Виктор Балабанов

Декабристы в Благодатке

8 октября 1826 года из Иркутска за Байкал отправляется группа декабристов: братья П.И., А.И. Борисовы, С.Г. Волконский, В.Л. Давыдов, Е.П. Оболенский, А.3. Муравьев, С.П. Трубецкой и А.И. Якубович. Их уже ожидали в Благодатке, поскольку 27 августа 1826 года Иркутский губернатор Цейдлер отписал начальнику Нерчинских заводов Бурнашеву, что к нему на заводы отправлены будут «государственные преступники» и «чтобы сии преступники были употребляемы, как следует, в работу, и поступлено было с ними во всех отношениях по установленному для каторжных положению, чтобы был назначен для неослабного за ними смотрения надежный чиновник, и чтобы о состоянии их ежемесячно доносилось в собственные руки его величества через главный штаб».

Из всей восьмерки только одному Трубецкому разрешено было, и пе просто разрешено, а высочайше позволено, писать письма жене своей Екатерине Ивановне. 22 октября, будучи в Нерчинске, Трубецкой писал: «...до сих пор еще мы не доехали до места нашего назначения; горы, стужа, темнота ночей и болезнь одного товарища Александра Ивановича тому препятствовали... Послезавтра, думаю, что мы доедем до места. Бог весть, что пас там ожидает. Когда буду на месте, буду писать к тебе столь часто, сколько возможно будет; кажется, почта оттуда ходит каждую неделю, и потому каждую педелю буду к тебе писать».

Наконец, декабристы прибыли па последнюю перед Нерчинским заводом почтовую станцию - Зерентуйскую. Управитель Уровской волости шихтмейстер Макаров извещает об этом Бурнашева и последний приказывает: «государственных преступников» в Нерчинский завод не завозить, а доставить прямо на Благодатский рудник.

25 октября 1826 года узники двумя партиями прибыли в Благодатку. Одну из партий: Волконского, Трубецкого, Оболенского и Якубовича сопровождал хорунжий Чеусов - «сын атамана иркутского казачьего полка, человек добрый, непритязательный»; другую - Давыдова, Муравьева, братьев Борисовых - хорунжий Бронников.

Узников встречал сам управляющий Благодатской дистанции маркшейдер Черниговцев, которому начальник Нерчинских заводов приказал: «Немедленно отправиться на Благодатский рудник и приготовить для 4-х особые места в казарме, а для других 4-х человек, порознь для каждого, приискать частные квартиры, сколько можно у надежных хозяев, куда по приводе сих преступников разместить вместе с приставом рудника и назначенным к присмотру за оными особенным со стороны иркутского гражданского губернатора чиновником».

От иркутского губернатора для надзора за узниками назначается верхнеудинский квартальный надзиратель Козлов, а от Нерчинского заводского правления - пристав Благодатского рудника шихтмейстер Котлевский. О порядке наблюдения за «государственными преступниками» приставу выдается наставление, которым предписывается:

«1. К помещенным в казармы определить двух, а к помещенным на квартиры к каждому по одному надежному рядовому, кон и должны наблюдать строжайшим образом за их поведением, не допущать их к свиданию между собой...

2. Употреблять их в настоящие горные работы в две смены по 4 человека, размещая оных по разным выработкам так, чтобы они не имели между собой свидания, ставя в работы каждого из них с надежным человеком, коему и отдавать его на руки. При производстве работ самим вам лично и через определенных к надзору штейгеров, смотрителей и других людей, иметь неусыпное наблюдение, чтобы они не имели никаких связей с обращающимися в тех же работах преступниками, чтобы не могли получить через них или кого-либо крепких напитков, писем, записок, или денежного пособия, смотреть строго, чтобы вели они себя скромно, были послушны поставленным над ними надзирателям и не отклонялись бы от работ под предлогом болезнен.

3. Для отводу к работам не вызывать их на общую раскомандировку, а при наступлении смены посылать надежного унтер-офицера и двух рядовых, которых по надлежащем обыске со стороны Козлова должны их принять и доставить в рудник; при выходе же их из горы осматривать, в присутствии вашем, не имеют ли они при себе каких-либо бумаг, денег или чего-либо вредоносного, и если что окажется, отбирать и немедленно мне доложить, а после того обращать их опять через того же унтер-офицера и рядовых на квартиру или и казарму и сдавать Козлову. При производстве же работ, иметь в приличных пунктах сверх внутреннего за ними наблюдения, чтобы не могли они сходиться между собой или с другими преступниками, пристойный караул. На каковой случай и воинская команда при Благодатском руднике будет увеличена.

4. О каждом из таковых преступников вести особые секретные дневные записки, замечая в оных со всею подробностию, каким образом он производил работы, что говорил при производстве оной, не было ли в словах его чего либо противного, какой показывал характер, был ли послушен к поставленным над ним властям, и каково состояние его здоровья. Таковые записки представлять ко мне еженедельно, а ежели случится что-либо особенное, то доложить немедленно.

5. Преступников сих не только не увольнять никуда в селение и з заводы и рудники, но и не позволять отлучаться из жительства Благодатского рудника и из своих квартир на другие, словом никуда, кроме работы, наблюдая строжайше, чтобы они между собою не имели свиданий, не заводили бы у себя сборищ и во всех случаях вам иметь за ними лично и через приставленных к ним рядовых и на квартирах то же самое смотренье, как сказано при производстве горных работ, хотя таковое и возложено главнейше на Козлова, и во всем, до того относящемся, содействовать ему, Козлову, всеми мерами.

6. Предупредить их и смотреть строжайше, чтобы они не имели разговоров ни на каком языке, кроме Российского».

По прибытии декабристов, начались обычные па Нерчинской каторге «административные мероприятия». У них отобрали все ценное, все «колющее и режущее», все, что считалось излишним в каторжных условиях.

Составлены были описи отобранного имущества, которые хранились в конторе «под сохранность». «Отобраны» так называемые «прописи на всех знаемых ими языках для сличения оных с письмами». Сравнили «дополнительно» описания примет «государственных преступников». Все оказалось на своих местах.

Сергей Трубецкой, 36 лет «на правой ляшке выше колена имеет рану от ядра». 

Сергей Волконский. 38 лет «па правой ноге па бедре имеет рану от пули, зубы носит накладные при одном натуральном переднем верхнем зубе». 

Артамон Муравьев. 33 лет. «корпусом дороден... имеет небольшую рану на левой ноге, ниже берца, на правой руке проколото порохом... имя жены его». 

Василий Давыдов, 34 лет, «на обоих ногах имеет раны от штыков, повыше левой груди имеет рану от пики, на правой руке небольшой шрам и между указательным и средним пальцами имеет два шрама от сабли, собою ныркист (рябоват. - В.Б.)». 

Александр Якубович, 29 лет, «на лбу, повыше правой брови имеет рану от пули, с повреждением кости, на правой руке безымянный палец и мизинец не сгибаются, на правой руке ниже плеча имеет рану от пули навылет в спину повыше лопатки, на левой ноге в пахе рану от пули навылет с повреждением кости; сухощав, плечист». 

Борисов 1-й, 27 лет. Борисов 2-й, 25 лет. «на левой руке имеет наколотые порохом литеры: М. В., означающие имя бывшей невесты его, девицы Мальвины Бородовнчевой, также стрелку, якорь и косу». 

Уже по этим кратким характеристикам можно судить насколько нелегкую долю выбрало царское правительство для изувеченных в сражениях Отечественной войны 1812 года «государственных преступников», направив их в «каторжные норы» Благодатского рудника. 

В письме к жене от 29 октября 1826 года С.П. Трубецкой написал: «Здесь находят нужным содержать нас еще строже, нежели мы содержались в крепости; пе только отняли у нас все острое до иголки, также бумагу, перья, чернила, карандаши, но даже и все книги и самое Священное Писание и Евангелие. Должен ли я причислять оне к новому наказанию, наложенному на меня, или только к мерам осторожности или испытания, мне неизвестно... В комнате, в которой я живу, я не могу во весь рост уставляться и потому я в ней должен пли сидеть на стуле, пли лежать на полу, где моя постель. Три человека солдат не спускают глаз с меня, и когда я должен выходить из нее, то часовой с примкнутым штыком за мной следует. Сверх того мне наделано множество угроз, если я с кем-либо вступлю в сношение личное или письменное, или получу, или доставлю письмо тихонько». 

Декабристам, совершившим тяжелый семнадцатидневный путь от Иркутска до Благодатки, дали три дня отдыха. Для личного с ними знакомства приехал сам начальник Нерчинских заводов, берггауптман Т.С. Бурнашев. Узники сразу же почувствовали, насколько груб в обращении с людьми, особенно каторжными, этот исполнитель «царских милостей». Он старался всем своим видом подчеркнуть, что ни в коей мере не потерпит даже малейшего непослушания, все должно быть так, как он прикажет. И лишний раз старался напомнить, что должны и чего не имеют права делать «государственные преступники». Чинуша до мозга костей «поставляя себе обязанностью нас осыпать ругательствами, оскорблять наше достоинство». Недаром декабристы назвали его «заплечных дел мастером».

Накануне, 30 октября, было объявлено, что «преступники» назначаются на работу в рудник и должны быть готовы поутру к предстоящему труду. К 5 часам утра их всех собрали у тюремного помещения. Пришел штейгер с рабочими и начал распределение. Как новичков их присоединяли в пару к опытному рабочему. 

- Трубецкой! - выкрикивал штейгер.

- Я. 

- Ефим Васильев! - и С.П. Трубецкой отправлялся с Васильевым на работу. 

- Оболенский! 

- Я. 

- Николай Белов! - и Белов с Е.П. Оболенским шел в шахту, получив сальную свечу, кирку и молот. 

Как в этот, так и в последующие дни все восемь человек были распределены по разным забоям, или, как пишет Е.П. Оболенский «по разным шахтам». Работа их под землей, «в страшной пропасти» продолжалась до одиннадцати часов дня. Оболенский вспоминает, что работать приходилось «в дыре, пробиваемой в стену, в которой садишься на колена и принимаешь разные положения, смотря по высоте места, чтобы ударить молотом фунтов в 15 пли 20». 

Они не считали свою работу «слишком тягостной», тем более, что с самого начала они встретили полное сочувствие со стороны каторжных, которые трудились рядом с ними и всегда приходили на помощь. За десять минут эти люди выполняли такую работу, какую новички не смогли бы выполнить за час. Всю добытую руду каторжане доставляли к «колодцу». По этому «колодцу» она поднималась на поверхность. 

Впоследствии декабристы вспоминали: «Встречаясь с нами, эти лица, закаленные в преступлениях, показывали нам немое, но весьма явственное сочувствие... За нами надзирали, и мы могли только в коротких словах выразить, что мы их понимаем и оцениваем». 

Как и полагалось по наставлению, Котлевский и Козлов, наблюдавшие за узниками, докладывали по инстанциям, что «государственные преступники вели себя добропорядочно, при производстве работ были прилежны и ничего противного не говорили, к поставленным над ними смотрителям были послушны, характер показывали скромный, на квартирах своих никаких в чем-либо ропотных слов не говорили, кроме слов чувствительных, раскаяние в своих преступлениях изъявляющих.

Давались характеристики и каждому в отдельности: «Волконский при производстве работ был послушен, характер показывал тихий, ничего противного не говорил, часто бывает задумчив, печален. 

Давыдов. Характер показывает тихий, ничего противного пе говорил.

Оболенский. При производстве работ был прилежен и послушен и ничего противного пе говорил; характер показывал скромный. 

Якубович. В работах старается быть равнодушным.

Борисов 1-й. Был прилежен, послушен и ничего противного не говорил, характера скромного. 

Борисов 2-й. При производстве работ был прилежен, ничего противного не говорил». 

5 ноября 1826 года С.П. Трубецкой сообщал жене: «Я привыкаю действовать молотом, и работа не вредит моему здоровью... видно, что мне такого рода труд нужен... Если бы я был без действия, то конечно здоровье мое пострадало бы, как от воздуха, так и от нечистот, в которых я живу. Тебе, друг мой, должно ко многому приготовиться; вообрази, что та бедная хата, в которой мы жили в Николаевском заводе, была бы дворцом в здешнем месте. Ты еще не видывала таких тесных, низких и бедных изб, каковы здесь. Кроме того, истинно должна будешь быть в нищете, ибо многих из самых простых даже потребностей в жизни не достанешь здесь ни за какие деньги, а если что можно достать, то за такую цену, что скорее можно согласиться без них обойтись». 

При высочайшем разрешении переписки Трубецкого с женой была сделана оговорка, чтобы в этих письмах не было «ничего неприличного и непозволительного». Письма должны были отсылаться иркутскому губернатору незапечатанными и если в письмах не будет ничего «дурного», то только тогда их разрешалось посылать жене. 

Обязанность просмотра писем взял на себя начальник Нерчинских заводов Бурнашев, приказавший Котлевскому доставлять ему письма декабриста, притом непременно в пятницу. Прочитав письма Трубецкого, Бурнашев вернул их обратно в Благодатку с такой резолюцией: «В письмах, между прочим, помещены совсем неприличные материи, например: 

1) В сравнительном виде содержание их в Николаевском заводе с здешним и с осуждением законных правительственных мер, забыв, что они, по столь тяжкому преступлению совсем не заслуживали бы такого снисхождения, какое и ныне им оказывается по употреблению в работах и прочее, в том единственном предположении, что они скромным поведением и покорностью все то оправдывают, и докажут самым делом истинное свое раскаяние о столь преступном и тяжком заблуждении против закона и совести. 

2) Что от них взятые вещи, книги, ножи, карандаши и прочее, то некоторые как излишние на теперешний раз по их употреблению, а другие - как неприличные по их состоянию, а за всем тем, чтоб они, оставаясь у них, не могли быть кем еще и покрадены; однакож всякая вещь есть их собственность, а потому никакие из них и даже самомалейшие, кроме самих их, никуда не будут утрачены. Посему самому и не следовало ему, Трубецкому, и писать о том в превратном виде».

В личной записке маркшейдеру Черниговцеву Бурнашев пишет: «Петр Михайлович!.. При объявлении повеления тем преступникам внушить на словах обстоятельнее, что они должны писать отнюдь без излишеств, дабы не лишиться сей милости; и чтоб в противном случае не было с ними поступлено, как с людьми, впавшими в столь тяжкое преступление и не раскаявшимися». 

В этот период пересылать свои письма пытались и другие декабристы. По-видимому, эти письма дошли до Иркутска. По крайней мере Бурнашев в декабре 1826 года получил от иркутского губернатора отношение, в котором губернатор еще раз указывает, что переписка запрещена всем «государственным преступникам», кроме С.П. Трубецкого. До середины ноября Волконский и Трубецкой жили на частных квартирах. Но вот до Бурнашева стали доходить слухи, что поднадзорные его свободно разгуливают по улице села Благодатского, что категорически преступникам такого рода воспрещается. Бурнашев пишет Черниговцеву:

«Между прочим я слышал будто бы в Благодатском Трубецкой и Волконский выходят с квартиры по улицам - и в тоне небезважном. Почему и постарайтесь узнать о том, и если окажется справедливо, то строго воспретите то делать, поставя на вид Козлову и Котлевскому, что они за таковое послабление будут ответствовать». 

А в конце ноября последовало распоряжение: «По неудобности квартиры к помещению преступников Трубецкого и Волконского... поместить их в той же казарме, где и прочие преступники содержатся, и чтобы оба они были в одном отделении».

В каких же условиях жили декабристы? Помещение 14 метров длины и 10 ширины, находилось у подножья горы Благодатской, разделялось оно холодными сенями на две половины. В левой половине, имевшей отдельный вход снаружи, прежде заключали беглых каторжников, а затем, когда воинская команда, наблюдавшая за декабристами была доведена до двенадцати человек, отвели ее им, открыв вход через сени. При входе в комнату, где были размещены декабристы, на левой стороне находилась огромная русская печь. 

Вдоль стен были устроены небольшие наскоро сколоченные из досок комнатки, которые официально называли «каютами», а самими декабристами - «чуланами» или «конурами». Таких чуланов было четыре, три из них имели «три аршина с небольшим длины и аршина два ширины», третий имел такую же длину, но был в два раза шире. Этот чулан занимали Волконский, Трубецкой и Оболенский.

В одной из узких коморок ютились Муравьев с братьями Борисовыми. Давыдов и Якубович «заняли каждый по особому чулану». Сохранилось весьма выразительное описание нового местожительства, запечатленное Оболенским: «моя кровать была устроена так, что половина моего туловища находилась под кроватью Трубецкого, а другая примыкала к двери». К тесноте прибавлялось еще и несметное количество клопов, от которых не было никакого спасения. 

В общей комнате находился бессменный внутренний караул, состоявший из унтер-офицера и трех солдат. В свободное вечернее время в этой же комнате находились и узники, где они и обедали. Чтобы прокормить себя, они образовали артель, артельщиком избрали А.И. Якубовича, как самого опытного «по военно-кухонной части». Артельщик распоряжался той небольшой суммой денег, которая была у «государственных преступников». На них приобретались необходимые, в прибавку к тюремному питанию, продукты.

Оболенский вспоминает: «те же караульные готовили нам кушанье, ставили самовар, служили нам и скоро полюбили нас и были нам полезнейшими помощниками. Все они были люди грамотные; большая часть кончили курс уездного училища и удивляли нас и разнородными познаниями и развитием умственным, которое трудно было ожидать в таком дальнем краю, о коем весьма редко носились слухи; и то как о месте диком, где люди, и природа находились в первоначальной своей грубости. Здесь мы увидели совершенно противное. Жажда знания, которые они хотели почерпнуть из беседы с нами, нас радовала и удивляла. Некоторые из них достигли впоследствии офицерских чинов и, вообще отличались добрым поведением». 

Но какими бы дружелюбными не были отношения к декабристам, начальство требовало от воинской команды исполнения законных порядков. Двойное наблюдение как со стороны губернского начальства, так и со стороны горного не могло не сказаться на условиях содержания узников. «Горное начальство боялось донесения квартального, и потому строгость умножало: квартальный же боялся горных и таким образом нас окружали две неприязненные силы, которые старались только увеличить наши тягости». Естественно, что в результате проживания в стесненных условиях и многотрудного горняцкого дела, среди узников неоднократно появлялись различные заболевания. 

Начальник Нерчинских заводов Бурнашев относился к недомоганиям своих поднадзорных весьма подозрительно и посылал для проверки лекарских учеников, а для контроля над последними - главного лекаря Нерчинских заводов Владимирского. Так 11 ноября 1826 года квартальный надзиратель Козлов доложил, что В. Давыдов и Борисов 2-й «одержимы болезнью. Давыдов открытыми на брюхе, ляжках... ранами, а Борисов лихорадочною болезнью и на правой руке у большого перста ноктоедом», почему они уже два дня «не употреблялись в работы». Бурнашев приказывает осмотреть больных старшему лекарскому ученику Чеснокову. Последний подтверждает: да они «одержимы болезнями». И оказал им посильную помощь. 

20 декабря заболел Трубецкой, по сообщению Козлова «грудною и внутренною болезнями». Младший лекарский ученик Пазников подтвердил, что он «имея, как кажется чахотку, одержим кровохарканьем, от коего чувствует величайшую слабость в груди». Бурнашев отправляет лекаря Владимирского, который окончательно подтверждает о серьезной болезни Трубецкого. Болели так же Волконский и Муравьев. «Первый - болью в груди, а второй - колотьем в левом боку».

Слухи или сообщения о болезнях «государственных преступников» дошли и до иркутского губернатора Цейдлера и он дает Бурнашеву предписание: «Нынешний порядок об употреблении в работу признаю нужным переменить, и потому распорядиться, чтобы они были употреблены и работу одну смену в сутки, посылать их без изнурения, и с обыкновенными льготными днями, но надзор за ними усугубить». 

Получив это указание, Бурнашев в неудовольствии сказал свои «исторически знаменитые» слова: - Черт побери, какие двойственные инструкции дают нашему брату. С одной стороны, я должен употреблять их в работу, с другой же - печись о их здравии. Не будь этих глупых предписаний, я бы в два года вывел их всех в расход. 

5 февраля 1827 года благодатских узников посетил приехавший сюда из Читинского острога комендант при Нерчинских рудниках генерал-майор С.Р. Лепарский, специально назначенный для наблюдения за всеми «государственными преступниками». Он, по словам Оболенского, «был ласков и учтив со всеми и, расставаясь, оставил надежду на улучшение нашего положения». Однако, Лепарский, прежде всего, нашел незаконное «послабление», допущенное при содержании «преступников» - они были без оков. В этот же день всех восемь человек повели в кузницу и там заковали в ножные кандалы, очень неудобные и тяжелые, на что в первые же дни стали жаловаться узники. Поэтому в конце марта 1827 года изготовили новые, весом в 5 фунтов каждые и «с замками, с одним у всех ключом».

Лепарекому не понравилось и двойное наблюдение за «преступниками» и он приказал Козлова отправить обратно в Верхнеудйнск, а на его место назначить офицера горного ведомства. 7 февраля 1827 года Бурнашев приказывает Черниговцеву, на место Козлова назначить члена Нерчинском горной конторы шихтмейстера М. Рика и в команду к нему Забайкальского казачьего полка урядника Гантимурова с 12-ю казаками и унтер-офицера Макавеева «в помощь людям 5-го горного батальона, содержащего при тех преступниках караул». Таким образом, караул был усилен настолько, что на каждого декабриста приходилось по пять человек рядовых и офицеров. 

Рик начал было заводить новые порядки. Он приказал, чтобы узники после работы были препровождены в свои «каюты» и там ужинали тем, что им подадут. Декабристы воспротивились этому. Оболенский рассказывает: 

«Мы показали Рику наши чуланы, сказали ему, что незозможно будет нам вынести душного и злокачественного воздуха, если мы будем заперты в продолжении 18-ти часов; что никакое здоровье не поможет выдержать этого неестественного положения. Никакие убеждения не могли подействовать на Рика. Он подумал, что наши слова означают решимость не повиноваться его распоряжениям и закричал солдатам: «гоните их!» 

И, действительно, солдаты были готовы к исполнению приказания, но они знали нас, и потому мы взошли в свои казематы, бесприкословно повинуясь отданному приказанию, а солдаты молча смотрели на нас. Когда Рик удалился, мы начали рассуждать между собою, на что следует решиться. То, что мы говорили Рику, было полным нашим убеждением, нам казалось и, действительно, было невозможно, выдержать злокачественность воздуха в том малом пространстве, в котором мы находились, где другого положения мы не могли иметь, кроме сидячего или лежачего. Трубецкой, когда вставал, должен был нагнуться, потому что головой он касался потолка. 

Долго рассуждая, не знаю кому из нас пришла мысль не принимать пищи до тех пор, пока условия нашего заключения не изменятся. Единогласно решено было привести это предложение в исполнение; с того же вечера мы отказались от предложенного ужина; на другой день вышли на работу не напившись чаю; возвратившись, отказались от обеда, и таким образом, провели сутки без пищи - и не принимали даже воды, которую нам предлагали. На другие сутки повторилось то же самое». 

А между тем, в эти же дни 8 и 9 февраля 1827 года у них была и большая радость: в Благодатку прибыли Е.И. Трубецкая и М.Н. Волконская и имели свидание со своими мужьями. Но о том, что узники объявили голодовку, они узнали только несколько дней спустя. Это была, пожалуй, первая объявленная голодовка среди политических заключенных. 

Так как начальство и лица надзиравшие узников больше всего боялись, чтобы заключенные не нанесли себе каких-либо телесных повреждений, то голодовки не на шутку испугался и шихтмейстер Рик. Он, по словам Волконской, совершенно потерял голову. 10 февраля Рик пишет начальнику Нерчинских заводов рапорт, в котором объясняет, что, руководствуясь инструкцией Лепарского, он приказал через караульного унтер-офицера Макавеева, чтобы «государственные преступники ужинали но закату солнца и, как скоро станет смеркаться, были бы все по своим «каютам». Но придя в 7 часов вечера в казарму, он застал заключенных «за столом со свечкой и чаем, на вопрос: почему не ужинали до сумерек - вместо приличных ответов и должного повиновения, наделали грубостей и говорили, что кроме г-на коменданта, если не захотят, не будут повиноваться никакой власти и никто ничем к тому принудить их не могут, и хотели идти в каюты». 

Рик «нашелся принужденным для усмирения и отводу в свои места употребить силу караула». Он находил, что «хотя в оном бунте участвовали все восемь человек государственных преступников, но первые начинщики были Сергей Трубецкой и Сергей Волконский». 

Получив «рапорт о бунте» Бурнашев решил расправиться с «бунтовщиками» и двинулся со всем своим окружением из Нерчинского завода в Благодатский рудник. Рассказывает М.Н. Волконская: «Это было.... через несколько дней после моего приезда. Я ничего не подозревала, Катюша тоже. Велико было наше удивление, когда мы увидели, что приехал Бурнашев со своей свитой. Они остановились в избе, рядом с нашей, вокруг собрались местные жители. Я спросила у одной из женщин, что все это значило, она мне ответила: «Секретных судить будут». Я увидела мужа и Трубецкого, медленно подходивших под конвоем солдат... Мой муж приближался, я стала на колени на снегу, умоляя его не горячиться. Он мне это обещал. Бурнашев (как я узнала позже) принял строгий и крутой вид, грозя им наказанием кнутом в случае возмущения, и, после длинной речи, позволил им объясниться. Сергей (Волконский) сказал ему, что никто и не думал о возмущении, но что г-н Рик запирал их по возвращении с работы в отделения без света, не позволяя им обедать вместе... Я увидела мужа, шедшего обратно, он спокойно сказал мне: «Все вздор», и рассеял мою тревогу, уверяя, что все обойдется благополучно. Затем привели остальных». 

Рассказ Марии Николаевны дополняет Е.П. Оболенский: «Наш ответ Бурнашеву был весьма краток и прост: что если он называет бунтом неприятие нами пищи, то пусть вспомнит, что во все время нашего пребывания в Благодатском руднике, мы ни разу ни в чем не приступали тех приказаний, которые нам были даны, что мы были совершенно довольны его распоряжениями до того времени как Рик стеснил одну единственную, невинную свободу, коей мы пользовались и что неестественно желать пищи, находясь в том тесном пространстве, в каком мы помещались. Нас отпустили немного смягченным голосом, по никакой надежды не подавали. После нас пошли, тем же порядком, и прочие товарищи. Слышали то же самое, говорили то же и возвращались так же. К обеду наши чуланы были отперты и вое пошло прежним порядком». 

После окончания допроса М.Н. Волконская и Е.П. Трубецкая обратились к Бурнашеву:

- Скажите, что все это значит? 

- Ничего, ничего, - ответил успокоившийся начальник, - мой офицер сделал из мухи слона.

Все это происходило 15 февраля 1827 года, а 16 февраля Бурнашев написал Лепарскому целый отчет об инциденте: 

«Я немедленно отправился на рудник и напервое осмотрел караул, а затем преступников, и нашел первый в надлежащей исправности, а последних в своих местах и приличном их состоянию положении: ибо тогда по случаю праздника были они не на работе. Чтобы узнать причину таковой не замеченных от них до сего с самой присылки сюда ни в каком случае грубостей, тотчас приказал я представить к себе в квартиру, тамошний казенный дом, троих из них по одиночке: Трубецкого, Волконского и Оболенского. 

Все сии преступники насчет вышеизложенного обстоятельства представили мне со всею скромностью в извинение, что они то сделали без всякого умысла к чему-либо противному, но единственно по неведению, думая что не от самого ли того пристава Рика таковой новый распорядок начал вводиться с тем еще, чтоб им не давать ночью или с вечера вовсе и огня, что они по тому неведению единственно столь долго и не ужинали, отрицаясь однакож в рассуждении слов, сказанных насчет неповиновения иной власти кроме вашего превосходительства. 

По поводу всего того, дабы не могло впредь выйти от тех преступников чего-либо или по незнанию, или же и с какими намерениями, сделал я им всем внушение. Таковое внушение мое принято было теми преступниками с чувством видимой большой внимательности и уважением. Краше сего оные преступники вели себя с 1 по 15 сего февраля в должном порядке и повиновении, и при сем внимательном наблюдении ничего особенного за ними не замечено». 

Последняя приписка весьма характерна. Ведь все события происходили, по сути дела, до 15 февраля. По-видимому Бурнашев этим самым выгораживает себя, боясь наказания свыше. Он, как впрочем и сам Рик, умалчивает совершенно о голодовке, упомянув только вскользь об отказе от ужина. А между тем именно голодовка напугала начальство более всего. 

Интересно отметить, что тот же Рик 16 февраля официально сообщал о настроении декабристов следующее: «Трубецкой и Волконский с приезду жен сделались примерно веселы. Муравьев уныл и кроток. Давыдов задумчив и крайне не доволен своим положением. Оболенский старается быть равнодушным и веселым, хотя и не всегда. Якубович всегда в неудовольствии и собою занят. Борисовы всегда печальны, тихи, молчаливы и с большим терпением переносят свое состояние».

23 февраля Рик, между прочим, записал: «Давыдов задумчив, молчалив, великий охотник заниматься великим писанием», то есть «Библией», которую еще в ноябре 1826 года переслал узникам через Черниговцева сам Бурнашев. Рик составляет рапорты о поведении до начала марта 1827 года (последний рапорт, по-видимому, от 8 марта).

23 марта рапорт составил уже Резанов, сменивший Рика. О Резанове декабристы отзывались с большой теплотой, считали его «честным и достойным человеком в преклонных уже летах». По весне, когда наступили теплые дни, Резанов стал выводить заключенных на прогулку, в окрестности Благодатки, а иногда и до самой Аргуни. Обычно поодаль от них шли на прогулку Мария Волконская и Екатерина Трубецкая. Когда появились полевые цветы, то мужья, нарвав букеты, клали их где-нибудь на камни, а жены подбирали эти букеты. 

Братья Борисовы во время этих прогулок собирали этимологическую коллекцию, а в тюрьме составляли прекрасные альбомы бабочек. Зарисовки делались акварелью. До нас не дошло каких-либо рисунков видов Благодатки, исполненных декабристами, кроме альбомов Борисовых, однако известно, что еще зимой узникам были переданы, по их просьбе, краски и кисти.

Губернское начальство начало проявлять довольно неумеренное беспокойство о здоровье благодатских «преступников». Весной, в марте или апреле из Иркутска был послан чиновник, который должен был самолично увидеться и поговорить с заключенными. Он узнает, что они употребляются на подземных работах наравне с каторжными и, решив облегчить труд, приказал впредь употреблять только на поверхностных работах. Их переводят на работы по сортировке руд. Урок был 30 носилок по пять пудов руды на каждого, с переноской на расстояние 200 метров от сортировки до места складирования руды. 

Продолжительность рабочего дня при этом была в два раза больше, чем на подземных работах. Они трудились с 5 утра до 11 дня, и затем с 13 часов дня до 18-ти. Чиновник явно перестарался, декабристы считали, что «по новому распоряжению и время труда и тягость его увеличены были почти вдвое».

В начале сентября 1827 года в Благодатку снова приехал комендант при Нерчинских рудниках Лепарский. Он распорядился, чтобы 13 сентября благодатскую восьмерку отправили в Читинский острог. Но так как в это время большая группа каторжников совершила побег и производились поиски, отъезд задержался до 18 сентября. 

18 сентября 1827 года декабристы, в сопровождении Резанова, навсегда покинули Благодатский рудник.