© НИКИТА КИРСАНОВ (ИНФОРМАЦИОННЫЙ ПОРТАЛ «ДЕКАБРИСТЫ»)

User info

Welcome, Guest! Please login or register.


You are here » © НИКИТА КИРСАНОВ (ИНФОРМАЦИОННЫЙ ПОРТАЛ «ДЕКАБРИСТЫ») » «Храните гордое терпенье...» » А.В. Тиваненко. «Декабристы в Забайкалье».


А.В. Тиваненко. «Декабристы в Забайкалье».

Posts 11 to 20 of 23

11

«Назначен был для живописи»

Среди немногочисленных развалин, сохранившихся на месте старого Селенгинска, внимание людей всегда привлекала каменная часовня с замурованными окнами и закрытой на замок железной дверью. Оказалось, что она заполнена старинными предметами, предположительно происходящими из дома декабристов Бестужевых, а также имеет хорошо сохранившийся иконостас. Центральное место в нём занимает древний крест почти трёхметровой высоты. С лицевой стороны виден раскрашенный барельеф распятого Христа, с обратной - необычная крупная резьба старославянской надписи: «Кресту Твоему поклоняемся, Владыко, и Святое Воскресение Твое славим. Лето 1690 года. Строил атаман Диятьев».

В 1990 году этому интересному памятнику, выполненному из единого куска дерева, исполнилось 300 лет! По существующим преданиям, он был обнаружен в песках ниже Селенгинска в конце XVIII столетия и превращён в главную местную святыню. Три раза крест устанавливали в церквах, и три раза он оставался невредимым, когда храмы сгорали дотла. По некоторым данным, водрузил крест близ стен крепости опальный гетман Левобережной Украины Д.И. Многогрешный. Атамана Диятьева называют ближайшим сподвижником либо Степана Разина, либо Кондратия Булавина.

Огранической частью в иконостас входят лики святых в рост человека, писаные на досках и стоящие справа и слева от креста. Любопытно, что в старой литературе есть указания на авторство художника-декабриста Н.А. Бестужева. Наши предварительные исследования краски, манеры письма и сходства с известными работами декабриста показывают, что эти лики, как и лицевая сторона креста, действительно могли быть расписаны рукою Николая Александровича.

Первый лик иконостаса (исполненный, кстати, в непривычной реалистической манере) очень похож на известный портрет Александра Бестужева (Марлинского) - брата Н.А. Бестужева. Его руки имеют на иконе много общего с абрисом рук на портрете А.М. Наквасиной - жены купца Н.Г. Наквасина. Портрет этот хранится ныне в экспозиции Кяхтинского краеведческого музея. Обращает на себя внимание и факт идентичности прописи складок одежды ликов святых и на портрете востоковеда Иакинфа Бичурина - друга декабристов.

Учитывая все эти, а также другие факты, я опубликовал в журнале «Байкал» и в газете «Неделя» статьи, в которых предложил рассматривать обнаруженный иконостас Староселенгинской часовни Св. Креста единственным и уникальным памятником монументального искусства художника-декабриста, где прообразом при написании ликов святых послужили, скорее всего, образы родных и друзей.

Эта необыкновенная находка раскрывает одно из увлечений Николая Александровича Бестужева в селенгинском изгнании. Впрочем, увлечением это вряд ли назовёшь. Его брат Михаил как-то признался в своих воспоминаниях, что, когда нужда «начала хватать за бока», Н.А. Бестужев принялся за художественное ремесло, которое давало пусть небольшое, но всё же подспорье.

«Я с юности назначен был для живописи, учился, с пламенною душою искал разгадки для тайны искусства...» - словами героя повести «Русский в Париже 1815 года» сказал о себе Николай Бестужев. Возможно, этот дар декабрист унаследовал от своего отца, который, между прочим, служил правителем дел канцелярии и помощником президента Академии художеств.

Некоторое время Н.А. Бестужев будто бы даже числился «казённокоштным» воспитанником Академии, но любовь к флоту всё же взяла верх. Накануне декабрьского вооружённого восстания на Сенатской площади капитан-лейтенант Бестужев был принят в члены Общества поощрения художников с заданием «заведывать» «тою частию издания знаменитых происшествий, которая состоять должна из морских сражений».

Оказавшись на сибирской каторге, Николай Александрович совершил гражданский подвиг, создав «для истории» портретную галерею первых русских революционеров. Он твёрдо верил, что настанет время, когда потомки будут вспоминать имена героев 14 декабря «с восхищением и благодарностью». Портреты эти являлись гордостью и для самого художника. Свои работы он показывал всем желающим буквально с первых дней освобождения из казематов Петровского Завода и не расставался с ними до самой смерти.

Поселившись в Селенгинске и вскоре получив от сестёр извещение о невозможности получения от них материальной помощи, Николай Александрович решил поехать в близлежащие города и поработать в качестве профессионального портретиста. Генерал-губернатор Восточной Сибири написал на прошении декабриста: «Позволить нельзя». Однако селенгинский городничий К.И. Скорняков на свой страх и риск всё же разрешил Бестужеву долговременные отлучки. А вскоре иркутские власти отменили свой запрет.

К таким поездкам художник готовился тщательно. Достаточно прочитать его письма брату Павлу и сестре Елене, чтобы увидеть, как он настойчиво просил их прислать в Селенгинск листы бристольской бумаги: «Вели в магазине разрезать каждый на шесть равных частей и заключи всё это в ящичек, потому что свёрнутая бристольская бумага ужасно упрямится, не расправляясь, и оставляет волны после самой тщательной выправки».

Зная неисполнительную и забывчивую натуру Павла, в письме от 20 августа 1840 года Николай Александрович пять раз повторяет свою просьбу. «И как ты любишь исполнять все просьбы через год или что всё равно после пяти повторений, я в течение этого письма напомню тебе ещё четыре раза, чтобы прислать мне бристольской бумаги». В приписке Михаил Александрович уже в шестой раз добавляет, чтобы он выполнил просьбу брата.

Дела в Кяхте поначалу шли неважно, ибо здесь почти не держали портретов. Однако стоило Николаю Александровичу выполнить несколько заказов дам, «все как будто вздурились». Мода взяла своё, «и брат в короткое время заработал порядочную сумму» за несколько десятков портретов. В конце 1841 года художник едет «на заработки» в Иркутск, где пробыл почти год, «ласкаемый всеми, а особенно высшим купечеством и чиновничеством». За это время он нарисовал 72 портрета и очень устал, так что некоторые заказы пришлось заканчивать уже дома, в Нижней деревне. В октябре 1842 года Бестужев предпринял по просьбе жены генерал-губернатора Руперта кратковременную поездку в Верхнеудинск для завершения портретов её детей.

Известно, что, живя на поселении, Николай Александрович несколько раз принимался рисовать виды Селенгинска, Посадской долины и своей усадьбы. Однако хозяйственные работы всё время отвлекали от окончания начатых работ. В своих воспоминаниях М.А. Бестужев сетовал, что «брат, нарисовавший акварелью так много прелестных видов Читы и Петровска, не оставил ни одного Селенгинского, хотя имел твёрдое намерение сделать несколько и даже часто приготовлял всё необходимое для выполнения. Уверенность, что это всегда можно сделать, была причиною, что ничего не было сделано».

Тем не менее художник-декабрист всё же сумел занести в свой походный (тёмно-коричневый тонкий кожаный переплёт) альбом зарисовки забайкальских пейзажей, виды бурятских юрт, сцены хозяйственных занятий, отдельные предметы этнографии. Известно и несколько глазомерных планов окружающей местности, выполненных по просьбе родных.

Любопытно, что на создание живописной картины Н.А. Бестужева не подтолкнул даже приезд известного польского художника и революционера Леопольда Немировского, некоторое время жившего вместе с хозяином и коллегой по искусству в одной избе. Николай Александрович лично выбрал удобное место под скалой, сам устроил ему складной столик и укрепил зонтик от палящих лучей солнца. А когда польский художник обосновался здесь на целый день, Бестужев носил ему из дома чай и обед.

Созданная картина имела «на первом плане справа» отвесную гранитную скалу, «из-за которой виден наш дом, Селенга, острова и старый город с древнею церковью». Леопольд Немировский попросил Бестужева принять в дар копию только что сделанной работы, но декабрист вежливо отклонил предложение, ответив, «что найдёт ещё лучше точку для пейзажа». «И точно, нашёл, и начал, и почти кончил, - вспоминал М.А. Бестужев, - но работа опять затянулась. Куда девался, или куда дел этот пейзаж, я не могу сказать, но его не нашёл я в его портфеле с другими видами Читы и Петровского Завода». Что касается вида Посадской долины кисти Л. Немировского, то он будто бы выгравирован в Лондоне и издан в альбоме вместе с другими работами художника.

Из иностранных профессиональных художников, гостивших подолгу в доме «государственного преступника» на берегах Селенги, назовём ещё шведа Карла Петера Мазера (1849 год) и англичанина Томаса Уитмена Аткинсона (1848 и 1854 годы). Нет сомнений, что такие встречи были особенно приятны Николаю Александровичу. Он находил время, чтобы нарисовать и оставить на память их портреты, а также сопровождал их в поездках по Селенгинскому краю.

И всё же Селенгинск сыграл важную роль в художественном творчестве Николая Бестужева. Здесь он начал осваивать совершенно новую для себя живопись масляными красками. Тому были две причины: резко ухудшившееся зрение в результате семнадцатилетнего напряжённого труда над акварельными портретами и просьба горожан Селенгинска принять участие в украшении нового собора, построенного в 1846 году на собранные средства. Уже к началу весны следующего года он выполнил несколько образов, а в иконостас - большую икону «Благовещение господне».

М.К. Юшневская в 1847 году уведомляла И.И. Пущина: «Николай Александрович рисует образа». А А.Е. Розен сообщал Нарышкиным: «Николай расписал алтарь и написал образа для новой церкви в своём городе». Нужно полагать, что в этот период своей деятельности художник-декабрист создал и иконостас в часовне Св. Креста, сохранившийся до наших дней. Известно, что Н.А. Бестужев нарисовал, кроме того, две иконы в часовне близ Селенгинска «на месте битвы русских с монголами».

Выполнил он заказ и для Кяхты, о чём его брат Михаил писал М.И. Семевскому: «Когда вам случай доведёт быть в Кяхте, то при выезде из Троицкосавска в Кяхту на шоссе направо вы увидите кладбищенскую церковь, в восточной стене которой вставлен образ этого святителя (Иннокентия Иркутского. - А.Т.), писанный масляными красками во весь рост. Это работа брата Николая». В Кяхте же был исполнен ещё один заказ - образ «Спасителя».

Освоению нового приёма живописи во многом помогал, надо думать, церковный художник Г.С. Баташёв, «выписанный» из Иркутска зажиточными селенгинцами для выполнения работ по украшению новопостроенного собора. Поселившись на усадьбе Бестужевых, он превратил их дом в живописную мастерскую, заполнив все углы мольбертами, картонами эскизов, ящиками с красками, полотнами с начатыми и оконченными образами.

Даже столы и скамейки - и те были завалены красками, палитрами и кистями. Любовно прозванный в виду отсутствия одного глаза «Кривым Апеллесом», Баташёв был хотя и посредственным художником, но, по словам М.А. Бестужева, «зато он обладал механическими приёмами в живописи, приобретёнными им долговременным навыком», а потому общение Николая Александровича с ним было весьма полезным.

Из числа всех икон, составляющих иконостас этого великолепно украшенного нового собора, «Благовещение господне», икона над левой выходной из алтаря двери, и два «символических» изображения над алтарём были лично написаны художником-декабристом. Всё остальное выполнялось Баташёвым либо при помощи Бестужева, либо по его эскизам и советам. К несчастью, этот замечательный, судя по отзывам современников, памятник монументального декоративного искусства «сгорел в какие-нибудь два часа по неосторожности сторожа, оставившего огарок непотушенной свечки». Не сохранилось икон и в Кяхтинской кладбищенской церкви, и в часовне на месте давней битвы селенгинских казаков с войсками монгольских феодалов.

Однако большинство (и преимущественно акварельных) работ селенгинского поселенца дошло до наших дней: быстро разойдясь по всему миру, они постепенно оседали в музеях, архивах и частных собраниях.

12

Бестужевы-литераторы

В один из долгих зимних вечеров Николай Александрович Бестужев отложил перо и задумался. На столе лежала рукопись довольно объёмистого, но неоконченного романа «Русский в Париже 1815 года». Тишина. Колеблется пламя свечи. За окном воет забайкальская пурга. Подобные вечера, иногда случавшиеся в годы селенгинского поселения, были истинным наслаждением для декабриста. Освобождаясь от хозяйственных забот, он садился за письменный стол и подвигал к себе стопку чистой бумаги.

Но писать Николай Александрович не мог. Даже на сибирской каторге давал о себе знать долг профессионального литератора и учёного. Бестужев задумался: а право же, сколько произведений было создано за его жизнь? Опубликованных или оставшихся в рукописи? Обмакнув перо в чернильницу, декабрист приступил к составлению списка по памяти. После двадцать пятой работы Бестужев бросил затею. Подводит память, а созданного за прожитые годы было ох как много.

Некоторая часть (главным образом рукописи) хранится здесь же, на книжной полке в его отдельном жилище. А другая? Разбросана по разным журналам, сборникам, альманахам, кое-что выходило в свет и отдельными изданиями. Найти их в библиотеках Забайкалья, тем более при ограничении передвижения, практически невозможно. Что поделаешь - такова судьба «государственного преступника».

Николай Александрович сжал голову руками. Боже мой, как удачно складывалась литературная (и не только) карьера, и как она разом оборвалась после декабрьского вооружённого восстания 1825 года! Он рано занялся писательским трудом: может быть, в подражание отцу Александру Федосеевичу, который был издателем «Санкт-Петербургского журнала» и автором интересного трактата «О военном воспитании». Или стремительно восходящему к литературному Олимпу брату Александру Александровичу (Марлинскому) - общепризнанному основоположнику и теоретику романтизма на русской почве.

Что касается Николая, то его имя как литератора впервые появилось в печати в 1818 году. В журнале «Благонамеренный» юноша выступал с переводами стихов Т. Мура, Д. Байрона, В. Скотта, В. Ирвина. Публиковались и кое-какие научные статьи по истории, физике, математике. (Например, статья «О электричестве в отношении к некоторым воздушным явлениям» напечатана в журнале «Сын Отечества» за 1818 год.)

Публикации не прошли незамеченными. В 1821 году Бестужева принимают в члены Вольного общества любителей российской словесности, где он сразу же занял заметное место. Как-никак, а уже через год становится членом цензурного комитета (редакционной коллегии), а ещё через два года он - цензор прозы, или главный редактор всех прозаических произведений. Более того, Николая Александровича выбирают даже кандидатом в помощники президента общества.

Счастливые были годы. Небывалый взлёт творческой активности. Что ни заседание общества - то чтение новых литературных и исторических работ Бестужева. А сколько было мыслей и проектов по оживлению российской словесности! Программа, опубликованная в 1818 году, составлена при его непосредственном участии: «Описание земель и народов. Исторические отрывки и биографии знаменитых людей. Учёные записки. Всё любопытное по части наук и художеств». (Замечаете, «и художеств»! Даже здесь дар живописца находит применение.)

Первые серьёзные литературные произведения Николая Бестужева прямо вписывались в намеченную программу. Однако его «путевые очерки» (например, «Толбухинский маяк») резко отличались от распространённых тогда сентиментальных описаний путешествий. Вместо праздного собирателя впечатлений в литературу вошёл человек думающий, внимательный исследователь социально-политической жизни и быта западноевропейских стран.  Не зря его «Записки о Голландии 1815 года» помимо журнала «Соревнователь просвещения и благотоворения» сразу же вышли отдельным изданием (в 1821 году).

А сколько шума наделал очерк «Об удовольствиях на море», опубликованный в «Полярной звезде» за 1823 год! П.А. Муханов говорил, что «ясная проза Бестужева (Н.)» является «венцом прозаической части альманаха». Это что - значит, по стилю изложения очерк превосходит даже две повести А.А. Бестужева - «Замок Нейгаузен» и «Роман в письмах», напечатанные в том же номере? Выходит, что да. Это подтверждает и такой известный французский критик, как Д'Аленкур: Николай Бестужев «гораздо умнее и дельнее брата своего, Марлинского, и писал лучше его».

В 1825 году в столичных изданиях вышло сразу четыре литературных произведения морского офицера: в «Полярной звезде» - «Гибралтар», в «Северных цветах» - «Трактирная лестница», в «Сыне Отечества» - «О новейшей истории и нынешнем состоянии Южной Америки», а в «Записках, издаваемых Государственным адмиралтейским департаментом, относящихся к мореплаванию, наукам и словесности» (ч. VIII) и отдельной книжкой - «Выписки из журнала плавания фрегата «Проворного» в 1824 году». Одновременно Бестужев по повелению Адмиралтейского департамента плодотворно работает над «Опытом истории Русского флота».

И вот трагедия 14 декабря 1825 года. Кого-то она сломила, кто-то упал духом, но многие, напротив, обрели новые силы в борьбе с царизмом. И среди последних - Николай Бестужев. На сибирской каторге начался новый, «революционный», этап его литературной деятельности. В тёмных казематах тюрьмы были задуманы и частично написаны подробные воспоминания о тайном обществе, о событиях на Сенатской площади, о лидерах вооружённого восстания. Мемуарная проза Николая Александровича, имевшего острый и точный глаз живописца, особенно примечательна. Одни только «Воспоминания о Рылееве» и статья «14 декабря 1825 года» чего стоят: по единодушному мнению исследователей, это самое лучшее, что имеется в декабристской мемуарной литературе.

«Дневной свет не много баловал нас, - вспоминал о своём брате М.А. Бестужев, - наступали в каземате сумерки, при тусклом свете сальной свечи он читал новые журналы, пробегал газеты, а ночью дописывал свои обширные статьи о свободе торговли, об электричестве, о внутренней теплоте земного шара и набрасывал заметки для большого сочинения - о часах».

В числе значительных литературных произведений, созданных декабристом на каторге, были также повести «Русский в Париже 1815 года», «Путешествие на катере», «Известие о разбившемся российском бриге «Фальке» в Финском заливе у Толбухина маяка, 1818 года октября 20 дня», рассказы «Похороны», «Отчего я не женат» («Шлиссельбургская станция»), статья «О свободе торговли и вообще промышленности» и другие. Причём отдельные рукописи знаменовали какие-то новые направления в русской литературе. Например, рассказ «Похороны» (1829) стал одним из первых произведений, в которых обличались фальшь и духовная пустота аристократических кругов. В сибирских тюрьмах родился писатель, имя которого ныне стоит в ряду зачинателей психологического метода.

Выйдя на поселение и получив кое-как возможность совершать из Селенгинска кратковременные поездки по Забайкалью, писатель-декабрист вернулся к своей прежней и любимой теме - путевым очеркам. Один из них - «Гусиное озеро» - стал первым естественно-научным и этнографическим описанием Бурятии, её хозяйства и экономики, фауны и флоры, народных обычаев и обрядов. В этом очерке вновь ярко сказалась многосторонняя одарённость Бестужева - беллетриста, этнографа и экономиста. Не зря «Гусиное озеро» по своим литературно-художественным и научным достоинствам признано сегодня одним из лучших образцов русской журналистики и этнографии того времени.

Не уступают ему по значению и крупные статьи - «Бурятское хозяйство», «Очерки Забайкальского хозяйства», «Новоизобретённый в Сибири экипаж». Из опубликованных работ можно назвать также заметку «Об аэролитах, выпавших близ Селенгинска», которая до сих пор является единственным научным сообщением на данную тему. Селенгинские произведения декабриста, увидевшие свет при жизни автора, были напечатаны нелегально, лишь под псевдонимами, при активном содействии влиятельных друзей.

Однако, далеко не всё, что Бестужев пытался опубликовать, находило дорогу к издателям. В 1840 году он писал брату Павлу: «Я <...> начал кое-что, которое кончив и переписав, пришлю вам для опыта, делайте, что хотите». В 1851 году декабрист пытался нелегальным путём опубликовать свою повесть «Русский в Париже 1815 года». Через кяхтинскую контору Д.Д. Старцева сочинение было послано иркутскому купцу В.Н. Баснину для передачи И.С. Персину - врачу и другу селенгинских поселенцев. Тот увёз рукопись в Петербург, но не нашёл издателей. «Твой Русский в Париже оказался к переделке неудобным, - писал И.С. Персин Бестужеву после возвращения в Иркутск. - Много нужно уничтожить, иначе не напечатать. Пришлю тебе его обратно по мореставу».

В Селенгинске же, будучи задавленный заботами о хозяйстве, Бестужев не смог или не успел осуществить многого, а некоторые его художественные и научные работы были навсегда утрачены во время ожидавшихся полицейских обысков. Среди незавершённых были крупные, по воспоминаниям М.А. Бестужева, работы - «Система мира» и «Упрощение устройства хронометров»; среди утерянных - статьи «О необходимости создания улучшенного овцеводства в Селенгинске», «О найденных ирригационных сооружениях в Забайкалье», «О наскальных изображениях вблизи Селенгинска», «Несколько надписей на Селенге» и другие.

В числе последних крупных литературных произведений, которые Николай Александрович завершил незадолго до своей кончины, была повесть «Русский в Париже 1815 года», впервые напечатанная при содействии сестры Елены в 1860 году вместе с другими рукописями, созданными в Сибири отдельным сборником «Рассказы и повести старого моряка Н. Бестужева» (М., 1860).

Михаил Александрович Бестужев почти до конца жизни находился как бы в тени своих знаменитых братьев. Однако талант его как литератора (в частности) медленно пробивал себе дорогу. В молодости он, как и Николай, занимался переводом западноевропейских классиков, писал не дошедшие до нас повести о морской жизни, занимался фольклором и этнографией. Однако в его творчестве наметился уклон в поэзию. О своих ранних стихах Михаил отзывался скептически: «...Тут были и замки, и ливонские рыцари, и девы, и новгородцы».

В то же время он написал знаменитую в будущем сибирскую песню декабристов «То не ветер шумит...» - о подвиге Сергея Муравьёва-Апостола и его Черниговского полка. Свою приверженность патриотической теме он сохранил и в годы сибирской каторги. Так, в 1829 году он посвятил М.И. Муравьёву-Апостолу стихотворение «Ещё ко гробу шаг...», а через год создал «Песню», в которой преобладала тема «борьбы с судьбою в Сибири дикой», полночной, «одичалой» и прозвучала мысль, что страдания узников были не напрасными - они принесут народам счастье и «луч улыбки». Тогда же М.А. Бестужев начал серию статей по краеведению Бурятии. Большой интерес представляет, в частности, его «Дневник нашего путешествия из Читы в Петровский Завод», где помещены краткие сведения о бурятах и «семейских» крестьянах.

Однажды в казематах Петровской тюрьмы Михаил Александрович вызвал сенсацию среди соузников. Можно понять удивление товарищей, когда в один из вечеров ничем не выделявшийся Бестужев прочёл повесть на морскую тему - «Случай - великое дело». Отзывы о ней оказались самыми восторженными, а жёны декабристов даже установили очерёдность чтения её в своих домах, приглашая в роли чтеца брата Николая, превосходного рассказчика в духе «театра одного актёра». За удачным дебютом последовал целый ряд других произведений - повести «Чёрный день», «Наводнение в Кронштадте 1824 года» и другие.

В Селенгинске Михаил Бестужев на время оставил литературное творчество: заботы по устройству усадьбы, организации школы и мастерской, выполнение многочисленных заказов на «сидейки» и тарантасы собственной конструкции отнимали всё свободное время. Тем не менее он живо интересовался местным фольклором и хорошо его знал. Это видно из его статей, по которым «пригоршнями» рассыпаны этнографические и фольклорные материалы - о ламах, о тибетской медицине, об амурском сплаве и так далее. Дарования М.А. Бестужева как публициста проявились в 1862 году с публикацией в шестом номере газеты «Кяхтинский листок» восторженного очерка в виде письма к сестре Елене о поездке в Кяхту.

Подлинный талант Михаила Александровича как писателя раскрылся лишь после смерти брата Николая. Этому во многом способствовал московский историк М.И. Семевский, настойчиво советовавший декабристу написать воспоминания о жизни Бестужевых на каторге и в ссылке. Он сумел убедить Михаила, что лучшим памятником и его талантливому брату, и всем товарищам по борьбе и каторге станет публикация малоизвестных соотечественникам сведений об их героической жизни.

Оставшись последним членом Селенгинской колонии декабристов, Михаил Бестужев приступил к выполнению настоятельной просьбы и понемногу втянулся в работу, создав три варианта рукописи. В «Записках» есть всё: от дня вооружённого восстания на Сенатской площади 14 декабря 1825 года до времени селенгинского поселения. Михаил подробно рассказал о жизни своей и брата Николая, о приезде сестёр, о гостях их усадьбы в Нижней деревне, о переписке, об истории заштатного городка и его обывателях.

Редактор первого издания «Воспоминаний братьев Бестужевых» (Петроград: Огни, 1917) П.Е. Щёголев так оценивал труд Михаила Александровича: «Читая их («Записки». - А.Т.), просто не веришь тому, что их писал человек за 60 лет, человек, отбывший заключение в крепости, и каторгу, и ссылку. Кажется, наоборот, что всё это записывалось на другой день после совершения. Жар юности Михаил Бестужев донёс до своей могилы нерастраченным».

Литературной деятельностью последний селенгинский поселенец продолжал заниматься и в Москве, куда переехал в 1867 году больным стариком. Здесь он написал не менее интересные очерки «Мои тюрьмы». Жизнь декабриста заканчивалась в большой нужде и бедности, но он не просил помощи со стороны. И не мог отказаться, когда его московские друзья добились от Литературного фонда единовременного пособия. Председателя фонда Е.П. Ковалевского растроганный вниманием Бестужев благодарил за присланную тысячу рублей и сообщал, что принял их «как лестный знак признания литературных достоинств в двух его покойных братьях образованнейшей частью молодого поколения и вместе с тем как изъявление горячего сочувствия к положению его семейства в Сибири».

В 1869 году М.А. Бестужеву была назначена ежегодная пенсия Литературного фонда, но пользоваться ею долго не пришлось: через два года бывший «государственный преступник» скончался.

Однако слава Бестужевых-литераторов не умерла с Михаилом Александровичем. Она продолжала жить и ещё более разгораться благодаря усилиям их престарелой сестры Елены. М.И. Семевский помог раскрыть на закате жизни и её природные литературные способности. Став обладательницей большого личного архива братьев, Елена Александровна стала признанным историографом декабристского древа Бестужевых.

Уже в 1860 году при её содействии был издан сборник «Рассказы и повести старого моряка Н. Бестужева» (М., 1860), в который вошли как ранее опубликованные произведения Николая Александровича, так и рукописи, написанные им в Сибири. Она же автор интересной статьи «К биографии Николая Александровича Бестужева» (Сборник старинных бумаг, хранящихся в музее П.И. Щукина. - М., 1902. - Ч. 10).

13

«Почему не выдумать другого движителя»

В период заключения в казематах Петровского Завода у Михаила Александровича проявился талант не только литературный, но и сугубо технический. Он считался хорошим мастеровым, учителем, изобретателем, переплётчиком... Если у брата Николая заветной мечтой было создание самых точных астрономических часов, у Константина Торсона - строительство молотильной машины, то Михаил Бестужев был поглощён идеей сконструировать принципиально новый корабельный двигатель (тогда это слово звучало как «движитель»).

Окончив в 1817 году Морской корпус, новоиспечённый офицер «поступил под опеку» Константина Петровича Торсона. В 1823-1825 годах М.А. Бестужев даже помогал К.П. Торсону в разработке его кораблестроительных проектов, и в частности участвовал в оснащении вооружением образцового парусного корабля «Эмгейтен».

Оказавшись на сибирской каторге, учитель и ученик продолжили работу над своими проектами преобразования Российского флота. В Читинском остроге, закованные в цепях, Торсон и Бестужев закончили проект «составления корабельных мачт», разработали новые конструкции наборных шлюпок, катеров и баркасов, изобрели «пильную машину, чтобы экономически выпиливать корабельные шпангоуты и прочие кривые деревья».

Но моряки-декабристы смотрели вперёд своей эпохи. Их очень беспокоило то обстоятельство, что пароходный флот развивался чрезвычайно медленно. По рекам и озёрам не только России, но и других стран уже плавали корабли с паровыми двигателями. Однако большие гребные колёса сообщали судну ограниченную скорость. Такие пароходы были хороши для буксировки барж со строительными материалами и коммерческими грузами, однако они не годились при военных действиях, когда скорость судна и защита лопастей колёсных двигателей от вражеских ядер выступали на первый план.

Как-то в Читинском остроге Константин Петрович Торсон предложил Михаилу Александровичу продумать вопрос об улучшении коэффициента полезного действия пароходных колёс. Подумав немного, Бестужев возразил: «Для чего изобретатели привязались к одной идее колёс, как будто механика не может ничего выдумать лучше? Почему не выдумать другого движителя, который мог быть скрыт в подводной части корабля и таким образом, естественно, будет предохранён от действия ядер?»

Даже такой общепризнанный авторитет в корабелостроении, как К.П. Торсон, изумился смелой мысли своего ученика. «Критиковать легко, творить трудно», - произнёс в задумчивости Константин Петрович, и на этом дискуссия оборвалась.

Но Михаил Александрович не спал всю ночь, захваченный своей идеей кардинального изменения корабельного двигателя. А утром, уставший от бессонницы и творческих дум, он показал Торсону черновые наброски изобретения. Так родилась идея принципиально нового двигателя, который завоевал мир лишь спустя 15 лет после смерти автора.

С нескрываемым удивлением рассматривал Константин Торсон гениальный проект своего ученика. Профессиональный моряк-конструктор, он сразу же понял, что перед ним корабль будущего. У него нет традиционных гребных колёс. Движение осуществлялось при помощи двух закрытых цилиндров, вставленных в подводную кормовую часть корабля. Двигающиеся по ним глухие поршни попеременно всасывали и выталкивали упругие столбы воды, создавая тем самым постоянное движение судну.

Выйдя на поселение, Михаил Бестужев среди полупустынных селенгинских степей мысленно бороздил моря и океаны на своём корабле будущего. Он прорабатывал в голове всевозможные ситуации, в которых мог оказаться и новый двигатель, и сам корабль. Лишь спустя много лет декабрист отправил вице-адмиралу М.Ф. Рейнеке - известному гидрографу и своему старому другу - чертежи и подробное описание своего изобретения.

«Этот механизм, - подчёркивал Михаил Александрович, - очень прост: глухие поршни в глухих цилиндрах не требуют тщательного надзора, а попеременное их действие имеет совокупное действие, доставляющее поступательный ход судна вперёд; и вместе с сим даёт возможность усилить действие руля, когда потребуется быстро уклонить судно в сторону. Тогда <...> только стоит удержать один пистон, чтобы другой помогал рулю».

Нам не известно, как поступил М.Ф. Рейнеке с изобретением селенгинского узника. Но совершенно точно, что царское правительство по-прежнему не спешило совершать техническую революцию в Российском флоте. И потому неудивительно, что первые пароходы с водомётными двигателями появились на родине Рейнеке - на реке Рейн в Германии. Узнал об этом Михаил Александрович с большой радостью: он был уверен, что двигатели на этих кораблях смонтированы по его проекту. Одно только угнетало бывшего моряка - судно будущего построено не на российских верфях, а за границей.

Тем не менее факт появления пароходов с водомётными двигателями в Германии дошёл до Сибири и значительно прибавил авторитета к имени М.А. Бестужева. Люди, знавшие о корабелостроительных увлечениях селенгинского узника, расценили это как воплощение его мечты, к которой тот шёл многие годы. Михаил Александрович быстро завоевал популярность как признанный теоретик и конструктор Российского флота.

По крайней мере, когда в середине XIX века компания иркутских купцов предприняла сплав каравана из 60 барж с переселенцами вниз по Амуру, иной кандидатуры капитана, как М.А. Бестужев, не нашлось. Тем более, что бывший моряк после сдачи грузов в Николаевске должен был отправиться далее в Америку и купить там речной пароход для судоходного сообщения по Амуру. Естественно, ему же доверялось самостоятельно решить, какой тип парохода выбрать - колёсный, винтовой или гидравлический.

Как конструктор последнего типа двигателей, Михаил Бестужев не сомневался в выборе. Вице-адмиралу М.Ф. Рейнеке в этой связи он писал: «Касательно же выбора из трёх родов пароходов я бы отдал гидравлическому, и если этот род уже вошёл в употребление, по примеру российских пароходов, и в Америке, то я непременно куплю гидравлический, как самый удобный для плавания по реке, где при крутых поворотах между гранитных скал быстрота течения увеличивается. Этот род пароходов ещё и потому близок моему сердцу, что основная идея движителя пришла мне на ум тридцать лет тому назад в Чите».

Поездка в Америку и покупка там парохода не состоялась, но плавание по Амуру М.А. Бестужев всё же совершил в 1857 году, ещё находясь на положении селенгинского поселенца. За эту навигацию по ходатайству купечества декабристу разрешили переехать в Москву на жительство, где он и скончался в 1871 году.

Первые пароходы с гидравлическими двигателями («Колывань» и «Новинка») были построены в России лишь в 1886 году, через 15 лет после того, как перестало биться сердце их изобретателя.

14

«Новоизобретённый в Сибири экипаж»

Как Зуевская падь являлась для Николая Александровича своего рода творческой лабораторией на природе, так и обширная мастерская в Посадской долине была желанным местом, где Михаил Александрович проводил значительную часть времени. Нанятые 30 человек работников из среды местных бурят под надзором декабриста пилили, строгали, ковали, точили, красили, лакировали, изготовляя домашнюю мебель и тарантасы-«сидейки» оригинальной конструкции. Мастерская эта хотя и не приносила больших доходов, однако давала заработать десяткам бедняков-крестьян. А для местной детворы заведение являлось, скорее всего, школой, в которой они познавали премудрости слесарно-столярного мастерства.

Оригинальные «сидейки», в большом количестве изготовлявшиеся под авторским надзором Михаила Александровича Бестужева, быстро расходились в ближние и дальние уголки Сибири и вскоре стали называться «бестужевками». Слава о них даже превзошла известность водомётного двигателя «государственного преступника».

История эта началась ещё в казематах Петровского Завода. Собираясь выйти на поселение, братья-декабристы приступили к строительству двух больших грузовых телег и небольшой «сидейки»-одноколки. Решив применить вместо железных рессор упругие, из дерева. Бестужевы вряд ли тогда предполагали, что их очередному техническому новшеству предстоит большая жизнь.

Однако по-настоящему они оценили своё изобретение лишь в Селенгинске, когда поиск удобного земельного надела потребовал от новых поселенцев частых поездок по окрестным урочищам. «Ты не можешь представить, - писал Николай Александрович в октябре 1839 года сестре Марии, - какое наслаждение кататься на такой ровной земле, на нашем кабриолете, совершенно особенной конструкции, и столь покойном, что самые лучшие рессорные экипажи ничто в сравнении с ним».

Деревенские и улусные мужики всегда подходили к «сидейке» Бестужева, внимательно осматривали её и удивлённо качали головами. Надо же, как просто! Обыкновенные деревянные жерди: нижние концы их скреплены с оглоблями, а на верхних приделано сиденье для возницы. Не надо никаких железных рессор и сложной конструкции для их удержания. А здесь длина жердей и упругость дерева превращали езду по горным дорогам Забайкалья в мягкое и медленное покачивание. Кроме того, лёгкость и небольшие размеры «сидейки» позволяли въезжать даже туда, куда могла пройти лишь вьючная лошадь.

Справедливости ради надо сказать, что к приезду Бестужевых селенгинцы почти не пользовались тяжёлыми четырёхколёсными телегами по причине песчаной местности и крутизны холмов. Здесь в ходу были довольно простые и лёгкие одноосные «сидейки», почти такие же, на какой прибыли братья-декабристы. Однако селенгинцы никак не могли избавить свои тележки от изнуряющей тряски при езде по степным каменистым россыпям. Главное достоинство их заключалось лишь в том, что «сидейки» не переворачивались на быстром ходу.

Впрочем, сами декабристы считали, что они видят перед собою не традиционные для селенгинцев повозки, а неудачное подражание накануне посланному Старцевым экипажу собственной конструкции, надо полагать, одному из первых прототипов знаменитой «бестужевки». Николай Александрович как-то даже написал, что «крайне удивился, когда по приезде в Селенгинск нашёл через год бесконечное число подражаний».

Имеется два варианта объяснений самих братьев, почему они решили организовать в Посадской долине крупную мастерскую по изготовлению кабриолетов собственной конструкции. Михаил Александрович писал, что поводом послужило известие о предстоящем приезде сестёр и матери на постоянное жительство в Селенгинск. Неуклюжие европейские тарантасы не годились для забайкальских дорог, точно так же, как после смирных и послушных лошадей буйные степные «монголки» показались бы дамам чертями в упряжи.

Михаил Бестужев возложил все хозяйственные дела на брата, а сам увлечённо занялся сооружением и усовершенствованием своих экипажей. После первого удачного образца последовал второй, третий... За короткий срок дело отладилось, и в год мастерская стала изготовлять иногда по 30 «сидеек», «продажа коих хотя и не доставляла нам больших барышей, но всё-таки служила подспорьем к скудным средствам существования».

Иного мнения на сей счёт Николай Александрович Бестужев: «Нужда начала хватать нас за бока. Я принялся за производство мною выдуманных сидеек и вначале довольно выгодно сбывал их в Кяхту и Иркутск. Но так как я хотел, чтоб изобретение было полезно всему Забайкалью, и мне эта отрасль составляла только удовольствие видеть от него пользу жителям, иногда угождать просьбам хороших знакомых и мысль, что я доставляю хлеб 30 бедным бурятам, работавшим у меня и обучавшимся столярному, слесарному, кузнечному и другим мастерствам».

Впрочем, Н.А. Бестужев не претендовал на приоритет в разработке технической новинки, хотя и опубликовал в «Трудах Вольно-Экономического общества» за 1853 год под псевдонимом Никольский специальную статью с чертежами кабриолетов - «Новоизобретённый в Сибири экипаж». Редакция журнала в примечании особенно обратила внимание читателей на интересную конструкцию «экипажа нового устройства», «по-видимому, не ломкого и удобного для поездок по просёлочным дорогам и степям». Эта «сибирская выдумка», писалось в журнале, даёт возможность иметь сравнительно недорогой экипаж.

В своей статье Н.А. Бестужев прямо указывает, что «теперь брат мой занимается постройкой этих экипажей, которые преимущественно требуют в Кяхту». А в одном из писем (С.А. Полонскому) он определённо отдаёт приоритет в разработке оригинальной конструкции рессор Михаилу Александровичу: «Брат Михайло сумел избежать этот недостаток (опрокидывание. - А.Т.) особым приспособлением. Об его сидейках я уже ничего не говорю. Они теперь во всеобщем употреблении не только в городах, но и у бурят».

Как ясно из статей и писем селенгинских декабристов, в разработке этой интересной технической новинки Н.А. Бестужев принимал самое активное участие и как конструктор-соавтор, однако практической реализацией идей занимался брат Михаил. И неудивительно поэтому, что порою над чертежами возникали творческие споры. К примеру, Михаил Александрович считал, что при грузе двух человек тяжесть на спине у лошади не должна превышать десять фунтов. Николай Александрович возражал: лошадь - животное очень выносливое и, даже будучи запряжённой в тележку, может нести тяжесть до одного пуда.

«На каком основании ты так считаешь? - не унимался Михаил. - «Я думаю, что в упряжи нужно применить кое-какие новшества». «Новшества!? Какие могут тут быть новшества!» «По крайней мере, я вижу их два. Во-первых, тяжесть нужно делить равномерно на всю спину, а не только на плечи; во-вторых, лошади совершенно не нужен подбрюшник. Как его не затягивай, ремень всё равно ослабнет и сидейка будет «прыгать на спине у лошади».

Михаил Бестужев не сдавался: «Да у лошади вся сила в плечах, которыми она и тянет повозку. Это гораздо лучше для лошади, чем нагружать спину». - «Ну, не знаю, не знаю... Лошади молчат при любой упряжи», - уклончиво завершил спор Николай Александрович.

Как бы то ни было, кабриолеты, изготовлявшиеся в мастерских братьев Бестужевых, в короткое время распространились необычайно широко. «У нас за Байкалом нет ни одного зажиточного мужика, даже бурята, который не имел бы у себя подобного», - писал Николай Александрович в своей статье. И далее объяснял причину столь большого спроса: «Некоторые жители признавались мне, что с той поры, как они стали ездить на сидейках, верховая езда ими вовсе оставлена, потому что считают для себя и для лошади легче эту упряжь, тем более, что маленькая сидейка везде там пройдёт, где и верховая лошадь, что - большая выгода в гористых местах».

В разгар работы над созданием нового типа «сидеек» в адрес Бестужевых неожиданно пришло письмо от некоего московского жителя С.А. Полонского со странным предложением - за плату строить экипажи по его проектам, поскольку, мол, он добился от правительства официального признания своего изобретения и даже получил на это «привелегию».

Рассмотрев проект Полонского, Бестужевы нашли в нём много технических изъянов, и Николай Александрович отправил конструктору письмо следующего содержания: «Мы от души благодарим за желание доставить нам материальные выгоды от устройства таких экипажей. Но сибиряки не так глупы, чтобы в подобных экипажах вытряхивать свои души, тогда как у нас с искони есть тарантасы, эти простые и спокойные экипажи...

У бурята если есть два колеса, даже простая одноколка, он делает из неё сидейку, в которой он сможет проехать по самой узкой горной тропинке, не утомляя коня и спокойно сидя на войлоке. И за изобретение этих удобств для всего края мы не требовали никаких патентов. Напротив, мы старались сделать их общедоступными всем, для того, чтобы все могли пользоваться таким удобством. А ты требуешь платы за твоё изобретение. Извини, ежели мы не воспользуемся твоею благостынею».

Дорожные повозки, как построенные в мастерских братьев Бестужевых, так и копии с оригиналов, дожили в сельских уголках Забайкалья вплоть до настоящего времени. Два подлинных экземпляра, изящной работы и прекрасной сохранности, экспонируются в Кяхтинском и Улан-Удэнском краеведческих музеях, одна из копий-подражаний, также примерно того же времени, - в Этнографическом музее народов Забайкалья.

15

Добровольные изгнанницы

В один из летних вечеров 1847 года братья Бестужевы, отужинав в доме Торсонов, вернулись в свою усадьбу. Михаил Александрович сел у окна, выходящего во двор, и закурил трубку. Николай же пошёл под навес посмотреть, как нанятый на службу кучер запрягает лошадь в «сидейку»: он собирался поехать в Селенгинск навестить семейство Старцевых.

Неожиданно со степной дороги послышался звон колокольчиков подъезжающего экипажа. Кто бы это мог быть? Уж не возвращается ли Булычёв - член ревизионной сенатской комиссии графа Торстого? Женившись на племяннице кяхтинского миллионера-золотопромышленника Кузнецова, он по дороге в «песчаную Венецию» (как тогда называли пограничный городок) заехал отдохнуть в кругу селенгинских декабристов. Тронутый их гостеприимством и радушным вниманием, Булычёв испросил от Бестужевых позволения вновь заехать на обратном пути.

Но вот экипаж лихо влетел в открытые настежь ворота и остановился посреди двора. Из коляски первой вышла неизвестная дама, которую Бестужевы поначалу приняли за молодую супругу Булычёва. Но каково же оказалось изумление хозяев усадьбы, когда следом за ней сошла сама Елена Александровна, затем и другие сёстры - Мария и Ольга.

Михаил, отбросив трубку, выскочил из избы и первым бросился в объятия сестёр, плачущих от счастья. Немного замешкался Николай. Будучи под навесом, он тоже видел сошедшую даму и, считая её женой Булычёва, стоял в нерешительности, поскольку был без сюртука и, таким образом, находился в пикантном положении. Поймав пробегавшую дочь прислуги-кухарки Катю, свою любимицу, он попросил девочку принести из дома сюртук. «Вот вы какой... видите мне некогда... я и сама хочу поглядеть на приезжих», - со смехом ответила Катюша и убежала от Бестужева. Но тут Николай Александрович узнал в прибывших своих сестёр и, не смущаясь своего «неприглядного» вида, бросился обнимать и целовать прибывших родных.

Много лет спустя, работая над своими записками, Елена так вспоминала эту встречу: «Когда я приехала в 1847 году с сёстрами в Селенгинск, была звёздная ночь, чудная, - на чистом большом дворе мы стояли у крыльца обнявшись. «Знаешь ли, милая Елена, - говорили братья со слезами, - ведь только твоё обещание присоединиться к нам и поддерживало всё это время».

Николай Александрович похудел, был седой, лысый. Но чудное лицо. Я любила глядеть на его портрет молодым».

Здесь Елена Александровна не забыла упомянуть о той горечи, которая появилась у неё сразу же, когда она впервые увидела братьев после долгих лет разлуки. А она ведь уже знала, что Николай и Михаил сильно изменились (в худшую сторону) за прожитые на каторге годы. Это Елена заметила ещё в 1839 году, когда получила из Селенгинска портреты братьев, только что вышедших на поселение.

Больше всех была расстроена портретами сестра Мария, которая буквально излила в ответном письме потоки слёз: указав на множество морщин на лице Николая, она высказала общее заключение родных по поводу его преждевременного старения - значит, брат очень страдал все 14 лет каторги, и духовно, и физически.

Бестужевы давно ожидали приезда сестёр. Переписка на эту тему началась вскоре после того, как братья-декабристы стали на бывшей усадьбе купца Наквасина полными хозяевами. Не задалась жизнь женской половины рода Бестужевых, оставшейся без опоры - мужчин, попавших на каторгу (помимо младших Петра и Павла). Дела в родовой усадьбе шли всё хуже, не помогали и письменные советы братьев по поддержанию распадающегося хозяйства. Тогда-то и возникла обоюдная мысль о воссоединении.

Братья Бестужевы писали длинные письма с планами усадьбы, комнат, жилых строений, окружающей местности. Переписка привела мать и сестёр к однозначному решению. Николай и Михаил знали примерное время прибытия родных, но никак не ожидали, что экипаж преодолеет долгий путь в Сибирь на две недели раньше срока. К великому горю, матери в этом экипаже не оказалось: она скоропостижно скончалась в Москве, не вынеся волнений от расставания с родиной и радости предстоящей встречи с сыновьями.

Прибывшие в добровольное изгнание на берега Селенги Елена, Мария и Ольга быстро вписались в жизнь заштатного забайкальского городишка и стали уважаемыми членами декабристской колонии в Нижней деревне - за свою человечность в отношении к людям, помощь бедным и особенно организацию домашней школы для местных ребятишек. Стало значительно легче и братьям: в их огромной усадьбе наконец-то появились женские руки, взявшие на себя все домашние заботы. В том числе и такие морально неприятные для братьев Бестужевых, как общение с городскими властями.

По крайней мере, Елена Александровна превратилась в хорошего секретаря своих опальных братьев. Её расписки стоят, например, на всех архивных документах, касающихся получения или отправления многочисленной корреспонденции. Она же, Елена, стала главной распорядительницей по домашним делам, открыв в себе дар управительницы над прислугою. Хозяйский глаз Елены был везде: и на приусадебном огороде, где в парниках созревали всевозможные овощи; и в домах, где требовалось поддержание чистоты и порядка; и в кухне, которая ввиду многочисленности семейства, работников и постоянных гостей беспрерывно действовала как столовая; и по части закупочных забот в селенгинских лавках...

К сожалению, это то немногое, что известно о сёстрах Бестужевых в период их жизни на берегах Селенги. Также неясно, почему после нескольких лет воссоединения с братьями они приняли решение переехать в Москву. Смерть сына и матери Торсонов, с которыми они были в большой дружбе? Скоропостижная кончина обожаемого брата Николая? Суровый сибирский климат? По крайней мере, с их отбытием Селенгинская колония резко опустела: здесь остался лишь Михаил со своим семейством, но и у того вскоре начались большие утраты - смерть жены и первенца Коли, отъезд в дальние города на учёбу двух дочерей. Декабристское поселение в Посадской долине прекращало своё существование.

Любопытно, что в доме купца Д.Д. Старцева и его потомков долгое время сохранялись вещи, принадлежавшие сёстрам Бестужевым. Под навесом стоял большой экипаж с украшениями, на котором прибыли добровольные изгнанницы из России. В библиотеке Старцевых на стене висела картина, написанная в карандаше Николаем Александровичем, на которой художник-декабрист запечатлел памятную встречу с сёстрами.

В семьях селенгинских старожилов по наследству передавался и большой металлический сундук в форме саквояжа, который привезли с собой сёстры Бестужевы. К счастью, экспонат этот сохранился и ныне размещён в экспозиции Селенгинского музея декабристов. По легендам, он был подарен на память самим Михаилом Александровичем при своём отъезде в Москву.

16

Мария-Луиза Антуан

Важное место в период селенгинской ссылки для Бестужевых, но особенно для Николая Александровича, занимала Мария-Луиза Антуан. С этой француженкой декабрист познакомился в одну из своих поездок в Иркутск. Луиза служила тогда гувернанткой в доме начальника штаба войск Восточной Сибири, впоследствии забайкальского областного губернатора Б.К. Кукеля.

Елена Александровна вспоминала, что её брат был всегда добр, со всеми ласков и приветлив, за это всеми любим и уважаем. Знал многие иностранные языки, а имея приятную благородную наружность и дар слова, прекрасно читал и был большой поклонник женщин и даже в 62 года прельщал собою. Говоря такие слова, Е.А. Бестужева, конечно, имела в виду Луизу Антуан, которую хорошо знала.

Вспыхнувшая любовь женщины-иностранки к селенгинскому узнику оказалась столь сильной, что вскоре француженка стала часто бывать в Селенгинске и подолгу гостить у Бестужевых. Даже в начале 50-х годов, уже живя в Петербурге, где она служила гувернанткой в семье Грен, Луиза Антуан специально приезжала в Сибирь, чтобы ещё раз встретиться с Николаем Александровичем.

«Вероятно, нынче осенью m-me Antoine посетит тебя; она опять собирается в наши края», - писал Н.А. Бестужев 27 июля 1854 года Г.С. Батенькову в Томск. Но через два дня Луиза была уже в Селенгинске и застала там гостившую у Бестужевых семью С.П. Трубецкого. «M-me Antoine сделала на моих приятное впечатление, жалели только, что время знакомства так было коротко», - писал 3 августа 1854 года С.П. Трубецкой по возвращении из Забайкалья.

Луиза Антуан привезла с собой неисчерпаемый заряд энергии и веселья. Все от души смеялись над её остроумным рассказом о настороженном «иркутском правительстве», которое почему-то видело в естественном желании француженки посетить Бестужевых тайную политическую цель, а поэтому неуклюже старалось помешать намеченной поездке. Для властей совершенно непонятно было, что человек, приехавший издалека, имел всего одно простое желание - встретиться с друзьями. Но на то была Луиза Антуан и француженка, чтобы женской хитростью преодолеть все преграды. Тогдашний генерал-губернатор Восточной Сибири К.К. Венцель, при своей кротости и тупости, был плохим конкурентом в борьбе с живой и исполненной ума француженкой.

Луиза быстро сблизилась со всем семейством Бестужевых. Михаил Александрович называл её «милой француженкою», «нашим общим другом». В знак взаимной любви Николай, Михаил и Елена нашли возможность показать гостье Забайкалье, свозив её на своих экипажах в Кяхту - тогдашний центр культурной и купеческой жизни края.

В ту пору Николаю Александровичу было уже за 50 лет. Во время последнего посещения Селенгинска между Бестужевым и Антуан произошёл серьёзный разговор о дальнейшей совместной жизни. Француженка соглашалась навсегда переехать в Селенгинск и соединить с «государственным преступником» свою судьбу. Об этом свидетельствуют сохранившиеся до нашего времени черновые письма на французском языке, отправленные Николаем Бестужевым в Петербург в ответ на одно из посланий любящей его женщины:

«Я получил твоё последнее письмо, дорогая Луиза, и спешу тебе ответить. Если тебя не пугает всё, что мы тебе написали о твоём будущем положении, приезжай же, дорогой друг, разделить нашу участь - не нам жалеть, если решение твоё принято. Очень хорошо, что ты уже объявила семейству Грен о твоём скором отъезде, так как давно пора покончить с неопределённостью, в которой мы все находимся.

О предстоящей тебе дороге я ничего тебе сказать не могу, так как на расстоянии 3000 вёрст трудно судить о средствах передвижения, в особенности летней порой. Зимой можно путешествовать на почтовых, оставляя вещи для перевозки их с оказией, но летом это невозможно.

Привези свою горничную, это всё, что требуется, а если ты находишь, что это роскошь и для тебя излишне, она пригодится и нужна будет в доме с увеличением семьи. Что касается туалетов, я одобряю все твои решения, но думаю, что нужно хоть одно выходное платье; сделай его поскромнее, без претензий. Вот и всё, что кажется мне необходимым, помимо белья, которым, я полагаю, ты обеспечена.

Не знаю, где помещены твои деньги. Если ты уже распорядилась на этот счёт, оставь их там, где они находятся, так как здесь трудно их поместить куда-либо по причине застоя нашей торговли с Китаем и ненадёжности наших купцов. Что касается акций, я вам ничего не могу посоветовать, так как не знаю какого рода общество предлагает поместить ваши капиталы. Мне известно лишь одно надёжное - это Американское общество в Петербурге, которое даёт 5 процентов. Вот ответы на все ваши вопросы...»

Луиза Антуан не стала женой Николая Бестужева. Давно оставшаяся вдовой, она имела взрослого сына, жившего в Париже, который и отсоветовал ей вступать в брак с «государственным преступником». Хорошо знавшая всех членов Селенгинской колонии декабристов госпожа Всеволодова говорила Крестьянскому начальнику С.Г. Рыбакову: «Он не был женат, но у него была невеста, француженка, гувернантка детей начальника штаба в Иркутске Кукеля, вдова госпожа Антуани. Она приезжала к Николаю Александровичу, гостила у сестёр Бестужевых. Госпожа Антуани на выход замуж за Николая Александровича Бестужева просила согласия сына, который жил в Париже, но сын отсоветовал. На другой жениться Николай Александрович не хотел. Умер холостым, немолодым: был живой, здоровый мужчина».

В записях, которые вёл М.И. Семевский, беседуя с Михаилом Бестужевым о Луизе Антуан, есть такие строки: «Любовь и сибирская невеста Ник. Алек. Бестужева».

В Центральном государственном архиве Бурятии мне довелось обнаружить документ, показывающий искренность любви француженки к Николаю Бестужеву и вообще ко всем его родным. Узнав, вероятно, о внезапной кончине своего несостоявшегося мужа, она вновь спешит в далёкий Селенгинск, чтобы отдать дань памяти «государственному преступнику».

27 октября 1855 года управляющий Забайкальской областью посылает на имя селенгинского городничего секретную депешу за № 463: «Г. Управляющий Иркутской губерниею отношением от 30 сентября за № 3884 уведомил меня, что по воле г. председательствующего в Совете главного управления Восточной Сибири, он выдал прибывшей в Иркутск из Томской губернии французской подданной Марии-Луизе Антуан, урождённой Ламотт, билет от 29 сентября за № 19, на проезд в г. Селенгинск, для окончания там своих дел с тем, чтобы она после этого немедленно выехала из Восточной Сибири, буде не пожелает принять подданство России.

Давая знать об этом Вашему благородию, предписываю: а) иметь наблюдение за Луизою Антуан, равно и затем, чтобы она по окончании дел немедленно выехала из Селенгинска, и б) по выезде её обратно в г. Иркутск тот час же донести о том мне, г. Управляющему Иркутскою губерниею».

Последний пункт документа ещё раз повторен на чистом поле депеши: «При наблюдении за иностранкою Антуан, по выезде её из г. Селенгинска донести г. Управляющему Иркутской губернией и Забайкальской областью».

Нам неизвестно, чем занималась в Селенгинске Луиза Антуан и долго ли там она пробыла, но переписка француженки с семейством Бестужевых продолжалась ещё ряд лет. 30 апреля 1857 года Михаил Бестужев писал из Нерчинска (куда он попал во время своего амурского плавания) сёстрам в Селенгинск: «Поклонитесь всем кто меня помнит, а главное - кланяйтесь от меня Луизе Николаевне, к которой я не пишу, чтобы не повторяться». К следующему году относится дружеское письмо Луизы Антуан Михаилу Александровичу, в котором она называет его «милым другом» и «братом».

Луиза Антуан, оставив в сибирской земле своего друга Николая Александровича Бестужева, навсегда покинула Россию. В 1860-х годах она вернулась во Францию, увезя с собою свои портреты кисти Н.А. Бестужева и, видимо, немало других ценных реликвий их любви. Может быть, они до сих пор где-то хранятся у потомков Луизы Антуан за границей, неизвестные нашим современникам.

17

[img2]aHR0cHM6Ly9zdW45LTE0LnVzZXJhcGkuY29tL2MyMDUyMjQvdjIwNTIyNDEzNy8xOGIyYy9CckowbkFBWXRLNC5qcGc[/img2]

Дом Н.А. Бестужева в Посадской долине. Фотография А.В. Харчевникова. 1910.

Учителя и ученики

Вскоре после того, как братья Бестужевы поселились во флигеле усадьбы Наквасиных, в дверь робко постучали. Вошёл молодой бурят в наглухо запахнутом халате-дыгыле, подпоясанным красным кушаком. Неловко сняв с головы мохнатую шапку-малахай, он встал у порога избы, смущённо улыбаясь. «Тебе чего, братец?» - спросил Николай Бестужев, откладывая книгу, которую читал. - «Да Убугун я, Сарампилов. Не узнаёте?»

Бестужев подошёл ближе. Действительно, в этом жёлтом скуластом азиатском лице с чёрными раскосыми глазами было что-то знакомое. Человек был явно приезжий: в Нижней деревне и в ближайших улусах такого не встречал. Да и голос... «Не узнали? А я у вас в Петровском Заводе учился».

Боже мой! Только сейчас Николай Александрович отчётливо вспомнил того смышлёного бурятского мальчугана, который несколько лет тому назад посещал тесные и полутёмные камеры Петровского каземата, чтобы научиться у декабристов уму-разуму, а при помощи братьев Бестужевых - овладеть секретами различных ремёсел. Разве забыть момент, когда Убугун буквально остолбенел, увидев простой самодельный токарный станок, словно это было некое чудо. Он часами не мог оторваться от кустарных увеличительных стёкол, так как никогда подобного не встречал.

Те слесарные инструменты, с которыми Сарампилов приходил на занятия к декабристам, были весьма примитивными и недолговечными, поскольку изготавливались они не из стали, а из плохого незакалённого железа. Может быть, поэтому всё, что делал бурятский парнишка, не выходило за рамки грубой самодельщины.

Убугун оказался на редкость необыкновенным учеником. Много наслышавшись об искусных делах Николая Александровича (о чём уже ходили по Забайкалью легенды), он специально проделал долгий путь из селенгинских степей в казематы Петровского Завода, чтобы хоть одним глазком посмотреть на волшебство дархана-кудесника.

Бестужев тепло встретил любознательного мальчишку, терпеливо удовлетворял его неуёмную любознательность, объяснял словом и делом все приёмы токарной работы и даже позволил снять рисунки со всех слесарных, столярных и часовых инструментов. На прощание Бестужев дал Убугуну Сарампилову куски стального листа, осколки толстых стёкол от зеркал и стаканов, снабдил необходимыми инструментами, а также подарил мальчику табакерку с музыкой, но с испорченным механизмом.

Разве мог тогда Николай Александрович предполагать, что через несколько лет наступит черёд бесконечно удивляться и ему, учителю. Приняв приглашение Убугуна посетить его скромное жилище на берегу Гусиного озера, Бестужев буквально остолбенел от неожиданности, когда увидел в бурятской юрте свои инструменты и механизмы, даже более простые и улучшенные, построенные учеником по снятым когда-то примитивным чертежам.

Осколки стёкол превратились в искусных руках Сарампилова в линзы зрительных труб и биноклей, отличавшихся необыкновенной чёткостью. Даже безнадёжно испорченная табакерка не только оказалась исправной и играла музыку, но в довершение ко всему крутила небольшой металлический цилиндрик («хурдэ») с ламскими молитвами.

Поразительная история с Убугуном Сарампиловым убедила братьев-декабристов в необходимости обучения местных жителей грамоте и ремёслам. Однако буквально с первых шагов Бестужевы столкнулись с фактом непонимания своих благородных замыслов со стороны родителей своих учеников.

Скажем, обращается Михаил Александрович к отцу или матери: «Согласны ли вы видеть своё чадо грамотным? Отдайте его в нашу школу учиться. Я обязуюсь кормить и одевать ребёнка». - «Как, батюшка Михаил Александрович, не быть согласным; ведь это вы нам делаете истинное благодеяние. Мальчишка бьёт баклуши, ничего не делает, а его одевай да корми...» - «Ну, так ты его приведи ко мне». - «Слушаю-с. А что же вы пожалуете в год жалованья ему?» - «Да как же так, матушка... Я же ведь буду обучать вашего ребёнка для вас же, и бесплатно!» - «Нет уж, батюшка, раз вы желаете взять его в ученики, значит, он нужен вам». - «Ну хорошо, бог с тобой, даю полтинник в месяц».

Согласие обучать за плату явилось крупной ошибкой Бестужевых. Через месяц вдруг оказывается, что ученик в школу не ходит. Михаил Александрович вновь идёт к родителям.

«Так в чём же дело, матушка? Почему мальчишки нет у меня?» - «Полтинника мало, положи в жалованье ещё хотя бы гривенник». - «Но ведь мы же сошлись на полтиннике!» - «Нет, полтинника мало. Теперь он вам нужен, вам помогает, поэтому и жалованье нужно увеличить».

Такие разговоры продолжались в начале каждого месяца и прекратились сами собой, как только Михаил Александрович заявил о том, что слишком высокая цена, установленная родителями, не позволяет ему продолжать обучение их ребёнка.

У Екатерины Петровны Торсон была несколько иная ситуация. Открыв в своём доме школу для детей посадских крестьян, она пригласила свою служанку, подростка Жигмыт, ходить на занятия. Девочка с радостью согласилась, но вскоре стала избегать учёбы. Оказалось, что занятиям в школе категорически воспротивилась мать, ибо её соседи-бурятки стали всё время говорить: «Отними дочь от Торсонов, они хотят учить её, а потом окрестить».

Для таких заявлений были свои причины. Дело в том, что в Селенгинске уже существовала подобная школа, основанная при Английской духовной миссии. Всем было известно: среди многих общеобразовательных предметов в этой школе преподавали Закон божий и прочие духовные дисциплины, и вообще целью такой школы являлась подготовка бурятских детей к крещению в «чуждую» в христианско-протестантскую веру. А самая «истинная» вера есть буддизм, а слова ламы-священника - закон для всех бурят.

Первой в Нижней деревне начала учительствовать Екатерина Петровна Торсон. Но её школа была рассчитана лишь на девочек. Помимо грамоты их учили рукоделию, поварскому искусству, музыке. Особенно любила детвора шить, вязать, вышивать, отделывать бисером наволочки и салфетки. Все вместе помогали Екатерине Торсон выполнять заказ купца Д.Д. Старцева сшить приданое его дочерям. Искусными мастерицами на все руки стали девочки из семей Лушниковых, Седовых, Старцевых и других.

Сестра Бестужевых Елена также учила посадских ребятишек кулинарии, искусству кройки и шитья, музыке. Однако она сумела заинтересовать этим не только девочек. Её любимцем стал бурятский мальчик Анай Унганов, которому очень нравилось шить бурятские национальные халаты, широкие летние костюмы русских мещан - «холодаи», прясть шерсть, вышивать по канве. Под влиянием Елены Анай также стал неплохим кулинаром и кондитером.

Николай Александрович обратил внимание на то, что бурятский парнишка-хубунчик неплохо лепит из глины различные фигурки людей и животных, а его поделки пользуются большим спросом у местных жителей в качестве игрушек детворе. Бестужеву удалось «перетянуть» Аная на свою сторону и развить в нём скульптора-художника.

Братья Бестужевы, наоборот, открыли при своём доме школу для мальчиков. Точнее сказать, это была школа по овладению техническими ремёслами, поскольку от Наквасиных по наследству досталось большое помещение бывшего кожевенного завода вместе с кузницей, слесарной и столярной мастерскими. Дети, помогая Бестужевым в их технических занятиях, учились сами. Это благодаря их рукам Михаил Александрович создал экипажную мастерскую, где наладил серийное производство безрессорных «сидеек» собственной конструкции, быстро завоевавших популярность по всей Восточной Сибири. Как вспоминал один из учеников, бурят Ванжёглов, учитель «сам не работал ничего, а только показывал, что надо делать, и чертил планы». При этом был настойчив в своих требованиях, «что скажет, так уж сделай».

К 9 часам утра с ближних и дальних улусов к дому Бестужевых собиралось до 40 ребятишек, иным приходилось преодолевать путь до пяти вёрст и более по зимней стуже (занятия, как правило, проводились лишь в зимнее время). Завтракали и обедали все вместе. И это тоже входило в урок. В очерке «Гусиное озеро» Н.А. Бестужев писал: «Бурят сметлив и на всё способен потому, что наблюдательность развита в нём в высшей степени. Мне случалось сажать с собой за обед бурят, приезжавших из отдалённых улусов, и это люди, которые никогда не видели ни ложки, ни вилки, не принимались за кушанья до тех пор, пока не замечали, как это делают другие, и делали не хуже никого».

Затем начинались занятия в классах, которые продолжались до двух часов дня, до обеда, после чего одни шли домой, но иные по собственному желанию оставались выполнять домашнее задание или работать в мастерских. Под школу в доме декабристов была отведена особая классная комната с библиотекой, фортепиано и наглядными пособиями.

Николай Александрович очень радовался, когда дети хорошо учились. Он (и брат Михаил) одаривал их инструментами, письменными принадлежностями, книгами, сладостями и неизменно говорил: «Учитесь, ученье откроет вам широкую дорогу всюду».

Бесспорно, не будь школы и многочисленных учеников, Бестужевым вряд ли бы удалось справиться со своим обширным хозяйством. При  этом Николай Александрович возлагал большие надежды именно на бурятских детей, как более добросовестных и старательных, чем русские. В статье «Бурятское хозяйство» он так отзывается о своих учениках-помощниках: «Бурят - и плотник, и кузнец, и столяр, и работник у нас, и пахарь и косец. Без них было бы здесь плохо. Вся мебель на европейский манер в нашем доме сделана бурятами, дом построен ими, у брата моего они делают экипажи, у сестры фактотум всех её хозяйственных желаний и поделок пастух наш - бурят по имени Ирдыней. Все заказы по чисти лесной: брёвна, доски, дрова они выполняют...»

Николай Александрович строго следил и за нравственной чистотой посадских детей, обучая культуре общения, разговора, поведения за столом, добивался, чтобы они всегда ходили опрятными. «Никогда, ни при каких случаях нельзя опускаться, - частенько говорил он. - Пусть будет бедное платье, но чистое и аккуратное».

Бестужев всеми способами пытался отучить детей и их родителей от азартной игры в бараньи кости и особенно от употребления алкоголя. Братья-декабристы много раз посещали каждую семью своих учеников и для удобства общения изучали бурятский разговорный язык. Судя по правильным объяснениям отдельных терминов в их письмах и статьях, они достигли в этом определённого успеха.

О щедрости «государственных преступников» ходили легенды. По праздникам, зимой и летом, запрягут, бывало, лошадей и в телеге или санях развозят по семьям бедняков в Нижней деревне хлеб, мясо, сметану, одежду, раздают деньги. «Это были боги, а не люди», - вспоминали современники Бестужевых.

Учебно-воспитательная деятельность Торсонов и Бестужевых нашла благодатную почву в Селенгинске. А.М. Лушников, лучший из учеников Н.А. Бестужева, поступил в Академию художеств; А.Д. Старцев (сын декабриста, усыновлённый Д.Д. Старцевым) стал уважаемым на Дальнем Востоке человеком, купцом, кавалером иностранных орденов, по сути дела, одним из основателей города Владивостока.

Сыновья Д.Д. Старцева успешно сдали экзамены в Иркутскую и Казанскую гимназии; А.В. Янчуковский окончил Горный институт; две дочери Д.Д. Старцева были приняты в Иркутский «Девичий институт»; дети М.А. Бестужева продолжили учёбу в Кяхтинской и Московской гимназиях; врач П.А. Кельберг стал известным краеведом Забайкалья, членом-корреспондентом ряда научных обществ, автором научных трудов, не потерявших значение и по сей день.

Бурят Ванжёглов освоил профессию столяра и токаря; пастух Ирдыней был как бы членом семьи декабристов, его любили за умелость и трудолюбие, за то, что имел поистине «золотые руки»; посадский житель Масленников, обучившись гончарному делу, позднее открыл собственную мастерскую; бурят Анай Унганов стал известным мастером-скульптором, участвовал в лепных работах при строительстве здания Иркутского губернского театра; Сандын Бадмаев - чеканщиком...

Многие из питомцев дворянских революционеров стали первыми жителями Селенгинска и одними из немногих по всему Забайкалью, кто получил полное и высшее образование, сами учили других учеников, развивших традиционные бурятские ремёсла края вплоть до наших дней.

Когда-то Н.А. Бестужев воскликнул, отзываясь о своих учениках: «Ура нашему молодому поколению! Право, возрождаешься духом, следя за их успехами!»

18

В кругу друзей и знакомых

Отмечали день рождения Дмитрия Дмитриевича Старцева. Просторная зала его дома была наполнена гостями. Тут были селенгинские и иные купцы, офицеры, местное духовенство, мещане из Верхнеудинска и Кяхты. Сюда же, по обыкновению, был приглашён и Михаил Александрович Бестужев - последний из оставшихся декабристов. Одетый в чёрный сюртук, несколько сутуловатый, с расставленными ногами, с трубкой в руках на длинном черешневом чубуке, он сразу же оказался в центре внимания приезжих, да и местных, гостей.

В тот вечер мужчины обсуждали успешные походы Гарибальди на Апеннинском полуострове в борьбе за объединение Италии. Они тесной кучкой группировались вокруг М.А. Бестужева, прислушиваясь к его решающему голосу. Затем перешли к Герцену и издаваемым им журналам «Колокол» и «Полярная звезда», регулярно поступавшим в Забайкалье через Кяхтинский международный торг. Кто из гостей, как не декабрист, пострадавший за дело свержения царизма, мог быть самым компетентным человеком в поднимаемой Герценом теме освобождения крестьян. И наконец, вечер завершился рассказом Михаила Александровича о декабрьском вооружённом восстании на Сенатской площади.

Когда братья Бестужевы прочно обосновались на тихом берегу Селенги, их гостеприимный дом стал желанным местом, где собирались многочисленные селенгинские друзья, куда наезжали соратники по борьбе и каторге, знакомые и незнакомые гости из отдалённых городов, губерний и даже иноземных государств. Служанка декабристов Жигмыт Анаева вспоминала: «Бестужевы были очень гостеприимны. Гости бывали очень часто. Ни час без гостей, ни днём, ни ночью. Гости живали дня по три-четыре, а то и недели. Обеды, ужины, чаи всё время»

Можно представить, каково было братьям, когда, проводив одних гостей, они слышали в степи звенящий колокольчик новой приближающейся тройки почтовых лошадей. И неудивительно в этой связи читать такие строки из воспоминаний Михаила Александровича: «Нам редко случалось проспать целую ночь в постели, чтобы ночью не разбудил нас почтовый колокольчик для приёма знакомых и незнакомых». Хотя Бестужевых тяготили бесконечные визиты, тем не менее каждый прибывший, кем бы он ни был, тут же встречал неподдельное радушие со стороны хозяев, а посему «все чувствовали себя как дома».

Особенно часто по разным делам в доме Бестужевых бывал, конечно, простой люд. Д.И. Першин-Караксарский, описавший день рождения своего тестя Д.Д. Старцева 26 октября 1859 года, на праздновании которого присутствовал и М.А. Бестужев, добавляет к сказанному, что «всё окружное население чтило и уважало его (Бестужева. - А.Т.). У кого радость - зовут на именины, на крестины, на свадьбу; у кого горе - идут у него искать совета, помощи».

В своей привычной позе, расставя ноги, с трубкою в руках, Михаил Александрович внимательно выслушивал гостя, пришедшего в дом, и неизменно говорил: «Ну?» Это «ну?» означало, что декабрист терпеливо ждал продолжения рассказа. «Ты, матушка, сама виновата: корову продала, не спросясь мужа. Вот теперь и пеняй на самое себя. А крепко он того...?» - «Вся в синяках, кормилец. Нужда была». - «Ну, дело поправимое. Корову я дам тебе на всё лето доить. Осенью ты мне её сдашь обратно. Впрочем... толку от неё уже не будет, а придётся сеном зиму кормить. Так что бери, матушка, её безвозмездно».

Жена Бестужева Мария Николаевна новотельную холмогорку, но не упрекнула за доброе дело; соседские ребятишки без молока не останутся, а у самих ещё две дойные коровы остались.

Самыми желанными гостями Бестужевых были, конечно, их соратники по борьбе и каторге. Наиболее часто в Нижнюю деревню приезжал из Петровского Завода И.И. Горбачевский. Вскоре по прибытии сестёр дом декабристов посетили И.И. Пущин и жена А.П. Юшневского Мария Казимировна. Определённый на поселение в Ялуторовск вместе с некоторыми другими декабристами, Пущин кое-как выпросил у начальства разрешения съездить на Туркинские минеральные воды, официально - на лечение, а фактически - с единственной целью повидаться с забайкальскими сотоварищами.

А.М. Лушникова-Всеволодова вспоминала: «К ним гости из Иркутска приезжали - их же секретные Волконские, Трубецкие, Анненковы из деревни Разводной близ Иркутска. Приезжали, веселились, ездили на пашни с чаем и ночёвкой... Иркутские гости вместе с селенгинскими декабристами ездили в Троицкосавск (Кяхту. - А.Т.) к градоначальнику Ребиндеру, женатому на дочери Волконских или Трубецких, гостили там, дружили с кяхтинскими купцами».

Современница декабристов бабушка Удунца (Жигмыт Анаева?) добавляла: «Приезжали к ним князь Волконский каждое лето из Иркутска». М.А. Бестужев также писал, что помимо иркутских соузников к ним в Нижнюю деревню часто приезжали и их дети с мужьями по дороге в Кяхту и обратно.

Три раза посетил семейство братьев Бестужевых генерал-губернатор Восточной Сибири Н.Н. Муравьёв. В первый раз он наведался в Селенгинскую колонию декабристов ещё при жизни К.П. Торсона. Во второй приезд Н.Н. Муравьёв привёз с собою чиновника особых поручений Доржи Банзарова, ныне известного как первый бурятский учёный. Позднее Д. Банзаров наведался к Н.А. Бестужеву вместе с писателем, членом Главного управления Восточной Сибири И.С. Сельским. Друзья жили у гостеприимного Николая Александровича четыре дня, и художник-декабрист даже успел написать их портреты. По свидетельству И. Сельского, Н. Бестужев и Д. Банзаров провели время «в задушевной беседе, говоря о Петербурге, о шаманстве у монголов и о заселении Прибайкалья бурятами, что тогда сильно занимало Николая Александровича».

В 1843 году усадьбу Бестужевых и Торсона в Селенгинске посетили члены сенаторской комиссии И.Н. Толстого В.Д. Философов и И.Д. Булычёв. Впоследствии Философов так вспоминал о своём пребывании в гостях у братьев-декабристов: «Они живут на противоположной от города стороне реки, в хорошеньком и чистом домике. Николай Бестужев - умный и любезный человек. Наружность приятная и благородная, разговор отборный и увлекательный. Он чудесно рисует, механик, химик, астроном <...> у них (т.е. братьев. - А.Т.) замечательная галерея портретов всех декабристов, которые очень похожи».

С 1847 года Селенгинскую колонию «государственных преступников» неоднократно посещал новый управляющий Петровским Заводом - горный инженер и писатель О.А. Дейхман. Под влиянием И.И. Горбачевского и братьев Бестужевых он обратил серьёзное внимание на тяжёлое положение заводских рабочих. Дейхман любил Николая Александровича за его «высокие личные качества, благородный и стойкий характер и всеобъемлющий ум».

Проводя долгие зимние вечера за откровенной беседой, Бестужев и Дейхман много говорили о тяжёлом положении рабочих и крестьянства России, о неминуемой гибели царского самодержавия. Уже после смерти Николая Александровича Дейхман за гуманное отношение к политическим ссыльным был отстранён от занимаемой должности и предан суду.

Среди иностранных гостей, с которыми братья Бестужевы имели возможность пообщаться, так сказать, «по душам», были известный английский путешественник и художник Томас Уитмен Аткинсон, польский художник-революционер Л.И. Немировский и другие.

Любопытной фигурой в окружении селенгинских узников был глава ламаистского духовенства Восточной Сибири Чойван-Доржи Еши Жамцуев. По воспоминаниям Жигмыт Анаевой, «хамба был большой, тельный. Для него было сделано особое кресло. Хамбо иногда ночевал». А в очерке «Гусиное озеро» есть интересный отзыв Н.А. Бестужева о главе ламаистского духовенства: «На другой день посетил меня хамба-лама и, отобедав, чем Бог послал, пригласил всех нас к себе на праздник через два дня.

Вы видели Хаму-Ламу и знаете его личность. С тех пор он сделался ещё толще и более обрюзг, так что в 42 года он едва ли не толстейший человек во всём мире, что при его росте делает его огромнейшей массой мяса и жира. Со всем тем он довольно поворотлив для своей толщины, очень проворно влезает на свой двухколёсный экипаж и слезает с него. Когда он бывает у нас, то мы сажаем его за стол на два стула; один не в  состоянии выдержать такой тяжести».

Столь частые посещения усадьбы Бестужевых всевозможными гостями настораживало внимание селенгинского городничего Кузнецова. Особенно боялся он появления в Нижней деревне высших чиновников, которым поднадзорные декабристы могли пожаловаться на притеснения, чинимые местной властью. После курьёзной истории о нелепом запрещении выезжать далее 15 вёрст от Селенгинска Бестужевы создали такое общественное мнение о городничем, что хоть на глаза не показывайся людям. Лишь один почтмейстер Каковин, такой же пьяница и ограниченная личность, остался в друзьях у Кузнецова.

Пытаясь отомстить декабристам, Кузнецов и Каковин во время очередной попойки решили осуществить план изолирования Бестужевых от внешнего мира. Во все ближайшие к Селенгинску почтовые станции был разослан строгий циркуляр следующего содержания: «Как известно сделалось местному начальству о подозрительных посещениях господ государственных преступников Бестужевых разными лицами всех сословий, то совершенно противно видам правительства, то строжайше предписывается станционным смотрителям и ямщикам не возить к упомянутым г.г. преступникам кого бы ни было».

К счастью, этот очередной нелепый приказ просуществовал недолго. Знакомый декабристам жандармский генерал Вагапуло, заехавший по возвращении из Кяхты к Бестужевым, со смехом рассказывал, как ямщик не хотел слушать его приказаний повернуть лошадей в Нижнюю деревню. Но в этот момент на почтовую станцию прибыл ревизор почтовой части Восточной Сибири Неёлов и объяснил этот казус, показав генералу только что снятое со стены постоялого двора письменное предписание его подчинённого.

Генерал и ревизор приехали к братьям Бестужевым и тут же потребовали Кузнецова и Каковина. Местное начальство явилось вдрызг пьяное, едва ворочая языком и с трудом держась на ногах. В доме декабристов произошла неприятная сцена головомойки городничего и почтмейстера приехавшими чиновниками. «Гнев и буря - с одной, подлость и унижение - с другой стороны, доходившие до такой отвратительной сцены, что они оба чуть не на коленях вымаливали у нас прощение, и брат сжалился над ними и упросил начальников помиловать их», - вспоминал М.А. Бестужев.

Генерал-губернатор Восточной Сибири Н.Н. Муравьёв, не сочувствовавший верноподданническому усердию Кузнецова, неоднократно пытался убрать этого тупого служаку, но Н.А. Бестужев, вероятно не без мольбы последнего, три раза ходатайствовал за Кузнецова. Однако в благодарность за прощение братья получали от селенгинского городничего новые, хотя и более осторожные пакости.

Но Михаил Александрович всё же сумел разделаться с ненавистным ему Кузнецовым, несмотря на заступничество брата Николая. Внимая жалобам Бестужева, Н.Н. Муравьёв с треском прогнал тупого жандарма с должности селенгинского городничего, назначив на его место давнего, хотя и заочного, друга декабристов - бедного чиновника Н.В. Киренского, у отца которого жил их брат Александр, сосланный в Якутск.

19

Архив селенгинских узников

Испытав гнев губернского начальства, Кузнецов и Каковин вернулись от Бестужевых притихшие. Видать «господа государственные преступники» и впрямь люди не простые, если за них заступается сам жандармский генерал Восточной Сибири. Хотя с этого времени селенгинский городничий старался не обращать внимания на поселенцев Посадской долины, но в очередной раз уязвлённое самолюбие не давало покоя царскому служаке. При очередной попойке с Каковиным Кузнецов предложил устраивать по отношению к декабристам утончённые пакости. Например, похищать поступающую корреспонденцию.

А писали Бестужевым многие. Сюда, к селенгинским поселенцам, стекались вести со всех уголков Восточной Сибири и России. Особенно часто писали декабристы Трубецкой, Волконский, Поджио, Пущин, Горбачевский, Батеньков, Штейнгейль и другие. У Каковина буквально поднимались глаза на лоб, когда среди вороха пришедшей почты оказывались объёмистые конверты с адресами вице-адмирала М.Ф. Рейнеке, архитектора И.И Свиязева, астронома В.В. Струве, редакций различных журналов, научных обществ, губернаторов, известных купцов и так далее.

Вся корреспонденция приходила, как и в случае с Торсоном, через руки иркутского военного губернатора и управляющего I отделением канцелярии Восточной Сибири. Так, только в период с 24 декабря 1854 по 4 января 1855 года Бестужевы получили пять писем и посылку. С образованием Забайкальской области основной поток корреспонденции стал идти через руки читинских властей, что удлиняло сроки вручения её адресату.

Не менее активно шёл поток писем и посылок и из Селенгинска. «Государственные преступники» были аккуратными людьми, особенно Николай Александрович Бестужев. Что касается его писем, то они отличались невероятными размерами. Затрачивая по многу дней на ответы, декабрист исписывал целые тетради, читать которые адресатам приходилось «целыми месяцами». По сути дела это были самостоятельные литературные произведения о географии и экономике Селенгинского края, о нравах и обычаях местных жителей.

За долгие годы сибирской каторги и селенгинского поселения у братьев Бестужевых образовался огромный архив, состоявший из писем их многочисленных корреспондентов, рукописей Николая Александровича, его рисунков и эскизов, книг и газет, разнообразных минералогических, археологических, этнографических и других коллекций, путевых дневников, журналов метеорологических наблюдений и так далее. Естественно, что будь всё это сохранено, архив декабристов мог бы представлять огромную научную ценность.

Однако судьбе было угодно распорядиться иначе. Кузнецов давно искал повода запустить руку в архив Бестужевых и найти там компрометирующие бумаги. Судя по иногда похищаемым письмам, селенгинские поселенцы посылают в Петербург не только сочинения научного характера или собранные коллекции. Готовили они и нечто важное, рассчитанное на подъём общественного мнения. Но что?!

Вскоре тайное стало явным. По воспоминаниям М.А. Бестужева, это произошло в связи с публикацией в одном из заграничных изданий информации о том, что в ближайшее время будут напечатаны «Записки» Бестужевых. Кузнецов воспрянул духом: ну наконец-то он «поймал» «господ государственных преступников» с поличным. Усыпляя бдительность губернских властей, они тем не менее находились в тайном сговоре с заграничными врагами империи.

Вот до чего довела беспечность тех, кто по долгу службы должен был осуществлять неусыпный надзор за декабристами: Бестужевы написали какие-то «Записки» явно антиправительственного содержания, которые либо уже лежат в портфеле редакции, либо вот-вот будут посланы из Селенгинска по тайным каналам связи. А вдруг эти «Записки» ещё не отправлены - то-то удивится губернское начальство, когда он, Кузнецов, выложит изъятую рукопись им на стол!

Предвкушая победу, городничий начал готовиться к внезапному визиту к Бестужевым. побаивающийся братьев-декабристов, Кузнецов устроил слежку за усадьбой «государственных преступников», намереваясь произвести обыск на квартире лишь в отсутствие хозяев.

Но его планам вновь не суждено было сбыться. Один из подчинённых Кузнецова тайно дал знать Михаилу Александровичу о планируемой акции. Чтобы «не скомпрометировать в глазах правительства» своих корреспондентов, Бестужевы тут же принялись за уничтожение писем и других рукописей. Именно тогда в топке печи сгорели наполовину написанные «Воспоминания» Михаила Александровича, а также все записки, служившие черновыми материалами.

С этого дня, живя под угрозой внезапного обыска, братья-декабристы держали свой архив под постоянным контролем, периодически уничтожая то, что не предназначалось для полицейских глаз, и прежде всего письма товарищей по борьбе и каторге. По той же причине оказались незавершёнными начатые работы по написанию истории событий 14 декабря 1825 года, полной биографии Кондратия Рылеева, созданию портретной галереи и биографий соузников по Петровскому каземату. Объявленные в печати «Записки» Бестужевых (Михаила Александровича) всё же были изданы, но это произошло спустя полвека при помощи историка М.И. Семевского и в другом печатном издании.

Архив братьев Бестужевых сильно поредел и тогда, когда их сёстры покинули Селенгинск, перебираясь в Москву. Елена Александровна забрала все акварельные портреты декабристов и их копии кисти Николая Александровича. Испытывая большую нужду, она продала часть бесценных работ частным коллекционерам, а основную серию рисунков вручила для публикации известному ревнителю просвещения и издателю К.Т. Солдатёнкову. Однако эти рисунки были потеряны и обнаружены спустя полвека искусствоведом И.С. Зильберштейном.

Она же, по предположению Михаила Александровича, забрала и некоторые рукописи умершего брата. Среди них черновики двух капитальных научных трудов Н.А. Бестужева «Система мира» и «Упрощение устройства хронометров». То и другое «не было ни кончено, ни приведено в порядок», однако автор читал в кругу родственников и знакомых довольно большие отрывки, имевшие «полноту целого». Судьба этих интересных трудов декабриста неизвестна.

Впрочем, братья Бестужевы и сами не очень-то хорошо берегли свой архив. Сознательно или невольно, но отдельные документы уничтожались декабристами во время переездов из дома в дом, не говоря уже о тюрьмах и следовании в Селенгинск через Посольск. Много увозилось бесчисленными посетителями гостеприимного дома Бестужевых.

«На память почти каждый просил чего-нибудь, и мы с братом без оглядки раздавали всё, что случалось под рукою; китайские редкостные вещицы и монгольских бурханов, и бинокли доморощенных оптиков и туземные редкие минералы, и наконец, рисунки и виды работ брата, - писал М.А. Бестужев в своих «Воспоминаниях» и тут же добавлял: Если б всё, что мы таким образом разбросали, собрать воедино, составилась бы богатая коллекция, замечательных предметов, но мы не тужили, надеясь пополнить убыток снова, и по отъезде из Сибири я не увёз ничего почти, а что и увёз, то здесь подарил Н.Г. Керцели, старому собирателю подобных редкостей».

Когда М.И. Семевский начал изучать биографии братьев Бестужевых, Михаил Александрович переправил ему огромное количество рукописей и писем товарищей по сибирской каторге. После смерти Н.А. Бестужева в его флигеле остался сундук, в котором декабрист хранил свои бумаги. Время от времени брат Михаил открывал его и отправлял М.И. Семевскому многие работы.

Вот строки одного из писем Михаила Александровича на имя издателя: «Из сочинений брата Николая прилагаю его рукопись «О свободе торговли», писанную им вскоре по прибытии нашем в Петровск <...> Не могу постичь, куда девались черновые его капитальных двух сочинений... я не мог их отыскать в море-океане нашего глубокого архива.

Я из этого моря почерпнул наугад несколько разных писем - не для того, чтоб их печатать, но, может быть, вы их вздумаете просмотреть, чтоб вернее знать лица, с которыми мы были в сношениях и какого рода они были, и чтоб подробнее изучить наше житьё-бытьё, как казематское, так и поселенское. Я даже разоблачаю нашу жизнь тюремную, прилагая тут же Плоды тюремной хандры, сумбур, особенно нравившийся Ильинскому, и почти для него написанный Давыдовым и Барятинским».

Разбирая сундук брата, М.А. Бестужев обнаружил среди бумаг подробный список его литературных и научных произведений, как напечатанных, так и в рукописи. Список этот насчитывал 25 работ, но он оказался далеко не полным. Возможно, Н.А. Бестужев включил в него только те произведения, которые казались ему наиболее ценными. К счастью, почти всё, что Михаил Александрович переслал М.И. Семевскому, сохранилось до наших дней в Бестужевском фонде архива Института русской литературы (Пушкинский дом), а также в других хранилищах России.

Иной оказалась судьба той части архива Бестужевых, которая осталась в Сибири. Уезжая на жительство в Москву, последний селенгинский узник оставил у своего ученика А.М. Лушникова много бумаг брата Николая и своих, опасаясь полицейского досмотра в пути. Алексей Михайлович Лушников свято чтил память об учителях-декабристах и их друзьях. Это он вместе с другими учениками соорудил и затем долгие годы поддерживал надгробные памятники в Посадской долине, Петровском Заводе и Акатуе. В 1894 году он передал в Кяхтинский музей многие личные вещи Бестужевых, которые и сохранились до наших дней.

Внук А.М. Лушникова В.И. Лушников вспоминал, что у деда в комнате хранился особый сундучок, опечатанный его личной печатью. Ключ от него Алексей Михайлович никому не доверял и носил постоянно на шее. Однако всем домашним было известно содержимое таинственного сундучка. Сверху лежали обыкновенные конторские книги Лушниковых, а под ними были спрятаны «Дневник» Н.А. Бестужева, план-набросок воспоминаний М.А. Бестужева, две статьи и рисунки Николая Александровича, письма декабристов И.И. Пущина, С.Г. Волконского, Е.П. Оболенского, Г.С. Батенькова и других. Здесь же хранились письма путешественников по Сибири, Монголии и Китаю Н.М. Пржевальского, Н.М. Ядринцева, Г.Н. Потанина, Д.А. Клеменца, записки таинственного старца Ивана Кузьмича, семейные бумаги Кандинских и ряд других документов.

В 1901 году, когда А.М. Лушников умер, его жена сняла с холодеющей груди мужа заветный ключик и стала верным стражем драгоценного сундука, поскольку Алексей Михайлович завещал вскрыть его только через пятьдесят лет после его кончины.

Однако после смерти жены след сундука затерялся. Когда в 1921 году внук А.М. Лушникова посетил дом деда в Кяхте, он увидел в амбаре содержимое десяти больших железных ящиков, но того, с архивом декабристов, уже не оказалось. В.И. Лушников предполагал, что сундук был вскрыт ещё до смерти бабушки (она умерла в 1913 году) дядей Александром, автором интересных «Воспоминаний», хранившихся долгие годы в Кяхтинском краеведческом музее. Собирал материалы по истории рода Лушниковых также сын Александра Алексеевича Лушникова Алексей.

По другим данным, сундук был спрятан в надёжном тайнике сыном А.М. Лушникова Глебом, но он погиб в гражданскую войну, а его причастность к тайне бестужевского архива не доказана. Существует также предположение, что вся библиотека и бумаги А.М. Лушникова в 1921 году были переданы бойцами красной кавалерийской бригады в Кяхтинский музей, возможно его сотрудникам П.С. Михно и С.А. Успенскому. Однако в архиве музея бумаг ученика декабристов не оказалось. Бесследно исчезли и ценные воспоминания А.М. Лушникова.

Не так давно журналисту В. Бараеву удалось установить, что место тайника знал Глеб Глебович Лушников, которого ещё малолетним вывезли во Францию. В 1979 году ему было свыше 70 лет. Тем не менее потомок Лушниковых прислал в Министерство культуры Бурятской республики письмо, в котором выразил желание приехать и откопать сундук деда. Однако министерские и музейные работники проявили настороженность, а внук А.М. Лушникова вскоре умер, так и не дождавшись приглашения.

Где же он, этот знаменитый сундук А.М. Лушникова? Где те бесценные рукописи, которые М.А. Бестужев и его ученик хотели сохранить для грядущих поколений?

20

[img2]aHR0cHM6Ly9zdW45LTUxLnVzZXJhcGkuY29tL2MyMDUyMjQvdjIwNTIyNDEzNy8xOGIzZi9XREM0bno4bnFfMC5qcGc[/img2]

Стереопара. «Окрестности Селенгинска. Могилы декабристов». 1907-1915. Фотобумага, картон, фотопечать, ч/б. 8,8 х 17,8 см. Забайкальский краевой краеведческий музей имени А.К. Кузнецова.

Погост в Посадской долине

Как-то раз Николай Александрович Бестужев по обыкновению вышел из дому погулять и на горном перевале, разъединявшем Селенгинск с Нижней деревней, повстречался с местным городничим, страдавшим близорукостью. «Какие это два белых пятна вдали?» - спросил он декабриста, показывая рукою в глубину Посадской долины. - «Это могилы Торсона и его матери, - ответил Бестужев горестно и, чуть помолчав, добавил: - А поде них и я скоро улягусь».

Откуда было знать тогда местному городничему и самому Николаю Александровичу, что через много лет скромное кладбище бывшей Нижней деревни превратиться а одно из самых памятных мест Забайкалья. Уже более века не зарастает народная тропа к чугунным обелискам, возвышающимся на тихом пустынном берегу Селенги. Чередой проходят зимы и вёсны, степные цветущие травы сменяются белыми холодными снегами, короткие года переходят в долгие десятилетия, но не угасает сила человеческой любви к декабристам, нашедшим свой покой в окрестностях Селенгинска. Каждый день, останавливаются у декабристского мемориала туристские автобусы, причаливают речные пароходы - и всё новые поколения людей из разных уголков нашей страны и всего земного шара молча склоняют головы над пятью могилами в глубине Посадской долины.

Константин Петрович Торсон. Болезнь, многие годы подтачивала здоровье Константина Петровича. Считается, что она началась у него ещё на поселении в Акше, когда он в холодное время осени работал над постройкой молотильной машины. Всю зиму 1836-1837 года К.П. Торсон провёл в постели и переехал из Акши в Селенгинск, будучи тяжело больным. Местные власти были обеспокоены состоянием здоровья «государственного преступника», и поэтому в первом же рапорте иркутскому гражданскому губернатору о приёме под свой надзор только что прибывшего К.П. Торсона селенгинский городничий посчитал долгом заметить, «что помянутый Торсон по болезни чувствует себя больным».

Но и тёплое забайкальское лето не принесло облегчения. Видать, не только в одной простуде дело. Помимо ревматизма прибавилось расстройство желудка. К осени болезни усилились до такой степени, что применение лекарств не приносило облегчения. Обеспокоенный тяжёлым состоянием «государственного преступника», городничий К.И. Скорняков поспешил вновь уведомить иркутские власти о случившемся и изложил просьбу Константина Торсона о дозволении принять лечение на Туркинских минеральных водах.

По особому распоряжению III отделения Константину Петровичу разрешили выехать на целебный источник, но без сопровождения только что прибывших в Селенгинск матери и сестры. Вернулся декабрист с берегов Байкала свежим, отдохнувшим, с поправленным здоровьем. Ревматизм сняло как рукой, во что Торсон не очень-то верил. Николай Бестужев подшучивал над другом, что на Туркинских водах тот оставил одну болезнь, но приобрёл другую - подозрительность, которая не даёт ему покоя. «Предосторожности, какие он берёт от простуды, - писал Николай Александрович своим родным, - более вредят ему, нежели делают пользы. Он кутается столько, что вечно в испарине, и в доме его сидеть от теплоты невозможно».

Но Торсон хорошо знал свои болезни. Соблазнившись жарким летним днём, он искупался в Селенге и вновь простудился. Константин Петрович стал жаловаться на «ломоту в ногах», на боли в дёснах и зубах. Едва поправившись к зиме 1840 года, он решился поехать на свою пашню и покосы, чтобы поставить стог сена и перевезти хлеб для молотьбы. Стоял сильный мороз, более 30 градусов, и Торсон снова жестоко простудился. Вновь стал мучить ревматизм, уже не утихавший на протяжении ряда лет.

Всю зиму и весну 1841 года Константин Петрович даже не выходил из дома, лекарства уже не помогали. В 1847 году с разрешения начальника III отделения графа А.Ф. Орлова он во второй раз съездил на три месяца на Туркинские минеральные воды, но и это уже почти не принесло облегчения. Два последних предсмертных года Константин Петрович уже почти не вставал с постели. Страдая болезнями, он казался гораздо немощнее своей престарелой матери.

За несколько месяцев до смерти ему стало лучше, но с наступлением осенних холодов Торсон опять слёг, на этот раз окончательно. П.А. Кельберг, личный врач всех селенгинских декабристов, вспоминал: «Добрый наш Константин Петрович Т[орсон] с наступлением осени начал снова кашлять, потом страдал несварением пищи. Аппетиту почти совсем не было и 4-го числа декабря у него показались все признаки воспаления желудка, которому никакие медицинские средства уже не помогали, и того же числа в 1/2 седьмого часу вечера волею Божию помер. С начала его болезни и до самой смерти мы с Николаем Александровичем находились при нём неотлучно. Жаль было видеть 85-летнюю его мать и сестру, лишившихся последней опоры».

Власти, зорко следившие за жизнью всех декабристов, поспешили тут же сообщить Николаю I о событии: «Находившийся на поселении в г. Селенгинске Иркутской губернии государственный преступник Торсон от приключившейся с ним болезни <...> умер».

Друзья и близкие похоронили декабриста на сельском кладбище у задворок его усадьбы. Так среди Посадской долины, на краю Нижней деревни появился свежий могильный холмик, давший начало погосту селенгинских изгнанников. Имеется интересное указание Михаила Александровича о том, что с самого начала была мысль устроить кладбище декабристов на отдельном месте, а именно на скалистом утёсе левобережья Селенги. Место это было на окраине Нижней деревни и в то же время обозревалось из окон усадеб Торсона и Бестужевых. Однако утёс тот издавна был ламаистским культовым местом, и «на этом холме <...> похоронить было нельзя, да и притом он очень удалён от кладбища, тогда как это сельское кладбище только в нескольких десятков сажен от нашего дома».

Шарлотта Карловна Торсон. Не смогла пережить смерть единственного сына старушка Шарлотта Карловна. Не прошло и года, как рядом с первой могилой появилась вторая: сын и мать теперь лежат рядом.

Будучи престарелым человеком, отправилась Шарлотта Карловна вместе с дочерью Екатериной Петровной в страшно далёкую Сибирь, чтобы облегчить горькую участь Константина Петровича. Родственники, и особенно дочь, беспокоились, выдержит ли Шарлотта Карловна тяжёлое путешествие, да притом в трескучие сибирские морозы. «Несмотря на наши скудные средства, - писала Екатерина Петровна Торсон, - мне не то было горько, что должна была платить где вдвое, где втрое, но мне больно было видеть, как бедную матушку в её лета, с её плохим здоровьем, перетаскивали из одной повозки в другую».

Весь долгий путь из Петербурга в Селенгинск нужно было проделать на перекладных, меняя повозки от одной почтовой станции к другой, ночевать в холодных и грязных постоялых дворах, питаясь, как говорят, «чем бог послал». Но 14 марта 1838 года мать и сестра уже были в объятиях Константина Петровича.

Тяжёлое путешествие Шарлотта Карловна перенесла мужественно, крепя силы, хотя бы перед смертью взглянуть на сына и его друзей, братьев Бестужевых. «Слава богу, что я дожила до того, чтобы вас увидеть!» - едва смогла она вымолвить, со слезами на глазах обнимая Николая и Михаила, вскоре приехавших на поселение в Селенгинск.

То ли осуществившееся воссоединение с сыном и его друзьями, то ли сухой местный климат совершили чудо. Шарлотта Карловна, которая в Петербурге, задыхаясь, с трудом могла пройти несколько шагов, теперь часами гуляла без утомления и даже в меру своих сил помогала дочери Екатерине Петровне по обширному хозяйству. Более того, несмотря на свои преклонные лета, мать Константина Петровича очень любила дальние прогулки и была непременной участницей катаний декабристов по окрестностям Селенгинска и даже поездок на заимку Бестужевых в Зуевскую падь, где вся компания весело проводила время за чаем и отдыхом на лоне чудесной забайкальской природы.

Но каким бы целебным ни был воздух Селенги, как ни велики были счастье от воссоединения с сыном и его друзьями и чувства любви и уважения селенгинских жителей к Шарлотте Карловне за её гражданский подвиг, безжалостное время брало своё. Николай и Михаил Бестужевы 16 ноября 1846 года писали сёстрам, что «Шарлотта Карловна слаба от старости». Воспитанница и служанка по хозяйству Торсонов Жигмыт Анаева говорила: «Шарлотта Карловна ничего не могла делать. Была очень дряхла и глуха. Говорила чуть слышно».

Смерть горячо любимого сына явилась последним ударом для старушки. Спустя восемь месяцев, в августе 1852 года, она скоропостижно скончалась. 19 августа П.А. Кельберг сообщал своему знакомому И.П. Корнилову в Москву: «Севодне похоронили почтенную старушку Шарлотту Карловну, мать Екатерины Петровны Торсон. Жаль бедную Екатерину Петровну, которая осталась одним-одинёхонька; старушка прожила 88 лет и умерла истинною христианкою. Она до самой смерти ходила на ногах и ещё за 1/4 часа (до кончины. - А.Т.) разливала чай».

Николай Александрович Бестужев. Старость к Николаю Александровичу Бестужеву подкралась очень быстро и неумолимо. Он как-то сразу сдал, постарел и этим удивил даже своих друзей по сибирскому заточению. Посетивший Бестужевых и Торсонов осенью 1849 года И.И. Пущин (вместе с М.К. Юшневской) так писал в своих воспоминаниях: «Признаюсь, Николай Александрович мне как-то не понравился той осенью - во внешнем, так сказать, смысле. За те десять лет, что не виделись, он не то чтобы постарел, но сдал, сильно сдал, и выглядел нездорово, хотя лечился и своими способами, как всё на свете сам делал».

Как это ни странно, но Николай Александрович Бестужев с первых дней поселения стал задумываться о скорой кончине и часто думал о ней, путешествуя по окрестным горам. В его письме сестре Елене от 18 июня 1841 года есть пророческие строки: «Я всегда любил природу, а теперь на западе моей жизни я спешу насладиться ею; теперь каждый час напоминает мне, что я иду уже под гору и что долина, где построят мне вечное жилище, уже в виду». В письме от 11 марта 1854 года Н.А. Бестужев так писал декабристу Д.И. Завалишину: «Я всю зиму прохворал; пришла и моя очередь состариться и припадать к постели».

Однако и болезнь не помешала ему внимательно следить за событиями героической обороны Севастополя: каждая добрая весть о подвигах российских моряков оживляла старого морского офицера. Весной 1854 года Николай Александрович даже написал интересную статью о Крымской войне.

Наступило лето 1854 года. Хозяйство к тому времени разладилось, и поэтому нужно было думать о других видах получения средств. Прошлая поездка в Кяхту, исполнение заказов на портреты принесли хорошую помощь семейству. Теперь пришли заказы и из Иркутска, от которых грех было бы отказаться. Однако существовала ещё одна, пожалуй более важная, причина поездки Николая Александровича в Иркутск.

Дело в том, что жандармским генералом Восточной Сибири был не кто иной, как Казимирский, в своё время сменивший плац-майора Лепарского (племянника С.Р. Лепарского) на посту коменданта Петровского Завода. Несмотря на то, что по долгу службы Казимирский олицетворял собой недремлющее око III отделения, узники Петровского каземата любили его (тогда ещё майора, а позже подполковника) за честность, прямоту и благородство. Наиболее тесно Казимирский сблизился с Николаем и Михаилом Бестужевыми. Позднее, объезжая Забайкалье уже в генеральском чине и имея должность начальника жандармов Восточной Сибири, он всегда останавливался на несколько дней у «государственных преступников» в Селенгинске.

Осенью 1854 года Бестужевы получили письмо от Казимирского, в котором тот извещал о своей предстоящей поездке по Забайкалью и о сильном желании посетить братьев в их селенгинском изгнании. Трижды генерал подъезжал к берегам Байкала и трижды был вынужден возвращаться в Иркутск из-за сильных морских штормов. Поэтому Казимирский отложил свою поездку и стал усиленно приглашать Николая Бестужева посетить Иркутск, «так как ему хочется душевно повидаться с ним».

Бестужев пробыл у Казимирского месяца три. Всё это время было заполнено им выполнением заказов, деловыми встречами с местной интеллигенцией, с друзьями по борьбе и каторге. В Иркутске Николай Александрович получил радостное известие о смерти царя Николая I, отправившего декабристов на каторгу. Здесь Н.А. Бестужев встретился с Н.В. Киренским, о котором знал ещё по письмам брата Александра.

Прибыв на поселение в приполярный Якутск, А.А. Бестужев первое время жил в семействе Киренских, а самого хозяина учил говорить по-французски. Затем Н.В. Киренский переехал в Иркутск, где Николай Александрович нашёл его семейство в жалком положении, близком к нищете. Он тотчас бросился к генерал-губернатору Н.Н. Муравьёву и попросил дать какое-либо место Киренскому, и тот назначил его городничим в Селенгинск.

Собравшись в обратную дорогу, Бестужев заехал к Киренскому и застал его в большом затруднении: оказывается, большое семейство не вмещалось в единственную повозку. Николай Александрович тут же уступил свой экипаж новому градоначальнику Селенгинска, а сам уселся с ямщиком на козлах. Этот 60-вёрстный переезд под студёными байкальскими ветрами стоил Николаю Александровичу жизни. Случилось так, что посредине снежной пустыни Байкала дети Киренского захотели есть. Путники бросили на голый лёд ковёр и пообедали при дыхании обманчивого апрельского ветра. Полчаса, проведённого на льду озера, оказалось достаточно, чтобы получить воспаление лёгких. Вернулся Бестужев в Селенгинск уже безнадёжно больным.

Семнадцать дней боролся Бестужев с болезнью. Он помрачнел, почти не разговаривал, угнетаемый мыслью о скорой кончине, отказывался принимать какие-либо лекарства. Иногда казалось, что декабрист утомился жизнью и жаждал смерти. Брат и сёстры Николая ни на минуту не оставляли маленький флигель усадьбы, в котором жил и теперь умирал Бестужев. Две важные проблемы волновали Николая Александровича в последние дни: бои под Севастополем и свершившаяся смерть Николая I.

«Успехи и неудачи Севастопольской осады, - вспоминал М.А. Бестужев, - его интересовали в высочайшей степени. В продолжение семнадцати долгих ночей его предсмертных страданий я сам, истомлённый усталостью, едва понимал, что он мне говорил почти в бреду, должен был употреблять все свои силы, чтобы успокоить его касательно бедной погибающей России». Сестра Елена Александровна, также дни и ночи не отходившая от постели умирающего брата, говорила, что в забытьи Николай очень тихо часто твердил: «Севастополь, мой бедный Севастополь».

До последней минуты к Николаю Бестужеву периодически возвращалось здравое сознание, и тогда он, сжимая свою горевшую жаром голову, повторял: «Так и не успел я написать своих воспоминаний, и всё то, что тут... надо будет похоронить...»

Николая Александровича Бестужева отпевали в местном храме. За горбом декабриста от церкви к Посадскому погосту шло много народа. Так выразили жители Селенгинска и окрестных улусов свою любовь к человеку, много сделавшему для облегчения их жизни.

Николай Михайлович Бестужев. Четвёртым из членов Селенгинской колонии декабристов, кто был похоронен на кладбище в Нижней деревне, стал сын Михаила Бестужева, в честь умершего дяди также названный Николаем. Исследователям почти неизвестны материалы о жизни детей Михаила Бестужева, особенно в их раннем возрасте. Однако бесспорно, что Михаил Александрович горячо и по-отечески любил своих двух сыновей и двух дочерей, рождённых от брака с селенгинской казачкой Марией Николаевной Селивановой.

Не так давно профессором Н.О. Шаракшиновой в фондах Государственного исторического музея в Москве было обнаружено два письма М.А. Бестужева сёстрам и дочери Лёле. Их содержание свидетельствует о тяжёлых душевных переживаниях, связанных с частой болезнью детей, в особенности со смертью его первенца, старшего сына Коли.

Вернувшись с похорон, Бестужев садиться за письмо сёстрам: он подавлен и не дописывает некоторые буквы и даже фразы. «Сейчас только мы возвратились с кладбища, где опустили в могилу гроб нашего милого Коли... Да, мои милые сёстры. Я полагал, что чаша горести моей страдальческой жизни уже полна и что провидение из сострадания не захочет переполнять её новыми бедствиями. Нет, я вижу, что испытания мои ещё не окончены.

Потеря любимого и нежно любившего меня сына, - может быть, только начало новых испытаний, и новые терны с избытком устилают короткий мой путь к могиле <...> Его быстрая, неожиданная смерть ясно доказывает, что на то была воля всевышнего, тем более что мы не можем упрекнуть себя в какой-то неосторожности или небрежении, могших способствовать его смерти <...>»

В эту позднюю осень 1863 года в семье Бестужевых мучились недугом все. Домочадцы болели ангиной, часто и тяжело кашляли, особенно малютка Маша, жизнь которой висела на волоске. В довершение всего именно в эти тяжёлые для Бестужева дни неизвестные злоумышленники проникли во двор и украли колёса со всех экипажей, так что Михаил Александрович оказался как бы отрезанным от внешнего мира, сидя дома с больными женою и детьми.

Накануне своей смерти Коля уже с утра не мог пить чаю, лёг в постель и заснул. Михаил Александрович хотя и успокоился, но тем не менее послал за П.А. Кельбергом. Доктор осмотрел больного и дал лекарства. Мальчик спал целый день. Перед ужином отец взял его на руки и перенёс в кресло, стоявшее в столовой. Даже за ужином Коля не мог проснуться и дремал, сидя за столом. «Коля, - тормошил его Михаил Александрович, - постарайся открыть глаза хоть теперь, пока мы ужинаем, а тебе готовят постельку». - «Не могу, папа, - отвечал он, - у меня в глазах как будто насыпано песку».

Кое-как поужинав, Коля с отцом лёг в постель и по обыкновению уснул у него на груди. Саша, который также всегда засыпал на руках Михаила Александровича, остался с матерью, не утихая от слёз. Бестужев встал, успокоил младшего сына и, передав его Марии Николаевне, вернулся к Коле и нашёл в нём страшную перемену. Мальчик в забытьи бредил, трудно дышал и, казалось, весь горел огнём. Без промедления было послано за П.А. Кельбергом, и доктор приехал через полчаса. После принятых лекарств мальчик стал дышать свободнее, но предсмертный бред усилился: оказалось, что у него развилось крупозное воспаление лёгких.

Кельберг поспешил домой за новыми лекарствами. В ожидании доктора Михаил Александрович перенёс сына на диван в большую залу дома, пытаясь выпить стакан чая, но не мог. Пришла няня и сообщила, что «Коля нехорошо лежит». Бестужев попросил её приподнять голову сына на подушку и уложить его поудобнее, но Коля поднял на отца свои большие чёрные глаза и как бы покачал головой. Через шесть часов он был уже мёртв.

В отчаянии Бестужев пишет сёстрам: «И мою милую Лёлю я похороню через месяц. Я говорю похороню, потому что не надеюсь её увидеть более. Мне сдаётся, что я скоро умру».

Визг играющих детей, Сашин гвалт и шум тупым звоном отдавались в ушах. А в ночной тиши по дому неслись всхлипывания плачущей няни, усыпляющей на руках младшего сына: «Какой был его братец - и что это был за Коля, и как он играл-то, и как он говорил-то разумно».

Дочь Маша теперь спала только с отцом и дала слово «заменить Колю».

«Прощай сон - и встанешь ранним утром с тяжёлою пустою головою. И так весь день, и так всю ночь...»

В письме издателю М.И. Семевскому М.А. Бестужев как-то признался: «Мне казалось, что с ним (Колей. - А.Т.) я потерял всё. Жизнь, и без того полная горечи, мне опротивела; мертвящая апатия запустила свои когти в душу и сердце, и я ничего так не желаю, как поскорей добрести до тихого пристанища, хотя это желание - грех, потому что у меня на руках остались жена и трое детей».

Мария Николаевна Бестужева (Селиванова). Прав был Михаил Александрович, когда говорил, что смерть любимого сына Коли, первенца, есть начало новых мучительных испытаний. Вскоре за сыном, 7 декабря 1866 года, ушла в могилу и его мать, жена Михаила Бестужева Мария Николаевна.

Короткий срок супружеской жизни был отведён Бестужевым. Коренная сибирячка, Мария Николаевна отличалась природным умом и практической сметливостью. Она была дочерью казака Селиванова и приехала в Селенгинск вместе с братом, казачьим офицером, переведённым сюда из Иркутска на новое место службы.

В воспоминаниях современников Мария Николаевна осталась больной, сильно исхудавшей от недугов женщиной, постоянно кашлявшей и умершей от чахотки. Лечение у доктора П.А. Кельберга не принесло облегчения. Вскоре наступили и нервные припадки. Накануне смерти первенца Коли Мария Николаевна сама была до такой степени больна, что не могла встать к хворавшим детям, а поэтому постоянно плачущего второго сына Сашу поочерёдно усыпляли няни и сам Михаил Александрович. Вероятно, поэтому дети были очень привязаны к отцу, что Мария Николаевна действительно была очень больна и мало общалась с детьми, боясь заразить их чахоткой.

Мария Николаевна скончалась, когда ей было всего 39 лет. Смерть жены явилась новым мучительным испытанием для Михаила Бестужева. Потрясённый случившимся, он замкнулся, ходил отрешённый, совершенно не занимался домашними делами. Хозяйство последнего селенгинского декабриста поочерёдно вели его лучшие друзья: казачий офицер Игумнов, купец Лушников и лекарь Кельберг. Осиротевший, похоронив брата, сына, жену, друга Торсона и его мать, проводив Екатерину Петровну и своих сестёр в Россию, Михаил Бестужев тоже решил навсегда выехать в Москву, где уже училась его дочь Елена. Он продал свою усадьбу, разыграл в лотерею или подарил селенгинцам мебель.

*  *  *

Итак, 4 декабря 1851 года умер К.П. Торсон; 19 августа 1852 погребли его мать, Шарлотту Карловну; 15 мая 1855 года в своём маленьком флигеле скончался Н.А. Бестужев; 21 ноября 1863 года Михаил Бестужев похоронил своего первенца, сына Колю, а 7 декабря 1866 года - и жену Марию Николаевну.

Старожилы вспоминают, что Михаил Александрович сразу же после смерти дорогих сердцу людей воздвиг на их могилах скромные кирпичные памятники. Судя по сохранившимся карандашным эскизам, М.А. Бестужев взял за основу в прошлом распространённые в Селенгинске надгробные сооружения в виде каменного постамента с кирпичной (или каменной) плитой-навершием, часть из которых до сих пор сохранилась на кладбищах старого и нового города. То, что памятники по проекту М.А. Бестужева были построены, подтверждает сохранившееся до 1975 года надмогильное сооружение Шарлотте Карловне Торсон. Как и на эскизах декабриста, это была имитация из кирпича и раствора гранитной плиты на высоком постаменте, в которую позднее была вмонтирована чугунная плита с надписью.

После отъезда М.А. Бестужева из Селенгинска все заботы о могилах декабристов и их родных взяли на себя друзья-ученики А.М. Лушников, Б.В. Белозёров и сын Н.А. Бестужева А.Д. Старцев, давшие клятву сохранить память о Селенгинской колонии «государственных преступников». По их заказу на Петровском заводе отлили из чугуна монументальные памятники в виде колонн, увенчанных бронзовыми крестами. Над могилами Н.М. Бестужева и его матери установлены большие чугунные кресты, а для Ш.К. Торсон отлили надгробную плиту (в 1975 году она была заменена мраморной). Они же заказали и установили аналогичные памятники на могилах близких друзей и знакомых декабристов: супругов Всеволодовых, Лушниковых, Седовых и других.

В сооружении мемориала деятельное участие принимали также сосед декабристов по Нижней деревне бурят Анай Унганов. Известно, что он вытесал гранитные плиты для постаментов.

Посадский погост обнесли высоким каменным забором и чугунной решётчатой дверью. Рядом была выстроена и небольшая часовенка, ныне не сохранившаяся.

Местное население, особенно бурятские жители Нижней деревни, долго хранили память о своих необыкновенных соседях. Сначала ученики, а потом и их потомки регулярно приносили на погост жертвенные приношения, чтобы, по древним шаманским и ламаистским обычаям, «отблагодарить» души умерших, как это они всегда делали по отношению к своим божествам, духам местности.

В примечаниях Евгения Якушкина за 1901 год к дневникам декабриста И.И. Пущина есть такие любопытные строки: «В Бурятии до сей поры, я точно знаю, о нём (о Н.А. Бестужеве. - А.Т.) легенды ходят как о добром чародее, и, говорят, один старик к могиле его лет тридцать носил какие-то съестные припасы, чтобы «не тужил улан-орон» (то бишь красное солнышко) Бестужев». Ещё в конце XIX века капитаны, матросы и пассажиры проходивших по Селенге пароходов при виде этих памятников «обыкновенно обнажали головы и крестились».

Через сто лет после установления памятников, летом 1959 года, по инициативе селенгинского жителя Жамбалова была осуществлена первая реставрация мемориала. Литейщики Селендумского станкостроительного завода отлили кресты, а гусиноозёрские газосварщики установили их вместо утраченных на чугунных колоннах. Рабочие Гусиноозёрской шахты обнесли весь погост фигурной железобетонной оградой и выстроили рядом крытую беседку.

Вторая реконструкция Посадского погоста была проведена в связи со 150-летием восстания декабристов. По проектам архитектора Ю.Н. Банзаракцаева и скульптора А.И. Тимина Министерство культуры Бурятской АССР и Бурятское республиканское отделение Всероссийского общества охраны памятников истории и культуры воздвигли впечатляющий мемориальный комплекс, к которому проведено специальное шоссе, а на съезде с главной трассы установлен обелиск-указатель.

Пассажиры речных судов, следующих по Селенге, видят стилизованную колонну в виде сжатых ладоней человеческих рук. На установленных справа и слева от памятника барельефах изображены сцены декабрьского вооружённого восстания в Петербурге, сибирского заточения узников и особо - картины быта Селенгинской колонии декабристов. Перед мемориалом разбит сквер и установлена крытая беседка. В бывшем доме Д.Д. Старцева открыт мемориальный музей декабристов, ежегодно принимающий десятки тысяч экскурсантов.

В начале XX века Селенгинск посетил новый Крестьянский начальник С.Г. Рыбаков. Встретившись с современниками декабристов и посетив Посадский погост, он написал большую проникновенную статью, закончив её такими словами: «Полный дум о необыкновенной судьбе «секретных», их добродетели в Сибири, о великой истории, с которой связали они себя, я шёл к могильным памятникам декабристов <...> И я увидел в ограде несколько могильных надписей <...> Всего пять могил. Они всегда будут достопримечательностью Селенгинска и предметом посещения туристов, а вместе - источником дум и размышлений о судьбе декабристов и нашей родины».

Спустя полвека местный краевед С. Таёжный в своём очерке добавит: «Среди долины, на изумрудном ковре трав, выделяется бело как снег пятно. Это священные для нас могилы Красного Солнца и его друзей, памятник, к которому не зарастёт народная тропа».


You are here » © НИКИТА КИРСАНОВ (ИНФОРМАЦИОННЫЙ ПОРТАЛ «ДЕКАБРИСТЫ») » «Храните гордое терпенье...» » А.В. Тиваненко. «Декабристы в Забайкалье».