года. Каким-то образом (полагаю, что К.П. Торсон всё же сумел нелегально переправить письмо сестре Екатерине, но без сочинения, в Петербург) III отделению стало известно о настойчивом желании «государственного преступника» переслать свой письменный труд сестре. По крайней мере, в сентябре 1837 года управляющий отделением А.Н. Мордвинов уведомил сибирские власти о том, что А.Х. Бенкендорф ещё в 1834 году разрешил К.П. Торсону пересылать своим родственникам чертежи и описания изобретаемых им машин. Мордвинов распорядился беспрепятственно отправить в Петербург сочинения селенгинского узника.

Верноподданнически исполняя приказ вышестоящего начальства, Главное управление Восточной Сибири направляет К.И. Скорнякову новую срочную депешу «секретного» содержания: «Предписываю вашему благородию объявить о сём преступнику Торсону, потребовав возвращённое к нему на основании установленных правил сочинение его под названием «Взгляд на изобретение и распространение машин», которое с первою же почтою предоставить ко мне при донесении вашем для препровождения по принадлежности, что и на будущее время принимать от Торсона беспрепятственно, доставляя всякий раз установленным порядком».

Сочинение К.П. Торсона было отправлено в Петербург, однако оно так и не достигло адресата, затерявшись в архивах III отделения.

На перепутье судьбы

Братья Бестужевы в последний раз прошлись по опустевшим камерам тюрьмы. Их шаги глухо отдавались по безлюдному коридору и пустым комнатам. Как-то даже странно: без малого десять лет здесь проживало более семидесяти великоважных «государственных преступников», навечно ставших братьями по борьбе и каторге, и вдруг - тишина. Словно враз умерли, вроде бы никогда не существовали. И восстание на Сенатской площади и морозный день 14 декабря, и тяжёлые годы сибирской каторги - всё это либо сон, либо происходило очень давно и с кем-то другим...

Но нет, друзья всё же рядом: вот они за тыночными стенами забора, в повозках, готовые отправиться в далёкий путь. Впрочем, не все - последняя партия осуждённых по первому разряду. Остальных судьба уже давно раскидала по различным уголкам Сибири, где им предстоит окончить свои дни на поселении.

И хотя путь на родину невозможен, но всё-таки впереди - свобода! Так что прощай тесный каземат Петровского Завода, на долгие десять лет ставший общим домом. Прощай и ты, Иван Горбачевский, остающийся единственным свидетелем совместной жизни, решивший обосноваться навсегда в местах своей каторги.

Последние почести умершим членам колонии ссыльных на местном кладбище - и повозки тронулись в путь. Осталась позади взволнованная толпа провожающих, затем за косогором скрылись огромное деревянное здание каземата под красной крышей и дымящаяся труба железоделательного завода; исчез за горизонтом и каменный белый склеп над могилой Александры Муравьёвой, от которого едва оторвали её мужа, Н.М. Муравьёва, и плачущую дочь. Начался долгий путь по забайкальским степям через деревни «семейских» крестьян-старообрядцев, через которые декабристы десять лет тому назад уже прошагали пешком из Читы на своё последнее место каторги.

Не замечая пыльной тряской дороги, каждый думал о своём. Одни с грустью вспоминали совместную жизнь в каземате; других заботили неизвестные места предстоящих поселений; третьи ожидали близкую разлуку, как, например, братья Борисовы, путь которых заканчивался в одной из таких вот близлежащих деревенек - Подлопатках близ устья реки Хилок. Не в лучшем положении были Михаил и Николай Бестужевы. Они являлись, пожалуй, единственными из бывших узников, которые ехали буквально в никуда. Тому были свои причины.

Нет, Бестужевых давно тянул Селенгинск, о котором братья всё чаще стали думать с 1837 года, когда в этот городишко прибыл из Акши на поселение их самый близкий друг Константин Торсон. В своих письмах тот настойчиво просил Бестужевых определить местом поселения именно Селенгинск и рисовал радужные картины мирной спокойной жизни, которую старые друзья могли бы устроить вместе. Причём не только просил, но и действовал: мать, сестёр и братьев Бестужевых в Петербурге он убеждал обратиться к императорским вельможам за содействием в получении разрешения на поселение.

Что касается Николая и Михаила, то Селенгинск привлёк их внимание удобным географическим положением, ибо рядом оказываются четыре важных промышленно-культурных центра - Верхнеудинск, Кяхта, Нерчинск и Иркутск. Очевидцы много рассказывали также о прекрасном сухом климате, чудесных пейзажах, о богатых рыбой реках и о душевных людях, там проживающих. Наконец, как можно оставить одного и Константина Торсона, с которым всю жизнь вместе: на службе, в тайном обществе, на каторге. Поэтому «желательно бы и провести остаток жизни вместе». В 1838 и 1839 годах Бестужевы сами стали просить родных похлопотать в III отделении относительно их поселения в Селенгинске.

Главное же - очень хотелось приложить свои силы в общественно полезном труде. «Нам так надоела убийственная бездейственность в продолжении двенадцати лет тюремной жизни и потребность жить так необходима, что надобно чем-нибудь заняться», - писал Михаил Александрович в своих «Воспоминаниях». Бестужевы мечтали о свободе, хотя хорошо понимали, что жизнь на поселении трудно назвать свободной. Но они заранее обдумали, чем займутся на новом месте. Николая тянет на широкие просторы степи, где он надеется вдоволь насладиться рисованием пейзажей.

Братья Бестужевы так сильно желали поселиться в Селенгинске, что были уверены в благополучном исходе поданного по инстанциям прошения. Даже казалось странным, если бы вдруг последовал отказ, ибо, по словам М.А. Бестужева, «этот маленький городишко <...> уже по своему отдалению <...> от России назначен для преступников высшего разряда». И, ожидая получения такого разрешения, братья заранее отправили на адрес Торсона три подводы с библиотекой, личными вещами и множеством строительно-хозяйственного инвентаря, остро необходимого для обустройства на новом месте.

Однако случилось событие, которое разом спутало карты не только Бестужевых, но и Торсона.

В апреле 1839 года, буквально накануне освобождения из тюрьмы, Николай и Михаил получили письмо от сестры Елены, в котором она извещала братьев о своём решении поселить их в Тобольске или Кургане. От людей «сведущих» ей стало известно, что в Селенгинске чуть ли не ежегодно  случаются опустошительные наводнения и засухи, отчего край исключительно беден хлебом, к тому же жители забайкальского городка якобы отличаются диким нравом и бескультурьем. А потому Елена через III отделение добилась изменения места поселения братьям (заодно и только что воссоединившейся семье Торсона) - вместо Селенгинска Западная Сибирь.

Такое неожиданное решение было громом среди ясного неба прежде всего для Торсонов, поскольку весь наличный капитал был вложен в строительство усадьбы. Константин Петрович оказался буквально выбитым из нормального ритма жизни, в голову не шли никакие хозяйственные дела и заботы: необходимо срочно достраивать дом, а от Бестужевых не поступают заказанные материалы; нужно начать пахать землю, да наступила засуха; приблизилась пора сенокоса, но вместо тёплой погоды зарядили затяжные дожди, а тут ещё рушится мечта о воссоединении старых друзей и соузников в Селенгинске.

Исправляя свою ошибку, Елена решилась на отчаянный шаг: вторично обратиться в канцелярию императора с просьбой оставить в силе прежнее распоряжение о поселении Бестужевых в Селенгинске. Такое распоряжение было дано лишь в конце июля, о котором, естественно, комендант Петровского Завода Г.М. Ребиндер ещё не знал. И потому временно определил им место поселения деревню Посольск на берегах Байкала.

Что ж, Посольск, так Посольск. Вроде бы даже неплохое место, по отзывам верхнеудинских горожан. Стоит у самого синего моря. Там большой порт, где на судах перевозят товары и пассажиров через Байкал. Говорят, есть крупный монастырь. Но тем не менее жителей в деревушке немного - дворов до пятидесяти, не больше.

На пятый день повозки последней партии декабристов достигли селения Шигаево. Отсюда пути-дороги друзей по борьбе и каторге расходились: все уезжали за Байкал и далее, а братья Бестужевы должны были следовать в Посольск в ожидании милостивого царского решения. И судьба подарила им ещё неделю последнего общения с друзьями. Дул сильный морской ветер. Местные жители сокрушённо качали головами: это не к добру. Байкал сильно штормит, а поэтому все суда попрятались в тихих бухтах («сорах»). Так что живите, ждите с моря погоды. И действительно, ветер утих только на седьмые сутки.

Всё это время декабристы отдыхали после тряской езды, любовались окрестными видами, наблюдали лов омулей, имели много бесед с местными крестьянами-рыбаками. А иные ведь специально приезжали издалека, чтобы увидеть тех, кто много лет тому назад поднял бунт против самого государя-батюшки.

7 августа за новопоселенцами прибыл допотопный корабль. Расставание с друзьями было тяжёлым, никто не прятал слёз, ибо каждый понимал, что видятся они в последний раз. «Мы простились, - писал 11 августа 1839 года родным из Посольска Михаил Бестужев, - может быть, похоронили навсегда своих добрых товарищей, и теперь тяжесть одиночества налегла на душу свинцовым бременем и кажется навсегда придавила все её способности <...> Мы скипелись в одну неразрывную массу в горниле горя и испытаний <...>.

Двое суток прошло с тех пор как мы простились с ними, и я как теперь вижу этот корабль, стоящий у реки роскошной Селенги, нагруженный экипажами, из которых высовываются херувимские головки детей наших женатых товарищей - их детский лепет, заботливые хлопоты матерей, прощальный привет товарищей, слёзы и благословения бедных, пришедших издалека, чтобы проводить их; наконец корабль сорвался с последней верёвки, привязывавшей его к берегу, и быстрое течение реки понесло вдаль. - Мрак наступающей ночи поглотил его... Он исчез как призрак от взоров наших, отуманенных слезами, и мы остались одни».

Утром 8 августа с тяжёлым чувством разлуки с друзьями, горечью наступившего одиночества и неведения дальнейшей судьбы братья Бестужевы покинули Шигаево и поехали в селение Посольск. Но чем ближе подходила дорога к Байкалу, тем всё больше рассасывался комок печали и радостное ожидание встречи с могучим и таинственным сибирским озером-морем овладевало братьями.

Первый раз им доводилось так близко видеть могучий водоём среди скалистых гор. Правда, Бестужевы познакомились с ним ещё тринадцать лет тому назад, когда, закованные в кандалы, ехали на каторгу. Но знакомство то было скорее заочным, чем действительным. Едва дорога спустилась с гор к Байкалу, как от старинного прибрежного селения Култук вновь отошла в сторону, на этот раз в глухие дебри Хамар-Дабанского хребта. Несколько дней, скача по горам, узники любовались с поднебесной высоты на глубокое море, остававшееся недосягаемым...

Вот почему, как только экипаж подъехал к берегу Байкала в устье Селенги, Бестужевы остановили лошадей и бросились навстречу набегающим серебристым волнам, подставляя лицо их холодным брызгам, слушая грохот морского прибоя. Ведь как-никак, а они - моряки по призванию, плававшие по настоящим морям и океанам. И тут же Николай Александрович как художник отметил необыкновенную красоту высочайших прибрежных хребтов со сверкающими снежными вершинами. И это в пору летнего зноя!

Поселились Бестужевы в доме посольского крестьянина Кыштымова. Хозяин был коренным помором, жил крепко, с размахом. Его деревянный дом заметно отличался от остальных размерами: поэтому Кыштымовы без разговоров уступили «государственным преступникам» отдельную уютную комнату. Николай Бестужев подтверждает в своём письме от 10 августа 1839 года, что дом Кыштымова был большим и поэтому имел много окон. На одной стороне они выходили на монастырские строения и голубой простор Байкала, на другой - на широкие зелёные поля и перелески.

Почти сразу же после прибытия на поселение в Посольск братья Бестужевы посетили монастырь и помолились за своё освобождение и за будущее назначение в Селенгинск, а главным образом - за родных и близких. Последнее желание возникло у них ещё 30 июля в Верхнеудинске, но исполнить его они тогда не смогли.

Все дни, проведённые декабристами в Посольске, были посвящены Бестужевыми знакомству с деревушкой и её окрестностями. Селение лежит в устье большой реки Селенги, окружено главным образом болотами, отчего жители чувствуют нехватку пахотной земли. По подсчётам Бестужевых, на 40 дворов имелось не более 40 десятин, то есть по одной десятине на хозяйство. Впрочем, не хлеб составлял главный источник пропитания местных жителей, а «избыток рыбы в самом море, в Селенге и других реках, которые также впадают в Байкал».

Кыштымов, коренной местный житель, сибирское происхождение которого, как отмечал Н.А. Бестужев, видно из его фамилии, рассказывал своим квартирантам, что «особенно периодические ходы омулей, составляющих род селёдки пресной воды, дают не только нужное, но даже избыточное существование здешним жителям».

Речь о рыбе в первые же дни прибытия Бестужевых в Посольск зашла не случайно. Знакомясь с местными жителями и их хозяйством, декабристы везде замечали общее оживление поморов: сушились и починялись сети, проверялись бочонки и лагушки, смолились деревянные лодки... Посольские рыбаки готовились к начинающемуся осеннему лову, дающему им пропитание на целый год.

Кыштымов, вероятнее всего, на правах хозяина был главным информатором Бестужевых и по другим вопросам истории деревни. Он с сожалением отметил, что буквально накануне приезда братьев «золотой век» селения Посольск закончился, так как правительство упразднило государственную перевозку через Байкал, в связи с чем Посольск уже не являлся шумным и прибыльным портом. Хорошие заработки местные жители получают теперь зимою, когда ледовая дорога по-прежнему не минует их деревеньки, стоящей на половине пути между Иркутском и Верхнеудинском.

Рассказывая о Байкале, его шири и мощи, крестьянин Кыштымов ознакомил квартирантов с тем суеверным почитанием, с которым все поморы относятся к сибирскому морю. Он поведал Бестужевым давнюю легенду, что Байкал гневается и жестоко наказывает тех, кто называет его не морем, в знак уважения, а просто озером. И братья Бестужевы согласились с хозяином, что, «в самом деле, 800-вёрстное протяжение даёт ему право называться морем».

Из окон своего гостеприимного пристанища Николай и Михаил любовались также ширью степи, ограждённой высокими горами, плавающими в далёкой синей дымке. Такого зелёного простора они нигде в Забайкалье ещё не встречали. Своими сочными лугами, жёлтыми полями пшеницы, болотами и лесами, частыми селениями «на каждых пяти верстах» устье Селенги и сам Посольск чем-то напоминали братьям северорусские пейзажи близ их родового имения Сольцы Новгородской губернии. Наконец, Бестужевы были профессиональными моряками, и поэтому Байкал напоминал им Балтийское море, а допотопные суда, которые плавали по нему, - их былые корабли. Декабристам хорошо были понятны также дела и заботы местных доморощенных моряков и корабелов.

Знакомясь с Посольском, его окрестностями и местными жителями, братья Бестужевы часто ловили себя на мысли, что временное их пристанище не столь дикое, как им прежде казалось, и, если вместо Селенгинска им будет повелено жить здесь, на берегу Байкала, они не станут особенно роптать на судьбу.

Их поддерживал и Александр Иванович Орлов, ставший невольным спутником перемещения последней партии декабристов из Петровского Завода до Байкала. Он слыл одним из культурнейших представителей забайкальской интеллигенции, был известен как издатель рукописных журналов «Кяхтинский литературный листок», «Кяхтинская стрекоза» и «Метляк». Несколько лет тому назад Орлов закончил Московскую медико-хирургическую академию и был назначен врачом в Кяхту, затем служил в Верхнеудинске. Отправляясь в Иркутск за новым местом своего назначения, он решил задержаться в Посольске и скрасить одиночество братьев Бестужевых.

Однако дни в ожидании решения всё шли и шли, а важной депеши из Петербурга не поступало. Между тем А.И. Орлову уже необходимо было явиться в Иркутск. 29 августа 1839 года он простился с Бестужевыми, и буквально в тот момент, когда судно уже было готово к отплытию, в Посольск пришло наконец долгожданное разрешение следовать на поселение в Селенгинск. Простившись с гостеприимным семейством крестьянина Кыштымова, братья-декабристы тотчас покинули тихое старинное село на берегу Байкала.

Надо думать, что связь Бестужевых с Кыштымовыми на этом не оборвалась. Часто проезжая Посольск по дороге в Иркутск и обратно, Николай Александрович не мог миновать своё временное пристанище в августе 1839 года, стоявшее на половине трудного и дальнего пути между Прибайкальем и Забайкальем, и находил в семействе байкальского помора отдых и приятную беседу.

Род Кыштымовых в Посольске живёт до сих пор, а до недавнего времени сохранялся и его обширный дом, полностью соответствовавший описаниям Бестужевых. Иван Кыштымов за свою связь с декабристами пользовался большим уважением у кяхтинских купцов и местных чиновников. По крайней мере, когда купец М.Н. Игумнов начал строительство сухопутной почтовой дороги от Байкала до Кяхты, лучшего подрядчика не нашлось. Крестьянин Кыштымов с сыновьями получил выгодный заказ на рубку просеки за 250 рублей с версты, что обеспечило семейству (как и другим нанятым односельчанам) безбедное существование на многие годы.

Наконец, 1 сентября 1839 года дорога в последний раз вбежала на горный перевал, и оттуда братья Бестужевы увидели панораму далёкого города Селенгинска, окружённого со всех сторон лесистыми хребтами и рекой Селенгой с её сине-коричневыми разливами  и изумрудно-зелёными островами, серебристой змеёй вьющейся в разных направлениях.

Николай Александрович остановил лошадей и долго любовался столь неожиданно открывшейся картиной. Так вот он, загадочный Селенгинск, о котором так много говорили не только забайкальцы, но и петербургские знакомые и родные. Привыкший к болотистым равнинам родной Новгородчины, проехавший всю Сибирь через густые дремучие леса, он никак не мог согласиться с утверждениями бывалых людей, что существуют совершенно голые и высокие горы. Горы, горы и ещё горы, скалы, утёсы: семь хребтов видны друг за другом!

Бестужев усмехнулся, вспомнив те представления о Забайкалье и Селенгинске, которые издавна жили в их семье из-за рассказов дяди Василия Софроновича Бестужева, некогда служившего в Нерчинском гарнизоне. Вышедший в отставку, он проделал долгий путь от берегов Нерчи до Петербурга пешком. Дядя утверждал, что Забайкалье представляет собой край сплошных каторжных тюрем и рудников, что везде по дорогам ему приходилось брести по берлогам диких зверей, окружённым полчищами голодных волков и медведей, и нередко по такой чаще, что кожа на всём теле, обхлёстываемая сучьями деревьев, должна была нарастать не менее двух раз в месяц. Для вящей убедительности своего рассказа Василий Софронович демонстрировал изодранную в клочья одежду и иссечённое тело.

А родная сестра Елена Александровна, наслушавшись рассказов каких-то «очевидцев», ещё совсем недавно отговаривала братьев от поселения в Селенгинске. По получаемым ею сведениям, жители этого далёкого забайкальского городка «тонут по колено в грязи и посреди лета отмораживают себе носы».

Но легенды легендами, а Николая Александровича ещё в Петровском каземате очень занимали рассказы изредка наезжавших селенгинских жителей об истории этого городишка. История во многом героическая и печальная. Ещё в 1695 году служилые люди срубили на правобережье Селенги деревянную крепость, надолго ставшую оплотом на восточных окраинах Российского государства. У её стен в конце XVII  столетия кипели кровопролитные сражения между горсткой казаков и многочисленными ордами войск маньчжурских и монгольских феодалов.

А сколько ярких имён славных сынов отчизны связано с Селенгинском! Гетман Украины Д.И. Многогрешный, опальные стрельцы царицы Софьи и бунтари Степана Разина, героический защитник Албазинского острога Ф.А. Бейтон, сам «арап Петра Великого» - Абрам Ганнибал, российские послы Ф.А. Головин и С.В. Рагузинский. Здесь же томился в тёмных подвалах сын кабинет-министра А.П. Волынского Пётр.

Где-то здесь истлевают кости члена императорской фамилии С.Г. Лопухина - генерал-лейтенанта, вице-адмирала Российского флота. Много лет прожила с ним в Селенгинске и жена с отрезанным языком - некогда блиставшая при дворе Наталья Лопухина. Эти фамилии особенно дороги братьям-декабристам, поскольку и невестка их предка канцлера Бестужева тоже была сослана с Лопухиными в сибирскую ссылку за попытку государственного переворота... Видать, не угас в Бестужевых бунтарский дух: теперь пришла и их очередь.

Почему же забайкальцы именуют Селенгинск городом? Открывшись с вершины хребта как на ладони, он предстал, скорее, большой деревней, утопающей среди сыпучих песков. Только церковь и гостиный двор были выстроены из камня и эффектно выделялись среди массы старых, почерневших от времени и солнца деревянных лачужек. Правда, в глаза бросались также три-четыре крупные усадьбы - купцов Старцевых, Лушниковых и других.

А были, говорят, в истории Селенгинска и такие страшные катастрофы, как два пожара в 1780 году, истребившие 278 частных домов, 60 купеческих лавок и 2 церкви, а также сильные наводнения, снесшие в своё время несколько прибрежных улиц. Потому-то ныне в Селенгинске едва ли насчитывается 250 построек (вместе с предместьями). Вот всё, что осталось от когда-то действительно крупного города. Но дух его сохранился. Как-никак, есть две церкви, лазарет, военно-сиротская школа, артиллерийские цейхгаузы, кожевенные заводы и другие мелкие заведения. Действует, как это ни удивительно, даже духовная миссия Лондонского евангелического общества.

Самым крупным пригородом (посадом) Селенгинска была Нижняя деревня, разместившаяся на левом берегу реки. Её, впрочем, называли по-разному: одни - Посадская деревня, другие - Нижняя деревня, третьи - Нижняя кожевня, поскольку в соседних падях вверх по Селенге были ещё два небольших селения с кустарными кожевенными заводиками.

Бестужевы уже знали, что основателем деревни в Посадской долине был купец Ворошилов - выходец из Великого Устюга, дед местного купца Д.Д. Старцева по матери. Кожевню его вместе с большой усадьбой приобрёл селенгинский купец Н.Г. Наквасин. Не менее примечательными в Нижней деревне были весьма обширные заливные луга, которые в засушливые годы давали хорошие травы для прокормки скота. Таких прекрасных сенокосных угодий невозможно было найти даже на ближайших островах рек Селенги и Чикоя.

Каждый приезжающий в Посадскую долину всегда попадал к живописному скальному утёсу на берегу реки. Через проулок вниз по течению Селенги располагалась деревушка из четырёх усадеб с надворными постройками и огородами, обращёнными к горе. Окна домов русских жителей выходили на береговой утёс, где соседствовала небольшая православная часовенка и буддийское культовое место.

Буддийскую святыню посещали местные буряты, юрты которых стояли чуть поодаль от деревушки. Ниже по левобережью Селенги размещались обширная усадьба Наквасиных и кожевенный завод, отделённые от деревушки глубоким сухим оврагом. Где-то здесь, судя по письму Торсона, Константин Петрович начал постройку собственной усадьбы.

Николай Александрович тронул поводья, и лошади понесли экипаж вниз по склону горы. А вскоре братья «словно по волшебству» оказались у ворот нового дома Торсонов. Из дверей с радостным плачем выбежали сам Константин Петрович, его сестра Екатерина и их мать, старушка Шарлотта Карловна. Обнимая Бестужевых, она едва могла произнести: «Слава богу, что я дожила до того, чтоб вас увидеть!»

В тот первый вечер Торсоны и Бестужевы много говорили, вспоминали совместную петербургскую жизнь, общих знакомых. Братья Бестужевы ловили каждое слово Шарлотты Карловны и Екатерины Петровны о своих родных, расспрашивали о новостях столицы - ведь в контролируемых жандармами письмах много не скажешь. А Константин Торсон скупо рассказывал о первых двух годах своей жизни в Селенгинске. Годы эти были трудными, хлопотными. Как-никак, он в одиночку начал своё собственное хозяйство и теперь представлялся в глазах Бестужевых старожилом здешних мест.

Достопримечательности Посадской долины

С первых дней своего поселения в Нижней деревне братья Бестужевы обратили внимание на местные достопримечательности Посадской долины. Они заинтересовали декабристов настолько, что с их изучения, собственно, и начались занятия «государственных преступников» краеведением Забайкалья.

Прежде всего это длинный овраг, разделяющий усадьбы Торсона и Наквасиных (Бестужевых). Начинаясь из ущелий одной из гор, он глубоко разрезал всю Посадскую долину и наибольшей ширины достигал при впадении в Селенгу, как раз там, где поселились «государственные преступники». Ещё Наквасины пытались засыпать ров, сваливая в него навоз и сор при очистке двора, Торсон и Бестужевы продолжили этот сизифов труд, пытаясь построить нечто вроде плотины или моста для беспрепятственного перехода друг к другу, но также безуспешно.

Дело в том, что овраг был опасен во время весенних паводков. Скалистый грунт не успевал впитывать таявший снег и ливневые дождевые осадки. Стекая со склонов гор, эта вода быстро скапливалась в ущелье и всеразрушающей грозной стеной шла по буераку, сметая на своём пути все преграды: выдирала деревья с корнями и с шумом перекатывала по своему руслу большие валуны. Разумеется, с каждым таким селевым паводком овраг развивался вглубь и в ширь, съедая песчаный берег Селенги.

Кстати, подобный, и даже более опасный, овраг находился у новопоселенцев буквально перед глазами, на правобережье Селенги. Также начинаясь с ущелий Обманного хребта, он устьем выходил к старому городу Селенгинску. Вода в нём шла стеной с добрую сажень и, рассыпаясь при выходе на песчаную равнину, зачастую сносила дома горожан или засыпала приносимым песком целые улицы и огороды. Может быть, только поэтому жители Нижней деревни не селились по берегам оврага во избежание разрушений, и вновь прибывшим декабристам-поселенцам ничего не оставалось, как застраивать свободные территории Посадской долины вдоль буерака.

Впервые увидев «игру» своего опасного природного соседа, Бестужевы так были поражены картиной, что сохранили воспоминания об этом событии на всю жизнь.

Случилось это летом 1841 года. Николай Александрович вернулся с дележа общественного покоса поздно вечером, когда брат Михаил ещё не спал. Весь день погода стояла прекрасная, солнечная, но к вечеру на горизонте стали собираться тучи. Когда Бестужев подъезжал к Посадской долине, отдалённые молнии уже сверкали в верховьях Селенги.

Братья сели у растворённого окна полюбоваться молниями и подышать свежей прохладой вечернего воздуха. Гроза медленно приближалась к Селенгинску, полыхая уже по всему небу. Но странное дело, отголосков шума не слышалось. Подобного, как признавались Бестужевы, они ни разу в своей жизни не наблюдали. Из окна флигеля было видно, что молния, вспыхивая где-то над долиной Чикоя, за три-четыре секунды пробегала к Селенгинску и озаряла всё небо голубовато-белым фосфорическим светом.

«Картина эта была великолепна, - писал Н.А. Бестужев сестре Елене 14 октября, - тем более, что при каждом ослепительном освещении неба молнии, видные и в этом свете, вились по всем направлениям - всё это без малейшего звука. Во всё время очень приметно было, что облака стояли в два слоя не перемешиваясь между собою, - и вся игра молний была между ними».

Вскоре за бесшумными молниями пришли первые раскаты грома и начал накрапывать дождик, через несколько минут разразившийся ливнем. И тут-то, сквозь громы и шум ливня, Бестужевы услышали странный протяжный рёв. Оказалось, что это «проснулся» и «заиграл» буерак. Стремительно несшийся поток грязной пенистой воды катил огромные камни, упавшие со скал, щебень, песок, кости каких-то животных, сучья деревьев и всякий хлам, выброшенный в овраг местными бурятами, жившими у подножий гор. И вся эта всеразрушающая сила стремительно понеслась к устроенной накануне плотине-мосту через устье оврага.

Несмотря на проливной дождь, братья вышли к кузнице, что стояла на самой круче буерака. Вода прибывала и билась о преграду, готовая разрушить труд декабристов. Вскоре солевой поток заполнил овраг до краёв плотины и стал низвергаться оглушительным водопадом до полутора саженей высотой. Братья видели, как подмывались, гнулись и падали перила моста, вымывались куски земли, и казалось, что судьба плотины предрешена. Но дождь мало-помалу стих, и буерак умолк.

«...Под утро увидели мы, - писал Н.А. Бестужев, - что мост наш не только не повреждён, но к нему и на него намыло в уровень со дном буерака мелкого камешнику, который сделал из нашей навозной плотины, мак-адамовское шоссе».

Не менее живописное описание этого события мы находим в воспоминаниях Михаила Бестужева: «Когда, по сибирскому выражению, пойдёт буерак, картина прекрасная, особенно ночью. Во тьме при раскатах грома по окрестным горам было видно, как чешуйчатая земля опускается, извиваясь с кручи холмов и утёсов и шипит и прыгает, глотая песок и каменья, и, добежав до насыпи, бросается вниз, со злобы распрыснувшись в пену и брызги».

Помимо оврага природными, вернее, историческими достопримечательностями Посадской долины были два живописных утёса. Один из них отвесно поднимался из воды на левобережье Селенги. Н.А. Бестужев всегда любовался им из окна своей спальни. Быстрая река, подмывая подошву скалы, часто уносила с собою глыбы «вековых гранитов», разрушенные водой и морозами.

Утёс был живописен не только своей как бы раздвоенной формой, но и двумя небольшими грибообразными сосенками на его вершине. Он хорошо просматривался между хозяйственными постройками усадьбы или с берега Селенги. Из других окон жилого дома скала была видна хуже, но зато Бестужев в долгие зимние дни любовался голой каменной грядой, сразу же поднимающейся за бревенчатыми пряслами северной части забора.

Эти две скалы очень интересовали новопоселенцев не только интересной, живописной формой, а ещё и потому, что на их вершинах имелись старинные обо - культовые шаманско-ламаистские святилища местных бурят, которые братья-декабристы любили посещать во время проведения на них религиозных церемоний.

Первый храм под открытым небом находился на береговой скале у края Нижней деревни. Он представлял собой несколько жердей, установленных конусообразно на камнях. От жерди к жерди были протянуты верёвочки с навешанными на них разноцветными лоскутками и ленточками. Николай Александрович уже знал, что эти тряпочки есть не что иное, как жертвенные приношения бурят духу хранителю Посадской долины. Жертвенные дары лежали также в особом помещении типа шкафчика и на отдельном жертвенном столике-алтаре.

В дни религиозных празднеств к этому священному месту, называвшемуся амвоном, приезжали буддийские ламы в своих ярких жёлто-красных одеяниях. Они читали из священных книг молитвы, пели под сопровождение своей нехитрой музыки, исполняемой на барабанах, бронзовых литаврах, колокольчиках, раковинах и длинных трубах.

Бурятские жители Нижней деревни и близлежащих улусов приходили к амвону в своих праздничных одеждах и становились вокруг святилища. Бестужев заметил, что во время молений женщины то и дело отступают в сторону по солнцу и, складывая руки, кланяются земле несколько раз со всех четырёх сторон, обходя, таким образом, культовое место несколько раз. Молебствия на амвоне заканчивались принесением духам Посадской долины жертвенных даров, после чего ламы и все мужчины «стреляют в воздух и троекратно кричат какие-то слова для устрашения и отогнания злых духов».

Любознательный Николай Бестужев несколько раз бывал свидетелем ежегодных празднеств. Особенно запомнилось ему первое увиденное им моление ламаистов о дожде. Он сразу же отметил удачный выбор места под языческий храм, словно специально устроенного для устрашения любого человека: на самой круче страшного отвесного утёса. Сердитый ветер Селенги срывал верхушки свинцовых волн, а тяжёлые чёрные тучи медленно двигались навстречу друг другу, вот-вот готовые столкнуться в ослепительных молниях и оглушительном громе.

Трое лам устроили обряд под скалой, защищавшей от ветра. Они сидели за маленьким столиком, на котором стояли медные сверкающие чашечки с зёрнами хлеба, водой, молоком, молочной водкой-арха, сыром и творогом. На самом краю левобережья Селенги из камней был сложен жертвенник, на нём курились разные горные травы, тут же собранные. Чтение молитв из священных книг сопровождалось музыкой на барабане, медной тарелке и колокольчике в руках старшего священника.

Помимо верующих бурят на богослужение, как обычно, собиралось много русских из Нижней деревни, чтобы полюбопытствовать ходом ламаистского обряда вызывания дождя. И действительно, едва ламы после призываний возложили на жертвенник новые травы, а все приношения и бронзовых чашечек были выплеснуты в Селенгу в качестве жертв добрым духам, начал накрапывать мелкий дождик. Когда же гром барабана, звон тарелок и колокольчиков, возвышенные голоса лам слились с рёвом ветра, блеснула молния, загремел гром и полил сильный долгожданный дождь, разогнавший и молящихся, и любопытных.

Исполняя просьбу родных нарисовать план Нижней деревни и её окрестностей, Николай Бестужев пришёл к языческому храму, «откуда вид прекрасный». Стоя на береговой скале, он вспомнил библейское изречение Моисея, который под страхом проклятия запрещал израильскому народу поклоняться идолам и даже Богу на горах и холмах. В письме от 14 октября 1841 года к сестре Елене Николай Александрович не согласился с этой заповедью и признал силу психологического воздействия горных вершин на верующих.

«Мне кажется, - писал он, - выбор такого места располагает душу к благоговению, именно потому, что она научается тут познавать Создателя по созданию. Когда перед Вами открывается бесконечный горизонт, пересекаемый реками, увенчанный бесчисленными хребтами гор: леса, степи, снежные вершины; и когда по ступеням скал вы возноситесь на темя гор, то вами овладевает точно такое чувствование, как будто вы вступили на паперть величественного храма; будто стали ближе к Творцу, к которому вы прибегаете с молитвою».

Изучая памятники Посадской долины, относящиеся ко времени Селенгинской колонии декабристов, мы посетили одно из описанных Н.А. Бестужевым мест бурят, находящееся на вершине подступающей к усадьбе братьев Бестужевых горной гряды скал. Там оказались хорошо сохранившиеся остатки старинного обо, о чём свидетельствовала пирамида из кирпичей, одинаковых размерами с кирпичами печей в домах усадьбы декабристов.

Кроме того, здесь же находились ветки тальника, укреплённые в щелях между камнями, на которых были развешаны трепещущиеся на ветру лоскутки материи. Обследование же берегового «амвона», о котором писали братья Бестужевы, практически не дало никаких находок, если не считать следов от каких-то столбов и кострищ на вершине утёса. Однако у подножия скалы были обнаружены старинные жертвоприношения.

Современные селенгинские буряты говорят, что существующие до сих пор культовые места Посадской долины действительно сохранились от минувших столетий, и почитаются они только потомками жителей бывшей Нижней деревни, переехавших в Новоселенгинск в конце 1930-х годов.

Из окон своего дома Николай Бестужев видел ещё одно священное место, но уже чисто шаманское. Называемое барицаном, оно представляло собой кучу различных приношений из камней, деревьев, лоскутков материи, монет и других жертв над могилой «какого-то шамана» на вершине Обманного хребта, высоко поднявшегося по правобережью Селенги. «До сих пор буряты, - писал Николай Александрович, - не смеют прикоснуться ни к чему из этой кучи, да и везде, где находят что-нибудь непонятное для них, они не смеют прикоснуться к вещи, называя её шаманскою».

Николай Александрович скептически относился к рассказам местных жителей о всевозможных несчастьях, которым подвергается каждый русский, без особой надобности посещающий священные места бурят и тем более берущий оттуда какие-либо вещи из жертвенных приношений и культовой атрибутики. Посещая «амвоны» бурятских жителей Нижней деревни, Старого Селенгинска и затем побережий Гусиного озера, он пытался понять структуру языческих храмов под открытым небом и сущность совершаемых там обрядов.

«Мне кажется, - писал он в очерке «Гусиное озеро», - много поэзии и чего-то возвышающего душу в обширном горизонте и в приближении к небу на высокой горе. Это эстетическое чувство заставляет и бурят устраивать все свои разнородные молельни на высотах».

Вскоре Бестужев узнал, что «амвон» не есть название культовых мест вообще. Он выделил три рода разных молелен; бунханы, обо и дарсуки: «Бунхан есть часовня деревянная, где есть изображения кумиров. Обо есть куча прутьев и кольев, при которых совершается служба, а дарсук - несколько кольев, воткнутых в землю, между которыми протянуты верёвки с навешанными на них лоскутками бумажной или шёлковой материи; на этих лоскутках пишутся молитвы усердствующих бурят».

Хотя верующие не очень-то охотно поддерживали разговоры об их ламаистской религии, Бестужев всё же узнал, что постоянно дующие горные ветры, развевая и заставляя качаться эти лоскутки материи, как бы исполняют должность чтеца молитв за души жертвователей.

Очень внимательно Бестужев изучал и содержимое небольших шкафчиков на языческих святилищах. Они почти всегда оказывались заполненными глиняными фигурками божеств. Под шкафчиками имелся алтарь для сжигания благовонных трав, сложенный из грубых каменных плит.

И всё же Николай Александрович никак не мог постичь значения и различия между этими тремя типами бурятских молелен. Даже сам хамбо-лама, главенствующий жрец над всеми ламаистами Забайкалья, часто наведывавшийся в гости к селенгинским поселенцам, и тот не смог сказать что-либо вразумительное: по его словам, три типа священных мест различаются только по роду службы, на них совершаемой. Ответ главы ламаистского духовенства края не удовлетворил Бестужева. Внимательно наблюдая за проходящими службами, он пришёл к выводу, что «бунханы и обоны принадлежат духовенству, а дарсуки находятся при каждом улусе и суть их собственность, куда они раз в году призывают лам и совершают молебствие».

Оценка, данная Н.А. Бестужевым трём типам священных мест бурят-ламаистов, не совсем верна. Бунханы и обоны не являются собственностью лам, а принадлежат всему окрестному населению верующих. Что же касается дарсуков, то они, как связанные флажки, устанавливались при каждой юрте или в любом месте, обыкновенно на возвышенностях, по желанию верующих. Дарсуки, по буддийскому учению, имели назначение ограждать людей от всяких зол и распространять счастье среди всех живых существ.

[img2]aHR0cHM6Ly9zdW45LTUyLnVzZXJhcGkuY29tL2MyMDUyMjQvdjIwNTIyNDEzNy8xOGIzNS9udGxyTWVPdlRmSS5qcGc[/img2]

Спасский собор в Селенгинске. На заднем плане - Посадская долина на левом берегу р. Селенги. Фотография конца XIX в.

Изучение Гусиного озера

Несмотря на ограничения в поездках по окрестным местам, Николай Александрович Бестужев искал возможности посетить озеро Гусиное. Оно влекло к себе необычной историей своего возникновения. Рассказчики уверяли, что озеро возникло совсем недавно, буквально на глазах живущего поколения. Ещё лет 80-90 тому назад на месте обширного водоёма лежала бескрайняя степь, а остров Осередыш, зеленеющий близ западного побережья, представлял собой холмистую возвышенность. Здесь стояло казачье зимовье служилых людей, пасших казённых верблюдов, которых использовали для караванов в дальние страны. Поперёк долины пролегала ещё одна возвышенность, по ней шла дорога к скалистому мысу между речками Сильба и Аца.

Всё, что лежало по левую и правую сторону пересекающей долину возвышенности, представляло собой камышовые болота с отдельными небольшими озерками. Часто во время затяжных дождей эти болота наполнялись водой и увеличивали площадь озёр. Они, в свою очередь, нередко соединялись между собой. Поэтому, когда болотные озерки вновь начали «расти», это событие никого не удивило. Привлекло внимание местных жителей другое: обильные дожди переполнили Темник, и горная река, испокон веков несшая воды в Селенгу, прорвала свой левый берег и потекла в болотистую равнину.

Помимо неё дали о себе знать высохшие реки южного склона хребта Хамар-Дабан: они понесли в долину невесть откуда взявшуюся огромную массу воды. В довершение всего забил фонтан из колодца близ ламаистской кумирни, что совсем не могло найти объяснения у местных жителей. Наполнение долины водой достигло такой критической точки, что в юго-западном углу Гусиного озера образовался сток в Селенгу в виде вновь открывшейся речки Худук.

Холмистые возвышенности быстро превращались в острова. С Осередыша убрали верблюжьи стада и переселили пастухов. Вскоре дошла очередь и до ламаистской кумирни, которую пришлось перенести на более высокое место. Но вода добиралась и туда. Тогда храм Шигемуни построили ещё выше - у подножия хребта Хамар-Дабан, на берегу реки Аца.

Все эти известия очень интересовали Бестужева. Но, не имея возможности поначалу лично побывать на озере Гусином, он стал изучать его по материалам, собранным селенгинским врачом-краеведом П.А. Кельбергом. Но мало-помалу строгости местных властей ослабли, и Николай Александрович с братом не только совершили  к Гусиному озеру несколько поездок, но и сняли в прибрежной деревне летнюю дачу. О походе вокруг крупного забайкальского водоёма Н.А. Бестужев написал большой и интересный очерк, который ныне хорошо известен читателям. Расскажем лишь о том, как декабрист изучал происхождение степного озера вблизи Селенгинска.

Приехав на берега озера Гусиного, Николай Александрович услышал от местных жителей загадочные истории о происхождении и других соседних озёр. Все они, как и Гусиное, наверняка имеют подземную связь с Байкалом. Взять, к примеру, озеро Щучье: разве не странно, что порою при совершенно тихой погоде оно начинает волноваться. Позже выясняется, что в то же самое время на Байкале бушевала буря. А однажды озеро выкинуло на берег руль мореходной лодки, какие плавают только по Байкалу. Руль был совершенно новым, без ржавчины, - значит, от судна, потерпевшего на Байкале кораблекрушение, а обломки его были принесены в Щучье по подземному тоннелю.

А разве не является доказательством существования подобного тоннеля тот факт, что никто ещё не сумел измерить глубину Щучьего озера? Нащупать таинственную воронку, связывающую его с Байкалом, не дают ещё и «духи озера» - невидимые грозные стражи его глубины. Рассказывали, что когда один из служащих находившегося поблизости Селенгинского солеваренного завода вздумал измерить дно летом, то снасть оборвалась, в другой раз поднялась страшная буря, и исследователь едва добрался до берега живым.

Желая побороть невидимого духа озера, служащий завода решил осуществить своё мероприятие зимой со льда. Но стоило ему сделать прорубь, как в разных местах озера затрещал лёд и из образовавшихся щелей хлынула вода. Незадачливому натуралисту вновь пришлось срочно ретироваться на сушу, и «с тех пор мнение, что озеро не позволяет исследовать своей глубины, утвердилось».

Теории местных жителей о подземном сообщении Гусиного и других забайкальских озёр с Байкалом побудили Бестужева заняться геологическими исследованиями. Рассказы о Щучьем озере он сразу же назвал «баснями» Но как тогда объяснить убыль и прибыль вод местных озёр, всегда согласующихся с теми же явлениями на Байкале? Хотя рассказы о Щучьем и «басни», но они, «вероятно, однако ж, имеют какое-нибудь основание».

Точно так же согласие в изменении уровня вод Байкала и Гусиного озера «может подать повод думать, что и у него есть подземное сообщение с этим озером-морем». Моет быть, разгадка здесь в другом: уровни воды остаются одни и те же, но, напротив, поднимается и опускается суша? Ведь когда из болот и мелких озёр образовалось Гусиное озеро, «по рассказам и по слухам, Байкал также возвысил свои воды».

Сетуя на равнодушие селенгинских жителей к местным явлениям природы, Николай Бестужев решается изучить жизнь Гусиного озера. Приобретение дачи на его берегах во многом объяснилось, видимо, желанием декабриста установить постоянное наблюдение за озером.

Вскоре Николай Александрович убедился, что крупный забайкальский водоём действительно непостоянен в своём уровне. Так, если по приезде Бестужева на поселение в Селенгинск он был 30 вёрст длиной и 15 - шириной, то в 1850 г. приехавший землемер исследовал по льду его берега и дал другие цифры: 26 вёрст в длину и 12 - в ширину.

Значит, Гусиное озеро в течение последних лет начало мелеть, и только этим можно объяснить причину прекращения стока реки Худук из озера в Селенгу. Пересохли и многие другие горные потоки с Хамар-Дабана.

Однако едва Бестужев получил неопровержимые доказательства понижения уровня Гусиного озера, как тут же стали появляться свидетельства начавшегося поднятия уровня воды. В пик 12-летней засухи в Забайкалье, унесшей бесчисленное поголовье скота, павшего от бескормицы, воды озера вновь начали откуда-то получать дополнительную подпитку. В 1851 году уровень воды в озере поднялся на один аршин, а в следующем году «прибыль была довольно значительна».

Распространявшаяся по низинам вода заставляла местных жителей разбирать городьбу сенокосных угодий, так как деревянные прясла свободно плавали в воде. В течение одних суток беседка Бестужевых на Гусином озере оказалась затопленной. Вновь бурно потекли реки с хребта Хамар-Дабан, открылись ключи и на южном берегу. Купаясь в Гусином озере, Бестужев заметил резкую смену холодных и тёплых струй воды, круговоротное вращение зелёных водорослей со дна озера на поверхность и обратно. Из этого он заключил, что вода прибывает и через какие-то неведомые людям подземные источники.

Тот, кто читал интереснейший очерк Н.А. Бестужева «Гусиное озеро», заметил указание автора на более ранний вариант этого сочинения. Известно, что оно, с привлечением материалов селенгинского врача, друга и ученика декабристов П.А. Кельберга, написано на исходе 1852 года. Однако в рукописном отделе Института русской литературы в Ленинграде хранится обширное письмо Н.А. Бестужева И.С. Сельскому - чиновнику Главного управления Восточной Сибири, датированное 1847 годом.

Дающее географическое описание Гусиного озера, письмо это (скорее небольшое сочинение) не содержит этнографического описания селенгинских бурят, что составляет главную часть известного нам очерка. Однако знакомство со статьёй И.С. Сельского «Гусиное озеро» (ВРГО, 1851, кн. V) показывает удивительное сходство двух произведений. Хотя сочинение И.С. Сельского написано более литературным языком, построено оно по такому же принципу и даже имеет одинаковые фразы, какие мы видим в письме Н.А. Бестужева от 1847 года. По всей вероятности, чиновник Главного управления Восточной Сибири литературно обработал (и то поверхностно) письмо декабриста и выдал его за своё сочинение.

Итак, рассказывая о происхождении Гусиного озера, Н.А. Бестужев (если автором очерка И.С. Сельского считать декабриста-краеведа) вновь говорит о легендах и преданиях, бытовавших по этому поводу у местных жителей. Селенгинские буряты называли это озеро «почкою Байкала», веря, что оно связано с Байкалом подземным тоннелем. Колодец, о котором шла речь в известном очерке Бестужева, находился в районе действовавшей кумирни.

В один прекрасный день лама, служитель храма Шигемуни, увидел поразившее его воображение чудо: колодец, из которого верёвкой черпали воду, вдруг сам выбросил содержимое наверх, работал как мощная артезианская скважина. Стремительный поток нельзя было унять - он нёсся с холмистой возвышенности в долину, быстро превратив местные болота в озёра.

Внимательное знакомство Николая Бестужева с Гусиным озером не только убедило его в правоте старинных преданий о происхождении озера, но и дало возможность доказать прибыль-убыль воды в весьма отдалённом прошлом. Местные буряты утверждали, что не только мелкие соседствующие озёра составили около ста лет тому назад современный водоём, но даже семь других (Щучье, Круглое, Камышовое, Чёрное, Проточное, Новое и Сулнахай-нур), расположенные в отдалении, некогда объединялись в огромный единый водоём. Не зря все они имели в старину общее название Гусиных озёр.

Рассказывали также, что хотя состав воды в них разный, но водятся там одни и те же виды рыб, что и в самом Гусином озере. В том, что «свидетельство это достойно всякого вероятия», Бестужев убедился сразу же, как только предпринял поход вокруг водоёма. Он заметил три резких уступа (террас) берега, тянущихся галечными грядами на огромном расстоянии от «колена» Селенги до Убукунского Увала и даже далее по речкам Убукун, Оронгой до «впадения их в ту же Селенгу, только значительно ниже по течению».

«Каким же образом могла округлиться галька, составляющая долину на таком протяжении?» - спрашивал Н.А. Бестужев. И объяснял: несомненно, что тут когда-то существовало весьма обширное спрямление стока Селенги, которое оставило после себя изолированные котловины и озёрно-болотистые участки на всём протяжении нынешней речки Убукунки. «Поднятие почвы по всему протяжению, вероятно, заставило Селенгу искать себе исхода уже не прямым путём, но броситься в сторону и слиться с Чикоем», - писал он.

И далее продолжал развивать начатую верную мысль: «Можно безошибочно предположить, что течение Селенги походило на путь американской реки Святого Лаврентия, которая есть не что иное, как цепь озёр, изливающихся одно в другое». Когда же Селенга соединилась с Чикоем, прежнее русло, естественно, стало мелеть, превращаться в группы озёр, затем болот, а по осушении их - в степи.

Отмеченные Н.А. Бестужевым древние береговые линии красноречиво показывали, в частности, трёхкратное понижение уровня вод Гусиного озера до современной отметки и даже ещё ниже, если предания о цветущей степи и болотах соответствовали действительности.

Эти наблюдения Николая Александровича Бестужева в дальнейшем были подтверждены исследованиями учёных краеведов конца XIX - начала XX века А.П. Орлова, И.Д. Черского, В.Б. Шостаковича и других. В советское время, когда начались планомерные разведки открытых П.А. Кельбергом и Н.А. Бестужевым гусиноозёрских угольных месторождений, работа декабриста, а точнее, его мысли относительно происхождения впадины оказались в центре внимания учёных разных специальностей.

Но все они (А.А. Захваткин, Д.Б. Базаров, В.В. Ламакин, Б.Ф. Лут, Б.П. Агафонов, Н.А. Флоренсов и другие) также согласились с правильностью мысли своего предшественника. Член-корреспондент АН СССР Н.А. Флоренсов, в частности, писал: «Приоритет Бестужева - вне всяких сомнений: он первый указал на возможную роль новейших движений земной коры в образовании котловины озера и колебаниях его уровня».