[img2]aHR0cHM6Ly9zdW45LTUxLnVzZXJhcGkuY29tL2MyMDUyMjQvdjIwNTIyNDEzNy8xOGIzZi9XREM0bno4bnFfMC5qcGc[/img2]
Стереопара. «Окрестности Селенгинска. Могилы декабристов». 1907-1915. Фотобумага, картон, фотопечать, ч/б. 8,8 х 17,8 см. Забайкальский краевой краеведческий музей имени А.К. Кузнецова.
Погост в Посадской долине
Как-то раз Николай Александрович Бестужев по обыкновению вышел из дому погулять и на горном перевале, разъединявшем Селенгинск с Нижней деревней, повстречался с местным городничим, страдавшим близорукостью. «Какие это два белых пятна вдали?» - спросил он декабриста, показывая рукою в глубину Посадской долины. - «Это могилы Торсона и его матери, - ответил Бестужев горестно и, чуть помолчав, добавил: - А поде них и я скоро улягусь».
Откуда было знать тогда местному городничему и самому Николаю Александровичу, что через много лет скромное кладбище бывшей Нижней деревни превратиться а одно из самых памятных мест Забайкалья. Уже более века не зарастает народная тропа к чугунным обелискам, возвышающимся на тихом пустынном берегу Селенги. Чередой проходят зимы и вёсны, степные цветущие травы сменяются белыми холодными снегами, короткие года переходят в долгие десятилетия, но не угасает сила человеческой любви к декабристам, нашедшим свой покой в окрестностях Селенгинска. Каждый день, останавливаются у декабристского мемориала туристские автобусы, причаливают речные пароходы - и всё новые поколения людей из разных уголков нашей страны и всего земного шара молча склоняют головы над пятью могилами в глубине Посадской долины.
Константин Петрович Торсон. Болезнь, многие годы подтачивала здоровье Константина Петровича. Считается, что она началась у него ещё на поселении в Акше, когда он в холодное время осени работал над постройкой молотильной машины. Всю зиму 1836-1837 года К.П. Торсон провёл в постели и переехал из Акши в Селенгинск, будучи тяжело больным. Местные власти были обеспокоены состоянием здоровья «государственного преступника», и поэтому в первом же рапорте иркутскому гражданскому губернатору о приёме под свой надзор только что прибывшего К.П. Торсона селенгинский городничий посчитал долгом заметить, «что помянутый Торсон по болезни чувствует себя больным».
Но и тёплое забайкальское лето не принесло облегчения. Видать, не только в одной простуде дело. Помимо ревматизма прибавилось расстройство желудка. К осени болезни усилились до такой степени, что применение лекарств не приносило облегчения. Обеспокоенный тяжёлым состоянием «государственного преступника», городничий К.И. Скорняков поспешил вновь уведомить иркутские власти о случившемся и изложил просьбу Константина Торсона о дозволении принять лечение на Туркинских минеральных водах.
По особому распоряжению III отделения Константину Петровичу разрешили выехать на целебный источник, но без сопровождения только что прибывших в Селенгинск матери и сестры. Вернулся декабрист с берегов Байкала свежим, отдохнувшим, с поправленным здоровьем. Ревматизм сняло как рукой, во что Торсон не очень-то верил. Николай Бестужев подшучивал над другом, что на Туркинских водах тот оставил одну болезнь, но приобрёл другую - подозрительность, которая не даёт ему покоя. «Предосторожности, какие он берёт от простуды, - писал Николай Александрович своим родным, - более вредят ему, нежели делают пользы. Он кутается столько, что вечно в испарине, и в доме его сидеть от теплоты невозможно».
Но Торсон хорошо знал свои болезни. Соблазнившись жарким летним днём, он искупался в Селенге и вновь простудился. Константин Петрович стал жаловаться на «ломоту в ногах», на боли в дёснах и зубах. Едва поправившись к зиме 1840 года, он решился поехать на свою пашню и покосы, чтобы поставить стог сена и перевезти хлеб для молотьбы. Стоял сильный мороз, более 30 градусов, и Торсон снова жестоко простудился. Вновь стал мучить ревматизм, уже не утихавший на протяжении ряда лет.
Всю зиму и весну 1841 года Константин Петрович даже не выходил из дома, лекарства уже не помогали. В 1847 году с разрешения начальника III отделения графа А.Ф. Орлова он во второй раз съездил на три месяца на Туркинские минеральные воды, но и это уже почти не принесло облегчения. Два последних предсмертных года Константин Петрович уже почти не вставал с постели. Страдая болезнями, он казался гораздо немощнее своей престарелой матери.
За несколько месяцев до смерти ему стало лучше, но с наступлением осенних холодов Торсон опять слёг, на этот раз окончательно. П.А. Кельберг, личный врач всех селенгинских декабристов, вспоминал: «Добрый наш Константин Петрович Т[орсон] с наступлением осени начал снова кашлять, потом страдал несварением пищи. Аппетиту почти совсем не было и 4-го числа декабря у него показались все признаки воспаления желудка, которому никакие медицинские средства уже не помогали, и того же числа в 1/2 седьмого часу вечера волею Божию помер. С начала его болезни и до самой смерти мы с Николаем Александровичем находились при нём неотлучно. Жаль было видеть 85-летнюю его мать и сестру, лишившихся последней опоры».
Власти, зорко следившие за жизнью всех декабристов, поспешили тут же сообщить Николаю I о событии: «Находившийся на поселении в г. Селенгинске Иркутской губернии государственный преступник Торсон от приключившейся с ним болезни <...> умер».
Друзья и близкие похоронили декабриста на сельском кладбище у задворок его усадьбы. Так среди Посадской долины, на краю Нижней деревни появился свежий могильный холмик, давший начало погосту селенгинских изгнанников. Имеется интересное указание Михаила Александровича о том, что с самого начала была мысль устроить кладбище декабристов на отдельном месте, а именно на скалистом утёсе левобережья Селенги. Место это было на окраине Нижней деревни и в то же время обозревалось из окон усадеб Торсона и Бестужевых. Однако утёс тот издавна был ламаистским культовым местом, и «на этом холме <...> похоронить было нельзя, да и притом он очень удалён от кладбища, тогда как это сельское кладбище только в нескольких десятков сажен от нашего дома».
Шарлотта Карловна Торсон. Не смогла пережить смерть единственного сына старушка Шарлотта Карловна. Не прошло и года, как рядом с первой могилой появилась вторая: сын и мать теперь лежат рядом.
Будучи престарелым человеком, отправилась Шарлотта Карловна вместе с дочерью Екатериной Петровной в страшно далёкую Сибирь, чтобы облегчить горькую участь Константина Петровича. Родственники, и особенно дочь, беспокоились, выдержит ли Шарлотта Карловна тяжёлое путешествие, да притом в трескучие сибирские морозы. «Несмотря на наши скудные средства, - писала Екатерина Петровна Торсон, - мне не то было горько, что должна была платить где вдвое, где втрое, но мне больно было видеть, как бедную матушку в её лета, с её плохим здоровьем, перетаскивали из одной повозки в другую».
Весь долгий путь из Петербурга в Селенгинск нужно было проделать на перекладных, меняя повозки от одной почтовой станции к другой, ночевать в холодных и грязных постоялых дворах, питаясь, как говорят, «чем бог послал». Но 14 марта 1838 года мать и сестра уже были в объятиях Константина Петровича.
Тяжёлое путешествие Шарлотта Карловна перенесла мужественно, крепя силы, хотя бы перед смертью взглянуть на сына и его друзей, братьев Бестужевых. «Слава богу, что я дожила до того, чтобы вас увидеть!» - едва смогла она вымолвить, со слезами на глазах обнимая Николая и Михаила, вскоре приехавших на поселение в Селенгинск.
То ли осуществившееся воссоединение с сыном и его друзьями, то ли сухой местный климат совершили чудо. Шарлотта Карловна, которая в Петербурге, задыхаясь, с трудом могла пройти несколько шагов, теперь часами гуляла без утомления и даже в меру своих сил помогала дочери Екатерине Петровне по обширному хозяйству. Более того, несмотря на свои преклонные лета, мать Константина Петровича очень любила дальние прогулки и была непременной участницей катаний декабристов по окрестностям Селенгинска и даже поездок на заимку Бестужевых в Зуевскую падь, где вся компания весело проводила время за чаем и отдыхом на лоне чудесной забайкальской природы.
Но каким бы целебным ни был воздух Селенги, как ни велики были счастье от воссоединения с сыном и его друзьями и чувства любви и уважения селенгинских жителей к Шарлотте Карловне за её гражданский подвиг, безжалостное время брало своё. Николай и Михаил Бестужевы 16 ноября 1846 года писали сёстрам, что «Шарлотта Карловна слаба от старости». Воспитанница и служанка по хозяйству Торсонов Жигмыт Анаева говорила: «Шарлотта Карловна ничего не могла делать. Была очень дряхла и глуха. Говорила чуть слышно».
Смерть горячо любимого сына явилась последним ударом для старушки. Спустя восемь месяцев, в августе 1852 года, она скоропостижно скончалась. 19 августа П.А. Кельберг сообщал своему знакомому И.П. Корнилову в Москву: «Севодне похоронили почтенную старушку Шарлотту Карловну, мать Екатерины Петровны Торсон. Жаль бедную Екатерину Петровну, которая осталась одним-одинёхонька; старушка прожила 88 лет и умерла истинною христианкою. Она до самой смерти ходила на ногах и ещё за 1/4 часа (до кончины. - А.Т.) разливала чай».
Николай Александрович Бестужев. Старость к Николаю Александровичу Бестужеву подкралась очень быстро и неумолимо. Он как-то сразу сдал, постарел и этим удивил даже своих друзей по сибирскому заточению. Посетивший Бестужевых и Торсонов осенью 1849 года И.И. Пущин (вместе с М.К. Юшневской) так писал в своих воспоминаниях: «Признаюсь, Николай Александрович мне как-то не понравился той осенью - во внешнем, так сказать, смысле. За те десять лет, что не виделись, он не то чтобы постарел, но сдал, сильно сдал, и выглядел нездорово, хотя лечился и своими способами, как всё на свете сам делал».
Как это ни странно, но Николай Александрович Бестужев с первых дней поселения стал задумываться о скорой кончине и часто думал о ней, путешествуя по окрестным горам. В его письме сестре Елене от 18 июня 1841 года есть пророческие строки: «Я всегда любил природу, а теперь на западе моей жизни я спешу насладиться ею; теперь каждый час напоминает мне, что я иду уже под гору и что долина, где построят мне вечное жилище, уже в виду». В письме от 11 марта 1854 года Н.А. Бестужев так писал декабристу Д.И. Завалишину: «Я всю зиму прохворал; пришла и моя очередь состариться и припадать к постели».
Однако и болезнь не помешала ему внимательно следить за событиями героической обороны Севастополя: каждая добрая весть о подвигах российских моряков оживляла старого морского офицера. Весной 1854 года Николай Александрович даже написал интересную статью о Крымской войне.
Наступило лето 1854 года. Хозяйство к тому времени разладилось, и поэтому нужно было думать о других видах получения средств. Прошлая поездка в Кяхту, исполнение заказов на портреты принесли хорошую помощь семейству. Теперь пришли заказы и из Иркутска, от которых грех было бы отказаться. Однако существовала ещё одна, пожалуй более важная, причина поездки Николая Александровича в Иркутск.
Дело в том, что жандармским генералом Восточной Сибири был не кто иной, как Казимирский, в своё время сменивший плац-майора Лепарского (племянника С.Р. Лепарского) на посту коменданта Петровского Завода. Несмотря на то, что по долгу службы Казимирский олицетворял собой недремлющее око III отделения, узники Петровского каземата любили его (тогда ещё майора, а позже подполковника) за честность, прямоту и благородство. Наиболее тесно Казимирский сблизился с Николаем и Михаилом Бестужевыми. Позднее, объезжая Забайкалье уже в генеральском чине и имея должность начальника жандармов Восточной Сибири, он всегда останавливался на несколько дней у «государственных преступников» в Селенгинске.
Осенью 1854 года Бестужевы получили письмо от Казимирского, в котором тот извещал о своей предстоящей поездке по Забайкалью и о сильном желании посетить братьев в их селенгинском изгнании. Трижды генерал подъезжал к берегам Байкала и трижды был вынужден возвращаться в Иркутск из-за сильных морских штормов. Поэтому Казимирский отложил свою поездку и стал усиленно приглашать Николая Бестужева посетить Иркутск, «так как ему хочется душевно повидаться с ним».
Бестужев пробыл у Казимирского месяца три. Всё это время было заполнено им выполнением заказов, деловыми встречами с местной интеллигенцией, с друзьями по борьбе и каторге. В Иркутске Николай Александрович получил радостное известие о смерти царя Николая I, отправившего декабристов на каторгу. Здесь Н.А. Бестужев встретился с Н.В. Киренским, о котором знал ещё по письмам брата Александра.
Прибыв на поселение в приполярный Якутск, А.А. Бестужев первое время жил в семействе Киренских, а самого хозяина учил говорить по-французски. Затем Н.В. Киренский переехал в Иркутск, где Николай Александрович нашёл его семейство в жалком положении, близком к нищете. Он тотчас бросился к генерал-губернатору Н.Н. Муравьёву и попросил дать какое-либо место Киренскому, и тот назначил его городничим в Селенгинск.
Собравшись в обратную дорогу, Бестужев заехал к Киренскому и застал его в большом затруднении: оказывается, большое семейство не вмещалось в единственную повозку. Николай Александрович тут же уступил свой экипаж новому градоначальнику Селенгинска, а сам уселся с ямщиком на козлах. Этот 60-вёрстный переезд под студёными байкальскими ветрами стоил Николаю Александровичу жизни. Случилось так, что посредине снежной пустыни Байкала дети Киренского захотели есть. Путники бросили на голый лёд ковёр и пообедали при дыхании обманчивого апрельского ветра. Полчаса, проведённого на льду озера, оказалось достаточно, чтобы получить воспаление лёгких. Вернулся Бестужев в Селенгинск уже безнадёжно больным.
Семнадцать дней боролся Бестужев с болезнью. Он помрачнел, почти не разговаривал, угнетаемый мыслью о скорой кончине, отказывался принимать какие-либо лекарства. Иногда казалось, что декабрист утомился жизнью и жаждал смерти. Брат и сёстры Николая ни на минуту не оставляли маленький флигель усадьбы, в котором жил и теперь умирал Бестужев. Две важные проблемы волновали Николая Александровича в последние дни: бои под Севастополем и свершившаяся смерть Николая I.
«Успехи и неудачи Севастопольской осады, - вспоминал М.А. Бестужев, - его интересовали в высочайшей степени. В продолжение семнадцати долгих ночей его предсмертных страданий я сам, истомлённый усталостью, едва понимал, что он мне говорил почти в бреду, должен был употреблять все свои силы, чтобы успокоить его касательно бедной погибающей России». Сестра Елена Александровна, также дни и ночи не отходившая от постели умирающего брата, говорила, что в забытьи Николай очень тихо часто твердил: «Севастополь, мой бедный Севастополь».
До последней минуты к Николаю Бестужеву периодически возвращалось здравое сознание, и тогда он, сжимая свою горевшую жаром голову, повторял: «Так и не успел я написать своих воспоминаний, и всё то, что тут... надо будет похоронить...»
Николая Александровича Бестужева отпевали в местном храме. За горбом декабриста от церкви к Посадскому погосту шло много народа. Так выразили жители Селенгинска и окрестных улусов свою любовь к человеку, много сделавшему для облегчения их жизни.
Николай Михайлович Бестужев. Четвёртым из членов Селенгинской колонии декабристов, кто был похоронен на кладбище в Нижней деревне, стал сын Михаила Бестужева, в честь умершего дяди также названный Николаем. Исследователям почти неизвестны материалы о жизни детей Михаила Бестужева, особенно в их раннем возрасте. Однако бесспорно, что Михаил Александрович горячо и по-отечески любил своих двух сыновей и двух дочерей, рождённых от брака с селенгинской казачкой Марией Николаевной Селивановой.
Не так давно профессором Н.О. Шаракшиновой в фондах Государственного исторического музея в Москве было обнаружено два письма М.А. Бестужева сёстрам и дочери Лёле. Их содержание свидетельствует о тяжёлых душевных переживаниях, связанных с частой болезнью детей, в особенности со смертью его первенца, старшего сына Коли.
Вернувшись с похорон, Бестужев садиться за письмо сёстрам: он подавлен и не дописывает некоторые буквы и даже фразы. «Сейчас только мы возвратились с кладбища, где опустили в могилу гроб нашего милого Коли... Да, мои милые сёстры. Я полагал, что чаша горести моей страдальческой жизни уже полна и что провидение из сострадания не захочет переполнять её новыми бедствиями. Нет, я вижу, что испытания мои ещё не окончены.
Потеря любимого и нежно любившего меня сына, - может быть, только начало новых испытаний, и новые терны с избытком устилают короткий мой путь к могиле <...> Его быстрая, неожиданная смерть ясно доказывает, что на то была воля всевышнего, тем более что мы не можем упрекнуть себя в какой-то неосторожности или небрежении, могших способствовать его смерти <...>»
В эту позднюю осень 1863 года в семье Бестужевых мучились недугом все. Домочадцы болели ангиной, часто и тяжело кашляли, особенно малютка Маша, жизнь которой висела на волоске. В довершение всего именно в эти тяжёлые для Бестужева дни неизвестные злоумышленники проникли во двор и украли колёса со всех экипажей, так что Михаил Александрович оказался как бы отрезанным от внешнего мира, сидя дома с больными женою и детьми.
Накануне своей смерти Коля уже с утра не мог пить чаю, лёг в постель и заснул. Михаил Александрович хотя и успокоился, но тем не менее послал за П.А. Кельбергом. Доктор осмотрел больного и дал лекарства. Мальчик спал целый день. Перед ужином отец взял его на руки и перенёс в кресло, стоявшее в столовой. Даже за ужином Коля не мог проснуться и дремал, сидя за столом. «Коля, - тормошил его Михаил Александрович, - постарайся открыть глаза хоть теперь, пока мы ужинаем, а тебе готовят постельку». - «Не могу, папа, - отвечал он, - у меня в глазах как будто насыпано песку».
Кое-как поужинав, Коля с отцом лёг в постель и по обыкновению уснул у него на груди. Саша, который также всегда засыпал на руках Михаила Александровича, остался с матерью, не утихая от слёз. Бестужев встал, успокоил младшего сына и, передав его Марии Николаевне, вернулся к Коле и нашёл в нём страшную перемену. Мальчик в забытьи бредил, трудно дышал и, казалось, весь горел огнём. Без промедления было послано за П.А. Кельбергом, и доктор приехал через полчаса. После принятых лекарств мальчик стал дышать свободнее, но предсмертный бред усилился: оказалось, что у него развилось крупозное воспаление лёгких.
Кельберг поспешил домой за новыми лекарствами. В ожидании доктора Михаил Александрович перенёс сына на диван в большую залу дома, пытаясь выпить стакан чая, но не мог. Пришла няня и сообщила, что «Коля нехорошо лежит». Бестужев попросил её приподнять голову сына на подушку и уложить его поудобнее, но Коля поднял на отца свои большие чёрные глаза и как бы покачал головой. Через шесть часов он был уже мёртв.
В отчаянии Бестужев пишет сёстрам: «И мою милую Лёлю я похороню через месяц. Я говорю похороню, потому что не надеюсь её увидеть более. Мне сдаётся, что я скоро умру».
Визг играющих детей, Сашин гвалт и шум тупым звоном отдавались в ушах. А в ночной тиши по дому неслись всхлипывания плачущей няни, усыпляющей на руках младшего сына: «Какой был его братец - и что это был за Коля, и как он играл-то, и как он говорил-то разумно».
Дочь Маша теперь спала только с отцом и дала слово «заменить Колю».
«Прощай сон - и встанешь ранним утром с тяжёлою пустою головою. И так весь день, и так всю ночь...»
В письме издателю М.И. Семевскому М.А. Бестужев как-то признался: «Мне казалось, что с ним (Колей. - А.Т.) я потерял всё. Жизнь, и без того полная горечи, мне опротивела; мертвящая апатия запустила свои когти в душу и сердце, и я ничего так не желаю, как поскорей добрести до тихого пристанища, хотя это желание - грех, потому что у меня на руках остались жена и трое детей».
Мария Николаевна Бестужева (Селиванова). Прав был Михаил Александрович, когда говорил, что смерть любимого сына Коли, первенца, есть начало новых мучительных испытаний. Вскоре за сыном, 7 декабря 1866 года, ушла в могилу и его мать, жена Михаила Бестужева Мария Николаевна.
Короткий срок супружеской жизни был отведён Бестужевым. Коренная сибирячка, Мария Николаевна отличалась природным умом и практической сметливостью. Она была дочерью казака Селиванова и приехала в Селенгинск вместе с братом, казачьим офицером, переведённым сюда из Иркутска на новое место службы.
В воспоминаниях современников Мария Николаевна осталась больной, сильно исхудавшей от недугов женщиной, постоянно кашлявшей и умершей от чахотки. Лечение у доктора П.А. Кельберга не принесло облегчения. Вскоре наступили и нервные припадки. Накануне смерти первенца Коли Мария Николаевна сама была до такой степени больна, что не могла встать к хворавшим детям, а поэтому постоянно плачущего второго сына Сашу поочерёдно усыпляли няни и сам Михаил Александрович. Вероятно, поэтому дети были очень привязаны к отцу, что Мария Николаевна действительно была очень больна и мало общалась с детьми, боясь заразить их чахоткой.
Мария Николаевна скончалась, когда ей было всего 39 лет. Смерть жены явилась новым мучительным испытанием для Михаила Бестужева. Потрясённый случившимся, он замкнулся, ходил отрешённый, совершенно не занимался домашними делами. Хозяйство последнего селенгинского декабриста поочерёдно вели его лучшие друзья: казачий офицер Игумнов, купец Лушников и лекарь Кельберг. Осиротевший, похоронив брата, сына, жену, друга Торсона и его мать, проводив Екатерину Петровну и своих сестёр в Россию, Михаил Бестужев тоже решил навсегда выехать в Москву, где уже училась его дочь Елена. Он продал свою усадьбу, разыграл в лотерею или подарил селенгинцам мебель.
* * *
Итак, 4 декабря 1851 года умер К.П. Торсон; 19 августа 1852 погребли его мать, Шарлотту Карловну; 15 мая 1855 года в своём маленьком флигеле скончался Н.А. Бестужев; 21 ноября 1863 года Михаил Бестужев похоронил своего первенца, сына Колю, а 7 декабря 1866 года - и жену Марию Николаевну.
Старожилы вспоминают, что Михаил Александрович сразу же после смерти дорогих сердцу людей воздвиг на их могилах скромные кирпичные памятники. Судя по сохранившимся карандашным эскизам, М.А. Бестужев взял за основу в прошлом распространённые в Селенгинске надгробные сооружения в виде каменного постамента с кирпичной (или каменной) плитой-навершием, часть из которых до сих пор сохранилась на кладбищах старого и нового города. То, что памятники по проекту М.А. Бестужева были построены, подтверждает сохранившееся до 1975 года надмогильное сооружение Шарлотте Карловне Торсон. Как и на эскизах декабриста, это была имитация из кирпича и раствора гранитной плиты на высоком постаменте, в которую позднее была вмонтирована чугунная плита с надписью.
После отъезда М.А. Бестужева из Селенгинска все заботы о могилах декабристов и их родных взяли на себя друзья-ученики А.М. Лушников, Б.В. Белозёров и сын Н.А. Бестужева А.Д. Старцев, давшие клятву сохранить память о Селенгинской колонии «государственных преступников». По их заказу на Петровском заводе отлили из чугуна монументальные памятники в виде колонн, увенчанных бронзовыми крестами. Над могилами Н.М. Бестужева и его матери установлены большие чугунные кресты, а для Ш.К. Торсон отлили надгробную плиту (в 1975 году она была заменена мраморной). Они же заказали и установили аналогичные памятники на могилах близких друзей и знакомых декабристов: супругов Всеволодовых, Лушниковых, Седовых и других.
В сооружении мемориала деятельное участие принимали также сосед декабристов по Нижней деревне бурят Анай Унганов. Известно, что он вытесал гранитные плиты для постаментов.
Посадский погост обнесли высоким каменным забором и чугунной решётчатой дверью. Рядом была выстроена и небольшая часовенка, ныне не сохранившаяся.
Местное население, особенно бурятские жители Нижней деревни, долго хранили память о своих необыкновенных соседях. Сначала ученики, а потом и их потомки регулярно приносили на погост жертвенные приношения, чтобы, по древним шаманским и ламаистским обычаям, «отблагодарить» души умерших, как это они всегда делали по отношению к своим божествам, духам местности.
В примечаниях Евгения Якушкина за 1901 год к дневникам декабриста И.И. Пущина есть такие любопытные строки: «В Бурятии до сей поры, я точно знаю, о нём (о Н.А. Бестужеве. - А.Т.) легенды ходят как о добром чародее, и, говорят, один старик к могиле его лет тридцать носил какие-то съестные припасы, чтобы «не тужил улан-орон» (то бишь красное солнышко) Бестужев». Ещё в конце XIX века капитаны, матросы и пассажиры проходивших по Селенге пароходов при виде этих памятников «обыкновенно обнажали головы и крестились».
Через сто лет после установления памятников, летом 1959 года, по инициативе селенгинского жителя Жамбалова была осуществлена первая реставрация мемориала. Литейщики Селендумского станкостроительного завода отлили кресты, а гусиноозёрские газосварщики установили их вместо утраченных на чугунных колоннах. Рабочие Гусиноозёрской шахты обнесли весь погост фигурной железобетонной оградой и выстроили рядом крытую беседку.
Вторая реконструкция Посадского погоста была проведена в связи со 150-летием восстания декабристов. По проектам архитектора Ю.Н. Банзаракцаева и скульптора А.И. Тимина Министерство культуры Бурятской АССР и Бурятское республиканское отделение Всероссийского общества охраны памятников истории и культуры воздвигли впечатляющий мемориальный комплекс, к которому проведено специальное шоссе, а на съезде с главной трассы установлен обелиск-указатель.
Пассажиры речных судов, следующих по Селенге, видят стилизованную колонну в виде сжатых ладоней человеческих рук. На установленных справа и слева от памятника барельефах изображены сцены декабрьского вооружённого восстания в Петербурге, сибирского заточения узников и особо - картины быта Селенгинской колонии декабристов. Перед мемориалом разбит сквер и установлена крытая беседка. В бывшем доме Д.Д. Старцева открыт мемориальный музей декабристов, ежегодно принимающий десятки тысяч экскурсантов.
В начале XX века Селенгинск посетил новый Крестьянский начальник С.Г. Рыбаков. Встретившись с современниками декабристов и посетив Посадский погост, он написал большую проникновенную статью, закончив её такими словами: «Полный дум о необыкновенной судьбе «секретных», их добродетели в Сибири, о великой истории, с которой связали они себя, я шёл к могильным памятникам декабристов <...> И я увидел в ограде несколько могильных надписей <...> Всего пять могил. Они всегда будут достопримечательностью Селенгинска и предметом посещения туристов, а вместе - источником дум и размышлений о судьбе декабристов и нашей родины».
Спустя полвека местный краевед С. Таёжный в своём очерке добавит: «Среди долины, на изумрудном ковре трав, выделяется бело как снег пятно. Это священные для нас могилы Красного Солнца и его друзей, памятник, к которому не зарастёт народная тропа».
