А.В. Сакович

К вопросу о поддержке декабристов их родными  в условиях каторги и ссылки

«Дела о посылках государственным преступникам» наряду с эпистолярным и мемуарным наследием декабристов являются ценнейшим источником для изучения сибирского периода жизни декабристов. Быт декабристов на каторге и в ссылке непосредственно зависел от финансовой и материальной помощи со стороны родственников. На это обстоятельство обращали внимание сами декабристы, их современники, исследователи истории декабризма.

В конце XIX в. в журнале «Русская старина» были опубликованы данные о денежных суммах, которые получили декабристы и их жены за период пребывания на каторге. «С 1827 по 1833 год декабристами было получено кроме массы посылок книгами и вещами 183, 272 р., в общей сложности на 66 человек, а с 1833 по 1838 г., по выходе многих на поселение, оставшиеся 39 человек получили из России 163, 350 р., что составляет в общем, с 1827 по 1838 г., до 346, 622 р. (с копейками); в то же время женами их получено от родных 778, 135 р.».

Принимая во внимание эти цифры, следует признать вполне допустимым утверждение декабриста Н.И. Лорера о том, что в Чите декабристы «вместе со штабом Лепарского» оставили более полутора миллионов рублей. «Расходы наших дам и издержки на каземат, – уточнял И.Д. Якушкин, – ежегодно простирались тысяч до ста на ассигнации». В ГАИО хранятся дела с данными о финансовой помощи «государственным преступникам» с сентября 1835 по январь 1838 г., которые дополняют сведения, опубликованные в журнале «Русская старина», и позволяют уточнить размеры денежной помощи перечисленным ниже лицам за указанный период.

На основании архивных данных нами была составлена таблица, которая показывает, какие денежные суммы получали декабристы с сентября 1835 до января 1838 г. Эта таблица не может в полной мере представить размер финансовой помощи всем декабристам, отбывавших каторжные сроки в Петровском Заводе, поскольку сохранилась только часть документов этого периода.

[img2]aHR0cHM6Ly9wcC51c2VyYXBpLmNvbS9jODUwNjI4L3Y4NTA2Mjg4MDYvMTRkNmRmL3llUTlWT2NWaC04LmpwZw[/img2] [img2]aHR0cHM6Ly9wcC51c2VyYXBpLmNvbS9jODUwNjI4L3Y4NTA2Mjg4MDYvMTRkNmU5L0RMOWdJWnkzRlZvLmpwZw[/img2]

Из приведенного выше списка видно, насколько большой была разница между декабристами, которые имели состоятельных родственников, и теми, кто был лишен этой «привилегии», а также что часть лиц «достаточно получали из дома, чтобы как-нибудь существовать». Даже для семьи Волконских, уровень финансовой обеспеченности которой был несоизмеримо выше, чем многих других декабристов, ежегодное ограничение выдаваемых сумм на поселении до 2000 рублей явилось серьезным испытанием. С окончанием срока каторжных работ положение малоимущих становилось особенно тяжелым.

Для помощи декабристам, выходящим на поселение, была организована так называемая малая артель, которая обеспечивала поселенцев только суммой «на обзаведение». «Выезжая из Петровского Завода, я получил из маленькой артели 700 руб. ассигн.», – свидетельствовал декабрист Николай Васильевич Басаргин. Оказавшись в разных местах Сибири на поселении, декабристы и их жены оказывали материальную помощь не только своим товарищам по несчастью, но и другим узникам, посылая им деньги, вещи, книги.

«Ее потребность помогать не знала пределов… – писал в своих «Воспоминаниях» о М.Н. Волконской внук княгини С.М. Волконский. – В книге Дмитриева-Мамонова «Декабристы в Западной Сибири» только три раза упоминается имя княгини Марии Николаевны, но каждый раз в связи с денежной помощью, которую кто-нибудь из сосланных получал от нее из Восточной Сибири». Известно, что только с 1829 по 1837 г. М.Н. Волконская внесла в казематную артель внушительную по тем временам сумму – 15 519 рублей 57 копеек.

На поселении у некоторых декабристов появилась возможность обеспечить себя определенным денежным доходом. А.В. Поджио давал уроки, П.А. Муханов, А.З. Муравьев, Н.А. Панов, В.А. Бечаснов, Ф.Ф. Вадковский, братья Крюковы занимались торговлей, С.Г. Волконский, Е.П. Оболенский, братья Беляевы – земледелием, Н.Ф. Лисовский и П.В. Аврамов промышляли рыбным промыслом, а также производили «небольшой торг по Туруханскому краю хлебом и другими предметами первой потребности», И.И. Горбачевский занимался мыловарением, брал извозный подряд, П.И. Фаленберг разводил табак. Но и этих средств не хватало. В помощи родственников нуждались практически все ссыльные.

Из переписки декабристов известно, что для передачи денег родственники пользовались услугами доверенных лиц – в частности, сибирских купцов И.Л. Медведникова, П.Н. Куманина, А.В. Белоголового, а также применяли тайные способы, о которых упоминает П.Н. Свистунов в письме своему брату А.Н. Свистунову от 23 января 1832 г.: «Способ посылки денег будет тот же, какой я тебе укажу и для посылки писем. Только не надо ничего зашивать в одежду (это всем известный старый прием, равно как и сундуки с двойным дном).

Необходимо воспользоваться таким тайником, который можно обнаружить с большим трудом, когда вещь приходится разбить или отклеить ее наружное покрытие. В этих случаях мы используем свечи, щетки, куски мыла, зеркала, подошвы или вешалку – тайники, которые будут находиться между картоном и кожей. Тайник может быть и в шкатулке, покрытой пластинкой из красного дерева. Такая пластинка прикрывает тайник особенно надежно».

Отчасти благодаря этим хитростям «как на каторге, так и на поселении Свистунов получал от брата по 6000 рублей ежегодно, что обеспечивало ему безбедное существование». Значительно меньше получал Н.В. Басаргин: «Вскоре брат мой известил меня, что он будет присылать мне ежегодно 400 рублей ассиг. Этого уже было довольно для меня».

По высочайшему повелению Николая I все отправления, «ежели следовать будут из России на имя осужденных в каторжную работу и их жен, то по доставлении их к гражданскому губернатору, который имеет право раскрывать их, и те, в коих не найдет ничего противного, доставлять к ним по адресам открытые через коменданта, отсылая к нему также деньги и посылки». Одну из первых посылок от родственников 30 октября 1826 г. С.Г. Волконскому доставил в Иркутск «отпущенный на волю Григорий Павлов». Позднее, как писал П.Н. Свистунов, «не воспрещалось получать целые обозы с съестными припасами, лакомствами, бельем, платьем, книгами и всякими предметами роскоши <…>, этим позволением пользовались в широких размерах многие, имевшие родных с достатком».

Продовольственные товары, которые доставлялись из Центральной России в Сибирь, продавались по сверхвысоким ценам. По сравнению с Западной Сибирью Восточная Сибирь славилась высокими ценами на все виды товаров. Иркутск, в основном, довольствовался привозными товарами, на которые торговцы держали высокие цены. Еще в XVIII в. Георг Миллер писал, что «в Енисейске некоторые товары подымаются в двойной цене, в Иркутске – в тройной и четвертной и выше цене. В 1830 г. в Красноярске средняя цена пуда ржаной муки колебалась с января по апрель от 34 до 45 коп., в Иркутске она составляла уже 60 коп. Пуд* свежей красноярской говядины обходился горожанину в 1,40–1,60 р. за пуд, в населенных местах за Байкалом можно было иметь ее по одной копейке за фунт**.

*Пуд – устаревшая единица измерения массы русской системы мер. 1 пуд равнялся 40 фунтам. В современной системе мер – 16,3807 кг.
**Фунт – единица измерения массы. Равнялся 1/40 пуда. В современной системе мер 1 фунт равен 453,592 г.

«Жизнь в Енисейске довольна дешева. <…> цена: хлеба пшеничной хорошей муки – 80 коп. пуд, ржаной – 55 коп., говядина – 3 р. 50 коп.», – сообщал М.А. Фонвизин И.Д. Якушкину в 1834 г. из Енисейска. Находясь на поселении, многие ссыльные признавались, что невозможно было купить необходимые продукты на те деньги, которые выдавались комендантом по мере надобности. «Вот уже 3 года я живу в нищете из-за здешней дороговизны», – писал А.З. Муравьев В.А. Муравьевой и сыну Александру из Петровского Завода.

Ф.Ф. Вадковский в письме к С.Ф. Тимирязевой делился планами по обустройству своего будущего на поселении: «Одна лишь вещь меня бросает в дрожь, когда я об ней думаю. Это боязнь, что я не сумею управиться с 1000 рублей в год, так как эту только сумму разрешают нам получать на поселенье. Я же, к несчастью, не всегда умею рассчитывать свои издержки…». Отметим, что речь идет о жизненно важных продуктах для данного региона. Общая стоимость товаров, привезенных в Иркутск в 1830 г., доходила до шести миллионов рублей. Это были, в основном, ткани, различные изделия из них, а также металлические изделия для домашнего пользования и в качестве орудий труда. Из продуктов привозили мед и хмель, сахар, китайский чай.

«Всех этих вещей, – сообщала М.Н. Волконская в одном из писем из Читы, – здесь большею частью нельзя найти или же они стоят столько, сколько мы не можем тратить при тех средствах, которые отпускаются нам на жизнь». Учитывая это обстоятельство, родственники отправляли в Сибирь с большими оказиями все, что могло понадобиться узникам в Сибири: провизию, одежду, обувь, предметы быта, медицинские приборы, лекарства, токарные станки (А.З. Муравьеву, М.Ф. Митькову), музыкальные инструменты, мебель, книги, периодическую печать, детские вещи.

Первые большие обозы с провизией приходили в Читу женам декабристов – Волконской, Трубецкой, Муравьевой, Нарышкиной. Все распределялось между товарищами по несчастью. Сахар, вино, прованское масло, рис разнообразили стол заключенных. «Кроме того, – вспоминал Н.В. Басаргин, – дамы присылали нам кофе, шоколад и различные кушанья, служившие нам вроде лакомства». А.И. Штукенберг дополнял: «Чтобы не присылать деньгами, им присылали из Петербурга все, что только возможно для жизни, – вещами, даже чай, и многое, что они продавали, – шелковые материи и проч., чтобы выручать деньги».

Ниже приводим документ, который дает представление о составе посылок.

[img2]aHR0cHM6Ly9wcC51c2VyYXBpLmNvbS9jODUwNjI4L3Y4NTA2Mjg4MDYvMTRkNmYzLzFxOEhxUFlJRG84LmpwZw[/img2] [img2]aHR0cHM6Ly9wcC51c2VyYXBpLmNvbS9jODUwNjI4L3Y4NTA2Mjg4MDYvMTRkNmZkL0ZGdkNSUTZWTWk4LmpwZw[/img2]

*Де Лафер (делаферм) – сорт французского табака.
**Киндер бальзам – слабая сладкая спиртовая настойка, употреблявшаяся как лекарство.

В 1835 г. декабристами было «получено с почт и от местных начальственных лиц разной величины сто тридцать шесть посылок». В 1836 г. пришло через почту 253 посылки, в 1837 г. «с почт и от других мест и лиц» – 257 посылок. Первыми посылки получало Главное управление по секретной части при Иркутском общем губернском управлении и Главном управлении Восточной Сибири, в которое входили генерал-губернатор и находящийся при нем Совет из высшей сибирской администрации. Иркутский (Енисейский) гражданский губернатор в письме на имя генерал-губернатора Восточной Сибири сообщал о получении данных посылок и их содержимом. Генерал-губернатор в ответном письме разрешал разослать означенные посылки «по принадлежности».

В свою очередь, письмо с требованием о выдаче посылок заключенным направлялось коменданту Нерчинских рудников С.Р. Лепарскому, который в ответном письме сообщал о получении государственными преступниками или их женами соответствующих посылок.  Заканчивалась переписка письмом гражданского губернатора генерал-губернатору о том, что посылки отправлены получателям. Весь процесс передачи занимал около месяца. Если посылка шла по почте, то ссыльные получали уведомление. Почтовые услуги оплачивались согласно почтовым тарифам. С частными доставщиками отправители заключали соглашение, по которому оплачивался транзит грузов в Сибирь. Доставка грузов из Санкт-Петербурга  в Петровский Завод обходилась по 3 руб. 30 коп. за пуд.

За доставку в Петровский Завод двадцати мест и двух ящиков весом сто двадцать три пуда и двенадцать фунтов иркутский мещанин Александр Балакшин получил от семейства Лавалей 406 руб. 89 коп. Большое влияние на стоимость провоза по Московскому тракту оказывало состояние цен на хлеб и фураж. Провозные цены могли меняться почти ежемесячно. От Иркутска до Томска с половины января стоимость провоза составляла от 3 до 6 руб. ассигнациями с пуда, а в начале марта – от 9 до 10 и даже от 12 до 24 руб.

В 1835-1839 гг. грузы декабристам в Сибирь доставляли московский купецкий сын Емельян Татарников, приказчик санкт-петербургского купца Чаплина иркутский мещанин Александр Балакшин, купецкий сын Донских с подрядчиком Кабанского общества ясашным Песковым, томский мещанин Копылов, томский купец Мезенцов, нижегородский мещанин Ерюхин, московский мещанин Агеев, иркутские мещане Шестунов, Прокопий Тюрюмин, Прокопий Мыльников, Василий Забелинский, купец Николай Кузнецов и купецкий сын Дмитрий Кузнецов, купцы Трапезниковы.

Доверие к доставщикам со стороны декабристов было полным. Это отражено, в частности, в письме И.И. Пущина Е.А. Энгельгардту. Он сообщал, что его знакомый купец Балакшин «очень человек добрый и смышленый; приятно с ним потолковать и приятно видеть готовность его на всякую услугу: в полном смысле слова верный союзник, исполняет наши поручения <…>. Все это он делает с каким-то радушием и приязнью».

В письмах к матери А.М. Муравьев упоминает г-на Котельникова, молодого купца из Кяхты: «Вы можете со всей уверенностью доверить ему все то, что захотите послать нам, – это надежная оказия», а также чиновника Российско-Американской компании Максима Смолина: «<…> доверяйте ему смело – это честный человек, дружески относящийся к нам». Случалось, что посылки не доходили до получателя и хранились невостребованными на почте или на складе у доставщиков. Тогда ожидание посылки затягивалось на длительный срок. В начале июля 1837 г. Е.И. Трубецкая обратилась к гражданскому губернатору А.Н. Евсевьеву с просьбой помочь ей приобрести в Красноярске у аптекаря Стремоусова две тысячи лечебных пиявок. Только спустя три месяца «три посудины, укупоренные в войлоках» были доставлены «страждущей и для пользы других».

Подобный случай произошел с братьями Завалишиными. Посылка, которую они ожидали еще в 1835 г., пришла к ним спустя два года. Причем, по словам братьев, в ней отсутствовали многие вещи. По этому поводу Завалишины обратились за разъяснениями к генерал-губернатору С.Б. Броневскому. Тот поручил разобраться в этом деле С.Р. Лепарскому. Было выяснено, что посылка долгое время оставалась в Казани, а потом была доставлена по назначению «купецким сыном Петровым», который утверждал, что, кроме двух волчьих шуб, покрытых нанкою, в ней ничего не было. Посылки, как правило, упаковывались в деревянные ящики (короба), которые снаружи обшивались кожей, клеенкой, холстом или рогожей и обвязывались веревками.

Поначалу жидкости перевозились в стеклянной таре, но затем их стали укупоривать в деревянные бочонки. Этот способ обеспечивал сохранность напитков и обходился дешевле. Зачастую посылки поступали с почты в совершенно разбитом виде и без указания адресата. Если удавалось установить адресата, то «обычная оговорка в подобных случаях обозначалась в официальных бумагах, прилагаемых при посылках, [и] гласила тако: «разбившаяся в дороге укупорка заменена новою, за которую просят взыскать и выслать следующие деньги – столько-то».

При поступлении поврежденной посылки губернское почтовое ведомство обязано было проверить вес и исправить повреждение. Содержимое разбитых посылок проверялось в присутствии представителя  Губернской почтовой конторы: «А буде посылка совершенно разбита, то заделать оную вновь и, наложив свою печать, выставить вес, составив при том находящимся вещам опись, если оной не было вложено, или отметив на прежней, каких вещей недостает <…>». Затем составлялось «свидетельство» о наличии предметов в посылке, при этом нередко указывалось совершенно другое количество вещей или уменьшалась длина отреза дорогой ткани. За новую укупорку в деревянную тару получателям выставлялся счет. Так, за период с 1 января по 5 апреля 1837 г. за новую укупорку братьям Завалишиным был выставлен счет на сумму 5 руб. 10 коп., Е.И. Трубецкой – 5 руб. 59 коп., Ф.Ф. Вадковскому – 51 коп.

Кражи вещей из посылок, предназначавшихся «государственным преступникам», и подмены были распространенным явлением. Так, из трех полуштофов с напитками, присланных в числе других вещей для С.Г. Волконского его сестрой С.Г. Волконской, один оказался пустым, так же как и одна из двух жестяных банок с табаком, отправленных Ф.Ф. Вадковскому. Этот и другие факты подтверждают слова М.А. Бестужева о комбинациях чиновников Почтового департамента: «Так, например, Александр Муравьев получил старую изношенную шапку вместо бобровой. Белье мы получали часто лазаретное; шляпки, головной и прочий дамский убор – или замененный, или страшно поношенный».

Ссыльный поляк Ю. Ручиньский писал: «Начальник канцелярии воровал напропалую. Мы все это испытали. Поступающие для нас посылки он полностью забирал себе либо выбирал из них те вещи, что больше всего ему нравились. У меня украл два жилета, а домашние полотенца заменял кусками сибирского полотна». По-видимому, речь шла не только об иркутских чиновниках, которые изобрели этот способ изымания вещей из посылок, но и о других служащих Почтового департамента. М.С. Лунин писал сестре 7 июля 1838 г. с критикой в адрес министра почт А. Голицына:

«Любезная сестра! На последней неделе получил я посылки <…>. Ящик разбит, вещи попорчены, беспорядок совершенный <…>. Прискорбно сказать тебе, что на вещах нет начальных букв моего имени и нет подробной описи предметам». Чтобы ускорить процесс доставки и обеспечить сохранность почтовых грузов, родственники и друзья М.С. Лунина стали отправлять посылки в Акатуй через III Отделение.

Для некоторых декабристов, в частности для А.З. Муравьева, посылки нередко отправлялась через Русско-Американскую компанию или канцелярию генерал-губернатора Восточной Сибири. Отсутствие сопроводительной описи вещей приводило к тому, что иногда посылки попадали к другим поселенцам. В подобной ситуации не раз оказывалась М.Н. Волконская. Так, посылка из Белостока, предназначавшаяся для М.И. Рукевича, была по ошибке доставлена княгине в Петровский Завод.

Рукевич, получив письмо от родственников об отправлении посылки и прождав ее почти два года, обратился к генерал-губернатору Броневскому за объяснениями по поводу того, «что отправленное к нему из Белостока от 21 июня 1835 г. белье в числе двадцати пяти штук им до сих пор не получено и что посылка эта, как известились родные его от Белостокской почтовой конторы, получена здесь в Иркутске 8 августа 1835 года.

По сделанной выправке оказалось: принятый из Иркутской почтовой конторы 9 августа этого года тюк в клеенке с бельем на 200 руб. был препровожден в числе других посылок от бывшего гражданского губернатора Цейдлера коменданту Нерчинских рудников Лепарскому 14 августа при № 749-м для выдачи жене государственного преступника Волконского».

Генерал-губернатор Броневский в письме от 30 апреля 1837 г. просил иркутского гражданского губернатора выяснить у г-жи Волконской, «точно ли вышеозначенная посылка с бельем ей принадлежала и имеет ли она известие об оной от родственников своих». После долгого разбирательства, по словам чиновника Подрезова, выяснилось, что княгиня «чрез давно прошедшее время припомнить не может <…>, а если в числе других и получила нечаянно <…>, то беспрекословно обязывается заплатить объясненную цену 200 рублей тому, к кому послана, а уже не белье возвратить, которое все, может быть, изветшало от держания». Что было княгиней выполнено, о чем свидетельствует расписка Рукевича о получении двухсот рублей ассигнациями «от жены государственного преступника Волконского».

В другом случае, в письме к В.А. Муравьевой, Мария Николаевна объясняла причину подобного недоразумения: «Теперь моя очередь дать вам отчет о посылке с провизией, пришедшей на мое имя, которая была вами послана еще в прошлом году весной. Поскольку ни на одном предмете в ящиках, ни на самих ящиках не было указано правильного адреса, посылка шла почти год. Я приняла ее за присланную мне из Москвы от моей золовки Зинаиды, от которой получила письмо. И я ею распорядилась как своею собственностью, а когда это недоразумение разъяснилось, от посылки уже почти ничего не осталось.

Я поспешила купить здесь все, что в ней содержалось; поскольку из России только что прибыл обоз свежей провизии, я взяла все, что было самого лучшего качества, и могу вас заверить, что ваш муж ничего не потерял от этой замены, тем более что все то, что вы ему послали, могло быть передано ему без всякого ограничения». Анализ содержания посылок предполагает в первую очередь описание вещей и способов обращения с ними, что составляет существенную часть анализа быта. Вещи отражают личность и образ жизни владельца. Рассматривая вещи, мы видим поведение, склонности и отношения людей.

За цифрами кладей открывается целый мир интересных бытовых деталей и психологических установок, которые помогают увидеть «роевую» (Л.Н. Толстой) сторону жизни декабристов в Сибири. Из различных эпизодов, связанных с посылками, складывается картина взаимоотношений между декабристами и местными властями, между самими заключенными и их родственниками. Тема посылок декабристам дает богатый материал также и для семиотических исследований.

Некоторые ситуации, связанные с получением посылок, могут быть отнесены к области семиотики и рассматриваться в ее терминах. Любая вещь может быть сведена к противоречию знака и значения, а конфликт, связанный с этим, – к различной интерпретации одного сигнала. Одежда могла как выполнять функцию простого бытового предмета (меховая одежда – не более чем предмет, защищающий от суровых сибирских холодов), так и приобретать в контексте определенной ситуации символическое значение.

В этом отношении показателен пример с горностаевым мехом, который получила Н.Д. Фонвизина от своих родственников. Реакция местных властей была незамедлительной. В письме от 9 ноября 1835 г. коменданту Нерчинских рудников С.Р. Лепарскому генерал-губернатор Восточной Сибири С.Б. Броневский дал по этому поводу следующие разъяснения: «<...> чтобы при употреблении [на том] меху черных горностаев ушков или мушек не было по известным вам причинам; ибо это приличествует <…> Священному и Высокому назначению». Как для родственников, оставшихся в России, так и для родителей, безусловно, важно было сохранить в детях традицию дворянского типа поведения и психологии. Помимо воспитания и образования этому должны были помочь предметы-символы, которые обладали определенным смыслом.

Безусловно, что карета, которую отправила Е.Ф. Муравьева своей внучке Нонушке в Петровский Завод, не имела практического значения - ездить в ней было негде и некуда, но этот предмет транслировал в детское сознание образ-символ дворянского быта и закреплял в нем определенный тип социальной принадлежности. Одна из форм создания привычной атмосферы комфорта дворянской среды – окружить себя знакомыми с детства предметами, знаками прошлой жизни, ощутить род приятной ностальгии по отношению к своему «потерянному раю» – домашнему очагу.

Столовые приборы, фарфор, одежда (мантилья), различные аксессуары (горностаевый мех, летние зонтики, веера) – все это предметы и вещи, не столько необходимые для жизни в Сибири, сколько предметы-символы, воспоминания о прошлой жизни и показатель принадлежности к дворянскому сословию. Интересные впечатления от посещений дома Волконских в Урике оставил Ю. Сабиньский. В частности, его наблюдения замечательны тем, что акцентируют внимание на вещной среде дома Волконских: «<…> окруженные предметами, которые являются всем миром для их сердец, они легко могут забыть, что изгнаны из другого мира <…>. И могут об этом забыть без греха, поскольку для них Сибирь – не что иное, как отдаленная часть их родины, с которой их объединяет их вероисповедание, и самосознание, и схожесть обычаев <…>».

Подводя итоги, можно констатировать, что помощь декабристам со стороны родственников была главным фактором их материального благополучия на каторге и поселении. Дальнейшее исследование состава посылок может стать ценным дополнительным источником для изучения быта декабристов во время их пребывания в Сибири и воссоздания исторически достоверной музейной экспозиции.