© НИКИТА КИРСАНОВ

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » © НИКИТА КИРСАНОВ » «Кованные из чистой стали» » Трубецкой Сергей Петрович.


Трубецкой Сергей Петрович.

Сообщений 1 страница 10 из 66

1

СЕРГЕЙ ПЕТРОВИЧ ТРУБЕЦКОЙ

кн. (29.08.1790 - 22.11.1860).

Полковник, дежурный штаб-офицер 4 пехотного корпуса.

Отец - действительный статский советник, нижегородский губернский предводитель дворянства кн. Пётр Сергеевич Трубецкой (14.07.1760 - 19.02.1817, Нижний Новгород; Вознесенский Печёрский мужской монастырь), мать - Дарья (Евдокия) Александровна, светлейшая кн. Грузинская (29.05.1766 - 18.03.1798, Нижний Новгород; похоронена в с. Лысково, в Спасо-Преображенском соборе); отец вторым браком за Марфой Петровной Кроминой (ок 1780 -  ок. 1860). 

Воспитывался дома, учителя: англичанин Изенвуд, немец пастор Лундберг, француз Стадлер; с 1806 слушал лекции в Московском университете.

В службу вступил подпрапорщиком в л.-гв. Семёновский полк - 10.11.1808, прапорщик - 25.10.1810, подпоручик - 2.06.1812, участник Отечественной войны 1812 (от Вильны до Бородина, Тарутино, Малоярославец) и заграничных походов (Люцен, Бауцен - награждён орденом Анны 4 ст., Кульм - награждён орденом Владимира 4 ст. с бантом, прусским орденом За заслуги и Кульмским крестом, Лейпциг, где ранен), поручик - 23.09.1813, назначен полковым казначеем - 16.06.1815, штабс-капитан - 29.08.1816, капитан - 4.03.1819, назначен старшим адъютантом Главного штаба - 4.05.1819, в отпуске за границей - середина 1819 - сентябрь 1821, переведён в л.-гв. Преображенский полк с оставлением в прежней должности - 24.01.1821, полковник - 1.01.1822, назначен дежурным штаб-офицером в 4 пехотный корпус (Киев) с оставлением в прежней должности - 22.12.1824. Масон, член ложи «Трёх добродетелей» - 25.01.1816, в 1818 и до 28.04.1819 - наместный мастер этой ложи.

Член Союза спасения, Союза благоденствия (председатель и блюститель Коренного совета), один из руководителей Северного общества, один из авторов «Манифеста к русскому народу», во время подготовки восстания 14.12.1825 намечен был в диктаторы, но на площадь не явился и участия в восстании не принимал.

Арестован в ночь на 15.12.1825 в квартире своего родственника австрийского посла Лебцельтерна, доставлен в Петропавловскую крепость - 15.12 («Трубецкого, при сем присылаемого, посадить в Алексеевский равелин. За ним всех строже смотреть, особенно не позволять никуда не выходить и ни с кем не видеться») в №7 Алексеевского равелина.

Осуждён по I разряду и по конфирмации 10.07.1826 приговорён в каторжную работу вечно. Отправлен закованным в Сибирь - 23.07.1826 (приметы: рост 2 аршина 11 1/4 вершков, «лицом чист, глаза карие, нос большой, длинный, горбоватый, волосы на голове и бороде тёмнорусые, усы бреет, подбородок острый, сухощав, талии стройной, на правой ляжке выше колена имеет рану от ядра»), срок сокращён до 20 лет - 22.08.1826, прибыл в Иркутск - 29.08.1826, вскоре отправлен в Николаевский винокуренный завод, возвращён оттуда в Иркутск - 6.10, отправлен в Благодатский рудник - 8.10, прибыл туда - 25.10.1826, отправлен в Читинский острог - 10.09.1827, поступил туда - 29.09, прибыл в Петровский завод в сентябре 1830, срок сокращён до 15 лет - 8.11.1832, до 13 лет - 14.12.1835. По указу 10.07.1839 обращён на поселение в с. Оёк Иркутской губернии, жене разрешено жить с детьми в Иркутске, С.П. Трубецкому приезжать туда на время - 11.01.1845, разрешено поместить дочерей Елизавету и Зинаиду в открытый в Иркутске девичий институт - 17.06.1845.

По манифесту об амнистии 26.08.1856 восстановлен в правах дворянства, но без княжеского титула, который дарован детям особым высочайшим указом 30.08.1856.

Выехал в Европейскую Россию, прибыл в Москву - 29.01.1857, выехал в Киев, где жила его дочь А.С. Ребиндер (муж её был тогда попечителем Киевского учебного округа) - 21.02.1857. В мае 1858 разрешена поездка в Варшаву по семейным делам, в октябре 1858 переехал в Одессу, переехал на жительство в Москву - 19.08.1859, разрешено приезжать на время в Петербург для свиданий с дочерью А.С. Ребиндер (муж её тогда - директор Департамента народного просвещения) - 30.11.1859.

Мемуарист.

Умер от апоплексического удара в Москве, после отпевания в церкви Св. Николая в Хлынове похоронен в Новодевичьем монастыре.

Жена - гр. Екатерина Ивановна Лаваль (27.11.1800, С.-Петербург - 14.10.1854, Иркутск; Знаменский монастырь).

Дети:

Александра (3.02.1830, Чита - 30.07.1860, Дрезден; похоронена в С.-Петербурге на кладбище Новодевичьего монастыря), замужем за Николаем Романовичем Ребиндером (8.05.1813 - 14.09.1865, Москва; Новодевичий монастырь); 

Елизавета (16.01.1834, Петровский завод - 11.02.1918, Симферополь), замужем за Петром Васильевичем Давыдовым (27.06.1825, с. Каменка Чигиринского уезда Киевской губернии - 19.01(по другим сведениям 22.11).1912, с. Саблы Симферопольского уезда Таврической губернии); 

Никита (10.12.1835, Петровский завод - 15.09.1840, с. Оёк; похоронен в Иркутске, в Знаменском монастыре); 

3инаида (6.05.1837, Петровский завод - 24.06 (по другим сведениям 11.07).1924, Орёл; Троицкое кладбище), замужем за Николаем Дмитриевичем Свербеевым (27.08.1829 - 6.12.1860, Орёл; похоронен при церкви с. Михайловское-Мансурово Новосильского уезда Тульской губернии); 

Владимир (4.09.1838, Петровский завод - 1.09.1839, Иркутск; похоронен в Знаменском монастыре); 

Иван (13.05.1843, с. Оёк - 17.03.1874, С.-Петербург; похоронен в Москве на кладбище Новодевичьего монастыря), женат на кж. Вере Сергеевне Оболенской (27.03.1846 - 1.08.1934); 

Софья (15.07.1844, с. Оёк - 19.08.1845, Иркутск, похоронена в Знаменском монастыре).

Братья:

Александр (18.08.1792, Н. Новгород - 14.04.1853, Н. Новгород; Вознесенский Печёрский мужской монастырь), полковник, женат на Луизе Валентиновне Расцишевской (ск. 1881);

Пётр (23.08.1793, Н. Новгород – 13.08.1828, Бухарест); жёны: первая – Елизавета Николаевна Бахметева (1.08.1801 - 18.11.1825, Одесса), вторая – княжна Клеопатра Константиновна Гика (ск. 20.01.1880);

Павел (16.01.1795, Н. Новгород - 1802, Н. Новгород);

Никита (6.08.1804, Н. Новгород - 30.01.1886, Тверь; Христорождественский женский монастырь), церемониймейстер; женат на Александре Александровне Нелидовой (7.01.1807 - 10.12.1866, СПб., Новодевичий монастырь под собором), вторым браком на Елизавете Николаевне Волковой, ур. Колтовской (ск. 1906, Тверь; Смоленское кладбище).

Сестра - Елизавета (1796, Н. Новгород - 26.03.1871, Москва; похоронена в Твери в Христорождественском женском монастыре), в первом браке за графом Сергеем Павловичем Потёмкиным (25.12.1787 - 25.02.1858, С.-Петербург; похоронен в с. Глушково Курской губернии), во втором - за Ипполитом Ивановичем Подчаским (1792 - 19.03.1879, Тверь; Христорождественский женский монастырь).

В семье Трубецких воспитывался сын сосланного в Сибирь в 1828 Александра Кучевского - Фёдор.


ВД. I. С. 1-145. ГАРФ, ф. 109, 1 эксп., 1826 г., д. 61, ч. 26.

2

Самый трагический день

29.04.2016: 12.51 -- Никита Кирсанов

Князь Сергей Петрович Трубецкой с несколькими друзьями положил начало тайному союзу. Он стал инициатором, организатором, умом петербургского выступления 14 декабря 1825 года, пробудившего Россию. Он автор Манифеста к русскому народу - подлинной программы демократического преобразования России на много десятилетий вперёд. Через тюрьму и Сибирь он пронёс свои убеждения и отдал за них жизнь. Такой человек в оправданиях не нуждается. Это Россия нуждается в том, чтобы ради своего прошлого и будущего - отдать долг признания и почёта замечательной, первостепенной личности российской истории.

Или нет пророка в своём отечестве?

*  *  *

Теперь предстояло действие решительное, которое в случае успеха не представляло никаких личных выгод, с другой стороны, в случае неуспеха, грозило гибелью.

С.П. Трубецкой

*  *  *

В десятом часу утра, когда ещё далеко не светало, Сергей Петрович Трубецкой покинул своё петербургское жилище, дом Лаваля на Английской набережной. По обеим сторонам парадной лестницы одиноко мёрзли изваянные львы. Ни протяжные команды, ни гомон голосов, ни бряцанье оружия не нарушали холодную тишину. Лишь чётко отдавались по расчищенному тротуару шаги очень высокого полковника Преображенского полка в полном мундире, при шпаге и орденах, как полагается в бою. Идти всего несколько минут: набережная ведёт прямиком к площади.

Ещё полчаса назад у него были вызванные им в последний раз Кондратий Рылеев и Иван Пущин. Сергей Петрович попытался удержать их от неподготовленных, опрометчивых действий. Но тщетно. Как и накануне вечером, когда разговаривал с Рылеевым в просторном кабинете поэта. С глазу на глаз. "Но мы начнём. Я уверен, что погибнем, но пример останется. Принесём собою жертву для будущей свободы отечества!" - неотступная идея Рылеева с его "кипящею душой". Поэта не оставляла эта мысль, он, настоящая пружина заговора, непрестанно её повторял, пусть менее пылко, когда имел дело со сдержанным полковником...

Сторонник бескровной военной революции князь Трубецкой никого приносить в жертву не желал и менее всего - солдат, которые только и могут обеспечить её победу. Его нисколько не занимало, что когда-то страницы напишут. Ему нужна была только победа. То есть устранение самодержавия и введение свободного, конституционного правления. Иначе - зачем всё предприятие и, предупреждая угрозу арестов властями, - "других что ли губить для спасения себя?"

Избранный директором как один из основателей Тайного общества, старший возрастом и чином, Трубецкой всего около месяца, как, взяв отпуск, приехал в Петербург из Киева, где служил дежурным штаб-офицером 4-го пехотного корпуса. В Северной столице из старых товарищей по Обществу он застал только Ивана Пущина и Евгения Оболенского. Все нити заговора были в руках у Рылеева, который несколько дней назад, 9 декабря, принял в секретную организацию полковника Александра Михайловича Булатова, давнего своего знакомца ещё по Первому кадетскому корпусу. Привлёк он и капитана Александра Ивановича Якубовича, прославившегося свирепой удалью на Кавказской войне, огромными усами и вечной повязкой на раненой голове.

Двоим Александрам и было вручено командование солдатами, которые, если повезёт, последуют за своими офицерами, мечтавшими изменить весь государственный строй России. Хотя Трубецкой был пышно провозглашён ещё и диктатором (и очень возражал против столь неуместного титула), то есть политическим руководителем выступления, непосредственные военные начальники были назначены за его спиной. Рылеев, к которому они были близки, счёл нужным объяснить Трубецкому: "Вас гвардия не знает, а Булатова знают солдаты всех полков, и он очень любим".

И вот только что Рылеев сообщил, что к нему вдруг явился Булатов и, посчитав возможные силы мятежа недостаточными, от своих обещаний командовать ими отказался. Как и Якубович... И всё же, уходя от Трубецкого, уже в дверях Пущин не то спросил, не то попросил: "Однако ж если что будет, то вы к нам придёте... Мы на вас надеемся". Вопрос нелепый: если бы было положительно решено, что на него возложена задача направлять действия восставших войск. Но такое решение принято не было. Трубецкой только пожал плечами: "... Ничего не может быть, что ж может быть, если выйдет какая рота или две".

Не было ни двух, ни одной. Белая площадь Сената, определённая им сборным местом мятежных частей, безнадёжно пуста. Ждать? Но кого и чего? Никакого смысла.

Самой первой и самой трудной задачей, от выполнения которой 14 декабря зависело буквально всё, было возмутить, увлечь за собой солдат. Страшно далеки они ещё от революции. Как воспримут предлог для восстания: уверения (ложные), будто отречение Константина подложно, что такового и не было вовсе, а стало быть, присягать в другой раз, теперь Николаю, преступно? То была ещё и "ложь во спасение" солдат, призванная снять с них вину за участие в военном мятеже. И приходилось уповать на личную привязанность, которую необычной справедливостью и мягкостью обращения заслужили у них ротные командиры. Ротные - и только! Поскольку "густые эполеты" из старинных членов Общества все отказались от участия в этом деле, чреватом смертельным риском. Пунктуальный участник собраний А.Е. Розен потом засвидетельствует: "Наверное никто не знал, сколькими батальонами или ротами, из каких полков можно будет располагать".

Накануне и в самый день 14 декабря и вправду не было каких-либо сведений о наличных силах и - самое наиважнейшее - информации о времени их готовности к выступлению и выходу на сборное место. Восстание, которое замышлялось как военная операция, изначально не поддавалось планированию. Нельзя было поставить задачи определённым частям или подразделениям, назначить рубежи, час и минуту их достижения. Исход событий 14 декабря был почти предрешён.

"Не стану говорить о возможности успеха, едва ли кто у нас мог быть в этом убеждён! - признаёт Е.П. Оболенский. - Каждый надеялся на случай благоприятный, на неожиданную помощь, на то, что называется счастливою звездою; но, при всей невероятности успеха, каждый чувствовал, что обязан Обществу исполнить данное слово, обязан исполнить своё назначение..."

Герой Бородина и Кульма, человек хладнокровной храбрости, но и опытный штабной офицер, приверженец "порядка и форм" во всяком деле, Трубецкой не мог уповать на нечаянную удачу. Он предпочитал действовать основательно. А чтобы на успех действительно рассчитывать, успех следовало рассчитать... Штыки легче примкнут к штыкам, нежели к шпагам, рассудил он. Пусть поэтому, предложил Трубецкой совещанию заговорщиков, восставшая часть строем идёт к соседней, затем к следующей и так далее, по пути их присоединяя, отнимая тем самым у правительства.

Согласно его замыслу, восстанию было бы довольно иметь не менее полка, - непременно сразу и целиком: "Но первым должен быть один из старых коренных гвардейских полков, потому что к младшим полкам, может быть, не пристанут". И прежде всего (на чём особенно настаивал Рылеев) идти во дворец. Овладеть им, создав на этом, главном участке, подавляющий перевес, а значит, овладеть без сопротивления и кровопролития.

Планы планами, однако на Сенатской Трубецкой 14 декабря 1825 года стоял один да возвышался силуэтом бронзовый самодержец на вздыбленном коне. Окна Сената были темны, ни одного огня. Сенаторы уже присягнули императору Николаю Павловичу и разъехались. Заставить их немедленно провозгласить отмену существующего правления уже нельзя. Неудача (новый царь упредил революционеров). Но она мало что меняла. Намерение использовать Сенат (что бы впоследствии не писали и не говорили) предусматривалось только как возможность, вернее, как частная вероятность придать перевороту некий законный характер. Она совершенно не предопределяла решение поднимать полки. К тому же сенаторов можно собрать и после победы восстания, если...

Настроенный поначалу весьма оптимистически, князь теперь, получив все возможные сведения, пришёл к мнению, "что это всё пустое дело, из которого не выйдет никакого толку, кроме погибели". Но ежели ещё "что будет", все распоряжения офицерам, участникам последнего совещания, он уже дал. Но ежели ещё "что будет", ему надлежит быть там, где всё должно решаться - у дворца...

Полковник Трубецкой, находясь 14 декабря в Главном штабе, принимал доклады от сновавших туда и сюда офицеров. Позже они смогли бы подтвердить, что точно князь Трубецкой там присутствовал, - крайне осторожный, он предусмотрительно заботился о том, чтобы все его передвижения могли быть впоследствии удостоверены очевидцами, лицами, с которыми он встречался. Другое дело, что истинный смысл, назначение этих перемещений были известны только ему одному.

От знакомых штабных Трубецкой получил донесения о том, что около 11 часов две роты (как он и предугадывал) или до батальона Московского полка пришли на Сенатскую площадь. Но Рылеев ручался ему "за три и за два наверное" (то есть наверняка) ни батальона, но полка! Ему стало ясно, что предписанный им марш "от полка к полку" не реализован.

Принёс присягу Николаю (хотя и не совсем гладко) Измайловский полк. А на него крепко надеялись Рылеев и Оболенский (Пытавшийся в казарме тому помешать, возмутить солдат, И.И. Богданович покончит с собой.) Присягнули императору Николаю финляндцы, на которых также хотели полагаться революционеры.

Ещё вчера в шумном собрании кому-то пришло в голову, что для занятия дворца недурно бы раздобыть его план, и тут же об этом позабыли, разгорячённые энтузиазмом... Поэт-романтик Кондратий Рылеев ещё вчера патетически восклицал: "Повторяю, успех революции заключается в одном слове "дерзайте!" С двумя ротами под рукой не могло быть и речи о попытке, - дерзая, - брать дворец: его охраняла караульная рота финляндцев, которую в любой момент был готов поддержать батальон Преображенского полка.

Несомненно, в ожидании, пока к ним присоединятся другие мятежные силы, Московцы под командой Александра и Михаила Бестужевых, Дмитрия Щепина-Ростовского встали в оборонительное каре.

Военный профессионал Трубецкой сосредоточенно следил за тем, как на Дворцовой площади накапливается, развёртывается группировка противника. Командир гвардейской дивизии Николай I стянул послушные ему части и правильно их расположил. Успеть в этом деле значило успеть во времени. Декабристы время проиграли. Перед подавляющим превосходством правительственных войск, нараставшим с каждым часом, восставшие стояли на площади совсем не в задуманном заранее, а в вынужденном оцеплении.

Потерпев поражение, "действователи 14 декабря" всё же будут показывать на допросах: раз они "учиняли стояние у Сената" - военную демонстрацию, - чтобы выдвинуть свои требования, значит, таковая и замышлялась. И ничего кроме. О том, что было определено взять дворец, они почти все умолчат, уклоняясь от столь опасного обвинения. Только после многомесячных запирательств Трубецкой неохотно и вроде не совсем согласится на очной ставке с Рылеевым: и такой вариант как бы присутствовал в их соображениях.

Однако власть не придаст особого значения (по крайней мере публично) полученным признаниям. Печатно о возможном кощунственном посягательстве на святыню самодержавия будет упомянуто лишь вскользь. Империя сочтёт, что в её интересах предпочтительней представить происшествие 14 декабря как следствие безрассудной выходки молокососов, не смыслящих в военном деле, - "этой дряни", как аттестовал офицеров своей гвардии Николай I.

Если активные, наступательные действия мятежных рот были парализованы на Сенатской площади, то ещё оставалась возможность атаковать дворец с другого направления. Эта задача в конце концов планом была возложена на всех. Вот почему князь Трубецкой пошёл на Большую Миллионную (в дом Потёмкина, - якобы, как после утверждал, показать императорский манифест сестре). Улица, ведущая от набережной Невы к дворцу, была пуста и тиха... Спустя немного времени двором Главного штаба он снова вышел на Миллионную. На улице по-прежнему не было ни души.

Должность директора канцелярии Главного штаба исполнял в то время флигель-адъютант полковник Илларион Михайлович Бибиков, давний друг князя Трубецкого. К нему на квартиру, которая находилась в том же здании, зашёл избранный вождь мятежа. Но хозяина дома не застал, упорно ожидал почти до полудня, да так и не дождался. Не нашёл он Бибикова и в самой канцелярии.

Два гвардейских полковника разговаривали вечером 12 декабря в гостиной дипломата, писателя, переводчика, члена Российской академии наук Ивана Матвеевича Муравьёва-Апостола. Этот образованнейший человек без колебаний высказывал своё мнение о смягчении цензуры и о большей свободе мысли, заслужив репутацию либерала. В Тайном обществе могли, конечно, рассчитывать на голос сенатора Муравьёва-Апостола за упразднение самодержавного государственного устройства. Более того, его видели членом будущего правительства новой России.

К нему Трубецкой приехал тотчас после совещания у Рылеева. А Бибиков захаживал в этот дом как свойственник - был женат на Екатерине, одной из дочерей Ивана Матвеевича. Трое же её братьев - Сергей, Матвей и младший Ипполит - станут известны в русской истории как участники в конце декабря возмущения Черниговского полка.

В тот же вечер князь Сергей Петрович вручил Ипполиту секретный пакет. А поутру девятнадцатилетний прапорщик поскачет с ним на Украину, к брату Сергею, подполковнику Черниговского полка. Но не довезёт, уничтожит по дороге, узнав о 14 декабря. (Ипполит Муравьёв-Апостол, раненый, застрелился на поле боя при подавлении восстания на Юге. Его имя будет прибито к виселице.) Другой курьер, корнет Кавалергардского полка Пётр Свистунов, в то же время был послан Трубецким в Москву - доставить генерал-майору Михаилу Орлову депешу с предложением срочно прибыть в Северную столицу.

В последний перед решительными событиями вечер, едва закончив инструктировать офицеров, князь Сергей Петрович Трубецкой снова поспешил не куда-нибудь, а к Иллариону Михайловичу: "Был зван к чаю". Просто нанёс светский визит, не взирая на чрезвычайную занятость и чрезвычайные обстоятельства? Или был некий предмет для их беседы?

Тогда в противостоящих лагерях оказались люди, связанные родственными, товарищескими узами. И всё же не стоит сбрасывать со счетов, что И.М. Бибиков был душевно близок с Сергеем и Матвеем Муравьёвыми-Апостолами. Всю их личную переписку он зачем-то уничтожит уже после просмотра её следователями. Его же собственные сыновья будут терпеливо собирать в Сибири документы, касающиеся декабристов. Старший, Михаил, женится на Софье Муравьёвой, дочери сосланного автора конституции Никиты Михайловича. Возвратившиеся из Сибири декабристы, будут в Саратове желанными гостями семьи удалённого от двора при Николае I и впавшего в опалу И.М. Бибикова. Но всё это спустя месяцы, годы, десятилетия...

С утра 14 декабря флигель-адъютант И.М. Бибиков как свитский офицер находился при новом императоре. Среди прочих обязанностей ему было приказано доставить лошадь для Николая. Уже в седле новый царь заприметил С.П. Трубецкого, выглядывающего из-за угла Главного штаба, откуда открывалась не только вся, как на ладони, Дворцовая площадь (и, стало быть, отъезжающий с 1-м Преображенским батальоном Николай, которого уже не арестуешь в покоях, как предполагалось), но и подходы к ней - как от Адмиралтейского бульвара и Сенатской площади, так и со стороны Большой Миллионной. Временный наблюдательный пункт, офицер Трубецкой выбрал как нельзя более точно. Будучи в любой другой точке, он рисковал пропустить ожидаемую атаку на дворец.

Время шло. Каре на Сенатской уже окружено полками, верными императору Николаю I.

Вернувшись в Главный штаб, Трубецкой узнал: царские засланцы уговаривали мятежников сложить оружие в обмен на прощение. Но безуспешно. Скоро до князя донёсся треск ружейных выстрелов: завязалась диковинная стычка конногвардейцев с мятежной пехотой, в которой нападавшие и защищавшиеся взаимно щадили друг друга. Тут же в штабе стало известно, что рота лейб-гренадёр под командой А.Н. Сутгофа и Морской экипаж едва ли не в полном составе влились в стан восставших. Поздно! Моряки, построенные "колонной к атаке", застыли в исходном положении, подобно каре Московского полка.

Атаковать противника, имеющего колоссальный перевес, было бы безграмотным безумием. "Когда я пришёл на площадь с гвардейским экипажем, уже было поздно", - подтверждает сосланный в Сибирь Н.А. Бестужев.

Полковника И.М. Бибикова император отрядил узнать: "что там делается" в Гвардейском морском экипаже? Но дошёл флигель-адъютант только до передовой цепи, выставленной мятежниками. Нижние чины крепко его поколотили, посрывали эполеты. Спас его от худшей расправы только окрик Рылеева: "Стойте, братцы, это наш!" Едва не изувеченный прикладами моряков, с сорванными аксельбантами, с пятнами крови на белых панталонах, Бибиков - неудачливый исполнитель царского поручения - еле унёс ноги. (На полной непричастности друга к секретным союзам и сходкам будет категорически настаивать перед следователями Трубецкой и в устных, и в специально сделанных по собственной воле письменных показаниях.)

Покушение на дворец наконец состоялось. Но с какой же огромной задержкой! Большую часть тех, кто, вопреки уже принесённой в лейб-гвардии Гренадёрском полку присяге Николаю I, всё же выступил, поднял Н.А. Панов. Он повёл солдат к Сенатской площади не по льду Невы, а по набережной и по той самой Большой Миллионной, которая ещё недавно была объектом внимания Трубецкого. "Ошибкою", во что невозможно поверить, назовёт этот рейд Панова Александр Бестужев. Лейб-гренадёрский поручик Панов торопился поддержать товарищей, которые должны были давно взять императорскую резиденцию. Поздно! Свернув на Миллионную, он увидел впереди серый строй и не сомневался, что догоняет однополчан, роту А.Н. Сутгофа, приняв околыши их фуражек и воротники шинелей за синие. На бегу, при пасмурной погоде да ещё при желании видеть своих, он обознался. Цвет был чёрный. Только входя во внутренний двор, он понял, что перед ним Сапёрный батальон, верный своему шефу Николаю Павловичу, и крикнул: "Да это не наши!" И Панов повернул прочь, к Сенатской площади.

... Больше полковнику Трубецкому в Главном штабе делать было нечего. По дороге на Исаакиевскую площадь, расположенную рядом с Сенатской, он мог оценить, в какой гибельный мешок, стянутый со всех сторон войсками, превратилась позиция мятежников. Едва не падая с ног от усталости, от чудовищного напряжения этого дня, Трубецкой должен был до конца, до потери сознания, искать в западне спасительную брешь... Поздно! "Будь тут сам Наполеон, что бы он сделал с горстью людей и без пушек против окружившего его со всех сторон многочисленного войска, состоявшего из пехоты, кавалерии и артиллерии?" - много лет спустя трезво оценит ситуацию П.Н. Свистунов. Но, может быть, князь Трубецкой пытался найти политическое средство разрешения кризиса? Не с этой ли целью он настойчиво искал встречи с занимавшим важный пост Бибиковым? Остаётся неизвестным.

Выхода не было.

Николай Романов последовал примеру Наполеона Бонапарта - употребил на столичной площади картечь. Одна мысль пронзила поражённого пушечным громом С.П. Трубецкого: "О Боже! вся эта кровь падёт на мою голову!"

Арестованного в первую же ночь после разгрома восстания Сергея Петровича Трубецкого сразу привезли во дворец. На допросе разгневанный царь посулил ему: "Вы будете жить, но я сделаю жизнь для вас ужасною". Случай Трубецкого был весьма исключительный. Отдать на смерть князя древнейшего и знаменитейшего рода, потомка литовского князя Гедимина, грузинского царя Вахтанга VI, петровского сподвижника А.Д. Меншикова (ещё многое можно сказать о славном роде Трубецких) начинающий венценосец не решился. Оставил жить. Но осудить такую личность на каторжные работы и ссылку в Сибирь, конечно, маловато. Николаю надо было запятнать грязью честь князя Трубецкого, лишить доброго имени, очернить навеки.

И в официальном "Донесении Следственной комиссии Его Императорскому Величеству", которое Николай лично редактировал и одобрил, Сергей Петрович Трубецкой был заклеймён как предатель: "... Князь Трубецкой, тщеславный трус, в решительную минуту бросивший своих сообщников на произвол судьбы". Так власть использовала факт отсутствия на Сенатской площади главы Тайного общества. Впрочем, на это подследственный и сам искусно сослался перед следователями как на довод в свою защиту: его отсутствие на площади обосновано не столько обстоятельствами, сколько его функциями - не военачальника, но политического руководителя.

Находясь рядом с дворцом, в Главном штабе, он ожидал намеченную им решающую атаку на царскую резиденцию. При положительном результате ему следовало отдать распоряжение, - возможно, вступить в переговоры с противником (о своих настоящих обязанностях на допросах, естественно, не сказал). Но унижающий Трубецкого подлый клеветнический слух распространился, и его источником был лично российский император. И негодующих возражений слышно не было.

Кампанию морального уничтожения свободомыслящего князя власть провела столь последовательно, что даже его далёкий потомок в конце уже другого века в далёком Монреале будет осторожно переспрашивать собеседника из России: "Кажется, мы не можем им гордиться?"

Первый, кто в Сибири расспрашивал членов Тайных обществ об их истории, об участии каждого в событиях 14 декабря 1825 года, был сын декабриста И.Д. Якушкина - Евгений. Князя Сергея Петровича Трубецкого он поставил выше остальных по уму, образованности, "не говоря уже об убеждениях". И высказался предельно чётко: "Про Трубецкого сочинили несколько возмутительных рассказов, но когда-нибудь откроется, что в них нет ни слова правды".

Арестант, заключённый в номере 7 Алексеевского равелина, интеллектуально намного превосходил неопытных следователей-генералов. Сознательно преувеличивая черты своего характера, он навязал судьям свой образ индивида, вечно сомневающегося и нерешительного. Из его камеры выносили целые пачки листов, исписанных показаниями, - водопады слов. Если, убрав бесконечные - и неслучайные - повторы одного и того же, отжать всю эту воду, то негусто останется сухой информации. Перечислено столько имён участников тайных союзов и чуть ли не больше тех, кто "давно отстали", или уехали в чужие края, или связи с ними прервались, или без него известны...

Никого не затянул он в омут следствия, никто из-за него не пострадал. Виртуозно лавируя, применял свой приём - рассказывать то, что прятать рискованно, ибо обвиняемых много, и, порой даже упреждая их откровенность, всему придавать невинную окраску. К примеру: в Главный штаб приехал справиться, где ему присягать.

Тот же Е.И. Якушкин пришёл к однозначному выводу: "Поведение его 14 декабря, для нас не совсем ясное, не вызвало никаких обвинений против Трубецкого среди его товарищей. Среди декабристов и после 14 декабря Трубецкой сохранил общую любовь и уважение; не от ошибочности действий Трубецкого в этот день зависела неудача восстания".

А от чего?

Пора ясно сказать то, что многие отлично понимают, но всё не смеют произнести вслух. Раз заговорщики выбрали полковника С.П. Трубецкого диктатором, высшим руководителем, эти офицеры приняли на себя обязательство беспрекословно подчиняться его распоряжениям как военным приказам. Разработанный им план собирания сил подлежал исполнению. Если он не обеспечивал несомненной гарантии успеха, то при отказе от него провал возмущения становился изначально неизбежным. Герои 14 декабря не пытались или не сумели его осуществить. Политический мыслитель М.С. Лунин с печальным сарказмом констатировал: "Это избиение младенцев-политиков".

Минет без малого сто лет, прежде чем колонна лейб-гвардии Волынского полка покинет свои казармы и двинется триумфальным маршем, подхватывая в русло революции новые и новые войска. Подтолкнула ли волынцев логика революции в сочетании с военной топографией Петрограда? Или, может быть, кто-либо из них прослышал о замысле С.П. Трубецкого? (по "Донесению Следственной комиссии" либо по его воспоминаниям, опубликованным в 1906 году). Но в феврале 1917 года восставшие поступили в согласии с тем, что было задумано Трубецким в 1825 году.

Диктатор (князь никогда не отрекался от этого непривлекательного звания) сам объяснил: "... Чтобы после не было прекословия или ослушания, если я переменю мысли согласно с обстоятельствами; потому я часто говорил, когда меня спрашивали о том, что я предполагаю, или когда что мне предлагали, что обстоятельства покажут, что надобно будет делать".

И в 9 часов утра 14 декабря 1825 года, когда обстоятельства показали, что на достаточность сил надеяться нельзя, он пожелал всё остановить. Но голос диктатора не услышали, хотя ещё не поздно было воздержаться от бесперспективной героической импровизации. Как единственный и полновластный распорядитель, Трубецкой был, по существу, отстранён. На Сенатской площади о нём вспомнили и принялись без всяких оснований разыскивать, когда положение стало очевидно угрожающим, если не роковым.

Ни в острогах Благодатского рудника, Читы и Петровского завода, ни на поселении в Иркутске, когда вокруг него на все лады снова и снова разбирали подробности навсегда памятного дня, лидер заговора так и не приотдёрнул завесу над своими поступками и их мотивами. Ибо как обелять себя, смыть монаршие наветы и при этом ни на кого из соратников, хотя и не выполнивших, а нарушивших его план, не бросить тень?

С его христианской совестью Сергей Петрович не мог укорить тех, кого постигла ещё более жестокая судьба. Как ему было упрекнуть казнённого К.Ф. Рылеева? Задеть А.М. Булатова, самоубийцу в крепостном каземате, не вынесшего моральных угрызений? Как порицать умершего в мучениях А.И. Якубовича? (Правда, последнего иные собратья по заключению и ссылке несколько отчуждённо сторонились, припоминая двусмысленный, переменчивый образ действий кавказского авантюриста на протяжении всего дня 14 декабря.) Перекладывать вину на других Трубецкой почитал недостойным.

Он разбит в главном своём сражении. Разбит, как никто. Ему было оказано высшее доверие, и он взял на себя всю полноту ответственности за поражение: "Из описанного мною здесь действия и помышлений моих, - писал он, взвешивая каждое слово, в показаниях 26-27 декабря 1825 года, - и из сказанного мной прежде об участии моём в гибельных происшествиях 14 декабря, ясно видно, что я не только главный, но, может быть, единственный виновник всех бедствий одного дня и несчастной участи всех злополучных моих товарищей, которых я вовлёк в ужаснейшее преступление и примером моим и словами моими. Я не только не заслуживаю ни малейшей пощады, но уверен ещё, что только увеличением мною заслуженного наказания должна быть облегчена участь всех несчастных жертв моей надменности; ибо я могу почти утвердительно сказать, что если б я с самого начала отказался участвовать, то никто б ничего не начал".

Никакими словами ничего не переменишь. "Меня убивала мысль, что я, может быть, мог предупредить кровопролитие".

На душе своей он ощущал камнем давящий грех, и должны были пройти десятилетия, прежде чем он обрёл нравственный покой. На его долю, более чем на чью-либо ещё, выпало хранить "гордое терпенье". "Знаю, что много клеветы было вылито на меня, но не хочу оправдываться, - писал он в 1848 году З.И. Лебцельтерн. - Я слишком много пережил, чтобы желать чьего-либо оправдания, кроме оправдания Господа нашего Иисуса Христа".

*  *  *

Трубецкого хоронили в Москве при большом стечении народа зимним днём 1860 года. Весь путь от начала Большой Никитской до Новодевичьего монастыря - его последний путь - гроб несли на руках студенты Московского университета, в котором покойный некогда учился. Во главе процессии М.И. Муравьёв-Апостол нёс образ Спасителя в терновом венце.

Е. Ломовский

3

ДЕКАБРИСТ СЕРГЕЙ ТРУБЕЦКОЙ

Никита Кирсанов

ГЛАВА ПЕРВАЯ. ИСТОКИ

…Когда была повержена Византийская империя, государство православное, то небольшие христианские страны Армения и Грузия стали испытывать гонения, притеснения со стороны мусульманского востока в лице сильных государств Персии и Турции, которые стремились не только поработить армян и грузин, но и лишить их своей веры, превратив в мусульман. Но сделать этого они не смогли: Грузия и Армения сохранили христианство. «Ныне пришло турецкого войска множество и многие города побрали: Тевриз, Нагишван, Эриван, Тифлис и намерены придти в Генджу и к нам, о чём с великими слезами просим учинить нам наискорое вспоможение», - писали Петру I с просьбой о помощи армянские патриархи Исайя и Нерес. – «Если же помощи не будет, то турки поберут всё месяца в три и христиан всех побьют и погубят…»

Умоляют Россию избавить их от притеснений турок и молдаване: «Отечество наше от горести и притеснения погибает…» и слёзно просят «защитить и спасти несчастную землю нашу».

А грузины не только просили о помощи в посланиях к русским царям и императорам, но и сами приезжали за помощью в Россию. Один из первых приехал грузинский царевич Ираклий в 1653 г., а через 4 года - его дед, Теймураз I, грузинский царь. В его честь в Грановитой палате был устроен царём Алексеем Михайловичем торжественный приём. Теймураз I просил помощи в борьбе с персами и турками, но Россия сама воевала с поляками и шведами. Когда Алексей Михайлович вступил во второй брак, царевич Ираклий был посаженным отцом жениха, а при рождении Петра Алексеевича в 1672 году Ираклий выступил с приветственной речью. Он прожил в России 21 год.

Грузин, приезжавших позднее, с честью встречали в России. Здесь они нашли своё второе Отечество, которое не раз защищали с оружием в руках.

В 1684 году в Россию прибыли царевичи Александр и Мамука Арчиловичи, а вскоре сюда же приехал их отец Арчил Вахтангович, бывший попеременно царём Кахетии и Картли.

Несколько раз он терял право на престол. Арчил, как и Теймураз I, считал, что нельзя больше терпеть вмешательство Ирана и Турции в дела Грузии. Арчил был человеком кипучей энергии, с мечём в руках он боролся за независимость Грузии. В России у него налаживаются хорошие отношения с Петром I, который не раз бывал в Москве в его дворце в Охотном ряду. Арчил занимался переводами на грузинский, писал и сам. В 1703 году осуществилась его мечта: издание книг на грузинском языке – по велению Петра I в Москве начала работать грузинская типография.

Пётр I передал Арчилу Донской монастырь, третий по значению после Чудова и Симонова. В 1705 году настоятелем его стал Лаврентий Имеретинский. При нём был достроен Большой собор, заложенный по обету сестры Петра I Екатерины Алексеевны. Монастырь был окружён каменной стеной с бойницами и громадными башнями: он имел оборонительное значение. Строительству много способствовал Арчил Вахтангович. Донской монастырь стал религиозным и политическим центром грузин, обретших в Москве вторую родину.

В 1700 году императором Петром I была подписана «жалованная грамота»: «Мы, пресветлейший и державнейший великий государь, царь и великий князь Пётр Алексеевич, сей нашего величества жалованною грамотой пожаловали подданного нашего царя Арчила Вахтанговича и сына его Александра Арчиловича Имеретинских … даны им в 1700 году из наших Нижегородского уезда дворцовых волостей: Терюшевская да Белогородская и Лысковская волости с принадлежащими к ним сёлы и деревнями».

Грузинскому царю в Нижегородском крае было пожаловано 6 сёл и 11 деревень. Самым экономически развитым и доходным было село Лысково (ныне город, районный центр). По-прежнему Лысково славилось своими кузнецами, кирпичными предприятиями, винокуренными, сусленными заводами, богатым торгом. Лысково управлялось приказчиком Грузинских, регулярно поставлявшими владельцам не только оброчные деньги, но и всевозможные припасы: хлеб, рыбу, мясо, мёд, битую и живую птицу и изделия местных мастеров на продажу.

Арчил Вахтангович приезжал в Нижний Новгород, где ему была устроена торжественная встреча. Вероятно, он заезжал и в Лысково. При нём в селе Лыскове был построен на месте «рубленной» церквушки Спасо-Преображенский собор, ставший впоследствии усыпальницей грузинских царей в Лыскове. Уже после смерти Арчила Вахтанговича в 1716 году в Лыскове жили его вдова Екатерина (Кетеван), царица Имеретинская, и его дочь Дареджан. С ними был служитель царицы князь Симеон.

Царевич Александр Арчилович приехал в Россию, когда Петру Алексеевичу было 12 лет. Он принял участие в военных играх Петра, стал его товарищем. Пётр его очень полюбил. Александр часто надевал грузинский костюм и носил его с восточным великолепием.

В 1695 году Александр был отправлен Петром I в Гаагу «бомбардирству учиться». Он обучался также в Утрехте и в Амстердаме. Во время пребывания в Европе царевич занимался также литературой. Известно, что он перевёл на грузинский стихи Симеона Полоцкого. Направляясь в Европу, поучиться и показать себя, Пётр взял с собой и грузинского царевича.

Арчил женил сына на дочери всесильного Ивана Милославского Феодосии. Свадьба состоялась при царском дворе. Милославским принадлежало богатое подмосковное село Всехсвятское (ныне район станции метро «Сокол»), которое после смерти тестя и жены Александра было пожаловано ему, здесь жило его семейство. А после смерти Александра Арчиловича в шведском плену перешло к его сестре Дарье Арчиловне (Дареджан). При ней во Всехсвятском был целый штат.

Встревоженный сообщением о стрелецком бунте, Пётр возвращается из-за границы и вскоре подписывает приказ: «Которые дела в Пушкарском приказе ведать генералу артиллерии Александру Арчиловичу». Пётр придумал для Александра новое звание – генерал-фельдцехмейстер. Александр принялся за реорганизацию артиллерии, но Карл XII начинает злополучную Первую шведскую войну. Царевич лично снаряжал артиллерийский парк, а затем повёл его к армии, присоединив по дороге псковскую и новгородские артиллерии. Но силы тогда ещё не были равны. Обманным путём Карл пленил русских генералов. Среди захваченных был и Александр Имеретинский.

Пётр соглашается на все условия, чтобы вызволить царевича, но шведы потребовали за него 10 бочек золота. От такого выкупа, который мог разорить русскую казну, отказался сам Александр, человек решительный и стойкий: «Не только словом, но и в помысле своём не думали мы причинять ущерб отечеству. На то мы и званы: терпеть и умереть за интерес государя и отчизны», - писал он Петру I.

В 1711 году, не дождавшись обмена и захватив шведский корабль со всем экипажем, русские пленные бежали и прибыли в Ревель. Среди 44 бежавших был и царевич Александр, но, не выдержав долгого заточения, изнурённый и больной, он скончался на острове Питео.

«Увы, нам, бедным смерть, ако зверь лют, похитила нашего сына. Хоть бы кости его перенести к Москве», - писал Арчил Петру I.

Как мог утешал Пётр стареющего Арчила, часто посещал его дом, был в дружеских отношениях с царицей Кетеван и царевной Дареджан. Арчил по-прежнему много трудился. С раннего утра садился он за работу. Кроме своих поэтических произведений, трудился он над напечатанием грузинских церковных книг, переводил на грузинский рассказы из греческого «Хронографа», перевёл средневековый приключенческий роман об Александре Македонском – «Александрия» и др.

При нём в Москве обосновались уже около 200 грузинских княжеских родов, а также около 150 других фамилий людей зависимых, служивых и низшего духовенства. Перед алтарём Большого собора Донского монастыря при Арчиле Вахтанговиче была выстроена Сретенская церковь. Здесь похоронены останки царевича Александра, его жены Феодосии, его братьев Мамуки и Давида, прах которых был перенесён из Новодевичьего монастыря. Сам Арчил, его жена царица Кетеван, а также их дочь Дареджан с большими почестями также были похоронены в Донском монастыре.

Донской монастырь был в глазах грузин как бы частью Грузии. С переносом столицы России в Петербург монастырь утратил значение центра грузинской колонии.

В 1713 году умирает Арчил Вахтангович. У его детей не было прямых наследников, и после смерти Дарьи Арчиловны нижегородские земли переходят к её ближайшим родственникам – царевичам Бакару и Георгию Вахтанговичам, сыновьям её двоюродного брата Вахтанга VI.

Вахтанг VI (15.09.1675 - 26.03.1737) был законодателем и просветителем, он создал свод законов, которого придерживались не только Картли, но и вся Грузия. Вахтанг VI был, подобно Теймуразу I и Арчилу, крупным поэтом, собирал древние рукописи и летописи, при нём была завершена история Грузии XI – XVII веков, им впервые была напечатана поэма Шота Руставели «Витязь в тигровой шкуре» - гордость грузинской нации.

Грузия уже в IV веке приняла христианство. Бесчисленны были попытки насадить в Грузии мусульманство, но это не удалось. Только грузинские цари должны были быть мусульманами: царей утверждал персидский шах.

Дважды Вахтанг VI отказывался принять мусульманство, его сослали за это в персидскую провинцию. Здесь, в Кермане, он провёл 7 лет, занимался литературой, химией, физикой, астрономией, создал астрономический словарь. В Грузии в это время правил его сын Бакар Вахтангович, затем брат Вахтанга Иесе, который принял мусульманство. В 1719 году церковный Собор в Тифлисе благословил Вахтанга на мусульманство. Он вернулся на престол. Но, когда он в 1722 году вновь принял христианство, у него отняли престол. Грузия вновь подверглась разорению, турки захватили Тифлис.

«Взаимной завистью грузины усугубляли бедствия, османы поработили население так, что если гонец их сразу же не получал коня, то садился на них самих, как поступили с М. К-и. и Г. К-и, надели узды, воссели на них и шпорили… от османов было большое разорение, и в бою тоже большею частью одолевали они» (Вахушти).

Вахтанг вынужден был уехать в Россию. Он связывал свои надежды с Петром I, который мечтал восстановить связи Запада с Востоком через Балтику, Волгу, Каспий. Персидский поход, который предпринял Пётр I, имел целью установление торговых связей с Индией, Китаем, Средней Азией и Персией.

При драматических обстоятельствах покидал Грузию Вахтанг VI – турки захватили Тифлис. Вместе с ним уезжали его сыновья Бакар, Георгий и Вахушти, братья Самсон и Адернасе (Афанасий), свита в 84 человека, среди которых была большая группа учёных, писарей, военных. 10 марта 1725 года они въехали в Москву, ещё надеясь вернуться, но для многих эта надежда не осуществилась. Вахтанг останавливается под Москвой, во Всехсвятском, у царевны Дареджан Арчиловны, своей двоюродной сестры, а 6 мая направляется в Петербург. Здесь его торжественно встретили от имени императрицы Екатерины I.

В Москве Вахтангу и его свите отвели земли по реке Пресне, там было построено 60 домов – посёлок Грузино, который вскоре вошёл в черту города.

После смерти Вахтанга VI главой русской эмиграции становится Бакар Вахтангович (7.04.1699 - 1.02.1750), его старший сын. Он верой и правдой служил русскому двору, был военным и дослужился до чина генерал-поручика от артиллерии. Женат он был на Анне Георгиевне Арагвис-Эристави, у них было четверо сыновей – Александр, Дмитрий, Степан, Леван и дочь Елизавета.

К Бакару Вахтанговичу перешли нижегородские владения после царя Арчила и его родственников. Он часто приезжал и жил подолгу в селе Лысково. Вместе с ним охотно приезжали сюда родственники и знакомые, многие из которых были родом с Кавказа. Бакар Вахтангович мечтал вернуть себе царский престол в Грузии, но, поехав туда, по дороге умер.

Сыновья Бакара, царевичи Александр (1726 – 1791) и Леван учились в гимназии при Московском университете, учились отлично, были зачислены в студенты, но их привлекла военная служба, и они поступили в лейб-гвардии Измайловский полк.

После смерти отца царевич Александр Бакарович становится главным среди грузинской диаспоры в России. Женился он на внучке фаворита Петра I Александра Даниловича Меншикова – Дарье (Евдокии) Александровне (15.07.1744 - 31.03.1817). Их свадьба состоялась 11 ноября 1761 года. Неугомонный, деятельный, яркая фигура грузинского феодала со всеми положительными и отрицательными качествами – Александр Бакарович, склонялся на сторону Петра III, участвовал в заговоре против Екатерины II, поэтому она его и не жаловала.

Александр стремился в Грузию, чтобы занять престол в Картли, опираясь на Персию. Ему удалось получить разрешение ехать «в отпуск» на Кавказ. В 1782 году он поднимает мятеж, который был легко подавлен Ираклием II. Царевич бежал в Имерети, затем был выдан России и, уже русским правительством сослан в Смоленск. Здесь грузинский царевич, претендовавший на престол, одиноко доживал в изгнании. Переписка была ему запрещена.

После «отпуска» Александра Бакаровича в Грузию, нижегородское имение Лысково сохранилось за его детьми: двумя сыновьями и двумя дочерьми, оставшимися поначалу на попечении Анны Георгиевны Арагвис-Эристави, вдовы Бакара. Жила она в Москве, в Охотном ряду, в доме царя Арчила (бывшем доме Голицына), перешедшем к ним по наследству. Вскоре, однако, их отправили к матери в Петербург. У детей была тётка – Елизавета Бакаровна, жившая и умершая в Москве в 1768 году. Видимо, дети брата имели к ней какое-то отношение, так как Екатерина II запрашивала у графа Н.И. Панина «план опекунов малолетних князей Грузинских о заплате их долгов», добавив, что «обстоятельства их ныне отягчаются по смерти оных сирот».

По-видимому, мать мало занималась ими, и со смертью Елизаветы Бакаровны положение их ухудшилось.

Судьба их сложилась следующим образом: Александр Александрович умер довольно рано, не оставив потомства. Анна Александровна (17.8.1760 - 11.10.1842) вышла за князя Б.А. Голицына. Это была та самая Голицына, которая славилась необычайной красотой и царила в петербургских салонах. В её имении, в селе Симы близ Юрьева-Польского скончался и первоначально был похоронен герой Отечественной войны 1812 года П.И. Багратион.

Дарья же Александровна (29.05.1766 - 18.03.1798) вышла замуж за князя Петра Сергеевича Трубецкого (14.7.1760 - 19.2.1817), действительного статского советника, уездного предводителя Нижегородского дворянства, помещика средней руки, происходившего из древнего рода, восходящего к великому князю литовскому Гедимину. Пётр Сергеевич служил в конной гвардии; в 1793 году в чине бригадира вышел в отставку и поселился с семьёй в своём имении Лапшиха Нижегородской губернии. Его женитьба на светлейшей княгине Дарье (Евдокии) Александровне Грузинской принесла ему немного дохода, но зато породнила с грузинскими (карталинскими) царями. Служебной карьеры П.С. Трубецкой не сделал – самый крупный пост из тех, что он занимал – императорский посланник в Турине. Дарья Александровна умерла в 1798 году (очевидно от родов), оставив мужу пятерых малолетних детей, из которых старшему было всего лишь семь лет.

Георгий Александрович – старший сын Александра Бакаровича был широко известен по всей России. Он стал владельцем земель, когда-то пожалованных Петром I царю Арчилу Вахтанговичу, потом перешедших к царю Бакару Вахтанговичу, а от него – к царевичу Александру Бакаровичу. После его смерти село Лысково и другие земли попали под надзор опекуну генералу Камынину.

Но сыновья Александра Бакаровича Георгий и Александр решили сами управлять богатыми нижегородскими вотчинами и, бросив службу, тайно отправились в Лысково. Опекун спешно послал к нижегородскому губернатору депешу с сообщением от этом и просил принять срочные меры. На законы были на стороне князей Грузинских.

В мемуарах А.А. Васильчикова и П.И. Долгорукова есть интересный факт: Александр Бакарович был близок с императрицей Елизаветой Петровной, хотя был моложе её на 15 лет. Говорили, что Варвара Мироновна Назарьева, проживавшая в Пучеже, - их дочь. Георгий Александрович, сын Александра Бакаровича, посещал её в Пучеже, а после её смерти был распорядителем на похоронах.

Князь Григорий Александрович Грузинский правил Лысковом дольше всех своих родственников, здесь он прожил более полувека, здесь женился, здесь родились его дети Анна и Иван, в Лысково же он и похоронен в Спасо-Преображенском соборе. Этот правитель оставил заметный вклад в истории Лыскова, его архитектуре: о нём до наших дней сохранились воспоминания лысковичан.

В родословной князя сказано: «Фамилия князей Грузинских происходит от владетельных царей Грузинския земли, из коих первым царём от народа был избран в 6083 (575) году Гурам Иудеянин, ведущий свой род от царя Давида, от поколения Клеопатры, по плоти родственника нашего Иисуса Христа, от коего происходит он в 39 колене и был первым фамилии Багратионов, царей Грузии, от коего через тридцать три колена царь Арчил Вахтангович в 1687 году выехал в Россию с сыном своим царевичем Александром, коим от великого государя Петра Алексеевича пожалованы Нижегородской губернии дворцовые волости Терюшевская, Белогородская и Лысковская с принадлежащими к ним сёлами, деревнями и крестьянами в род их неподвижно и сие жалование утверждено высочайшими грамотами 14 декабря 1704 года. Представлено Г.А. Грузинским для внесения в книгу дворян Нижегородской губернии.»

В столь сложном титуловании ничего необычного не было. Дворяне выхвалялись друг пред другом древностью своих родов и заслугами предков.

Например, у А.С. Крюкова (отца декабристов А.А. и Н.А. Крюковых), дворянина Нижегородской губернии было записано: «Предок сего рода Солохемор Мирославич выехал из Большой Орды во дни великого князя Олега Иоанновича Рязанского. По крещению назван Иоанном. Правнук его прозванный Крюк, был боярином, и дан ему город Ростислав».

Не менее родовитыми были Шереметевы, Трубецкие и Шаховские, а также другие княжеские роды губернии.

4

Георгий Александрович Грузинский родился в России, 2 ноября 1762 года. Он, как его брат и сёстры, получил хорошее образование. Знал французский язык, а также немецкий и итальянский. До старости хорошо говорил по-грузински. Изучал историю, географию, математику, физику, фортификацию, артиллерию, архитектуру, словом был образованным человеком, не терявшемся ни в каком обществе.

В возрасте шести с половиной лет Георгия отдали на службу в Санкт-Петербургский пехотный полк (это было принято тогда: мальчик не служил, а только числился, но чины шли). Через 20 лет в 1788 году, он уволился со службы в чине майора.

Вначале Георгий Александрович живёт в богатом селе Всехсвятском, где были роскошные летние и зимние дворцы, принадлежавшие ещё Александру Арчиловичу и его сестре Дарье Арчиловне. Дворцы окружены великолепным парком с павильонами и скульптурами, беседками и искусственными островами на пруду. Здесь были посажены деревья редких пород, разбиты чудесные цветники. За парком расчищенная роща, громадные оранжереи. Во Всехсвятском до 1801 года богослужение совершалось на грузинском языке.

Здесь бывал в своё время Пётр I. Когда он в честь победы над шведами направился к Москве для торжественного празднования, то двигалась целая процессия с макетами кораблей. Подъехав ко дворцу царевны Дареджан Ачиловны, царь приказал дать залп из всех орудий. Во Всехсвятском состоялись торжественный обед и бал-маскарад.

В 1812 году Всехсвятское было разорено французами. После изгнания войск Наполеона Георгий Александрович с ещё большей роскошью восстановил имение. По праздникам здесь пели цыгане, а гости в роскошных гондолах катались по пруду. Но когда через Всехсвятское пролегло Санкт-Петербургское шоссе, князь уехал в село Лысково.

Что собой представляло Лысково того времени? Путешественники высказывались о нём в восторженных тонах: «Село Лысково, да кто же об нём не знает?», «Вот оно, знаменитое Лысково!», «В Лыскове больше 1000 домов, громадная пристань, где останавливаются пароходы и баржи с хлебом. Улицы в нём широкие, как в городе, вокруг, по холмам, больше сотни мельниц, тут же пивоваренные и винокуренные заводы, народ кишмя кишит на пристани, а во время хлебной продажи, когда народное скопление, - и по всему селу. Жителей в Лыскове больше 10000, по людности оно не уступает иному губернскому городу».

Г.А. Грузинский имел два дома в Нижнем Новгороде, один из которых, на Грузинской улице, занимал территорию из двух кварталов. Второй стоял на пригорке и сохранился до наших дней (ул. Алексеевская, 20). Дом этот в один этаж, но огромных размеров. Главный фасад украшен террасой перед которой росли берёзы. Сад (не сохранившийся) с тенистыми липами и множеством фруктовых деревьев занимал в окружности более версты. В 1830-х годах, когда в доме жила дочь князя – графиня Толстая, сад был местом гулянья нижегородской публики. В нём была кондитерская, «в воксале его в праздники играла музыка и танцевало образованное сословие». При Георгии Александровиче это дом был средоточием дворянской жизни: князь давал роскошные обеды и балы, устраивал увеселения.

В нижегородском краеведческом сборнике рассказывается, что «Грузинская улица появляется среди владений всесильного обладателя Лыскова, потомка Вахтанга VI. Ему же принадлежала усадьба так называемых Грузинских казарм и Бугровского сада».

Бугровский сад – это остатки парка при доме князя. А Грузинские казармы? При первом его предводительстве – Георгий Александрович впервые был избран Нижегородским губернским предводителем дворянства в 1795 году – было принято решение «о пожертвовании 42 000 рублей на постройку в Нижнем каменных казарм для воинских чинов», которые в дальнейшем были прозваны Грузинскими.

Может быть, это решение (1797) как-то связано было с воцарением Павла I, увлечённого, как известно, фрунтом и шагистикой.

«Грузинская улица начиналась на Покровке против Болотного переулка и оканчивалась на Ошарской. Она получила своё название от дома и сада графини Толстой, принадлежавших прежде отцу её, князю Грузинскому. На этой улице находилось приходское Ильинское училище».

Нынешний Грузинский переулок в Нижнем напротив изумительного по красоте здания государственного банка с шатровым, в русском стиле крыльцом архитектора Покровского – это бывший Болотный переулок.

Владея имениями в Балахнинском, Макарьевском и Семёновском уездах Нижегородской губернии, тем не менее, местом постоянного проживания Г.А. Грузинский избрал село Лысково. Возможно ему нравилось красивое расположение села на великой русской реке Волге, при слиянии с ней слева тихоструйного лесного Керженца, а справа речки Сундовик, невеликой речки, но работящей, вместе со своим притоком Валавой, крутящей лопасти более 20 мельниц. Лысково было богатым, процветающим селом. Немалую роль в выборе места жительства, скорее всего, сыграло то, что напротив Лыскова располагался богатейший Макарьевский монастырь. Князь Грузинский выстроил по проекту известнейшего архитектора Растрелли дворец, не менее пышный, чем во Всехвсятском. Дворец находился на месте нефтебазы, сейчас там двухэтажный деревянный дом, окрашенный в голубой цвет, и около него старая лиственница, которая «помнит» ещё времена князя Грузинского.

Это было одно из красивейших сооружений своего времени. Его окружал огромный парк с мостиками и флигелями. Чтобы дать характеристику этому зданию, необходимо посмотреть рисунок того времени. Это был протяжённый корпус окон на 15-17, с двумя вертикалями из 4-х колонн, с фронтонами и под металлической кровлей. Перед ним простирался небольшой террасный живописный парк, и был окружён службами, людским, кухнями, конюшнями и каретниками.

У князя Грузинского был также огромный фруктовый сад с теплицами и оранжереями. Он выходил одной стороной на современную улицу Ленина, а углы этого сада находились у книготорга; угол Совнархозной улицы, против пивзавода; у ДЭУ; у школы №4, на улице Луначарского. Вот почему улица Ленина в пошлом носила название Большой Садовой.

К западу от дворца, на крутом берегу Волги, протекавшей тогда у Лыскова, был построен ещё комплекс жилых домов. Эти три здания сохранились до сих пор. Главное здание – самое красивое в архитектурном плане; много лет здесь был государственный банк, теперь РКЦ. Здание несколько лет как отремонтировано и выглядит великолепно, как снаружи, так и внутри. На этом здании 7 июня 2002 года установили мемориальную доску в память о князе Г.А. Грузинском. Этот год общественность Лыскова отмечала как год князя Грузинского.

Во втором здании находится районный Дом культуры, в третьем много лет располагалось педагогическое училище, теперь здесь одно из зданий средней школы №4. Эти дома тоже были окружены парком, здесь росли деревья самых разных пород, но парк этот, к великому сожалению, сохранить не сумели, как и первый, только около здания школы сохранилось несколько десятков старых лип.

В центре села, рядом с жилыми домами и дворцами, владельцем Лыскова был возведён архитектурный ансамбль, состоящий из красивейшей Вознесенской церкви и четырёх «Г»-образных построек, окружавших её: здания духовного училища, Георгиевской церкви, колокольного корпуса и торговых рядов. Ансамбль был построен в честь победы русской армии над наполеоновскими войсками в войне 1812 года. Строился ансамбль продолжительное время – с 1814 года по 1838 год. Деньги на строительство собирались «всем миром», немало вложил и сам князь. Строительство производилось по проекту Монферрана. Вознесенская церковь представляет собой вариант Исаакиевского собора в Санкт-Петербурге и Старо-Ярмарочного собора Нижнего Новгорода, а они построены по проектам этого архитектора.

Для внутренней отделки Вознесенской церкви князь приглашает художника с академическим образованием А. В. Ступина, открывшего художественную школу в Арзамасе. Александр Васильевич написал 13 картин на темы священного писания; князь щедро оплатил его труд. До сих пор старожилы вспоминают, какое великолепие встречало их, приходивших на службу в эту церковь.

Обе церкви были заброшены, внутри Вознесенской церкви даже додумались устроить водонапорную башню, чем, видимо, и сгубили фрески Ступина. В Георгиевской церкви были склад стройматериалов, музей, а теперь она отреставрирована и уже ряд лет является действующей. В 2001 году закончена реставрация внешнего вида Вознесенской церкви, взялись за ремонт и внутри храма…

Вознесенская церковь и сейчас доминирует над окружающей городской застройкой, а ансамбль до сих пор играет организующую роль для старой части Лыскова. Высокий барабан центральной главы церкви окружён поясом спаренных коринфских колонн и завершён куполом. Вокруг четырёх малых глав поставлены ионические колонны. С трёх её сторон устроены четырёх-колонные портики римско-дорического ордера под фронтами. Алтарь имеет подобную им форму, но колонны только обозначены. Все четыре корпуса, окружающие Вознесенскую церковь, имели над углами круглые башенки, завершённые куполами. Фасады этих зданий обработаны рустом.

Считается, что в Лысково князем были построены школа, больница, библиотека: «Лысково, столица покойного князя Грузинского, много превосходит свой уездный город Макарьев и числом жителей, и количеством церквей и каменных домов на мощённых улицах; село, где есть библиотека для чтения, клуб, училище, аптека, доктор, больница, погребки, шампанское, магазин мод», - так писал один их проезжающих Лысково вскоре после смерти князя Г.А. Грузинского. Князь жил в Лысково «открыто, пышно, гостеприимно». У пристани на Волге постоянно дежурило несколько конских упряжек-троек. «Всякий, кто высаживался на этой пристани, обязан был, оставивши дальнейший свой путь, ехать в усадьбу князя, где всегда был готов великолепный ужин».

Князь был очень богат. Но он не только проживал, но и наживал деньги. В Макарьеве у него была суконная фабрика, в Негонове – конный завод, в Лысково - винокуренный. Немалый доход получал он с Макарьевской ярмарки, где держал себя полновластным хозяином. Так как берег в Макарьеве был низким и его затопляло в половодье, многие местные и приезжие купцы размещали свои склады и амбары в Лыскове. Сюда пред открытием ярмарки тянулись караваны купеческих барок и расшив, на лысковской стороне шла торговля железом, кожей, солью и другими товарами, которые из-за тяжести невыгодно было переправлять через Волгу. Доход за право торговли и размещение складов на этом берегу поступал в собственность князя Грузинского.

«Казна теряла выгоды от того, что правый берег Волги… принадлежал князю Грузинскому, который и пользовался с него громадным доходом» («Нижегородский губернские ведомости»).

В день открытия ярмарки князь приезжал в Макарьевский монастырь на 12 лошадях цугом. До его приезда не смели начинать церковной службы, и всё духовенство во главе с архимандритом, и всё чиновничество во главе с губернатором ожидали приезда лысковского «царька».

Он чинил суд и расправу, наказывал торгующих за их плутни, садясь за прилавок, распродавал товар провинившегося за бесценок, запирал лавки на день, на два в виде кары за какое-нибудь деяние, казавшееся ему нечестным, наконец, просто изгоняя с ярмарки торговцев и даже разделываясь с ними кулачной расправой.

Во время ярмарки дворец князя Грузинского в Лыскове был открыт день и ночь для всякого, кто пожелал бы отведать его хлеба-соли: для людей знакомых – в самом дворце, а для прочих – в его парке; столы ломились от разного рода яств. Шумно было в усадьбе хлебосольного князя, где пиршество сменялось пиршеством, устраивались народные гуляния, карусели, ночью зажигались потешные огни. Французская актриса Луиза Фюзиль, побывавшая на Макарьевской ярмарке, рассказывала: «Князь Грузинский, который стоит во главе дворянства, живёт в Лыскове и задаёт там пиры; он почти один, можно сказать, делает честь этой ярмарке. Он принимает всех русских вельмож, знатных иностранцев и артистов.

Через Волгу переплывают в красивых шлюпках, ему принадлежащих, отправляются ужинать в Лысково, где ночь проводят за музыкой и танцами и возвращаются спать во время дневного зноя, чтобы вновь начать вечер после прогулки на ярмарку».

Потомок грузинских царей, считавший свою родословную от царя Давида, и очень гордившийся этим, вёл себя в Лыскове как своего рода приволжский царёк. Обладая влиятельными связями при дворе, он в грош не ставил местные власти и во всех своих делах руководствовался принципом: «Я так хочу!»

Особенно бесцеремонно вёл себя князь Грузинский в первые годы правления в Лыскове. В 1789 году в Лысково были направлены чиновники Макарьевской уездной управы – исправник Веселовский, сотник Сергеев и канцелярист суда Мазовский для описания за долги части села. Братья Грузинские (ещё был жив Александр) к описи их не допустили, а Георгий самолично избил каждого.

«Он, Георгий, схватя его (Мазовского) за ворот обеими руками, тряс и ругал всяческими скверными и непотребными словами, похваляясь убить до смерти и кричал: «Как он смел к нему приехать?»

А исправника Веселовского князь потащил на конюшню, тот упирался, князь скричал дворовых людей на помощь. Только поздно ночью кое-как ползком по задворкам огородов сумели убраться из Лыскова незадачливые судебные. И после этого не находилось охотников выполнять подобные поручения.

С крепостными крестьянами Лыскова, принадлежавшими ему по праву владения, князь тоже не церемонился, «выбивал» нередко лично положенные и не положенные поборы. Так, во второй половине XVIII века в Лыскове появились откупившиеся от крепостной зависимости крестьяне, платившие теперь подати только в государственную казну. Жил в те годы в Лыскове откупившийся крестьянин Серебрянников, но так как он продолжал жить на земле Грузинского, князь по-прежнему считал его своим и требовал ежегодных земельных податей.

Когда князь отправился в дом Серебрянникова, тот, зная крутой нрав князя, успел спрятаться на сеновале, а дома осталась жена. Войдя в избу и не увидев «виновного», князь собственноручно избил женщину и требовал её мужа.

С целью обогащения Георгий Александрович давал у себя приют беглым беспаспортным и укрывал их. Таких у него скопилось немало. Когда возможно было, он записывал «призреваемых» именами умерших, но ещё не вычеркнутых из «ревизских сказок». Снаряжённые им из этих людей шайки грабили караваны на Волге, отбирая в свою пользу товар, а для князя – бурлацкие паспорта. Сохранились сведения и о таком факте: губернатор, рассерженный самоуправством князя, чуть не накрыл его со всеми укрывавшимися у него беглыми, но хозяин был предупреждён об этом, собрал всех «бесписьменных» на мельничную плотину и велел подрубить балки. Десятки людей были утоплены.

Был у князя и другой, «легальный» способ для увеличения крепостных. В определённом месте усадьбы хозяина стоял большой ящик, куда «согрешившие» дворовые девушки окрестных помещиков могли подбрасывать по ночам своих «незаконных». Помещик потом выправлял на них оптом «владенные грамоты» в макарьевском уездном суде. Его боялись все, начиная с мелкого чиновника и кончая губернатором. Для него как бы не существовало законов, ибо он делал, что хотел, и никто не мог ему перечить.

Но одна выходка князя не сошла ему с рук. Как-то лысковский «самодержец» подарил дорогую лошадь уездному исправнику Веселовскому и тут же приказал дворне выпороть его за то, что тот осмелился на глазах князя посмотреть ей в зубы… На этот раз нижегородский губернатор настоял на суде и обвинительном приговоре, но последний не удалось привести в исполнение. Князь громадной взяткой подкупил местных макарьевских чиновников, устроил самому себе пышные похороны и целых три года (1798-1801) считался умершим.

«Воскрес» он по восшествию на престол императора Александра I, который даровал ему «амнистию». Князь, видимо в благодарность за монаршую милость, находясь на коронации императора как депутат от нижежгородских дворян, преподнёс в подарок Александру государственную реликвию Грузии – крест из виноградной лозы, связанный волосами Нины, просветительницы Грузии, с которым она в IV веке проповедовала и творила чудеса. Этот крест всегда хранился у грузинских царей и лишь в их отсутствие в государстве посылался в Мцхетский кафедральный собор. Это была уникальная реликвия Грузии, самое, может быть, её драгоценное наследие.

Во время нашествия турок в 1723 году, вследствие которого Вахтанг VI и покинул Грузию, крест был вывезен в Ананури, спрятан в церкви, а затем грузинский митрополит Тимофей привёз его Бакару и вручил ему на сохранение. Несмотря на неоднократные требования Ираклия II, потомки Вахтанга не выдали его. И вот, когда Грузия была присоединена к России, правнук Вахтанга вручил крест Нины русскому царю. Александр I сделал великодушный жест: оставил крест у наследника грузинских царей.

Среди нижегородцев князь Г.А. Грузинский был лицом весьма авторитетным. Его семь раз избирали губернским предводителем дворянства. Едва поселившись в Лыскове и осмотревшись, князь принял участие в дворянских выборах и стал депутатом Макарьевского уезда 1 января 1792 года. По-видимому, около этого времени он женился на Варваре Николаевне Бахметевой, брат которой, Алексей Николаевич, в дальнейшем нижегородский генерал-губернатор, сыграл довольно злую роль в его судьбе (дело исправника Веселовского). В сложных отношениях он был и с мужем сестры, губернским предводителем дворянства, князем П.С. Трубецким.

Как отмечалось выше, в 1795 году Георгий Александрович был избран губернским предводителем дворянства. Это была влиятельная и крупная должность, стоящая на страже интересов дворянства, самого сильного тогда правящего сословия. Избирались предводители дворянства тайной баллотировкой сроком на три года.

Г.А. Грузинский был избран и на следующее трёхлетие, в 1798 году, но тут в Нижний прибыл Павел I. В результате последовало: «Сего июня 1 дня пополудни в 7-м часу» в присутствии губернского правления вице-губернатор князь Ухтомский объявил высочайшее именное его императорского величества повеление: «перепоручаю вам объявить здешнему дворянству мою волю на то, чтобы на место князя Грузинского выбран был другой предводитель. Пребываю к вам благосклонным. Павел».

Вице-губернатор в тот же день спешно собрал имевшихся под рукой дворян и объявил им, - в котором часу, неизвестно – волю монарха. «По прибытии господ дворян в губернское правление, им было зачитано повеление», после чего в спешном порядке – всё в тот же день – избрали другого предводителя, а именно – Кишенского Егора Васильевича.

Какова была причина императорского гнева и столь стремительного отстранения князя от должности? Этого мы не знаем. Во всяком случае, оно было в стиле эпохи и никого не удивило. Министры, камергеры, командующие при Павле I, в один день с вершин власти свергались в ссылки или крепости. Достаточно было неудачного ответа или просто дурного настроения императора, чтобы попасть в опалу.

10 февраля 1802 года князь Г.А. Грузинский по высочайшему рескрипту, очевидно, как пострадавший от немилости Павла, был пожалован Александром I в «действительные камергеры» и был назначен нижегородским советным судьёй.

В это же время был выпущен из Выборгской крепости сподвижник его отца, князь Амилахвари, томившийся там с 1783 года.

Из советного суда Георгий Александрович уволился по прошению в 1804 и в 1807 году избран губернским предводителем дворянства, сменив на этом посту князя П.С. Трубецкого. Этот пост он сохранял за собой на протяжении 21-го года, неизменно вновь и вновь переизбираясь на очередное трёхлетие.

Во время Отечественной войны 1812 года, Георгий Александрович возглавляет нижегородское ополчение, которое составило целый корпус – 12 440 человек. Население вносило большие суммы, так, купец Никифор Стариков внёс 20 тысяч рублей и на такую же сумму сукна; купец Расторгуев – 50 тысяч рублей. Многие жертвовали на святое дело, освобождение Отечества по 5000, 2000, 1000 рублей. От нижегородского дворянства князь Г.А. Грузинский закупил на Макарьевской ярмарке оружия на 16 643 рубля.

28 октября 1814 года ополченцы-нижегородцы были распущенны с благодарностью «за ревность и усердие, оказанное во время службы».

В 1817 году скончалась мать князя Дарья Александровна Грузинская (Меншикова). Сам император Александр I приезжал проститься с покойной. Князь Грузинский привёз её тело в Лысково и похоронил в усыпальнице при Спасо-Преображенском соборе.

В 1820-х годах князя Грузинского посетил Ф.Ф. Вигель, современник и знакомец А.С. Пушкина и многих других известных русских людей. Он оставил «Записки», в которых, описывая своих знакомых, рассказал и о впечатлении от встречи с князем Грузинским: «Царского происхождения, с полуденной кровью, с крутым нравом, князь Грузинский точно княжил в богатом и обширном своём Лыскове, на берегу Волги, насупротив маленького города Макарьева.

Все приезжие, покупатели и торгующие, находя в Лыскове гораздо больше удобств и простора, нанимали тут квартиры на время ярманки, и это время для Грузинского было самое блистательное и прибыльное в году, так, что с каждым годом, казалось, сила его умножается. Переведение этого громадного торжества в Нижний Новгород нанесло первый, но решительный удар по его могуществу».

Далее Ф.Ф. Вигель пишет: «Я не нашёл его столь страшным. Видно, к проезжим был он милостливее, что я не могу нахвалиться его приёмом, когда у него обедал. Он был в это время вдов: жена его, урождённная Бахметьева, скончалась во цвете лет, замученная столь же частыми изъявлениями его бешенной любви, как и порывами его неукротимого гнева, и оставила ему сына и дочь. Сын, гвардии офицер, умер ещё в молодости, а единственная тогда дочь его убегала общества и, вопреки обычаям других красавиц, столь же тщательно скрывала красоту свою, как те любят её показывать».

Ходили слухи, что в решении о переводе Макарьевской ярмарки в Нижний Новгород неукротимый нрав князя сыграл не последнюю роль. Нижегородские купцы не раз посылали в Москву ходатайство о том, чтобы перевести Макарьевскую ярмарку в Нижний. Для окончательного решения в Нижний Новгород приехал канцлер граф Румянцев, которого Грузинский не замедлил пригласить к себе, устроив ему пышный приём.

У графа были два редкостных пса-водолаза. Князь, заядлый собачник, попросил графа продать ему собак, но тот отказал. Тогда хозяин приказал слугам выкрасть собак. Произошла крупная ссора. Князь запретил по всей округе давать графу лошадей для поездки на ярмарку. Говорили, что вспыхнувший в макарьевских торговых рядах пожар произошёл не без тайной санкции рассерженного канцлера.

Князь Грузинский был поистине личностью легендарной. Россказней про него ходило множество, много на него возводилось и напраслины. Бывали случаи, что намеренно раздували громкие истории, всячески старались повредить его репутации. Однако, всё это имело под собой реальную основу. Против Грузинского в 1828 году было возбуждено дело «о проживающих в его имении беспаспортных бродягах». Дело было передано в Сенат. С 1825 года по февраль 1828 года в Макарьевском уезде поймано 433 бродяги, 32 человека в одном только Лыскове. Князь в Сенат не явился. Сам граф А.Ф. Бенкендорф, шеф жандармов, заинтересовался таким поведением князя Грузинского.

«Князь Грузинский позволяет себе самовольные и противоправные поступки. Он не только во множестве содержит беглых, но и записывает их в ревизские ведомости умерших крестьян. В порывах своего буйства он избил своими руками множество крестьян, купцов и даже дворян. Тащил их в приказную избу в Лыскове, где заковывал в кандалы и простирал свою дерзость до того, что наказывал их батогами. Проводил незаконную продажу вина со своего завода и на баржах и по реке Волге».

А вот что пишет о князе Грузинском его современник князь И.М. Долгорукий: «Помещик – человек отважный, что называется, буян. Он вмешивается в дела каждого, судит и рядит по произволу, разбирает крестьян и дворянских, и коронных в обыкновенных их распрях, доказывает каждому вину его и правость коренными русскими аргументами, т.е. кулаками… Такова юстиция Его Светлости, и он такое взял над всеми жителями губернии преобладание, что никто не смеет на него пожаловаться. Он богат, а пуще того дерзок, и всё с рук сходит. Кого не купит деньгами, того силой прижмёт».

Может быть князь Долгорукий, сильно не поладив с надменным потомком царей грузинских, относится к нему пристрастно, тем более, что у многих других людей, общавшихся с князем, сложилось иное мнение. Так лейб-медик Реман, путешествуя по Волге, отзывается о лысковском «царьке» совершенно иначе, как о любезном, предупредительном, очень умном и образованном человеке, знавшем великолепно ярмарку, которую самолично ему показывал, катал гостей в своей украшенной лодке по Волге и открыл им в своём дворце широкое гостеприимство.

Богатые дворяне, любители искусства, в XVIII веке и начале века XIX создавали при своих усадьбах театры, в которых играли крепостные крестьяне, специально обученные пению, музыке, танцам, иностранным языкам. Одним из наиболее интересных крепостных театров был театр графов Шереметьевых в их подмосковных усадьбах Кусково и Останкино. Труппа насчитывала до 150 актёров и музыкантов, а репертуар составлял более 150 опер и балетов. Молодой граф Николай Петрович Шереметьев, сам прекрасный музыкант, дирижировал оркестром, сам репетировал с актёрами, добиваясь превосходной ансамблевой игры.

Екатерина II отправилась в Кусково со всем двором и блестящей свитою в день 25-летия своего царствования. При её въезде играла роговая музыка, на пруду с многочисленных, убранных флагами судов и с берега гремели пушечные салюты, к Большому дому вела галерея из разряженных кусковских крестьян, бросавших на дорогу нарциссы; далее хозяин Пётр Борисович повёл государыню в английский парк, где было множество редкостей, а потом пригласил в театр.

Императрица была удивлена спектаклем, как самым великолепным из всех, какие она когда-либо видела. Особенно поразила её исполнительница главной партии Элианы – певица с голосом широчайшего диапазона и красивого тембра – крепостная графов Шереметьевых и возлюбленная Николая Петровича Прасковья Ивановна Жемчугова. За исполнение этой партии императрица преподнесла Жемчуговой алмазный перстень.

На Нижегородской земле наиболее значительными считались театры выскунского заводчика Боташёва, владельца ардатовского села Юсупова князя Шаховского и лысковского князя Грузинского. К сожалению, подробных записок, исследований, воспоминаний о крепостном театре Г.А. Грузинского найти не удалось, но кое-что можно почерпнуть из записок лысковчан: «В деревне Перелетихе осиротели два мальчика братья Крюковы, и Князь взял их на воспитание. Князь был вдовый, и была у него дочь барышня и две барышни родственницы, и вот Крюковых братьев учили грамоте. Старшего отдали в мальчики учиться торговать, а другого оставили себе лакеем. У Князя было 12 лакеев, все каждый день в крахмальных сорочках.

В Лыскове тогда не было ни театра, ни клуба так эти три барышни, а при них гувернантка устраивали домашние спектакли, и с ними участвовали лакеи, а смотреть ходили все дворовые служащие и знакомые.

Вот так хорошо жилось лакеям, всегда нарядные ходили, делать им было нечего, одежду подадут чищенную и глаженную. Они сидели да книги читали, да пьесы разучивали, концерты устраивали домашние, а князь на них глядя, радовался». (Из записок А.М. Жуковой, по рассказам её бабушки Д.Г. Крюковой. Частично сохранены стиль, орфография и пунктуация записок).

Этот бесхитростный рассказ простой русской женщины Дарьи Герасимовны Крюковой, у которой на свадьбе был «сам Князь Грузинский». Он же был её кумом, крестил её первую дочку Раиньку вместе с дочерью своей Анной Георгиевной, ставшей крёстной матерью её девочки. Д.Г. Крюкова общалась с князем, хорошо знала быт княжеской семьи, так как её деверь был одним из лакеев князя. Поэтому она как сумела, так и рассказала о домашнем театре Г.А. Грузинского.

И, хотя о театре князя Грузинского негде прочитать, но можно кое-что домыслить. В лысковском имении Грузинских было до 500 дворовых разных «специальностей»: горничные, повара, кондитеры, садовники, лакеи, псари, кучера, прачки, столяры, плотники, был свой врач, музыканты, певчие, были даже два карлика – Пётр и Аннушка. Известно, что у князя был отличный хор. Он был большой любитель церковного пения. По известным дням служба совершалась на грузинском языке. Гости, побывавшие в княжеском дворце в ярмарочные дни, рассказывали об оркестре крепостных, который веселил подгулявшую публику ночь напролёт.

Если у Грузинского были крепостные певцы и музыканты, то были и артисты, иначе не писали бы, что на нижегородчине наиболее известными были крепостные театры Баташёва, Шаховского и Грузинского. Не одни же «барышни», гувернантка и лакеи ставили спектакли!

Зрительный зал был в одном из княжеских домов, а рядом танцевальный. Пусть это не было так роскошно, как у Шереметьевых, но было, иначе лысковская крестьянка Д.Г. Крюкова не рассказывала бы о спектаклях и усадьбе князя.

5

С годами Георгий Александрович стал серьёзнее, степеннее, строже к себе. Об этом свидетельствует писатель Андрей Николаевич Муравьёв, книга которого, «Путешествие по святым местам русским» явилась итогом его многолетнего паломничества по святым местам России. Первую часть этой книги успел прочитать А.С. Пушкин и дал ей высокую оценку: «С умилением и невольной завистью прочли мы книгу», - писал он. Особенно пришёлся по душе ему, поборнику реализма в литературе, простой и образный язык произведения.

Во второй части книги VI глава называется «Село Лысково». В Лыскове автор побывал где-то в 1848-1849 годах.

«За 100 вёрст от Нижнего остановился я в богатейшем селе Лыскове, чтобы посетить его знаменитого владельца Егора Александровича Грузинского. Он сын царевича Александра, внук царя Бакара, пришедшего в Россию в дни Петра Великого с отцом своим Вахтангом VI – законодателем; оба принесли с собой много святыни из бедствовавшего отечества, обуреваемого тогда оружием персов и турок».

Автор знал ещё с детства князя Грузинского, и ему было любопытно возобновить с ним знакомство, особенно после того, как он посетил Грузию, где изучал историю славного рода Багратионов … «Дом сей происходит от царя-пророка Давида, это свидетельство летописей Грузинских, Греческих и Армянских».

А.Н. Муравьёв пишет, что Лысково «более похоже на городок, чем на село. Была и причина возвыситься Лыскову до столь цветущего состояния», потому что от самого начала Макарьевской ярмарки «в Лыскове свершается весь главный торг хлебом из обширных хранилищ посреди самого селения».

Далее автор отмечает: «Величественный собор и семь других церквей свидетельствуют, однако, что жители, разбогатевшие торговлею, не забыли воздать должной благодарности Господу, наградившему их обилием благ земных».

Муравьёв пишет, что до сих пор восьмидесятилетний старец не пропускает ни одной службы, ни утренней, ни вечерней в круглый год и с большим торжеством совершал все церковные праздники. Такой пример не может не подействовать на поселян: «Князь наш так делает, и мы обязаны то же делать», - говорят они.

Князь с любовью показал гостю, знатоку русского православия, украшенные его усердием собор Вознесения, недавно им сооружённый посреди села, и подле своего дома – церковь великомученика Георгия, его ангела, одаренную великолепной ризницей. А.Н. Муравьёв слушал вместе с князем всенощную накануне царского дня в главном соборе Лыскова - Спасо-Преображенском. «Служба совершалась соборно, в богатых облачениях и с домашним певчими, так что и в Нижнем не видал я подобного служения».

После всенощной Муравьёв попросил князя показать все его сокровища духовные, хранящиеся в соборной ризнице, и протоирей с клиром открыл для гостя в алтаре святыню, принесённую в Россию царственными предками князя. «Их особенно много собрано в так называемом О-сонис-цхате или в драгоценном серебряном кивоте, осыпанной бирюзою, который в виде нарамника первосвященников Иудейских носили на персях духовники царские в походах перед царями Грузии, но вместо имён царей израилевых вставлены частицы мощей.

Между драгоценною святынею ещё хранится перст Святого Иоанна Предтечи также в богатом кивоте, осыпанном бирюзой, и ручка святой Анастасии Римляными, и часть мощей мученика Стефана Нового. Но главное сокровище всегда носит на себе князь: это две большие части животворящего дерева, сложенные крестообразно, которые прислал когда-то великий император Константин через патриарха Антиохийского Евстафия первому христианскому царю Грузии Мириану, когда обратился он проповедью Святой Нины. Крест сей вложен в двойной кивотец, из коих внутренний великолепно осыпан лалами, изумрудами, жемчугом и бирюзою с грузинскою надписью».

А.Н. Муравьёв пишет, что не может быть ни малейшего сомнения в достоверности «сего честнаго древа», потому что со времён царя Мириана, т.е. с 325 года в течение пятнадцати столетий он переходил от царя к царю по праву первородства. Его носили постоянно на груди – «на персях, поэтому он сохранился в старшей линии Картлинской, хотя после Вахтанга – законодателя младшая линия, Кахетинская, наследовала царство».

Опасаясь, чтобы такое, истинно царственное сокровище не перешло в частные руки совершенно иного поколения, князь намерен был завещать животворящий крест сей в собор Успенский в Москве, где хранится и священный гвоздь от сего креста, принесённый предком его царём, Имеретинским Арчилом.

Андрей Николаевич пишет далее, что гостеприимный хозяин предложил ему ночлег, и ему отвели гостевую комнату во втором этаже дворца.

«Три больших портрета поразили меня при входе: шаха Аббаса, одного из величайших властителей Персии, горько памятного Грузии; последнего католикоса Антония; сына великого Ираклия и бывшего Имеретинского царя Арчила, который 5 раз был возведён на престол и столько же раз терял своё шаткое достояние…

Этот отрывок грузинской истории в лицах под кровом 80-летнего родного внука Бакара, которым окончилась в Грузии старшая династия Картлинская.. и при том ещё бурная ночь при раскатах грома и блеске молнии – много было тут высоко-поэтического для меня, посетившего колыбель Багратионов у подошвы Арарата и Казбека и ознакомившегося с их народными преданиями. Долго не мог я заснуть, доколе, наконец, не усыпил меня шум ливня, бившего в окна».

Георгий Александрович Грузинский никогда не участвовал в тронных исканиях отца и деда, понимая, видимо, их тщетность, но сложись его жизнь иначе, он мог бы, как законный и единственный потомок Вахтанга VI, царствовать, может быть, эта тайная и горькая мысль делала его таким заносчивым и угрюмым.

…Когда однажды потребовали от него документов о происхождении, князь послал только своё метрическое свидетельство с таким отзывом: «Я – сын царевича Александра, сына царя Бакара, внука царя Вахтанга, видно из сей метрики; выше зри историю Грузии; ещё выше зри Библию».

И он действительно мог так сказать, потому что все его предки до самого деда царствовали и записаны в истории его родины, и вместе с тем, связаны с родом царей Иудеи, идущих от Давида, так что это единственная генеалогия, которая может называть всех своих членов, начиная от Адама.

В конце своей жизни, оставшись одиноким стариком, князь занялся интенсивной благотворительностью. Помимо различных денежных пособий, он стал жертвовать большие средства монастырям и духовенству. Георгий Александрович старался держаться, но годы брали своё. Он начал страдать бессонницей и никогда не ложился спать, боясь умереть во сне. Ночью по его приказу горел свет, сам же он ходил из комнаты в комнату и только изредка садился в кресло подремать. Утомление сказалось на старике. В 1852 году на 90-м году жизни Георгий Александрович Грузинский от внезапного удара скончался.

Прямой потомок грузинских царей, человек знавший лично Екатерину II, Павла, Александра I, Карамзина и многих других исторических деятелей своего времени, ушёл из жизни, унося с собой целую эпоху. Похоронили Георгия Александровича в Спасо-Преображенском соборе, ставшем к тому времени фамильной усыпальницей князей Грузинских. Здесь похоронена жена князя, Варвара Николаевна, урождённая Бахметева; мать Дарья Александровна, урождённая Меншикова; сестра Дарья Александровна Трубецкая; сын Иван Георгиевич, его жена; Антон, сын царевича Афанасия, оберкоменданта Москвы, брата Вахтанга VI; малолетние дети Владимира Александровича Трубецкого, правнуки Д.А. Трубецкой…

Плиту-надгробие из чёрного гранита, установленную в соборе над могилой Г.А. Грузинского, долгое время прихожане не имели возможности увидеть. Только в ноябре 1999 года она была обнаружена при реставрации Никольского придела Спасо-Преображенского собора. Теперь лысковчане и гости Лыскова имеют возможность почтить память князя Г.А. Грузинского. Рядом с плитой-надгробием отца стоит надгробие сына князя – Ивана Георгиевича Грузинского.

И.Г. Грузинский родился в Лыскове в 1801 году. Вместе со старшей сестрой Анной он часто приезжал сюда и подолгу жил в отдельном от отца доме. О том, где он учился, сведений найти не удалось, скорее всего, он получил хорошее домашнее образование. Служил в Петербурге, в лейб-гвардии Конном полку, где близко сошёлся с будущими декабристами. С Александром Ивановичем Одоевским его вообще связывали дружеские отношения.

Кроме того, Иван Георгиевич состоял в близком родстве с главой тайного общества декабристов Сергеем Петровичем Трубецким, доводившись ему двоюродным братом.

Отец Ивана, старый князь Грузинский либералом не был, взглядов декабристов не разделял, но царствовавших Романовых не любил, считая их «выскочками» по сравнению с царями грузинскими, ведущими родословную от царя Давида. И то, что этот «мальчишка» Николай I заковал его племянника Сергея Трубецкого в кандалы и отправил на каторгу, приводило князя в бешенство. «Насолить» Николаю он был не прочь.

Когда жена племянника Екатерина Ивановна Трубецкая первая из жён декабристов отправилась в далёкий путь – к мужу, в Сибирь, то по пути она заехала на отдых в Лысково, к Г.А. Грузинскому. Здесь она не только отдыхала, после её отъезда, со ссыльными установилась тайная переписка.

Декабристы собирались построить на Амуре корабль, освободиться от охраны и уплыть в Америку. Охрана в то время в Забайкалье была очень слабая: старики-солдаты и казаки, относившиеся к узникам с большим сочувствием. В России стали тайно собирать деньги на строительство корабля на Амуре: Трубецкие, Муравьёвы, Потёмкины, Грузинские и другие дворянские семьи принимали в этом участие, деньги переправлялись в Сибирь через князя Грузинского, через Лысково, так, чтобы об этом не стало известно властям.

Князь действовал очень осторожно. Когда Карл Воше, секретарь отца Е.И. Трубецкой, сопровождавший её в Сибирь на обратном пути остановился у князя в Лыскове, даже шеф жандармов об этом не узнал, так как Георгий Александрович отправил самого Воше через Рязань, а письма и бумаги – в Москву, со своим человеком. Затем горничная княгини Трубецкой Авдотья, так же побывала в Лыскове, передав князю нелегальную корреспонденцию из Сибири. Второй раз Авдотья прибыла в Лысково в сопровождении Данилы Бочкова, камердинера Потёмкиных, сестры С.П. Трубецкого и её мужа.

Князь Георгий вёл себя против своих правил. Обычно он строго охранял расстояние между собой и простыми смертными, но тут он даже предложил Бочкову сесть! Дома был молодой князь Грузинский – Иван Георгиевич. Отец велел ему прочитать письмо Потёмкиных и сказал всем: «В ваши шалости мешаться не намерен. Знать ничего о них не знаю и знать не хочу. Денег дам, скупым никогда не был. Доедешь туда… скажи им от меня – Бог помощь… А что обещал княгине Катерине, то всё сделаю».

Корабль на Амуре уже начали строить и довольно быстро. Появилась реальная возможность декабристам покинуть Россию и уплыть в США, как они и мечтали. Но ничего не знавший о заговоре декабрист-южанин И.И. Сухинов, находясь в Горном Зерентуе, затеял, оказавшийся провальным, побег. После этого из центральной России прислали усиленную охрану, и вопрос о бегстве декабристов в Америку отпал сам по себе.

В отличие от своего отца, Иван Грузинский, сочувственно относился к «дворянским революционерам». Более того, как писал его начальник, генерал-майор Волков в донесении Бенкендорфу: «Князь Иван, служащий в Конной гвардии, если бы в эпоху 14 декабря 1825 года не находился в отпуске или ремонтером, то неминуемо участвовал и сам в деле тех преступников».

В тот день, когда к Грузинским прибыл Данила Бочков с тайным письмом и отец заставил читать это письмо Ивана, молодой князь сам проводил Бочкова и сказал ему: «Увидишь там князя Одоевского, скажи ему, что он мне брат, что душа моя с ним».

Будучи женатым, умер Иван Георгиевич бездетным, в возрасте 30 лет, «от апоплексической болезни», как сказано в метрической книге Спасо-Преображенского собора села Лыскова, где он и был погребён «того 1831 года, января 3 дня» епископом Нижегородским и Арзамасским Афанасием.

После смерти Г.А. Грузинского Лысково перешло во владение к его дочери Анне Георгиевне. А.Г. Грузинская-Толстая родилась в Москве 31 января 1798 года. Она была красивой, умной, образованной девушкой, одной из самых завидных невест России – наследницей огромного отцовского состояния. Казалось бы, что ещё нужно для счастья? А счастье прошло мимо…

На заре юности полюбила одного юношу, который воспитывался в доме её отца. Он был отдан князем в учение, стал аптекарем, а позднее лекарем. Юноша тоже давно вздыхал по красавице Анне, но не смел и думать о взаимности – слишком разное было их положение. Анна для него была недостижимой и прекрасной звездой.

И каким ослепительным было его счастье – она тоже любит его! Но счастье их было мгновенным. Георгий Александрович, когда дочь призналась ему, что любит молодого человека, а он её, объявил, что брак их дело невозможное: «Он – твой брат».

А.О. Смирнова-Россет, фрейлина императорского двора, хорошо знала Грузинских; это были люди одного круга. В своих воспоминаниях она писала: «Антоний был побочным сыном грузинского царевича и родился в его доме в Нижнем. Красивой наружности и очень самолюбивый. Он сделал из него аптекаря и лекаря. Единственная дочь царевича Анна Егоровна влюбилась в красивого юношу».

Об этом же пишет в своих записках Ф.Ф. Вигель: «Пострижение в монахи одного юношу, воспитанного в доме отца её, подало мысль о целом романе. Утверждали, что когда влюблённые признались князю во взаимной страсти, он объявил им, что брак их – дело невозможное, ибо молодой человек – его побочный сын и на сестре жениться не может. Тогда оба дали обет посвятить себя монашеству…»

Сына князь отправил в Саровскую пустынь, где он вскоре был пострижен. Анна тоже отпросилась в монастырь. Отец долго не соглашался с её решением и отговаривал дочь от этого шага, но, в конце концов, дочь настояла на своём. Анна уехала в Костромскую губернию, в Бельмажскую обитель. Игуменья обители была умная и образованная женщина. Она заметила, что душа Анны Георгиевны была взволнована, и притом она не хотела подчиняться монастырским правилам. Игуменья письменно известила князя, что в обители считают Анну не созданной для монастырской жизни и посоветовала ему забрать дочь из монастыря.

По официальной церковной версии, Антоний в миру был Андреем Гавриловичем Медведевым, сыном Гаврила Ивановича Медведева и Ирины Максимовны Медведевой – вольноотпущенных графини Екатерины Ивановны Головкиной. Г.И. Медведев служил у графини поваром. В 1788 году Медведев приехал в Лысково, где был наёмным поваром князя Г.А. Грузинского. Когда Андрею исполнилось всего 4 года, отец его умер. После обучения грамоте Андрей был отдан в ученики к аптекарю Полидорову при больнице в Лыскове. В то же время, обладая прекрасным альтом, он пел в церковном хоре.

Приглашённый князем Грузинским в домашние врачи и для заведования больницей француз Дебше полюбил Андрея, взял его к себе и, заставляя под своим надзором прислуживать другим, научал его средствам врачевания, умирая, завещал ему все свои книги. Живой, восприимчивый юноша вскоре стал так успешно лечить больных, что, когда пришедший на место Дебше врач не понравился князю, он поручил заведование больницей Андрею Медведеву.

Прикомандированный за недостатком врачей к готовившемуся в 1812 году Нижегородскому ополчению, он получил официальное разрешение на врачебную практику.

Видимо, самолюбивый и тщеславный юноша не прочь был жениться на богатой наследнице княжеского рода. Ему не составило труда вскружить голову бедной девушке, выросшей под гнётом деспотичного отца, а вся эта история о побочном сыне, скорее всего, была выдумана самим Грузинским, который горазд был сочинять про себя небылицы. Князь понимал, что подобный мезальянс не смутит и не остановит княжну Анну. Единственным способом избавиться от нежелательного жениха – было объявить его сводным братом княжны.

Князь настойчиво уговаривал Андрея посвятить себя церкви и, видимо, оказал ему протекцию, ибо он стал быстро продвигаться вверх и сделал стремительную карьеру. 27 июня 1822 года послушник Высокогорского монастыря, что в 4 верстах от Арзамаса, Андрей был пострижен в монашество с именем Антоний в честь преподобного Антония Печёрского. 20 июля того же года он был рукоположен в иеродиакона, а 22 июля – в иеромонаха. 9 июля 1826 года епископом Нижегородским и Арзамасским Мефодием иеромонах Антоний был определён строителем Высокогорской пустыни и присутствующим в Арзамасском Духовном правлении.

23 февраля 1831 года скончался наместник Троице-Сергиевой Лавры архимандрит Афанасий. 26 февраля святитель Филарет пригласил отца Антония быть наместником Свято-Троице-Сергиевой лавры. 15 марта 1831 года (т.е. через 9 лет после пострижения) иеромонах Антоний был введён в сан архимандрита Вифанского монастыря. Рассцвет Троице-Сергиевой лавры связан с его именем. А.Н. Муравьёв в книге «Путешествие по Святым местам русским» писал в 1837 году: «В Троицкой Лавре я заметил с большим утешением благочиние и устройство, которое завёл там наместник архимандрита Антоний, человек весьма замечательный в быту монашеском по своему собственному духовному образованию, полученному в Саровских лесах.

Его ежедневная трапеза для нищих и больница, где сам лечит, и богадельня, где всякий день читает правила всей братии, поистине заслуживают внимания. В семилетнее его правление Троицкая Лавра совершенно преобразилась».

Антоний ездил по святым местам Сирии и Палестины, собирал там рукописные книги и древнерусские летописи, привезя их в Россию. Был близок к митрополиту Московскому Филарету.

Анна Георгиевна не выходила замуж, вела уединённый образ жизни, отличалась религиозностью. Жила зимой в Нижнем Новгороде, летом – в Лыскове.

Будучи красивой девушкой и богатой невестой, она отвергала все предложения и провела в одиночестве лучшие годы. Князь очень огорчался за несложившуюся судьбу любимицы. В Лыскове Анна Георгиевна занималась театром, ставила спектакли с домашними и крепостными отца. Любила хорошее церковное пение – певчие у Г.А. Грузинского были отменные. Сердце у Анны болело постоянно и время почти не смягчало этой боли.

Анне Георгиевне шёл уже 35 год, князь постарел и часто стал выражать недовольство, что дочь не имеет своей семьи, а по его смерти и вовсе останется одинокой. И вот, уступая настояниям Георгия Александровича, она в 1833 году связала свою судьбу с графом Александром Петровичем Толстым. Почему она решилась нарушить свой обет и как объясняется её выбор?

Граф А.П. Толстой и княжна А.Г. Грузинская – потомки грузинского царя Вахтанга VI в четвёртом поколении. У Вахтанга VI, как известно, были три сына: Бакар, Вахушти и Георгий, Анна Георгиевна – правнучка Бакара, Александр Петрович – правнук Георгия.

Георгий Вахтангович – боевой генерал русской армии, был придворным Екатерины II, камергером. Два сына его умерли, а дочь Анна вышла замуж за князя А.Б. Голицына, она рано умерла, оставив трёх дочерей и сына. Георгий получил воспитание в Париже, отличался остроумием, хорошо рисовал.

Софья вышла замуж за Э.Ф. Сен-При, который был начальником штаба П.И. Багратиона при Смоленске и Бородино, где так же, как и его командир, получил ранение. Елизавета вышла замуж за графа Остермана-Толстого, командовавшего при Бородино четвёртым корпусом. Мария была выдана за графа П.А. Толстого. Это был приятель и соратник Багратиона. Граф Толстой отличился при взятии Варшавы и штурме Праги, был близок к Екатерине II, Павлу I и Александру I.

Мария принадлежала к высшему придворному кругу. «Она имела ум оригинальный, с необыкновенными странностями». Умерла в возрасте 54 лет и была похоронена в Донском монастыре, как внучка царевича Георгия Грузинского. У Толстых было много детей, гордившихся своим происхождением.

За одного из их сыновей и вышла замуж Анна Георгиевна Грузинская, сплетя две братские ветви Багратионов – царя Бакара Вахтанговича и его брата царевича Георгия Вахтанговича. Они были четвероюродные брат и сестра.

Уже одно это делало брак необычным, значительным, но было и ещё одно обстоятельство, делавшее этот брак странным.

«35-и лет она вышла замуж за А.П. Толстого. Он подчинился своей чудачке и жил с нею как брат… Все эти Толстые – оригиналы» (Смирнова-Россет).

Это было удивительно для тех, кто не знал о пережитом ею в юности тяжелейшем потрясении, о горячем и горьком обете, данном ею и Андреем (Антонием).

Граф Александр Петрович Толстой (28.01.1801 - 21.07.1873) был человеком высокообразованным, владел многими европейскими языками, знал даже греческий. Шестнадцати лет, в 1817 году, вступил он в военную службу, в 1829 году пожаловал флигель-адъютантом, затем был дипломатом, губернатором в Твери (1837-1840 гг.). После конфликта с князем М.С. Воронцовым, новороссийским и бессарабийским генерал-губернатором, Толстой в 1840 году вышел в отставку и уехал за границу.

К службе он вернулся только в 1855 году и занимал крупнейшие государственные посты обер-прокурора Синода (1856-1862) и начальника Государственного Совета. Он не был карьеристом, ценил людей независимых, передовых, предлагал своё сотрудничество М.А. Бакунину. Его близкими знакомыми были Гумбольдт, де Местр, Н.М. Карамзин, В.А. Жуковский, М.М. Сперанский, А.С. Пушкин, Н.В. Гоголь.

По воспоминаниям современников, «одарён был весьма тонким и изящным умом, впечатлительным и способным к самым тонким постижениям». Особенно он любил греков и Грецию.

Частичное представление о быте новой семьи дают воспоминания А.О. Россет-Смирновой: «Граф вывез дьячка из Иерусалима. Это был такой чтец, слова выкатывались, как жемчужины… После обеда пили чай, его разливала Софья Петровна, сестра графа. Подавался чай, кофе, шоколад, крендели и сухари всякого рода. В гостиной стоял рояль и развернутые ноты, музыка вся духовного содержания. Графиня была большая музыкантша. Граф бегло говорил и читал по-гречески, акафисты и каноны приводили его в восторг; они писаны стихами, и эта поэзия ни с чем не может сравниться.

Графиня принимала по вечерам в 7 часов Серафима Голицына или читала вслух какую-нибудь духовную книжку, а через день приходил греческий монах и читал тоже. Вся её забота состояла в том, чтобы угодить мужу. Она видела только тех, которых любил её муж».

В конце 1830-х годов в Париже Толстые знакомятся с Н.В. Гоголем, с 1838 года они уже переписываются. Гоголь поддерживал также отношения с братьями и сестрой А.П. Толстого – Софьей Петровной Апраксиной. Сохранилось много писем Гоголя к супругам Толстым. В одном из писем к Анне Георгиевне он просит передать «глубочайший поклон» отцу её Георгию Александровичу.

Анна Георгиевна оставалась в тени этой мужской дружбы, да и вообще она не любила выставлять себя на показ, отчего и оставалась недооценённой современниками. На портрете В. Гау, написанном в Париже, в 1844 году, мы видим ещё молодую женщину, «прелестную», с выражением кроткого, но непоколебимого чувства внутреннего достоинства. В больших печальных глазах, устремлённых прямо на нас, уверенность человека, идущего своим путём».

В январе-марте 1845 года и в мае 1846 года Гоголь гостит в Париже у Толстых. Со временем знакомство перешло в близкую дружбу. Гоголь относит Толстого к числу людей, «которые способны сделать у нас много добра при нынешних именно обстоятельствах России, который не с европейской заносчивой высоты, а прямо с русской здравой середины видит вещь», и побуждал его заняться государственной деятельностью.

В 1845 году Гоголь переживает тяжёлый духовный кризис. Он стремиться к монашеству, воплощает его в своём образе жизни. В конце жизни он дважды ездил в Оптину Пустынь и собирался на Афон. Итогом кризиса стала книга «Выбранные места из переписки с друзьями». Книга была враждебно встречена критикой и большинством читающей публики.

Известно резкое письмо В.Г. Белинского из Зальцбурга, где он лечился. В языке книги он видел падение таланта и недвусмысленно намекал на сумасшествие Гоголя. Но особенно критик нападал на религиозный настрой книги. «По-вашему, русский народ – самый религиозный в мире: ложь! – писал он. – Приглядитесь пристальнее, и вы увидите, что это по натуре своей глубоко атеистический народ. В нём ещё много суеверия, но нет и следа религиозности».

Гоголь был потрясён несправедливостью многих упрёков. Поначалу он написал большое письмо, в котором ответил Белинскому по всем пунктам.

«Что мне сказать вам на резкое замечание, будто русский мужик не склонен к религии, - писал он, - и, что, говоря о Боге, он чешет другой рукой у себя пониже спины… Что тут говорить, когда так красноречиво говорят тысячи церквей и монастырей, покрывающих русскую землю. Они строятся не дарами богатых, но бедными лептами неимущих, тем самым народом, о котором вы говорите, что он с неуважением отзывается о Боге. Нет, Виссарион Григорьевич, нельзя судить о русском народе тому, кто век прожил в Петербурге…» Этого письма Гоголь, однако, не отправил. Он написал другое, короткое и сдержанное, заключив его словами: «Желаю вам от всего сердца спокойствия душевного, без которого нельзя поступить разумно ни на каком принципе».

Взгляд Белинского на Гоголя долгие годы казался многим неоспоримым. Однако, жизнь показала, что за Гоголем есть немало правоты, даже заголовки многих глав книги говорят, что основной темой книги является Россия и её духовная будущность. Многие мысли Гоголя звучат настолько современно, что это поражает: «Лучше ли мы других народов? Ближе ли жизнью ко Христу, чем они? Никого мы не лучше, а жизнь ещё неустроенней и беспорядочней всех их. «Хуже ли мы всех прочих» - вот что мы должны всегда говорить о себе».

Многие из писем книги «Выбранные места» были адресованы графу А.П. Толстому. В письме XXVIII с заголовком «Занимающему важное место» он убеждает графа в том, что он может и должен вернуться к работе во имя России, во имя блага людей: «Во имя Бога берите всякую должность, какая б ни была вам предложена. Придётся ли вам ехать к черкесам на Кавказ или по-прежнему занять место генерал-губернатора – вы теперь нужны повсюду». Гоголь пишет, что работы много везде, она тяжела, но легче тому, кто стал истинным христианином: «Не скажу вам, что вы сделались истинным христианином, но вы близки к тому. Вас не шевелит уже честолюбие, вас не завлекают вперёд уже ни чины, ни награды, вы уже вовсе не думаете о том, чтобы порисоваться перед Европой и сделать из себя историческое лицо. Словом, вы взошли именно на ту ступень состояния душевного, на которой нужно быть тому, кто захотел бы сделать теперь пользу России.

Работы вам будет много. Крепитесь и берите твёрдо должность генерал-губернатора. Вы исполните её теперь именно так, как следует, и, сообразно тому, чего требует само правительство, то есть… всех настроить, всему дать толчок…

С Богом же и не бойтесь ничего!»

В 1847 году, уже в России Гоголь по приглашению Толстых переезжает к ним в Москву, в дом на Никитском бульваре. Этот дом, где он прожил около 4-х лет, сохранился до сих пор (№ 7а). Поэт и переводчик, знакомый Гоголя Н.В. Берг писал: «Жил в то время Гоголь тихо и уединённо у графа Толстого на Никитском бульваре, занимая часть нижнего этажа, тогда как сам Толстой занимал весь верх. Здесь за Гоголем ухаживали, как за ребёнком, предоставив ему полную свободу во всём. Он не заботился ровно ни о чём.

Завтрак, обед, чай, ужин подавались там, где он прикажет. Бельё его мылось и укладывалось в комод невидимыми руками».

Кроме многочисленной хозяйской прислуги, у писателя был собственный его человек Семён. Тишина около комнат Гоголя была необыкновенная. Он либо ходил по комнате из угла в угол, либо сидел и писал… Когда писание надоедало, Николай Васильевич поднимался наверх, к хозяину, или надевал шубу, а летом плащ-накидку и отправлялся пешком гулять по Никитскому бульвару. Здесь произошло знакомство Гоголя с И.С. Тургеневым. 5 ноября 1851 года состоялось чтение «Ревизора» для актёров и литераторов. Были С.Т. Аксаков, С.П. Шевырёв, И.С. Тургенев, Н.В. Берг и другие, а также актёры М.С. Щепкин, П.М. Садовский и Шумский.

В доме Толстых писатель работал над вторым томом «Мёртвых душ». Религиозно-мистические его настроения усиливаются. Ещё за границей он вступил в переписку со священником Матвеем Константиновским, отрицавшим литературу и искусство как пособников беса. Теперь он познакомился с ним лично. Писатель бросает литературную работу. Началась духовная агония – речи Константиновского действовали на него разрушительно. Гоголь отказывался от еды, пил только воду, разбавленную красным вином. Врачей не слушал.

Александр Петрович и Анна Георгиевна пытались со своей стороны сделать всё возможное, чтобы помочь великому писателю преодолеть это тягостное душевное состояние. Однажды Гоголь обратился к графу с предложением взять у него второй том «Мёртвых душ» на сохранение. Граф был в нерешительности, как поступить. Мягкий и деликатный человек, он считал такой поступок неуместным для себя. Как известно, в приступе душевного отчаяния, захватившего его сознание, в умопомрачении, Гоголь сжёг второй том «Мёртвых душ», над которым так тяжело, преодолевая душевную усталость, работал… 21 февраля 1852 года Н.В. Гоголь скончался. Вся Москва пришла проститься с автором «Ревизора» и «Мёртвых душ». Гроб великого писателя всю дорогу несли на руках.

Вскоре умирает брат графа Иван Петрович Толстой, а 15 мая 1852 года – отец графини, Георгий Александрович Грузинский.

В 1850-е годы Толстые в основном проживают в Петербурге, где Александр Петрович занимает высокую должность обер-прокурора Синода, а позднее – крупнейший пост члена Государственного Совета. А.П. Толстой скончался в 1873 году и был похоронен в Москве, на кладбище Донского монастыря, рядом с родителями – прославленным русским генералом и внучкой царевича Георгия.

Дом на Никитском бульваре Анна Георгиевна продала и поселилась в своём прежнем доме на Садовой-Кудринской. Она осталась совсем одинокой. Нет, была, конечно, многочисленная родня, но близких никого уже не осталось. Последние годы жизни графиня жила так же скромно и незаметно, как и прежде. Она много занимается благотворительностью, Это становится её основной деятельностью. Она жертвует 2000 рублей в Донской монастырь, 6000 рублей – в Зосимовскую Пустынь, жертвует она и в другие монастыри и церкви, оказывает помощь различным обществам, участвует в благотворительных мероприятиях. В.П. Мещёрский писал, что графиня Толстая «славилась в Москве беспредельной добротою к горьким нуждам жизни».

Анна Георгиевна умерла 17 июля 1889 года, на 92 году жизни. Похоронена она была также в Донском монастыре, рядом с мужем. Могилы их не сохранились, хотя место захоронения известно.

Еще при жизни Анна Георгиевна передала брату мужа вещи, связанные с А.П. Толстым, в том числе и вещи, принадлежавшие Н.В. Гоголю, - в Калужскую губернию. Дом по Садовой -Кудринской, согласно завещанию, стоимостью более 100 000 рублей отказала в пользу московского духовенства.

В доме, согласно её воле, был устроен приют для 40 престарелых священников.

Именовать этот приют она предложила «Александровским», в память об Александре Петровиче. В церкви при приюте она оставила все свои драгоценные иконы, всю утварь и ризницу, за исключением лишь ковчега с мощами грузинских святых, который должен быть передан, согласно завещанию, в один из грузинских женских монастырей. В настоящее время главный дом, флигель и церковь входят в комплекс зданий Филатовской детской больницы на Садовой-Кудринской улице.

В доме на Никитском бульваре устроены мемориальные комнаты Н.В. Гоголя. В одной из них лежит под стеклом альбом пьес Мендельсона, принадлежавший Анне Георгиевне. У входа на стене можно прочесть краткую историю дома, с упоминанием имён Александра Петровича и Анны Георгиевны.

Много из своего имущества, доставшегося ей от отца, в том числе три дома со всей обстановкой и библиотекой она завещала Стоговым, степень родства которых с Грузинскими осталась до сих пор невыясненной. Нижегородцы, например, считают Николая Евграфовича Стогова сыном или князя Георгия Александровича или Анны Георгиевны. Но Н.Е. Стогов родился в 1845 году, когда Анне Георгиевне было 47 лет, а князю – 83 года. Такое мнение сложилось частично потому, что Анна Георгиевна была крёстной матерью Николая Евграфовича и его сестры Елизаветы Евграфовны.

Лысковчане же считают, что побочным сыном Г.А. Грузинского был Евграф Александрович Стогов. Его появление князь объяснил жене тем, что нашёл мальчика под стогом. Е.А. Стогов, подросши, стал «главноуправляющим» имением князя Грузинского, а затем имением Толстых. И, скорее всего, его детьми были Николай и Елизавета. По крайней мере, Н.Е. Стогов считал своим отцом именно Евграфа Александровича Стогова.

Можно также предположить, что Евграф – сын Анны Георгиевны и Андрея Медведева, а князь просто «покрыл» грех дочери, приняв вину на себя. Оба последних предположения больше соответствуют действительности.

«Законными» наследниками Грузинских Стоговы не являлись. Об этом свидетельствует документ о покупке участка земли крестьянином села Лыскова С.П. Тюрминым у наследников графини А.Г. Толстой в 1904 году. Каким же наследникам графини принадлежала Лысковская земля? По определению Московского окружного суда, состоявшегося 25 марта 1890 года «после умершей вдовы Генерал-лейтенанта Графини Анны Георгиевны Толстой» получили право на наследство родственники, как со стороны Грузинских, так и Толстых: князья Александр и Борис Борисовичи Голицыны, Пётр Александрович Трубецкой, княжны Наталья, Екатерина и Елена Евгеньевны Голицыны-Головкины, баронесса Дарья Владимировна Фредерикс, графиня Варвара Петровна Толстая, княгини Елизавета Петровна Толстая и Дарья Петровна Оболенская. А также Зинаида Сергеевна Свербеева, дочь декабриста С.П. Трубецкого…

6

ГЛАВА ВТОРАЯ. ДУХОВНАЯ СУДЬБА

На главной улице Нижнего Новгорода – Большой Покровской, напротив главного входа в здание бывшего дворянского собрания, стоит памятник большевику Свердлову. Он «обосновался» на том самом месте, где находилась городская усадьба князей Трубецких и, как сообщает исследователь В.Д. Зеленцов, «до семнадцатилетнего возраста (до отъезда в Москву) жил... декабрист-нижегородец С.П. Трубецкой. Старый князь П.С. Трубецкой умер в 1817 году, но деревянный дом с надворными постройками в течение ряда лет в окладных книгах Нижегородской городской думы продолжал числиться за ним. Последний раз декабрист С.П. Трубецкой останавливался в этом же доме в 1817 году, уже будучи членом Союза спасения».

Дом был выстроен в конце XVIII столетия и был куплен отцом С.П. Трубецкого до 1801 года, когда в обывательской книге Нижнего Новгорода сделали запись: «Князь Пётр Сергеевич Трубецкой имеет в городе за собою дом с строением деревянной, состоящий в 1-й части в Покровском приходе и улице Покровской, им купленный под № 644-м».

После смерти отца и отъезда С.П. Трубецкого из Нижнего Новгорода дом несколько раз менял своих владельцев, а в 1830-х годах принадлежал генерал-майорше Настасье Александровне Ляпуновой, сохраняя первоначальную архитектуру вплоть до пожара 28 июля 1880 года, после чего жилая застройка этой части города более уже не возобновлялась.

Дом был одноэтажным, деревянным, на каменном фундаменте, с большими светлыми окнами. Он занимал угловое место на пересечении двух улиц и потому имел два индивидуально решённых фасада. Фасад по линии Старой Варварской, позже называвшейся Дворянской, по центру отмечали четыре ионические пилястры и боковые рустованные выступы. Фасад же по Большой Покровской улице украшали спаренные пилястры по сторонам центрального окна, а рустовка имелась лишь на угловых лопатках. Над кровлей возвышались аттики с балясинами, а под ними тянулся фриз с декоративными «жуками». В общем решение дома, не отличалось особым изяществом, тем не менее вполне соответствовало общим тенденциям русской архитектуры рубежа XVIII-XIX веков. За домом был сад, благоухая по весне яблоневым и вишнёвым цветом ...

Трубецкие, наряду с Шереметевыми, Орловыми, Салтыковыми, являлись потомственными дворянами Нижегородской губернии и пользовались всеобщим уважением. Не углубляясь в историю рода Трубецких, отметим, что среди них было много государственных деятелей, игравших исключительно крупную роль в истории России в XVI-XVIII вв. Но к началу XIX в. Трубецкие уже несколько «измельчали».

Прадед декабриста С.П. Трубецкого по прямой линии - известный генерал-прокурор Елизаветинских времён, князь Никита Юрьевич (26.05.1699 - 16.10.1767). Дед, Сергей Никитич (20.07.1731 - 12.04.1812, похоронен в Болховском мужском Оптином Троицком монастыре), был военным, участвовал в польских войнах при Екатерине II и дослужился до чина генерал-лейтенанта. Все дети Сергея Никитича от брака с Анной Ивановной Ладыженской (20.11.1733 - 16.02.1801), пять сыновей и дочь, оставили мало по себе следов, не выдвинувшись сколько нибудь заметно по службе и не получив в наследство крупных имений. Княжна Екатерина Сергеевна Трубецкая (ск. 1826); девица. Князь Александр Сергеевич Трубецкой (ск. 1829), был женат на Варваре Алексеевне Ананьевской; брак бездетен. Князь Николай Сергеевич Трубецкой (ск. 8.01.1806, похоронен в Суздале на кладбище Васильевского женского монастыря рядом с женой), статский советник; в браке с княжной Екатериной Петровной Мещерской (три сына: Платон, Сергей, Николай (1804 - 1879) и две дочери). Князь Дмитрий Сергеевич Трубецкой (ск. 1800), капитан-командор флота; был холост. Князь Михаил Сергеевич Трубецкой; холост.

Отец декабриста, князь Пётр Сергеевич, в молодые годы был на военной службе в конной гвардии, но уже в 1793 г. был уволен к «статским делам» с чином бригадира, приехал в Нижегородскую губернию, где у него было около 200 душ крестьян, да у жены его, Дарьи Александровны, урождённой княжны Грузинской, около 1500 душ, и зажил там жизнью провинциального дворянина средней руки.

Крестьяне Трубецких были разбросаны по нескольким деревням Нижегородского уезда, находившимися в чересполосном владении с другими помещиками, главным образом князем Г.А. Грузинским, братом Дарьи Александровны. Землю крестьяне, сидевшие на оброке, обрабатывали «всю без остатка», женщины сверх полевых работ пряли лён, посконь и шерсть, ткали холсты и сукно, не только для собственного потребления, но и на продажу. Исходя из средней цифры оброка для тех местностей в конце XVIII века в 5-6 рублей ассигнациями, годовой доход Трубецких надо полагать в 8-10 тысяч рублей.

Впрочем, князь П.С. Трубецкой, кажется, имел ещё несколько сот душ крестьян в Орловской губернии, так что общий годовой доход его и его жены достигал максимально 12 000 рублей ассигнациями. Более или менее влиятельное положение среди местного дворянства создавало ему родство с князьями Грузинскими. В 1798-1800 гг. Пётр Сергеевич занимал должность Нижегородского уездного предводителя дворянства, а в 1801-1806 гг. был губернским предводителем. Семья, как мы видим, хоть и была вполне обеспеченной, но вовсе не магнатской и при том провинциальной, и далёкой от дворцовых и правительственных кругов.

В «Сказании о роде Трубецких» записано, что Пётр Сергеевич был женат дважды. Первый раз – «на княжне Д.А. Грузинской, царского рода», второй - с октября 1798 г. на нижегородской дворянке Марфе Петровне Кроминой (ок. 1780 - ок. 1860).

От первого брака он имел четырёх сыновей и дочь. Это были: Сергей Петрович, впоследствии декабрист; Александр Петрович (18.08.1792 - 14.04.1853), князь, участник Отечественной войны 1812 года, полковник лейб-гвардии Семёновского полка; в 1820 году при его расформировании, переведён в Киевский драгунский полк. Владел имениями Гавронщина в Киевской губернии и Инютино в Нижегородской. Был женат на Луизе Валентиновне Расцишевской (ск. 1881). Скончался в Нижнем Новгороде и был похоронен в Вознесенском Печёрском мужском монастыре, рядом с отцом (могилы не сохранились).

Дети: Владимир (1820 - 18.06.1879/1880), князь, до пятилетнего возраста воспитывался в семье С.П. и Е.И. Трубецких; выпускник (1844) юридического факультета Казанского университета, чиновник Министерства юстиции, с 1850 г. председатель нижегородской палаты уголовного суда, с 1857 г. управляющий московской удельной конторой, член совета министра государственных имуществ, воронежский губернатор (1864-1871), егермейстер. Был женат (с 1847) на Марии Алексеевне Пещуровой (1817 - 6.12.1889). Е.И. Трубецкая выкупила для них имение Инютино Нижегородской губернии, описанное за долги отца; Пётр (1.07.1833 - 26.01.1893), князь, камер-юнкер, состоял при киевско-волынском и подольском генерал-губернаторе. Был женат первым браком (с 16.10.1852) на Елизавете Фридриховне Меллер (4.05.1834 - 1886), вторым браком (с 1865) на Елизавете Ивановне Лукашевич (7.03.1847 - 7.08.1915). Скончался в имении Гавронщина, где и похоронен; Дарья (ок. 1835 - 7.07.1889), в замужестве Рыльская; Мария (1830-е - 1913), замужем за Леонардом Людвиговичем Мадейским, помещиком, предводителем дворянства Киевской губернии (1854 - 1857).

Пётр Петрович (23.08.1793 – 13.08.1828), князь, статский советник, начальник Одесского таможенного округа (1824). В службу вступил юнкером лейб-гвардии Артиллерийскую бригаду (26.03.1811), портупей-юнкер (30.06.1811), прапорщик (25.12.1811) участник Отечественной войны 1812 года (Бородино – награждён орденом Анны 4-й степени) и заграничных походов (Люцен – награждён орденом Владимира 4-й степени с бантом, Дрезден, Лейпциг), подпоручик (2.04.1813), за отличие в сражении под Лейпцигом – поручик (5.10.1813), при разделении лейб-гвардии Артиллерийской бригады на две, определён во 2-ю лейб-гвардии артиллерийскую бригаду (15.02.1816), штабс-капитан (5.02.1818), капитан (16.03.1818), полковник с переводом во вторую учебную роту (14.11.1819), переведён командиром во 2-ю лёгкую роту (18.04.1820), назначен состоять при артиллерии (12.10.1821), уволен от военной службы для определения к статским делам (27.01.1823), впоследствии действительный статский советник.

Масон, член ложи «Соединённых славян» в Киеве (1820-1822). За ним вместе с братьями в 1806 году числилось в Нижегородской губернии 803 души. Член Союза благоденствия («По показанию Бурцова, Никиты Муравьёва, Оболенского и Пущина, сей Трубецкой был членом Союза благоденствия, но уклонился и не участвовал в тайных обществах, возникших с 1821 года. Высочайше повелено оставить без внимания»).

Скончался от «скоротечной чахотки» (туберкулёза) в Бухаресте, где находился с весны 1828 г. при графе Ф.П. Палене в составе русской военной администрации в Дунайских княжествах. О болезни П.П. Трубецкого сообщал в письме к брату в августе 1828 г. К.Я. Булгаков: «Из Бухареста Яковенко мне пишет от 26 июля, что князь Трубецкой, твой знакомый, с которым мы играли здесь на биллиарде, когда он приезжал из Одессы, где управлял таможнею, совершенно умирает и едва ли проживёт несколько дней. - Харкает кровью и в крайнем уже был изнеможении... Он находился при графе Палене. Жаль его, хороший человек, его Воронцов очень любил и всегда хвалил».

Жёны П.П. Трубецкого: первая – Елизавета Николаевна Бахметева (1.08.1801 - 18.11.1825, похоронена в Одессе на старом городском кладбище); дочери: Варвара (не позднее 1820 – 12.02.1900, умерла в Орле), замужем за графом Егором Петровичем Толстым (19.07.1802 - 12.03.1874), генералом-лейтенантом, с 1859 года – пензенским губернатором, сенатором; Дарья (9.07.1823 - 8.01.1906, С.-Петербург; похоронена на Тихвинском кладбище Александро-Невской лавры), замужем за князем Дмитрием Александровичем Оболенским (26.10.1822 - 22.01.1881, С.-Петербург; похоронен на Тихвинском кладбище Александро-Невской лавры), действительным тайным советником, директором Департамента таможенных сборов, членом Государственного совета, пасынком Н.П. Оболенской, сестры декабриста Е.П. Оболенского; Агафоклея (1824 - 6.03.1905, Веве, Швейцария; похоронена на кладбище Сен-Мартен), замужем за Павлом Николаевичем Клушиным (1810 - 4.10.1886), Волынским (1855-1856) и Витебским (1858-1861) губернатором, членом Государственного совета, сенатором (брак бездетен); Елизавета (1825 - 4.05.1905), писательница, замужем за князем Сергеем Николаевичем Урусовым (18.05.1816 - 13.01.1883, Москва; похоронен в Донском монастыре), действительным тайным советником, генерал-прокурором, министром юстиции; вторая жена П.П. Трубецкого с июня 1826 года в Одессе – княжна Клеопатра Константиновна Гика (ск. 20.01.1880, Бухарест); сын Сергей (29.03.1827 - 9.02.1832, похоронен в С.-Петербурге, на Тихвинском кладбище Александро-Невской Лавры).

Павел Петрович (16.01.1795 - 1802), князь.

Единоутробная сестра Трубецких княжна Елизавета Петровна (1796 - 1871), после смерти матери, воспитывалась со своими двоюродными сёстрами, княжнами Голицыными. В 1817 г. она вышла замуж за графа Сергея Павловича Потёмкина (25.12.1787 - 25.02.1858) - внучатого племянника князя Таврического, последнего представителя графского рода Потёмкиных, члена Общества любителей российской словесности, писателя, поэта, драматурга, архитектора, скульптора, музыканта; он владел имениями в Рыльском и Путивльском уездах Курской губернии, в т.ч. и Глушковской суконной фабрикой. По его собственным проектам в Глушково, при усадьбе, была построена пятиярусная колокольня (1822) и перестроена кирпичная Троицкая церковь. Уже при рождении он был пожалован в офицеры. Участвовал в войнах 1805-1809 гг. и произведён в поручики Преображенского полка. С 1809 г. - в отставке. Поселился в Москве на Пречистенке (ныне № 21 в котором располагается Российская Академия Художеств) в собственном доме, купленном у А.А. Тучкова (отца будущего декабриста). Жил на широкую ногу, давал пышные на всю Москву застолья. Был старшиной московского Английского клуба, где познакомился с А.С. Пушкиным и ввёл его к себе в дом.

Расточительная жизнь и азартная карточная игра, огромные долги (к 1840 году имел 5 млн. рублей частных долгов и казённых недоимок) привели к тому, что управление суконной фабрикой и всеми его имениями было взято под опеку. Елизавета Петровна хлопотала об избавлении мужа от опеки (ей опека давала 30 тысяч рублей в год, а ему всего 6 тысяч) и переносила много огорчений; она даже не имела утешения в семье: ей страстно хотелось иметь детей, но их у неё не было. В 1841 г. супруги окончательно расстались и Потёмкин переехал в Петербург, где и умер; похоронен в с. Глушково (ныне Курской области) у Троицкой церкви.

Елизавета Петровна по воспоминаниям современников слыла женщиной исключительной красоты, при этом отличалась скромностью и простотой общения. Ещё будучи очнь молодой, в 1822 г. она пропагандировала среди московских дам скромность в нарядах, а именно «не носить ни блонд, ни кружев, ни перьев, ездить на балы в простых креповых платьях без накладок, деньги же, которые останутся дома, отдавать бедным». Когда в 1829 г. Москву проезжал Персидский принц, князь Д.В. Голицын, представил ему графиню Потёмкину. Она приветствовала его фразой на персидском языке, на что принц с восточной галантностью ответил: «Ce que je vois m'etonne plus que ce que je viens d'entendre».

Граф Бутурлин писал в своих «Записках": «Ей отлично бы шло прозвище Русской Ниноны де-л' Анкло, т.к. даже в то время (в 1860) можно было её включить в ряды неувядающих красавиц, а ей было за 60 лет». Из тех же воспоминаний графа Бутурлина узнаём, что бездетная в браке с Потёмкиным Елизавета Петровна в 1836 году родила сына Льва, в приходе церкви Св. Екатерины на Большой Ордынке (крёстные родители князь Н.С. Меншиков и дворянка Е.П. Крицкая), отцом которого был сенатор Ипполит Иванович Подчасский (1792 - 19.03.1879), побочный сын гр. Льва Кирилловича Разумовского (8.01.1757, СПб. - 21.11.1818, Москва) от Прасковьи Михайловны Соболевской (позднее замужем за Ландером), бывший кавалергард (вышел в отставку «по болезни» 13.03.1820 г. в чине полковника) и будущий второй супруг Елизаветы Петровны (с августа 1859, после смерти С.П. Потёмкина). 20 февраля 1857 г. Лев Николаевич Подчасский был возведён в дворянское достоинство. Служил в Московском Архиве Иностранных дел, а в 1861 г. назначенный судебным следователем по Калужскому уезду, заболел чахоткой и вскоре - в конце 1861 года этот «весёлый и всеми любимый молодой человек» умер в Висбадене, к глубокой скорби обоих родителей.

Дата смерти самой Елизаветы Петровны, долгое время была неизвестна. Лишь недавно в ГАИО (Фонд 774 (Свербеевы). ОЦ. Дело №101. Лист 250), обнаружилось письмо, написанное Верой Сергеевной Трубецкой, вдовой Ивана Сергеевича Трубецкого (сына декабриста) от 24 марта 1879 г. и адресованное дочери декабриста Зинаиде Сергеевне Свербеевой, ур. Трубецкой. Из письма узнаётся, что Свербеева собирается ехать в Тверь на похороны И.И. Подчасского, умершего в своём тверском имении 19 марта 1879 г. Вера Сергеевна пишет: «В пятницу я заказала обедню и панихиду по нём и по тётушке (имеется в виду Елизавета Петровна Подчасская-Потёмкина. - Н.К.) и собрались некоторые остатки Потёмкинского дома, Ланская, тётя Доля, Ел[ена] Петровна Урусова, Варинька Толстая, мама моя и только. В среду в годовщину смерти тётушки будет обедня у тёти Доли. Очень жаль мне, что умер последний старичок, связывающий нас тем поколением; он хранил и любил память всех близких тётушки и дорожил очень прежними семейными тесными дружными отношениями. С ним как-то порвалась связь со старым временем, что очень грустно. Больно очень и жаль, что Елизавете Николаевне Трубецкой не суждено было закрыть ему глаза; она бедная очень огорчена этим». Письмо датировано 24 марта, а это был понедельник. Обедня по случаю годовщины смерти Елизаветы Петровны была назначена на среду, соответственно, на 26 марта. Таким образом, Елизавета Петровна Потёмкина-Подчасская умерла 26 марта. А год её смерти определяется по времени вступления в наследство Иваном Сергеевичем Трубецким подмосковным имением Аниково Звенигородского уезда и продажей дома на Пречистенке - 1871.

Похоронены Подчасские были, по всей видимости, в Тверском Христорождественском монастыре, где хоронили представителей знатных дворянских фамилий. На это указывает и тот факт, что в 1886 г. на монастырском кладбище был похоронен Никита Петрович Трубецкой, брат Елизаветы Петровны.

Сын от второго брака Петра Сергеевича Трубецкого – Никита Петрович (6.08.1804 - 30.01.1886), князь, корнет Кавалергардского полка, куда поступил 2.04.1823 г. из камер-пажей. В сентябре 1825 года вступил в брак с дочерью премьер-майорши Анны Нелидовой, фрейлиною Александрой Александровной Нелидовой (7.01.1807 - 10.12.1866, СПб., Новодевичий монастырь) и тогда же (26 сентября) подал в отставку. 21.01.1827 г. уволен от службы за болезнью поручиком, а 22 июля того же года определён в Иностранную коллегию с переименованием в поручики и пожалованием камер-юнкером. В 1830 г. произведён в титул советника и 13.05.1832 г. уволен по прошению в отставку. 27.11.1838 г. вновь определён на службу в Почтовый департамент, с жалованием по 4.500 р. в год.

В 1839 г. «во внимание к отличному успешному исполнению возложенного на него поручения» произведён в коллежские асессоры и пожалован церемониймейстером. В 1842 г. произведён в надворные советники. В 1843 г. причислен к Министерству внутренних дел. С июня 1844 г. по сентябрь 1846 г. был командирован в Нижегородскую губернию для «описания оной в статистическом отношении». В 1849 г. произведён в церемониймейстеры. В 1852 г. назначен членом Капитула орденов. Имел 400 душ родовых в Нижегородской губернии, за женой 100 душ родовых в Смоленской губернии. Вторично женился после смерти первой жены, на Елизавете Николаевне Волковой, урождённой Колтовской (ск. 1906, Тверь; Смоленское кладбище). Скончался Н.П. Трубецкой в Твери, где и похоронен на кладбище Христорождественского женского монастыря, напротив алтаря соборной церкви.

Дети: Пётр (24.06.1826 - 1880, похоронен в с. Елизаветино С.-Петербургского уезда), князь, был женат на Елизавете Эсперовне Белосельской-Белозерской (20.11.1834 - 30.03.1907; похоронена в с. Елизаветино С.-Петербургского уезда), фрейлине; Александра (Александрина, Лина) (13.03.1840, СПб. - 13.04.1891, Ницца; похоронена в с. Елизаветино С.-Петербургского уезда), замужем за князем Иваном Михайловичем Голицыным (26.04.1835 - 25.10.1896, Гатчина); Екатерина (6.08.1831, Павловск - 15.10.1918), жена (с 27.04.1855) дипломата Павла Васильевича Голицына (25.01.1822 - 27.12.1871), кандидата восточного факультета Петербургского университета; Сергей (10.06.1829 - 2.06.1899), князь, офицер Преображенского полка, впоследствии директор Эрмитажа; был женат на княжне Софье Иераклиевне Багратион-Мухранской (1850 - 1932); похоронен в СПб., под собором Новодевичьего монастыря.

Декабрист Сергей Петрович Трубецкой родился 29 августа 1790 года. Детство и юность его прошли в городском доме отца, в Нижнем Новгороде и, большей частью в деревеньке Лапшиха (ныне вошедшей в черту города) – отцовском имении. Кроме Лапшихи, в Нижегородской губернии Трубецкие владели деревнями Вышка, Сиуха, Инютино, Арманиха и Лом, имели пахотной земли 856 десятин, покосов 107 десятин, леса 659 десятин, 234 души крестьян и 4 души дворовых (учитывались только души мужского пола).

Когда Сергею исполнилось семь лет, умерла мать и все заботы по воспитанию сына легли на отцовские плечи. Пётр Сергеевич был человеком добрым, душевным и внимательным. Летом в Лапшихе, а зимой в Нижнем Новгороде с Сергеем занимались гувернёры - иностранцы и учителя.

«Воспитывался я в доме отца моего, - писал впоследствии С.П. Трубецкой, - дядькою был у меня англичанин по имени Изенвуд, от самого малолетства моего до шестнадцатилетнего возраста; учители были немецкого языка пастор Лундберг, французского эмигрант королевско-французской службы капитан Стадлер, сей последний жил у отца моего года с четыре или около пяти. Учителя российского языка и математики были приходящие из Нижегородской гимназии. На семнадцатом году моего возраста отец повёз меня в Москву, где я ходил слушать некоторые лекции в Университет, и приходил к нам на дом учитель математики и фортификации» (дом П.С. Трубецкого в Москве находился на Знаменке, участок строения № 5; не сохранился).

Восемнадцати лет, 10 ноября 1808 года, С.П. Трубецкой вступает в службу – подпрапорщиком в лейб-гвардии Семёновский полк. К этому периоду относятся воспоминания известной графини Блудовой, жившей в Царском Селе, недалеко от места дислокации Семёновского полка: «Часто мы встречались с Трубецкими. Это была семья красавцев и даровитых детей. Старшие сыновья были уже скорее молодыми людьми, нежели отроками, и мы подружились с Сергеем, насколько можно подружиться на балах и вечеринках, ибо мы не были въезжи друг к другу. Он был из тех остроумных, весёлых и добрых малых, которые весь свой век остаются Мишей, или Сашей, или Колей. Он и остался Серёжей до конца и был особенно несчастлив или неудачлив. В первой молодости он был необычайно красив, ловок, весел и блистателен, как по наружности, так и по уму; и у него было тёплое, доброе сердце и та юношеская беспечность, с каким-то ухарством, которое граничит с отвагой и потому, может быть, пленяет».

Графиня Блудова была светская женщина. Для неё уклад жизни, при котором одни работали, а другие получали лишь удовольствие, был незыблем. Вот что она пишет дальше: «Он был сорви голова, ему было море по колено, и … кончил он жизнь беспорядочно, как провёл её, но он никогда не был ни злым, ни корыстолюбивым, и не приучен был в детстве к той моральной выдержке, которая единственно может воспитать в человеке верность долгу и стойкость против искушений жизни. Жаль такой даровитой натуры, погибшей из-за ничего».

Из-за ничего! Знала бы графиня, что славу России той эпохи составят Пушкин и декабристы. Именно у них была та «моральная выдержка», которая дала им «стойкость против искушений жизни» и помогла понять своё общественное предназначение.

25 октября 1810 года С.П. Трубецкой был произведён в прапорщики, а 2 июня 1812 года – в подпоручики. 26 августа сражением под Бородиным началась его боевая биография. В послужном списке князя скупым языком военных формуляров вся она обозначена так: "1812 года во время всей ретирады от города Вильны до села Бородина, где августа 24 и 25 находится в резерве: а 26 – в действительном сражении. Октября 6-го при разбитии неприятельского корпуса при селе Тарутине 11-го под городом Малым Ярославцем. 13-го по вступлении Российской армии в Прусские владения при переходе через реки: Неман, Вислу, Одер, Эльбу. Апреля 20-го в Генеральных Сражениях: Саксонского владения при городе Люцине в действительном май 8-го и 9-го, при Бауцине, за что и награждён орденом Св. Анны 4-го класса при вступлении Российских войск в Богемию и при переходе через Дифелей, Гизчюбель и Голенберг в действительных сражениях. Августа 17-го при удержании неприятельского корпуса Генерала Вандама под Кульмом и 18-го при разбитии оного корпуса в действительном сражении за что и награждён орденом Св. Владимира 4-й степени с бантом, Прусским за заслуги и знаком железного Креста, октября 4-го при городе Лейбциге, где и ранен ядром в ляшку; а 1823 года Декабря 12-го дня за отличную службу и труды награждён орденом Св. Анны 2-й степени». (Здесь и далее мы сохраняем орфографию и синтаксис подлинных бумаг).

В писарскую задачу не входило обозначать в документе личную отвагу князя Трубецкого, но мы находим строки о его славном боевом пути в воспоминаниях друга и однополчанина Ивана Дмитриевича Якушкина: «Трубецкой отлично добрый, весьма кроткий и не глупый человек, не лишён также и личной храбрости, что он имел не раз случай доказать своим сослуживцам. Под Бородином он простоял 14 часов под ядрами и картечию с таким же спокойствием, с каким он сидит, играя в шахматы. Под Люценом, когда принц Евгений, пришедший от Лейпцига, из 40 орудий громил гвардейские полки, Трубецкому пришла мысль подшутить над Боком, известным трусом в Семёновском полку: он подошёл к нему сзади и бросил ком земли; Бок с испугу упал. Под Кульмом две роты третьего батальона Семёновского полка, не имевшие в сумках ни одного патрона, были посланы под начальством капитана Пущина, но с одним холодным оружием и громким русским ура прогнать французов, стрелявших с опушки леса. Трубецкой, находившийся при одной из рот, не смотря на свистящие неприятельские пули, шёл спокойно впереди солдат, размахивая шпагой над своей головой…»

Однополчане, преподнесшие Трубецкому в знак признательности и дружбы бриллиантовый перстень с надписью «offert par la reconnaissance», ценили Сергея Петровича за мужество, широкий кругозор, скромность и доброту. «Я готов десять раз жизнь отдать, если б то возможно и нужно было, для доказательства истинности чувств моих к тебе, торжествовал бы, видя, что достоин тебя», - пишет ему однополчанин И.Н. Толстой. И это не пустая фраза, не плод «горячих юных дней». Через много лет сенатор Толстой придет ревизовать Сибирь и будет дружески общаться со ссыльным Трубецким: «Сенатор виделся с Трубецким и держал себя по-приятельски. Совершенно так, как если бы расстался с ним лишь накануне» (А.З. Муравьёв – В.Л. Давыдову, 4 марта 1844 г.). В николаевскую эпоху, когда насаждались шпионаж и жестокость, это было проявление гражданского мужества со стороны И.Н. Толстого.

По складу характера С.П. Трубецкой, как свидетельствуют люди, близко его знавшие, был человеком серьёзным, крайне сдержанным, «не лишённым способности к глубоким и сильным чувствам». Он обладал незаурядным умом, «полным всяких новых идей, смягчённых, однако, свойственной его характеру умеренностью». Познакомившийся с ним в 1818 году Н.И. Тургенев отметил, как редкое достоинство, его честность, патриотизм, полезность обществу. «Я знаком с ним года с полтора и нахожу в нём человека почтенного, стремящегося всеми силами и неутомимого ко всему доброму».

Из переписки И.Д. Якушкина в 1816-1825 годах видно, что к числу лиц, с которыми Трубецкой состоял в дружеских отношениях, относятся братья Муравьёвы-Апостолы, П.Я. Чаадаев, И.Д. Щербатов, М.А. Фонвизин, И.Н. Толстой. А.С. Грибоедов, посылая через члена Союза благоденствия Я.Н. Толстого поклон «любезным моим приятелям», писал: «Трубецкого целую от души». Из этого явствует, что Сергей Петрович пользовался среди друзей уважением, авторитетом: как и они, горел любовью к Родине, не оставался равнодушным к общенародным бедам, стремился к активным действиям в борьбе со злом, произволом, социальной несправедливостью.

«Нападение Наполеона на Россию в 1812 году, - писал Трубецкой, - возбудило в русских любовь к Отечеству в самой высокой степени; счастливое окончание сей войны, беспримерная слава, блеск, коим покрылось оружие российское, заставило всех русских гордиться своим именем, а во всех имевших счастие участвовать в военных подвигах поселило удостоверение, что и каждый из них полезен своему Отечеству».

В середине 1814 года русская армия вернулась из заграничных походов. 18 июля Семёновский полк, в котором Трубецкой воевал в качестве командира 2-й роты 3-го батальона под начальством П.С. Пущина, возвратился морем на Родину. Встреча Трубецкого с боевыми друзьями произошла в Петергофе. 30 июля полк вступил в Петербург.

Несмотря на ранение, Трубецкой военной службы не оставил. Как герой Отечественной войны, он имел все возможности сделать блестящую карьеру. Однако не это привлекало его. Ещё до назначения в Семёновский полк он старался "приобрести все познания, которые могли приготовить к служению отечеству с пользой": изучал математику, историю, французский, немецкий и английский языки, слушал лекции известных профессоров Московского университета.

После Отечественной войны Трубецкой взялся за изучение истории, законодательства, русской статистики и политической экономии (прослушал курс лекций профессора К. Германа), и «вообще политического состояния европейских государств». Эти науки, говорил он, в значительной степени способствовали развитию у него свободного образа мыслей. Позднее, в 1819-1821 годах, находясь за границей, Трубецкой особенно увлекался химией, в Париже бывал на лекциях крупных учёных «по нескольку раз», включая профессоров естественных наук, у которых он слушал полные курсы.

Сравнивая жизнь народов Западной Европы, особенно Франции, с рабским положением русского крепостного крестьянства, Трубецкой пришёл к совершенно определённому выводу: «Состояние России таково, что неминуемо должен в оной последовать переворот со временем». Основанием для такого вывода Трубецкой считал, во-первых, частые и продолжительные возмущения крестьян против помещиков (так, если в течение 1811-1815 годов произошло 36 волнений, то за 1821-1825 годы их было пятьдесят пять), во-вторых, «всеобщие жалобы на лихоимство чиновников в губерниях», в-третьих, образование военных поселений, в которых царили каторжные порядки.

По словам Трубецкого, «язва крепостничества располагает Россию к большим бедствиям в случае внутренних беспокойств, как был тому пример во время Пугачёва». В крепостничестве он видел основное зло, с которым необходимо было вступить в открытую борьбу, и путём его уничтожения «водворить в отечестве благосостояние».

Таковы были причины, которые привлекли сына Нижегородского предводителя дворянства князя Сергея Петровича Трубецкого в лагерь передовой, революционно настроенной молодёжи начала XIX века.

7

В Петербурге Трубецкой жил в офицерском корпусе Семёновского полка, где жили его товарищи: И.Д. Якушкин, братья Матвей и Сергей Муравьёвы-Апостолы, И.Н. Толстой, И.Д. Щербатов. В начале 1815 года по их инициативе в полку возникла артель из нескольких офицеров, решивших вместе столоваться. Это дружеское общение выходило за рамки обычного застолья. Молодых людей объединяла, прежде всего, общность взглядов и интересов, имевших, несомненно, политический характер. Семёновская артель явилась начальным этапом на пути к созданию тайного общества.

Первое тайное общество возникло 9 февраля 1816 года. Его учредителями были А.Н. Муравьёв, Н.М. Муравьёв, Матвей и Сергей Муравьёвы-Апостолы, С.П. Трубецкой и И.Д. Якушкин. К концу 1816 года число членов тайного общества составило 14 человек.

Первым председателем общества был избран А.Н. Муравьёв, блюстителем – С.П. Трубецкой. При организации общества было решено написать устав «для порядка и формы в действии». По свидетельству П.И. Пестеля, его разработка была поручена «статутной» комиссии в составе С. Трубецкого, П. Пестеля, И. Долгорукова и Ф. Шаховского. Каждый из членов комиссии составлял определённый раздел устава. В своих «Записках», Трубецкой писал, что он, как один из авторов устава «занялся правилами принятия членов и порядком действия их в обществе». Тайная организация получила название Союза спасения, а после утверждения устава, в начале 1817 года – Общества истинных и верных сынов отечества. Председателем последнего был избран С.П. Трубецкой, надзирателями, или блюстителями, - П.П. Лопухин и А.Н. Муравьёв, секретарём – Н.М. Муравьёв.

Ещё до окончательного формирования Союза спасения ряд его членов входил в состав масонской ложи Трёх добродетелей, куда Трубецкой вступил 25 января 1816 года, а в феврале 1817 года он был избран её секретарём. Целью их было завоевание ведущих позиций в руководстве масонской ложи и установление фактического главенства в ней, а также ведение политической пропаганды. Задачи, которые они ставили, далеко выходили за рамки религиозно-этических учений, туманных и расплывчатых идеалов всеобщего счастья и братства, проповедуемых масонами. Членство в ложе не обеспечивало, как предполагалось конспирации существования Союза спасения, и будущие декабристы, в том числе и Трубецкой, вскоре порвали с масонством.

В начальный период деятельности Союза спасения на квартире у Трубецкого состоялось заседание, где «было положено, что так как мы не имеем никаких средств к введению представительного порядка в России, то и должны ограничиться действием на умы и приобретением членов – впредь пока общество усилится». Программа первого тайного общества за время его существования с 1816 года и до конца 1817 года не оставалась неизменной. Как показывал на следствии П.И. Пестель, главная цель общества – только уничтожение крепостного состояния – сохранялась «при самом первом начале и весьма кроткое время: но вместе с принятием устава об устройстве общества принята и цель конституции». Таким образом, своей задачей Союз спасения считал замену самодержавия представительным правлением. Основой этих политических преобразований признавалась ликвидация крепостного права, а средством достижения цели – революционный способ действий.

В 1817 году умирает Пётр Сергеевич Трубецкой. Сергей приезжает в Нижний Новгород, проводить тело отца в последний путь. Местом погребения Петра Сергеевича было выбрано кладбище Печёрского Вознесенского мужского монастыря.

В советский период после закрытия монастыря судьба монастырского кладбища сложилась трагически. В мае месяце 1927 года сотрудники историко-бытового музея произвели осмотр старинных надгробий «в целях сохранения от разрушения со стороны хулиганов» и передачи выявленных вновь памятников музею. Было отобрано шесть надгробий, среди которых обломки разрушенного надгробного памятника князя П.С. Трубецкого, отца декабриста. Всего же музеем на монастырском кладбище было зарегистрировано 42 могилы нижегородских и общественных деятелей, среди которых могила дочери декабриста И.И. Пущина Анны Ивановны Палибиной, скончавшейся в 1863 году и её малолетних детей Марии и Натальи. В марте 1931 года директор музея С. Ситников добивается разрешения крайисполкома на продажу в металлолом крестов с монастырского кладбища ибо, согласно договору, трест «Металлолом» принимал к утилизации незарегистрированные металлические памятники, кресты, ограды и новые постройки на закрытом кладбище.

До наших дней сохранились лишь жалкие остатки этого древнего нижегородского некрополя. По рассказам людей, которые квартировали в Печёрском монастыре, при строительстве различных современных построек находили большое количество склепов, которые безжалостно уничтожались, кости же погребённых в нём людей валялись разбросанными по всей территории.

В 2000 году, по благословению Митрополита Нижегородского и Арзамасского Николая, сохранившиеся надгробные памятники, которые были разбросаны по территории Печёрского монастыря, собраны и установлены напротив алтаря Вознесенского собора.

Во второй половине сентября 1817 года произошло событие, получившее впоследствии наименование «Московского заговора». В это время в связи с пребыванием в Москве двора и гвардии там оказалось большинство руководящих членов Союза спасения. Пестель и Трубецкой, бывший с 16 июня 1816 года полковым казначеем, а с 29 августа того же года произведённый в штабс-капитаны, оставались в Петербурге. Последнему стало известно от члена тайного общества П.П. Лопухина о секретном намерении Александра I восстановить Польшу под своим владычеством в границах 1772 года, присоединив к ней исконно русские земли Правобережной Украины и Белоруссии. Трубецкой, в соответствии с уставом Союза спасения конспиративным письмом сообщил об этом в Москву. Там было экстренно созвано совещание членов тайного общества для выработки мер к предотвращению угрожающего бедствия.

Вопиющая несправедливость царя породила негодование; возникла мысль о цареубийстве, на которое вызвалось несколько членов. Предлагалось начать немедленные действия. Следовало согласовать всё это с членами, оставшимися в Петербурге. Немедленно послали Трубецкому сообщение о состоявшемся обсуждении. Как показывал позднее П.И. Пестель, Трубецкой получил из Москвы письмо, в котором «извещались члены, в Петербурге бывшие, что члены, в Москве находящиеся, решились действие начать и потому требуют нашего согласия и нашего прибытия в Москву. Князь Трубецкой в тот же день испросил себе отпуск в Москву с тем, чтобы туда отправиться и тамошним членам сказать, что мы не соглашаемся на их предложение, и их удержать от исполнения оного. Но между тем они сами уже сие намерение бросили».

Действительно, бурные споры в Москве между сторонниками и противниками цареубийства и начала немедленных действий завершились принятием решения о неисполнимости предлагаемого плана вследствие «скудности средств к достижению цели». Позднее Трубецкой показывал, что по приезде своём в Москву он «узнал, что бывшие там члены общества, видя малые его успехи и неудобства, сожгли бывший устав общества, уничтожили оное и положили составить новое».

Члены Союза спасения приняли решение распустить общество и на его основе создать новое, более многочисленное и сильное, которое, сохраняя цель – конституцию, строилось бы на иных организационных принципах.

Для выработки устава и программы будущей организации было учреждено промежуточное, «приготовительное», так называемое Военное общество, «которого цель, - по определению И.Д. Якушкина, - была приготовлять членов для главного общества, не имеющего ещё тогда настоящего своего образования». В числе организаторов Военного общества был и Трубецкой.

Вскоре после роспуска Союза спасения, в январе 1818 года в Москве было создано новое тайное общество - Союз благоденствия. Разработка его устава была поручена комиссии в составе Никиты и Михаила Муравьёвых, Сергея Трубецкого и Петра Колошина. Устав, получивший название «Зелёная книга» (по цвету переплёта), был составлен в двух частях. В первой излагались вполне легальные положения, например, «способствование правительству к приведению в исполнение всех мер, принимаемых для блага государства». С ней знакомили всех вступающих в Союз.

Деятельность членов распространялась на следующие отрасли: человеколюбие, образование, правосудие и общественное хозяйство. Вторая часть устава, составленная в виде проекта, была известна лишь главным членам и содержала конечную, «сокровенную» цель общества: учреждение представительного (конституционного) правления, ликвидацию крепостничества и абсолютной монархии. Для достижения этой цели необходимо было «умножить, сколько можно более число членов, усилить просвещение, распространить политические понятия и овладеть мнением общественным».

Вторая, «сокровенная» часть «Зелёной книги» была составлена С.П. Трубецким. Это подтверждается показанием М.А. Фонвизина: «Вторую часть законоположения Союза благоденствия, сколько я припомнить могу, взялся изложить князь Сергей Трубецкой и что-то написал, но не кончил». У Трубецкого находился черновой (по-видимому, и единственный) экземпляр второй части.

Существенным отличием Союза Благоденствия от Союза спасения было то, что последний являлся узко конспиративной организацией, в то время как новый Союз мыслился как организация массовая, рассчитанная на вербовку членов из всех свободных сословий России, и прежде всего дворянства. Трубецкой так характеризует основное направление деятельности Союза благоденствия: «Главная мысль составляющих общество членов была дать России конституцию и что первою мерою ко всему должно служить освобождение крестьян от крепостности помещика».

Деятельность Трубецкого в Коренном совете Союза благоденствия наиболее плодотворна до середины 1819 года. В качестве председателя, затем блюстителя он во многом способствовал усилению роли Коренной управы, расширению её влияния среди других отраслей Союза. Его попечителем сохранялись архив и печать общества, заверялись все списки с «Зелёной книгой». Ревностно исполняя устав, Трубецкой принимал участие в деятельности таких общественных организаций, как Вольное общество учреждения училищ взаимного обучения, вначале в качестве «должностного члена», а позднее исполняющего обязанности председателя комитета.

Думается, что именно Трубецкой, как последовательный сторонник просветительской программы Союза, был тем членом Коренной управы, который явился инициатором преобразования литературного общества «Зелёная лампа» в побочную управу Союза благоденствия. Во всяком случае, из пяти членов Союза (Я. Толстой, П. Каверин, Ф. Глинка, А. Токарев и С. Трубецкой), входивших в общество «Зелёная лампа» и способных осуществить руководство обществом в политическом направлении и настроении, близком духу Союза, Трубецкой являлся наиболее вероятной фигурой. В частично сохранившемся архиве «Зелёной лампы» обнаружен составленный им перечень книг, рекомендованных молодым членам для чтения и изучения. Известно, что обе указанные организации находились в значительной мере под воздействием Союза благоденствия.

Заботясь о приумножении общества достойными членами, Трубецкой в конце 1818 года принял в тайное общество Н.И. Тургенева и И.Г. Бурцова.

Первый из них писал: «В конце 1818 года, ко мне пришёл однажды князь Трубецкой. Я едва его знал по имени. Не пускаясь в долгие объяснения, он сказал, что после всего того, что он узнал обо мне и о моих убеждениях, он считал своим долгом предложить мне войти в общество и тут же представил мне его устав. То был устав Союза благоденствия, о котором говориться в докладе Комиссии. Он прибавил, что только что обращался с тем же самым предложением к одному поэту, с которым я был очень дружен, но тот отказался». Тогда же Трубецкой сказал Тургеневу о намерении дать своим крестьянам свободу. Спустя более полугода Н. Тургенев сообщал об этом своему брату: «Трубецкой сам хотел сделать опыт со своими крестьянами, но по сию пору ему не удалось». Ко времени вступления Н. Тургенева в тайное общество и начала развития его близкого знакомства с Трубецким относится намерение Тургенева организовать журнал и привлечь к сотрудничеству в нём несколько членов тайного общества. Можно предположить, что программа журнала обсуждалась и с Трубецким.

Для издания нелегальной литературы Коренная управа Союза благоденствия, председателем Совета которого в это время был Трубецкой, поручила М.С. Лунину приобрести печатный станок. Об этом Лунин показывал: «Литографический станок был куплен мною с целью, чтобы литографировать разные уставы и сочинения тайного общества и не иметь труда или опасности оные переписывать». Приобретённый станок хранился на квартире Трубецкого. Хотя он и не использовался широко, нет сомнений, что станок применялся по своему назначению.

В конце 1818 года Трубецкой, выполняя требование устава Союза благоденствия, обязывавшего каждого члена - основателя организовать новую управу (нарушение этого правила грозило исключением из Коренного совета), учредил местную управу в Нижегородской губернии; предварительный разговор о целях тайного общества состоялся у него с тамошним помещиком В.И. Белавиным, с которым он сошёлся год назад, приезжая на похороны отца. В этот раз Трубецкой познакомил его со списком устава Союза благоденствия. В показании Следственной комиссии Сергей Петрович сообщал, что Белавин в конце 1818 года «писал мне, что он несколько человек принял». Они встречались и в середине 1821 года; как утверждал Трубецкой, «сношения иметь было положено ему единственно со мной, а не с другим каким членом общества». В соответствии с уставом, этим человеком мог быть только принявший в общество.

Таким образом, в период организационного становления и активизации деятельности Союза благоденствия Трубецкой предстаёт перед нами одним из энергичных, инициативных руководителей тайного общества. Доверие, неизменно оказываемое ему товарищами неоднократным избранием его в число главных руководителей (председателем, членом Коренного совета Думы, блюстителем, членом уставных комиссий и т.д.), позволяет характеризовать Трубецкого как человека, способного вести организаторскую работу, руководить внутренней жизнью общества; как человека со сложившимися идеологическими и политическими взглядами, умеющего эти взгляды отстаивать и привлекать к себе союзников, способствовать не только развитию общества, но и расширению влияния его за пределами узкоконспиративной замкнутой организации; наконец, как человека, личные достоинства которого могли оказывать благотворное влияние на идейное и нравственное развитие членов общества.

4 марта 1819 года Трубецкой был произведён в капитаны, а спустя два месяца он был назначен старшим адъютантом Генерального штаба. 21 января 1821 года «с оставлением в прежней должности» Сергея Петровича перевели в Преображенский полк, где 1 января 1822 года, он получил звание полковника.

26 июня 1819 года, воспользовавшись болезнью двоюродной сестры Елизаветы Борисовны Куракиной (1789 - 1867), С.П. Трубецкой вызвался сопровождать её в Париж. Однако, имеется свидетельство М.П. Бестужева-Рюмина о том, что целью поездки была встреча с известными «публицистами», с которыми Трубецкой советовался «об основаниях представительного порядка», разработанных тайным обществом.

Трубецкой выехал из Кронштадта морем в Марсель, а оттуда прибыл в Париж, где поселился в доме ещё одной своей двоюродной сестры Татьяны Борисовны Потёмкиной (30.01.1797 - 1.07.1869), по адресу: улица Бержер, дом Ружемона де Левенберга, где прожил до сентября 1821 года.

Время пребывания Трубецкого во Франции совпало с революционными событиями в Европе. Живя в Париже и бывая в Лондоне, Трубецкой был как бы непосредственным очевидцем их.

В начале января 1820 года парижские газеты были полны известиями о вспыхнувшей революции в Испании. Её возглавил подполковник Риего. Это событие не могло не найти отклика в сознании Трубецкого, поскольку программа восстания была близка его представлениям о пути свержения абсолютистского строя и введения конституции: революцию возглавили военные, совершилась она в течение трёх месяцев и обошлась без кровопролития – восставшие просто принудили короля подписать конституционный акт.

В середине 1820 года волна революционных выступлений смела абсолютистский режим в Неаполитанском королевстве. В августе того же года началась революция в Португалии. В марте 1821 года вспыхнуло восстание в Пьемонте. Революция началась в Греции и проходила под предводительством Александа Ипсиланти, которого Трубецкой знал лично.

В том же году в Париже, Трубецкой был свидетелем политических манифестаций вызванных убийством П. Лувлем представителя династии Бурбонов герцога Беррийского. На следствии Трубецкой глухо упомянул, что на развитие его «свободного образа мыслей» оказало влияние не только преобразование французской империи в конституционную монархию, но и «установление оной в некоторых государствах».

Живя в Париже, Трубецкой ко всему прочему старался пополнить свой интеллектуальный багаж: слушал лекции всех известных профессоров и прошёл полный курс естественных наук, уделяя особое внимание химии. В одно время с Трубецким в Париже жил и будущий декабрист В.К. Кюхельбекер. Он выступал там с публичной лекцией о русской литературе и русском языке, в которой высказал мысль о том, что народы России, как и все угнетённые на земле, «поборят деспотизм и варварство». О встречах Трубецкого и Кюхельбекера в Париже свидетельствовал Н.А. Старынкевич, ссылаясь на рассказы В.К. Кюхельбекера.

Нет сомнений, что за границей Трубецкой с большим вниманием и заинтересованностью следил за ходом развивающихся событий, и, конечно, они будили надежды на зарождение подобной ситуации в России. Не случайно по возвращении в Россию в сентябре 1821 года, узнав, «что общество оставленное мною, разрушилось и что частично перешло на юг», он, оставаясь убеждённым «в доброте конституционной монархии», включился по восстановлению и активизации деятельности нового тайного общества.

Происхождение, личные качества, успехи на службе, многочисленное влиятельное родство открывали перед Трубецким блестящую карьеру. Его положение ещё более укрепилось после венчания в понедельник 16/28 мая 1821 года, в русской церкви во имя Апостолов Петра и Павла при российском посольстве на rue Meslay (Меле) в Париже (на 12 rue de Berri посольство переехало в 1829, по другим сведениям в 1831 году. - Н.К.), на Екатерине Ивановне Лаваль, старшей дочери управляющего 3-й экспедиции Коллегии иностранных дел, действительного тайного советника, камергера и церемониймейстера двора, графа Жана-Карла-Франсуа (Ивана Степановича) де Лаваля де ля Лубери. (Екатерина Ивановна родилась в Петербурге, 27 ноября 1800 года. Её крестили 7 декабря (акт записи № 67 ж) в церкви Св. Исаакия Далматского (метрические книги. Ч - 446; 21.XI.1800); восприемницей была бабушка новорождённой "вдовствующая бригадирша Екатерина Ивановна Козицкая. - Н.К.).

Каташа Лаваль, как называли её в семье, приехала в Париж с матерью, Александрой Григорьевной (18.03.1772 - 17.11.1850), сестрой Софьей-Frison, с гувернантками и штатом прислуги. Они наняли за тысячу франков в месяц особняк маршала Лобо (Hotel Lobeau) на улице Бурбон (ныне rue de Lille) № 96, окнами на quai d'Orsay, площадь и мост Людовика XVI (ныне Согласия). Особняк этот в настоящее время не существует; его снесли при прокладке бульвара Сен-Жермен.

Французская столица в то время, по выражению биографа Е.И. Трубецкой – И.Н. Кологривова, была огромной гостиницей и местом международных увеселений. Русских господ, желавших развлечься вдали от дома, было в ней предостаточно. Княгиня Прасковья Андреевна Голицына, та самая, что упрашивала Пушкина «устроить хорошенько участь Татьяны» в «Евгении Онегине», а затем перевела несколько глав романа на французский язык (причём известно, что поэту перевод весьма нравился), держала в Париже салон. Во Франции она поселилась после смерти мужа. В её доме на балах и званных обедах, встречались её петербургские знакомцы. Таких русско-парижских домов было несколько, и Каташа Лаваль, как писала её мать, имела «большой успех среди «Несторов» этой страны».

На одном из таких раутов у Голицыной, они и познакомились: высокий, кудрявый, с чёрными миндалевидными глазами и неожиданно тонкими, своеобразными, соединившими две крови чертами лица, идущий к своему тридцатилетию Сергей Трубецкой и впервые столь захваченная вихрем балов, оживлённых бесед, неожиданных знакомств, наследница огромного состояния юная Каташа Лаваль. (За матерью Екатерины Ивановны числилось около 20 000 крестьян, знаменитый Архангельский завод на Урале, множество угодий, часть Аптекарского острова в Петербурге с великолепной дачей на берегу Невы и двухмиллионный капитал, размещённый в крупнейших европейских банках. - Н.К.).

Для Трубецкого в ту пору стоял довольно остро денежный вопрос. От отца он получил в наследство всего лишь 200 душ оброчных крестьян, которые притом едва ли не были заложены в Опекунском Совете. Для Лавалей брак их дочери с Трубецким был также не безвыгоден: Трубецкой, хоть и захудалый, но всё же природный князь и притом гвардейский офицер с хорошей в будущем служебной карьерой. Было бы несправедливо, однако, думать о Трубецком, что лишь материальные соображения заставили его жениться на Екатерине Ивановне Лаваль, скорее богатство её было приятным, но привходящим обстоятельством. Между молодыми людьми возникла взаимная любовь, которая позже стала для Трубецкого источником мучительных страданий, а со стороны Екатерины Ивановны выросла до самопожертвования.

В отсутствие Трубецкого в тайном обществе произошли два важных события. 8 января 1820 года состоялось совещание, на котором П.И. Пестель выступил с идеей учреждения республики как формы будущего государственного устройства; средством достижения этой цели он предложил цареубийство. Для принятия решения о дальнейшей судьбе организации в первых числах января 1821 года в Москве собрался съезд, на котором после многодневной дискуссии и борьбы мнений было принято решение о роспуске Союза благоденствия.

Решение о прекращении деятельности общества было формальным. Оно давало возможность умеренной части Союза (в неё входили Н. Тургенев, Н. Муравьёв, М. Фонвизин, И. Якушкин, И. Бурцов и др.), к которой по своим убеждениям примыкал и Трубецкой, освободиться как от ненадёжных и колеблющихся, так и преимущественно от республикански настроенных членов. Вместе с тем фиктивное решение о роспуске Союза благоденствия обеспечивало нейтрализацию возникших у правительства подозрений относительно существования и деятельности тайного общества.

Московский съезд явился исходным моментом создания двух обществ. П.И. Пестель начал работу по организации Южного общества с республиканской программой, Н.М. Муравьёв и Н.И. Тургенев приступили к формированию в Петербурге Северного общества. Трубецкой, возвратившись в Россию, включился в работу по укреплению Северного общества. О руководящей роли его в новом тайном обществе мы узнаём из черновика второй «оправдательной» записки Н.И. Тургенева: «Относительно князя Трубецкого я видел, что и он желает восстановления общества, и думал, что его почитают главным, но не знал, что он начальствует в обществе вместе с Никитой Муравьёвым и Оболенским. Я знал, что многие из бывших членов общества имели к князю Трубецкому особенную доверенность, и если в следствии Никита Муравьёв соединился с Оболенским для восстановления общества, то думаю, что это могло произойти через посредство князя Трубецкого».

Заботясь о пополнении Северного общества новыми членами, Трубецкой настаивал на том, чтобы были «приёмы как можно рассудительнее, чтобы не брали пустой молодёжи, которая будет только болтать, кричать, и наделает шуму, чем принудит опять уничтожить общество, но чтоб искали людей солидных, постоянных, рассудительных, на которых бы можно было надеяться, говоря, что числом достоинства не заменишь».

Период становления Северного и Южного обществ являлся также периодом углублённой работы над политической программой и тактическими планами. Осенью 1823 года в Петербурге состоялся ряд совещаний членов Северного общества, на которых обсуждался проект Конституции, представленный Никитой Муравьёвым. Северяне не были едины в его оценке. Многие положения Конституции подвергались серьёзной критике со стороны Рылеева, Трубецкого, И. Пущина и других членов. В частности, Трубецкой, принимая проект Конституции в целом, высказал ряд серьёзных замечаний. Они главным образам касались аграрной и избирательной систем. В некоторых случаях, в замечаниях Трубецкого можно было уловить даже элементы сходных с южанами сомнений.

Пестелем также был подготовлен обсуждённый и принятый Южным обществом проект Конституции, получивший в дальнейшем название «Русская правда». По завершении обоих проектов стало заметно расхождение позиций и взглядов на коренные положения программы. Руководство Южного общества проект Конституции Н. Муравьёва отвергло. однако, не смотря на различное решение ряда вопросов, очевидным было наличие общего стремления к уничтожению самодержавия, крепостного права, что позволяло рассчитывать на возможность организационного объединения Северного и Южного обществ.

Переговоры об их слиянии велись с 1823 года. Южная директория поручила своим уполномоченным «более стараться взойти в связь с Трубецким и Оболенским», считая Муравьёва более непримиримым к условиям южан. Расхождения между позициями Южного и Северного обществ с особой остротой выявились на совещаниях в марте-апреле 1824 года с приехавшим в Петербург Пестелем. «В бытность мою в Петербурге, - показывал Пестель, - виделся я преимущественно с тремя директорами». Это были Трубецкой, Н. Муравьёв и Оболенский. При встрече с Трубецким Пестель настойчиво доказывал необходимость слияния обоих обществ «и чтоб управление у них было одно и то же, то есть одни управляющие члены». В Директорию слившихся обществ он предлагал Трубецкого и А.П. Юшневского, а так как последний «от дел общества удалился, почему было бы нас действующих только двое».

Основные программные положения «Русской правды»: революционный переворот через цареубийство, истребление всех членов императорской фамилии и установление после победы революции диктатуры Временного правления – вызвали решительные возражения Трубецкого. Не поддержал он и намерений предоставить независимость Польше.

Встреча с Трубецким не принесла Пестелю желаемых результатов. По свидетельству С.П. Трубецкого, расставаясь, «остались мы друг другом недовольны».

О своих переговорах и разногласиях с Пестелем, Трубецкой доложил на совещании у Рылеева, на котором присутствовали Тургенев, Митьков, М. Муравьёв-Апостол, Оболенский и И. Пущин. Большинство собравшихся высказались за объединение обществ, Трубецкой был против. «Главным препятствием соединению обществ, - показывал Рылеев, Трубецкой предполагал Конституцию Никиты Муравьёва, которая не нравилась Пестелю потому, что она в духе своём совершенно противуположна образу мыслей и Конституции, составленной самим Пестелем». Рылеев предложил компромиссное решение: «избирать всё хорошее и полезное» из обеих конституций, создав на их основе третью, которая была бы дана на утверждение Великого собора. К этому мнению присоединился и Трубецкой.

Вопрос о слиянии обществ в принципе был решён, но осуществление его отодвигалось на 1826 год. Расхождения проявились в основном не в том, будет ли республиканское или конституционно-монархическое правление, а в том, какими средствами достигнуты желаемые цели. Идея Пестеля о диктатуре Временного правления встретила отрицательное отношение со стороны не только Трубецкого и Н. Муравьёва, но и К.Ф. Рылеева. Большинство склонялось к установлению представительного правления. В состав Временного представительного правления тогда же было предложена кандидатура С.П. Трубецкого. Он отклонил это назначение, мотивируя отказ тем, что, как свидетельствует Рылеев, «во Временное правление надобны люди, уже известные всей России, и предлагал к тому Мордвинова и Сперанского».

После петербургского совещания необходимость слияния обществ стала очевидной для всех. Стремясь к объединению, северяне и южане соглашались на компромиссные решения по программам и тактическим вопросам, но при этом искали пути к укреплению своих собственных позиций. Пестель, вербуя сторонников, организовал в Петербурге отдельную управу южан из офицеров Кавалергардского полка. Трубецкой также стремился заручиться союзниками. Возможно, с этой целью он намеревался ехать в Москву. Тогда же он написал конспиративное письмо М.И. Муравьёву-Апостолу о ходе переговоров и разногласиях с Пестелем, которые усугубились ещё и неблагоприятным впечатлением, произведённым последним на руководителей Северного общества.

В своих показаниях, Трубецкой преувеличивал своё несогласие с Пестелем. Доводы руководителя южан оказали влияние на политические взгляды Трубецкого, и потому его возражения не были такими решительными, как он старался изобразить это на следствии.

В чём категорически расходились Трубецкой и Пестель, так это в вопросе о диктатуре Временного правления как формы государственного управления: глава южан был «за», представитель северян – «против». Учитывая это, нельзя принимать безоговорочно заявление Трубецкого перед Следственным комитетом, что он притворялся с Пестелем, чтобы разгадать его намерения, тем более что последний их и не скрывал.

8

В феврале 1825 года Трубецкой выехал на юг, в Киев, где должен был по приглашению командира корпуса князя А.Г. Щербатова, знакомого ещё по Парижу и бывшего там свидетелем сватовства и свадьбы Сергея Петровича, занять должность дежурного штаб-офицера 4-го Пехотного корпуса (приказ о назначении Трубецкого был отдан 22 декабря 1824 года). Это открывало ему возможность непосредственного контакта с Южным обществом, позволяло вербовать из числа его членов союзников в случаях разногласий с Пестелем. Соглашаясь ехать в Киев, князь не просто принимал предложение Щербатова.

Назначение Трубецкого, по версии историка О. Киянской, было «продавлено» сверху: он был не единственным кандидатом на эту должность. За своего племянника, капитана лейб-гвардии Егерского полка Николая Каховского, просил командир Отдельного кавказского корпуса, генерал от инфантерии А.П. Ермолов, его просьбу поддержал начальник штаба 1-й армии , в состав которой входил 4-й корпус, генерал-лейтенант барон Карл Толь. Однако император «высочайше отозвался, что вообще, а при 4-м корпусе особенно, по расположению оного в Киеве, находит нужным иметь дежурного штаб-офицера, знающего твёрдо фронтовую службу».

У Каховского опыта «фронтовой службы» не было: он служил адъютантом у командующего 1-й армией графа Фабиана Остен-Сакена. Однако и опыт Трубецкого по фронтовой части был весьма скуден: в мае 1819 г., он перешёл из строевой службы в Главный штаб. И для того, чтобы его кандидатура была утверждена в обход просьб Ермолова и Толя, необходима была очень сильная поддержка. Впоследствии, уже после 14 декабря, Алексей Щербатов объяснял армейским властям, что взял Трубецкого к себе потому, что он пользовался уважением «своих начальников и даже самого покойного государя императора, изъявленным его величеством при определении его дежурным штаб-офицером». Иными словами, окончательное решение отправить Трубецкого в Киев принял Александр I.

Обязанности Трубецкого по новой должности были, в общем сродни тем, которые он исполнял, будучи старшим адъютантом Главного штаба: он должен был инспектировать входившие в корпус воинские подразделения, наблюдать за личным составом. Дежурный штаб-офицер мог - «за упущение должности» - арестовывать обер-офицеров, а нижних чинов «за малые преступления» - просто наказывать без суда. Он был обязан «наблюдать за охранением благоустройства и истреблением бродяжничества, непозволительных схотбищ, игр, распутства и малейшего ропота против начальства». Собственно, дежурному штаб-офицеру подчинялся обер-гевальдиер, главный полицейский чин корпуса.

В 1825 г., при явном попустительстве начальника корпусного штаба, в руках Трубецкого сконцентрировалась немалая власть - и, прежде всего, власть полицейская. Причём не только над войсками 4-го корпуса, но - поскольку генерал-губернатор в Киеве отсутствовал - и над городом. Принимая назначение в Киев, Трубецкой не потерял и должности старшего адъютанта Главного штаба - а потому был практически независим от киевских властей. И мог сообщать обо всём напрямую в Петербург начальнику Главного штаба барону Дибичу. Это дало возможность князю спасти заговор - дело всей его жизни.

Информация о тайном обществе существующем на юге, была известна правительству из доносов Майбороды и Шервуда. Планировалась крупномасштабная операция по выявлению членов общества в Киеве. Контролируя деятельность киевской полиции, Трубецкой присёк выход информации касаемой тайного общества и «неблагонадёжных офицеров». Сергей Муравьёв-Апостол был уверен: Трубецкой - «человек, заслуживающий доверия». Эту уверенность с руководителем Васильковской управы разделяли не только консприраторы, но и высшие должностные лица, включая императора Александра I.

Трубецкой, как следует из документов, обладал редким даром входить в доверие к окружавшим его людям, делать их своими союзниками. Однако в заговоре, и на службе «князь был самостоятельной фигурой, доверяя, по преимуществу, только самому себе. Опытный и осторожный политик, князь сорвал масштабную полицейскую операцию по выявлению тайного общества в Киеве и тем обманул доверие своих начальников, сделав возможным и восстание на Сенатской площади, и восстание Черниговского полка».

Находясь в Киеве, Трубецкой постарался воспользоваться осложнившейся ситуацией и в самом Южном обществе. Он предпринял попытку воздействовать на С.И. Муравьёва-Апостола и М.П. Бестужева-Рюмина, с которыми его связывали дружеские отношения. Трубецкой показывал, что когда «9-я дивизия начала ходить в караул, в Киев, я стал часто видеться с Муравьёвым и Бестужевым, которые, приезжая в Киев, останавливались у меня». Екатерина Ивановна Трубецкая рассказывала своей сестре графине З.И. Лебцельтерн, что в их доме в Киеве часто собирались и спорили, не смущаясь её присутствием, близкие друзья мужа. Их намерением было дать России конституцию.

Однако, осуществление этого проекта было отложено на неопределённое время. Ей казалось, что они «просто ради забавы составляют конституцию, вырабатывают планы восстания, намечают людей, которые, по их мнению, могут быть использованы». В одну из таких встреч Трубецкая была так напугана их речами, что, отозвав в сторону Сергея Муравьёва-Апостола, сказала ему: «Pour l'amour de Dieu, songez a ce que vous failes. Vous nous perdez tous et vous portez ves tetes sur l'echafaud!» («Ради бога, подумайте, что вы делаете, вы и нас всех погубите, и свои головы положите на эшафот» - франц.). Он постарался её успокоить, смотря на неё улыбаясь и говоря: «Croyez - voous done que nous ne prenons pas toutes nos mesures pour assurer le succes de nos idees. D'ailleurs il s'agit d'une epoque tout a fait indefinite, ne craignez done rien» («Неужели вы думаете, что мы не делаем всё, что нужно, чтобы обеспечить успех наших замыслов? К тому же речь идёт о совершенно неопределённом времени, не бойтесь же»). Княгиня ничего не ответила и смолкла. Лишь после восстания, когда всё было кончено и собственные показания заговорщиков стали общеизвестным достоянием, она поделилась с близкими ей людьми тем, что было ей давно известно, о чём так часто говорилось в её молчаливом присутствии.

Командир драгунского полка Гротенгельм показывал, что квартира Трубецкого была местом свиданий членов Васильковской управы. Здесь он часто заставал С.И. Муравьёва-Апостола, В.К. Тизенгаузена, И.С. Повало-Швейковского. Об этом же свидетельствовал М.Ф. Орлов: «У Трубецкого вскоре поселились почти без выходу Сергей и Матвей Муравьёвы с Бестужевым. Всякий раз, что я приеду, то они обыкновенно встанут и уйдут в другую комнату».

На квартире у Трубецкого С. Муравьёвым-Апостолом был принят в члены тайного общества А.О. Корнилович.

Как видим, у Трубецкого в Киеве был центр, где встречались члены в основном Васильковской управы и где обсуждались многие вопросы, связанные с разработкой планов дальнейших совместных действий. Однако, влияние Трубецкого на членов Васильковской управы было обоюдным. В одном из писем С. Муравьёва-Апостола брату читаем: «Вы знаете петербургскую бесстратсность и осторожность, которая овладела С. Трубецким. Ну, мой дорогой друг, узнайте, что после месяца своего пребывания Бестужев так хорошо взялся за него, что не только сам Сергей искренне присоединяется к югу, но и обещает присоединить к нему весь север, - дело, которое он действительно исполнит и на которое можно рассчитывать, если он обещает, потому что он человек, заслуживающий доверия. Я полагаю, дорогой Матвей, что это было нелёгкой вещью и услуга значительная для нашего дела».

Обмен мнениями, взаимное влияние, споры касались в основном разработки плана восстания, определения сроков и места его начала. Пестель предлагал начать выступление в Петербурге. Трубецкой, обещая поддержку севера, тем не менее не мог согласиться с этим предложением, зная силы и возможности Северной думы, её недостаточное влияние в полках, необходимость активизации деятельности её членов. Е.П. Оболенский писал: «О возбуждении же нас к действию князь Трубецкой и не думал, ибо он знал, что число членов наших в полках столь незначительно, что мы не могли и думать приступить к начатию действий». Разногласия с Пестелем компенсировались взаимопониманием в отношениях с С. Муравьёвым-Апостолом и членами Васильковской управы.

Роль Трубецкого на юге заключалась в выработке приемлемой платформы для слияния Северного и Южного обществ, в объединении их действий, окончании переговоров в общем плане подготовки революционного выступления. В результате совместных переговоров (с Пестелем они велись через Бестужева-Рюмина, который показал на следствии, что «несколько раз ездил для уведомления Пестеля о том, что происходит во 2-ой управе. Два раза со мною были письма от Трубецкого, содержание коих состояло в том, что общество Северное всегда готово содействовать Южному») в октябре-ноябре 1825 года Пестель пересмотрел свой план и предложил новый, который заключается в том, чтобы самым вернейшим способом приготовить 3-й корпус к восприятию действий на общем (майском) смотре в 1826 годе».

С этим новым планом Пестеля члены Васильковской управы прежде всего познакомили Трубецкого, который как показывал Пестель, опираясь на информацию Бестужева-Рюмина, «совершенно на всё согласен и всё в полной мере одобряет». Пестель показала также, что «князь Сергей Трубецкой по прибытии в Киев действовал с сею управою».

На следствии Трубецкой также вынужден был признаться, что принимал участие в разработке этого плана: «Я поручал Бестужеву-Рюмину уверить Пестеля, что я готов действовать, и давал ему полную волю, сказать это Пестелю, как он найдёт лучшим». С. Муравьёв-Апостол показывал, что приезд Трубецкого, как одного из директоров Северного общества, «облегчив сношения обоих обществ, сблизил их более, чем когда-либо», что «до самого приезда князя Трубецкого в Киев сообщения Северного общества к Южному были редки и весьма неполны».

Не прекращалась связь Трубецкого и с Северным обществом. Рылеев, введённый в состав Северной думы после отъезда Трубецкого, держал последнего в курсе дел Северного общества. Он послал через А.Ф. Бригена Трубецкому и Пестелю проект предложения северян о Временном правлении; скопировал и отправил Трубецкому устав «Ордена восстановления», составленный Д.И. Завалишиным; делился с ним тревогой в связи с намерением А.И. Якубовича без согласия общества убить императора; извещал о создании отделения Северного общества в Кронштадте. С Бригеном было послано им сообщение о решении Северной думы, как только начнётся революция, арестовать царскую семью и вывезти её в «чужие края». Предложения северян обсуждались Южным обществом и были встречены без возражений. К ноябрю 1825 года между представителем С. П. Трубецким и южанами была достигнута договорённость о совместимых действиях обоих обществ. С. Муравьёв-Апостол показывал, что Трубецкому было поручено объявить членам Северного общества о решении «начинать действие, не пропуская 1826 год».

Трубецкой приехал в Петербург около 10 ноября, причём, случайно, испросив краткосрочный отпуск. Причина этого отпуска была частной, семейной. Брат его жены, корнет лейб-гвардии Конного полка Владимир Лаваль, проигравшись в карты покончил жизнь самоубийством. Собственно, целью поездки князя в столицу было свидание с убитыми горем родителями жены. Однако в Петербурге Трубецкой услышал о смерти Александра I - и решился дождаться развязки событий. Рылеев показывал: «О болезни покойного государя узнал я накануне присяги государю цесаревичу (то есть 25 ноября) в доме графини Лаваль от Трубецкого. Он прибавил при сём: говорят, опасен; нам надобно съехаться где-нибудь. Я предложил у Оболенского, и мы уговорились на другой день быть там». Но Рылеев заболел, а к полудню 27 ноября стало известно о смерти Александра I и о присяге Константину. Трубецкой сразу же приехал к Рылееву с рассказом о свершившемся событии и заявил, что, несмотря на это, «надобно приготовиться, сколько возможно, дабы содействовать южным членам, если они подымутся, что очень может случиться, ибо они готовы воспользоваться каждым случаем; что теперь обстоятельства чрезвычайные и для видов наших решительные».

Между тем события развивались стремительно. После 27 ноября стал распространять слух о завещании Александра I, по которому наследник оказывался не Константин, а Николай, и об отказе Константина от престола. Было решено, что если Константин всё же примет престол, то тайное общество должно тщательно законспирироваться на два-три года и обязать членов стремиться не выходить в отставку, а занять «значительные места в гвардейских полках». Если же цесаревич откажется, то по общему мнению, выраженному Трубецким, «мы не можем никакой отговорки принести обществу, избравшему нас, и что мы должны все способы употребить для достижения цели общества». По свидетельству Е.П. Оболенского, «прочие общества были уже известны о сем намерении и готовились каждый день в своём круге действовать сообразно с целию общества».

В преддверии начала серьёзных событий и с особой остротой встал вопрос о необходимости координаций действий Северного, Южного обществ, Московской и других управ, а также о необходимости разработки единого плана действий, для чего и нужно было сосредоточить общее руководство в одних руках.

С идеей избрать диктатора, человека, обеспеченного широкими полномочиями в решении всех возникших проблем, выступил Рылеев, предложив кандидатуру Трубецкого. Выбор был не случайным. Помимо того, что Трубецкой являлся старейшим членом тайного общества, одним из его руководителей, он был боевым офицером в чине полковника, имел большие связи в Главном штабе, дворцовых и правительственных кругах, а главное – он только что приехал из Киева и осуществлял в тот момент непосредственную связь между двумя обществами: был уполномочен сообщить руководителям Петербургской управы о готовности южан «начать хоть сейчас», знал численный состав и состояние войск, на которые рассчитывало Южное общество, знал их командиров – членов тайного общества. У Рылеева создалось впечатление, что Трубецкой «и там играет важную роль».

На следствии Рылеев показал, что избрать Трубецкого в диктаторы «предложено было мною некоторым членам в то же утро (то есть 27 ноября) ко мне приехавшим». Вообще идея выдвижения кандидатуры Трубецкого в диктаторы возникла значительно раньше, чем было принято решение выступать, то есть сразу же после присяги Константину.

Между выбором кандидатуры и её утверждением голосованием прошло несколько дней, отрасль Оболенского голосовала в какой-то из дней «около» 9-10 декабря.

Начиная с 27 ноября шли «решительные и каждодневные совещания», на которых в жарких спорах сталкивались мнения от самых крайних до самых умеренных. В процессе споров создавалось то общее мнение, которое должно было лечь в основу единого плана действий. Местом совещаний была квартира Рылеева, который всё ещё болел. Отсюда исходили все приготовления и распоряжения, но, как свидетельствовал он сам, с того дня, как Трубецкого избрали диктатором «настоящие совещания всегда назначались им и без него не делались», «он или сам, или через меня, или через Оболенского делал распоряжения», «он каждый день по два и по три раза приезжал ко мне с разными известиями или советами, он готовностию своею на переворот совершенно равнялся мне, но превосходил меня осторожностию, не всем себя открывая».

Трубецкой и сам показывал: «Я желал, чтобы Рылеев не полагал, что я менее его усердия имею к начатому делу; и я никогда не отрицался в том, что моё намерение было воспользоваться обстоятельствами, и я описывал прежде, каким образом я полагал сие исполнить». В данном случае не приходиться сомневаться в справедливости показаний обоих, поскольку они подтверждаются обоюдными свидетельствами. Активность Трубецкого в дни, предшествовавшие восстанию, подтверждается И.И. Пущиным. В письме декабристу М.А. Фонвизину, находившемуся в Москве, Пущин 12 декабря сообщал: когда вы получите сие письмо, всё будет решено. Мы всякий день вместе у Трубецкого и много работаем. Нас здесь 60 членов. Мы уверены в 1000 солдатах».

Избрание диктатором давало Трубецкому широкие полномочия располагать силами, находившимися в распоряжении Северного общества.

Программой северян по-прежнему оставались принципиальные положения, которые были выработаны ещё на петербургских совещаниях 1824 года и подтверждены встречами в Киеве и Петербурге.

Для достижения поставленной цели 10 декабря был разработан план дальнейших действий. В него входили: 1) конкретный план самого восстания; 2) организация связи с Южным обществом и Московской управой; 3) подготовка политической программы – Манифеста к народу. Разработка последнего имела чрезвычайно важное значение. Восставшие намеревались всенародно объявить его через Сенат. Было составлено, по крайней мере, три проекта Манифеста, из которых сохранился только один. Дошедший до нас экземпляр был найден при обыске в бумагах Трубецкого. На следствии он показал, что эту «записку» (как он назвал свой конспект Манифеста) он составил лично, «потому что почитал это собственною моею принадлежностью и не полагал, чтоб до времени издания можно было определительно его написать, и согласиться по обстоятельствам на редакцию его в Сенате я предоставлял только себе».

К моменту восстания Манифест, предварительное обсуждение которого происходило в предшествующие дни был готов.

Конспект Манифеста к русскому народу

(В ночь с 13 на 14 декабря 1825 г.)

Спаси, господи, люди твоя и благослови достояние твоё!

В манифесте Сената объявляется:

1. Уничтожение бывшего правления.

2. Учреждение временного до установления постоянного выборными.

3. Свободное тиснение и потому уничтожение цензуры.

4. Свободное отправление богослужения всем верам.

5. Уничтожение права собственности, распространяющейся на людей.

6. Равенство всех сословий перед законом и потому уничтожение военных судов и всякого рода судных комиссий, из коих все дела судные поступают в ведомство ближайших судов гражданских.

7. Объявление права всякому гражданину заниматься, чем он хочет, и потому, дворянин, купец, мещанин, крестьянин – все равно – имеют право вступать в воинскую и гражданскую службу и в духовное звание; торговать оптом и в розницу, платя установленные повинности для торгов. Приобретать всякого рода собственность, как-то: земли, дома в деревнях и городах. Заключать всякого рода условия межу собою, тягаться друг с другом перед судом.

8. Сложение подушных податей и недоимок по оным.

9. Уничтожение монополий, как-то: на соль, на продажу горячего вина и проч. и потому учреждение свободного винокурения и добывания соли с уплатою за промышленность с количества добывания соли и водки.

10. Уничтожение рекрутства и военных поселений.

11. Убавление срока службы военной для нижних чинов и определение оного последует по управлении воинской повинности между всеми сословиями.

12. Отставка всех без изъятия нижних чинов, прослуживших 15 лет.

13. Учреждение волостных, уездных, губернских и областных правлений и порядка выбора членов сих правлений, кои должны заменить всех чиновников, доселе от гражданского правительства назначаемых.

14. Гласность судов.

15. Введение присяжных в суды уголовные и гражданские. Учреждает правление из 2 или 3 лиц, которому подчиняет все части высшего управления, то есть все министерства, Совет, Комитет министров, армии, флот. Словом, всю верховную исполнительную власть, но отнюдь не законодательную и не судебную. Для сей последней остаётся министерство, подчинённое Временному правлению, но для суждения дел, не решённых в нижних инстанциях, остаётся департамент Сената уголовный и учреждается департамент гражданский, кои решают окончательно и члены коих останутся до учреждения постоянного правления.

Временному правлению поручается приведение в исполнение:

1. Управление прав всех сословий.

2. Образование местных волостных, уездных, губернских и областных правлений.

3. Образование внутренней народной стражи.

4. Образование судной части присяжными.

5. Уравнение рекрутской повинности между всеми сословиями.

6. Уничтожение постоянной армии.

7. Учреждение порядка избрания выборных в палату представителей народных, кои долженствуют утвердить на будущее время имеющий существовать порядок правления и государственное законоположение.

Не менее важным мероприятием было оповещение Южного общества и Московской управы о событиях в Петербурге и мерах, принимаемых Северным обществом для реализации своих целей. Соответствующее письмо Трубецкой отправил с И.И. Муравьёвым-Апостолом к С.И. Муравьёву-Апостолу, который ещё там, в Киеве, заверял Трубецкого, что может поднять за собой до 70 тысяч войска.

Для оповещения Московской управы был направлен П.Н. Свистунов с письмом Трубецкого к М.Ф. Орлову и поручением увидеться с С.М. Семёновым и объявить ему «о всём здесь случившемся, о намерении взятом действовать, буде войска подадут на сие средства». Письмо к Орлову не сохранилось, но из показаний допрашиваемых следует, что Трубецкой просил Орлова приехать в Петербург немедленно. А.Е. Розен в своих воспоминаниях пишет, что речь о вызове Орлова поднималась на совещании у Рылеева 12 декабря. Вызов Орлова был связан с просьбой Трубецкого отпустить его на юг. В этом была необходимость иметь надёжного заместителя диктатора на севере в случае последующего отъезда на юг основного диктатора Трубецкого.

Следственному комитету Трубецкой дал другое объяснение вызова Орлова: «Я к генералу Орлову писать не решался до 13-го числа, когда, увидев, в каком я нахожусь положении перед обществом, я в нём увидел спасение и решился написать известное письмо от 13 числа поутру, когда я не предвидел ещё, что бедствие последует так скоро. Притом я полагал, что если б переворот и исполнился во всём так, как я предполагал, то лицо ген.-майора Орлова вселило бы более доверенности». Объяснение дано Трубецким в обычной его манере затушёвывания своих истинных мыслей и действий, умаления собственного значения и роли в организации восстания, о чём ещё будет сказано ниже.

Можно допустить, что в данном случае Трубецкой ложной мотивировкой умышленно старался отвести от себя более опасное подозрение – в организации действий южан. Однако, могло быть и так, что Трубецкой не писал Орлову раньше, считая, что для начала действий присутствие Орлова не было нужно, а вот после победы восстания, когда должно было наступить время дальнейших распоряжений, которых от него ждали, Трубецкой видел необходимость в твёрдой поддержке умного, волевого, пользовавшегося большим авторитетом в армии и обществе генерала. Его влияние могло сыграть существенную роль в организации Временного правления.

Для полного успеха в таких государственного масштаба начинаниях Трубецкой не считал достаточным собственный опыт политического и военного деятеля. Сам он проговорился на следствии: «Затрудняло меня обстоятельство, если нужно будет учреждение Временного правления, то кто могут быть люди, на выбор коих можно согласиться». В данном случае не исключено, что Трубецкой надеялся авторитет Орлова противопоставить авторитету Пестеля, кандидатуру которого в состав Временного правления выдвигали члены общества.

Для осуществления захвата власти следовало уточнить, на какие воинские части могло рассчитывать Северное общество. Трубецкой показал на следствии, что на вопросы об этом Рылеева, «всегда отвечал, что надобно несколько полков, по крайней мере тысяч 6 человек солдат; наконец, в последний раз, когда он меня о том спросил (до 10 декабря), то я ему сказал, что если будет можно совершенно надеяться на один полк, что он непременно выйдет, и при том ещё Морской экипаж (на который Рылеев много надеялся), а в некоторых других полках будет колебание, то тогда можно зачать, но что первым должен быть один из старых коренных гвардейских полков, каков Измайловский, потому что к младшим полкам, может быть не пристанут». Рылеев заверил, что общество может твёрдо рассчитывать на два, а то и на три полка. В дальнейшем, когда стали надеяться ещё и на полки Измайловский, Финляндский и Егерский, «то все без исключения решительно говорили, что сами обстоятельства призывают общество к начатию действий и что не воспользоваться оными со столь значительною силою было бы непростительное малодушие и даже преступление».

Предварительный подсчёт сил давал надежду руководителям восстания, что они смогут повести за собой не менее 6 тысяч солдат.

Первый план, предложенный Трубецким в дни, предшествующие отречению Константина, состоял в том, чтобы собрать все восставшие полки вместе с артиллерией в одном месте за городом, силой оружия принудить правительство к переговорам, путём «вооружённого давления» добиться принятия Манифеста о созыве Великого собора и удовлетворения всех требований, указанных в нём.

Трубецкой был уверен, что к восставшим присоединятся не только другие полки, но и часть гражданского населения: «Сие основано было на том мнении, что, вероятно, есть много людей, желающих конституционной монархии, но которые не являют своего мнения, не видя возможности до оной достигнуть, но когда увидят возможность и притом, что восставшие войска никакого буйства не делают, то обратятся на их сторону».

12 декабря с полной определённостью стало известно, что должна быть присяга новому императору. Тотчас же возникло решение воспользоваться создавшимся обстоятельством; так как факт отречения – «вещь необычайнейшая и в России небывалая», то солдаты не поверят отречению, особенно ели оно не будет сделано лично Константином. Кроме того, предварительный подсчёт сил, на которые могло рассчитывать общество, оказался преувеличенным. И первое и второе обстоятельства потребовали спешного пересмотра плана революционного выступления.

Сигналом к восстанию должен был явиться сбор войск для принятия присяги Николаю. Необходимо было поднять полки до начала новой присяги под предлогом нарушения только что принятой присяги Константину. В этой ситуации был предложен другой план, который сводился к тому, чтобы «восставшие полки собрались на Сенатской площади, принудили бы Сенат издать Манифест к русскому народу». Перед тем А.И. Якубович с Гвардейским морским экипажем и, возможно, Измайловским полком должен был захватить Зимний дворец и арестовать царскую семью; Финляндскому полку и гренадерам поручалось захватить Петропавловскую крепость и Арсенал.

Как показывал Рылеев, «занятие дворца было положено в плане действий самим Трубецким». «Дворец занять брался Якубович с Арбузовым, на что и изъявил своё согласие Трубецкой. Занятие ж крепости и других мест должно было последовать по плану Трубецкого после задержания Императорской фамилии».

Сбор перед зданием Сената после захвата Зимнего дворца, Петропавловской крепости, Арсенала и т.д. был завершающим звеном плана, так как только через Сенат восставшие могли всенародно объявить о низложении прошлого правительства, о введении гражданских свобод, об отмене крепостного права и назначении Временного революционного правления. После объявления Сенатом Манифеста войска должны были выйти из города, расположиться лагерем в ожидании съезда губернских депутатов и быть в состоянии боевой готовности для защиты революционных завоеваний. Находящуюся под арестом императорскую семью предполагалось задержать до съезда Великого собора. Последний «должен был решить, какого рода избрать плавление» или «кому царствовать и на каких условиях».

9

Накануне восстания стало известно, что присяга Николаю назначена на 14 декабря.

Предложенный Трубецким, обсуждённый и одобренный руководителями общества план восстания, названный позднее Д.И. Завалишиным планом «движения в Петербурге», был характеризован им же как «скорее политический, нежели военный план», составленный «очень основательно». В Следственном комитете всеми средствами доискивались, кто составил этот план. Им всё мерещилось, что это должно быть дело какого-нибудь известного опытного генерала. Из дальнейшего рассуждения Завалишина следует, что на руководителя диктатора возлагалось в случае победы восстания осуществление определённых организационно-политических акций. В тот момент и в тех обстоятельствах выбор пал на Трубецкого, как на человека, более всего подходящего к выполнению данной роли. Ему было доверено и сношение с югом и с Московской управой; ему принадлежала разработка Манифеста к русскому народу.

Он всё время находился в гуще событий рядом с Рылеевым и другими руководителями, хотя в целях конспирации и держался отчуждённо, холодно, не вступая в открытые споры, не раскрывая себя в среде малознакомых членов общества. О том, что выбор диктатора был обусловлен необходимостью руководства политического, прямо свидетельствует А.М. Булатов. В письме великому князю Михаилу Павловичу он указывал, что 9 декабря Рылеев говорил ему: «когда мы успеем в своём предприятии (т.е. после победы восстания), на время избранный диктатором Трубецким устроит Временное правление, которое выберет состав народного правления». Относительно избрания Трубецкого диктатором А.А. Бестужев-Марлинский заметил: «Дни за 4 избран начальником, для чего и я через Рылеева дал свой голос. Но когда Рылеев назвал его диктатором, я сказал, что это кукольная комедия».

В данном случае Бестужев видел «кукольную комедию» не в избрании Трубецкого руководителем (за него он тоже подал свой голос), а в термине «диктатор». В сложнейшей, напряжённейшей обстановке дней, предшествовавших 14-му декабря, когда предпринимались только первые шаги в реальной борьбе со старым режимом и не было уверенности в победе, слово «диктатор» казалось необоснованно претенциозным, слишком высокопарным, напоминало игру в слова. По свидетельству П.Н. Свистунова, Трубецкой «долго и упорно отказывался» от назначения его диктатором и вообще считал само это название «неуместным наименованием».

Скорее всего, у Трубецкого и других членов общество наименование «диктатор» вызвало возражения ещё и потому, что связывалось с идеей диктатуры, выдвинутой ранее Пестелем и не получившей поддержки. Поскольку руководители восстания возлагали на избранное ими доверенное лицо общее руководство, ожидали от него дальнейших распоряжений и после победы восстания, то определение «диктатор» было всё-таки принято.

При сопоставлении показаний Трубецкого с показаниями участников подготовки восстания обнаруживается явное противоречие. В показаниях последних Трубецкой не безвольный и слабый человек, каким он стремился себя показать на следствии, а человек хладнокровный, инициативный, деятельный, последовательный в осуществлении намеченных планов, но осторожный в действиях. Именно эти качества учитывались руководителями восстания при избрании его диктатором. Известное значение придавалось также имени, чину и связям Трубецкого, как определённой гарантии успеха задуманному делу.

После принятия плана восстания у Трубецкого не было серьёзных опасений. Неуверенность в благополучном исходе предприятия первым почувствовал К.Ф. Рылеев, в руках которого была сосредоточена вся организационная сторона подготовки восстания: он вёл переговоры с П.Г. Каховским, А.М. Булатовым, А.И. Якубовичем, братьями Александром и Михаилом Бестужевыми; созывал совещания, к нему стекались донесения о ходе подготовки к выступлению; 14 декабря он сам ездил в полки, чтобы вести агитацию за отказ от присяги; он всех оповещал о принятом плане восстания; наконец, он первым узнал о нарушении Каховским, Якубовичем и Булатовым обещаний действовать в соответствии с утверждённым планом. К.Ф. Рылеев являлся непосредственным организатором и вдохновителем восстания.

12 декабря вечером у Е.П. Оболенского «без ведома князя Трубецкого» состоялось совещание, на котором присутствовал Я. Ростовцев. Узнав о заговоре, он предупредил собравшихся, что донесёт Николаю о готовящемся восстании.

Утром 13-го Рылеев рассказал Трубецкому о совещании у Оболенского и о намерении Ростовцева выдать их замысел. Обеспокоенный Трубецкой был в тот же день у Рылеева дважды, беседовал лично со всеми полковыми офицерами. Утреннее впечатление было безрадостным. Подтверждались опасения Рылеева. Сил было мало. Булатов предостерегал: «Нам остаётся мало времени рассуждать. Если на себя и на солдат своих не надеетесь, то лучше оставьте до другого случая». Был момент, когда Трубецкой заколебался, стоит ли начинать здесь, в Петербурге. Будет ли успех? В передаче А. Бестужева, Трубецкой сказал: «Если видите своё малосилие, отпустите меня в Киев, я ручаюсь, что 2-й корпус (Бестужев ошибочно называл 2-й корпус вместо 4-го) не присягнёт». Это подтверждает и Г.С. Батеньков: «Когда некоторые находили невозможным действовать с успехом, Трубецкой сказал, что если ему здесь нечего делать, то он поедет в 4-й корпус войск и там начнёт».

Его не отпустили. Как показывал И. Пущин, Трубецкой, видя неуверенность полковых офицеров и руководителей общества, высказал мнение, «чтобы не присоединяться к малому числу войска», то есть не начинать, если не смогут привлечь к восстанию значительные силы. Об этом же свидетельствовал и М. Бестужев: «Трубецкой и 13-го числа говорил: не надо начинать решительных мер, ежели не будете уверены, что солдаты вас поддержат».

Никто из участников подготовки восстания не ссылался накануне его на неуверенность диктатора. Булатов, встретившись с ним 13-го вечером у Рылеева, отмечал, что Трубецкой «так был уверен в успехе предприятия, что, говоря со своими военачальниками, полагал, что, может быть, обойдётся без огня».

По плану помощниками Трубецкого были назначены А. Булатов и А. Якубович, то есть два опытных боевых офицера; начальником штаба восстания – Е. Оболенский. Трубецкой должен был явиться на площадь, когда соберутся восставшие войска, чтобы руководить дальнейшими действиями.

Крайне важно было начать восстание до объявления Сенатом манифеста о вступлении Николая на престол. Донос Ростовцева о готовящемся восстании привёл к тому, что присяга новому императору была назначена на самый ранний утренний час, чтобы опередить выступление.

Трубецкой, живший рядом с Сенатом, через члена тайного общества С.Г. Краснокутского своевременно получал информацию о том, что там происходит.

Сенаторы начали съезжаться, когда не было ещё семи часов утра. Войск на площади ещё не было. Трубецкой, чтобы выяснить обстановку и сообщить о сборе сенаторов, отправился к Рылееву и от него узнал об отказе Якубовича возглавил Морской экипаж и занять Зимний дворец. Вслед за этим стало известно, что Каховский отказался от покушения на Николая. Утром же Булатов, повидав Рылеева и Пущина, заявил им, что если войск у восставших будет мало, то он участия в деле не примет. Он так и поступил. Трубецкому стало известно о неудавшейся попытке поднять Измайловский полк, на который сильно рассчитывали. Вслед за измайловцами присягнул Николаю и Коннопионерский эскадрон, действия которого М.И. Пущин (брат И.И. Пущина) ставил в зависимость от действий Измайловского полка. Отказ этих воинских частей от участия в восстании явился чувствительным ударом по плану восстания.

Узнав всё это от Рылеева, Трубецкой поспешил к Сенату, но сенаторы уже присягнули Николаю и разъехались. Задание, перед которым должны были собраться войска, чтобы заставить Сенат принять свои условия, было пусто.

Таким образом, важнейшие элементы плана, от которых зависело развитие дальнейших событий, оставались невыполненными. Как отметил позднее Д.И. Завалишин, «исполнение (хорошо задуманного плана) далеко не соответствовало его практическому достоинству».

А с пяти часов утра начальник штаба Е.П. Оболенский метался от одного полка к другому, стараясь выяснить обстановку, поторопить полки, но войск на площади всё не было, дворец, крепость, Арсенал оставались незанятыми. Впрочем, сбор восставших полков именно на Сенатской площади теперь не имел смысла. Центр выступления должен был переместиться на Дворцовую площадь. Для успеха восстания требовалось занять Зимний дворец, арестовать или даже уничтожить царскую семью.

Рылеевым и другими руководителями восстания предпринимались меры к форсированию вывода войск на площадь, но этих мер оказалось недостаточно. Срыв самых ответственных элементов плана сделал для Трубецкого очевидным безнадёжность восстания в целом. Как человек трезвого ума, с боевым опытом, он это понял, как, впрочем, и Булатов, раньше других. Около 9 часов утра он вызвал к себе Рылеева, с которым пришёл и Пущин. О содержании их разговора мы узнаём из показаний Трубецкого, который дважды возвращался к нему. На вопрос И.И. Пущина: «Однако ж если что будет, то вы к нам придёте… Мы на вас надеемся». Трубецкой ответил: «Ничего не может быть, что ж может быть, выйдет какая рота или две?»

Нет оснований не доверять в этом случае показанию Трубецкого, видимо, подобный разговор состоялся. В таком случае обращает на себя внимание вопрос Пущина: выйдет ли к восставшим Трубецкой? Непонятный вопрос, если он адресован человеку, который должен был возглавлять войска, обеспечить победу восстания. Сама его постановка: «Однако ж если что будет, то …» наводит на мысль, что речь шла не о выходе Трубецкого, а о дальнейших его действиях после победы. Как нам представляется, непосредственное руководство войском на площади должны были обеспечить помощники диктатора, а в первую очередь полковник, командир 12-го егерского полка А.М. Булатов. Эти предположения подтверждают действия Булатова. В письме-исповеди великому князю Михаилу Павловичу он подробно рассказал о своей причастности к событиям и особо подчеркнул, что 13-го декабря «требовал, чтобы Рылеев сказал мне, как он распорядился (на 14 декабря) и много ли мы имеем силы».

Такую информацию он получил. 13-го же вечером Булатов намеревался «в 7 часов князя Трубецкого и Рылеева вызвать к себе» для подтверждения намерения «действовать тогда, когда увидим пользу отечества». Роль, отведённая Булатову руководителями восстания, далеко выходила за рамки действия командира, которому дано поручение привести на площадь Гренадерский полк, захватить Петропавловскую крепость и Арсенал. Скорее всего, Булатов, должен был обеспечить успех восстания в целом, а последующие шаги по укреплению победы и организации новой политической власти вменялись уже Трубецкому.

Доводом в пользу того, что диктатору Трубецкому не предназначалась роль непосредственного командующего войсками на площади, может служить тот факт, что при почти аналогичной ситуации в октябре-ноябре 1825 года на юге, когда возник план немедленного выступления, Пестель назначил главнокомандующим над войсками С.И. Муравьёва-Апостола, оставив общее руководство всеми действиями за собой.

В начале 11-го часа утра на Сенатскую площадь вышел первый восставший полк – Московский. Гвардейский морской экипаж стал сопротивляться присяге приблизительно в это же время. До прихода последнего отряда Гренадерского полка прошло более четырёх часов. В течение этого времени, когда восставшие стойко отражали вначале увещевательные «атаки» генерал-губернатора Милорадовича, уговоры митрополитов и великого князя Михаила Павловича, а потом атаки конной гвардии, Трубецкого и его главного помощника Булатова на площади не было. Якубович на площадь пришёл, но поступки его были настолько двусмысленными, что даже расценивались некоторыми декабристами как прямая измена. Так или иначе, но действовал он не в соответствии с планом и сам считал, что многим его поведение будет истолковано как измена.

Ещё накануне восстания Булатов и Якубович сговорились между собой действовать по собственному плану, который сводился к тому, чтобы «выжидать», а главное, не дать Трубецкому «завладеть троном». Оба подозревали Трубецкого в бонапартизме и были полны решимости не дать ему узурпировать престол. Булатов собирался сам взять верховное командование, но только в том случае, если войск у восставших будет много.

Бездействие Булатова и Якубовича подорвало основы хорошо разработанного плана и оказалось роковым для восстания.

Безнадёжность сложившейся обстановки, какой её видел и понял Трубецкой после разговора с Рылеевым и Пущиным утром 14 декабря, сломила его. Невыполнение основных элементов плана было воспринято им как срыв всего восстания. Он был почти уверен, что всё пройдёт тихо. Почти… и всё-таки мучительное беспокойство не оставляло его. В 9 часов утра Трубецкой, видя, что Сенатская площадь пуста, поспешил к Главному штабу. Почему именно туда, к Зимнему дворцу, который по плану должен был быть взят восставшими? Думается, что Трубецкой надеялся на то, что войска пойдут на Дворцовую площадь, что Якубович всё-таки выполнит свою задачу. Кстати, декабрист Н.А. Панов, посвящённый в план восстания, повёл свою роту лейб-гренадёр во дворец именно в расчёте на то, что восставшие, судя по времени, уже должны были его захватить, и лишь убедившись, что дворец занят правительственными войсками, поспешил вывести своих солдат и направился на Сенатскую площадь.

Так как план с самого начала стал надламываться, подвергаться «на ходу» корректировке, и Трубецкой мог думать, что центр восстания переместится на Дворцовую площадь. Скорее всего, у него после встречи с Рылеевым и Пущиным были для этого основания, так как разговор, несомненно, касался плана действия. Это тем очевиднее, что вследствие изменившейся ситуации Сенатская площадь теряла своё стратегическое значение для целей общества. При условии же захвата Зимнего дворца сбор войск на Сенатской площади лишь распылял силы восстания. Этим объясняется, по всей видимости, выбор Трубецким местом «выжидания» Главный штаб. Отсюда становится понятным, почему он был потрясён, когда увидел после часу дня на Сенатской площади «большое смятение», узнал, что Московский полк занял позицию около памятника Петру I и что Николай повёл против восставших батальон Преображенского полка.

На первом допросе Трубецкой пытался уверить Николая, что отправился к Главному штабу, чтобы спросить, «когда мне надобно будет прийти к присяге». Эта очередная отговорка, желание скрыть за лояльным намерением далеко не безобидные действия. Что же касается его психологического состояния, то думается, что Трубецкой не был далёк от истины, когда писал: «Меня убивала мысль, что я, может быть, мог предупредить кровопролитие».

В представлении Трубецкого это был крах всех надежд. С ужасом он слышал вокруг разговоры о том, что происходило на Сенатской площади. Когда к трём часам у Сената собралось около трёх тысяч восставших, они были уже в кольце 12 тысяч правительственных войск. Трубецкой не видел путей ни к победе, ни к спасению, но он ясно понимал, что «…я не только главный, но, может быть, единственный виновник всех бедствий одного дня и несчастной участи всех злополучных моих товарищей, которых я вовлёк в ужаснейшее преступление и примером моим и словами моими».

Почему Трубецкой не пришёл к своим товарищам, чтобы разделить всю меру ответственности с одними и горькую участь с другими? Думается, что этому было несколько причин, но главная заключалась в том, что он считал преступлением возглавить восстание, заранее обречённое, по его убеждению, на поражение.

Разъяснять безнадёжность того, что могло бы в этом случае произойти, было, как ему казалось, уже поздно. Одержала верх убеждённость, что его приход воспринялся бы восставшими как сигнал к решительным действиям, и это привело бы только к ещё большему и уже бессмысленному кровопролитию. Из этой, с точки зрения Трубецкого, безусловной, но объективно ошибочной посылки (позднее некоторые декабристы, например А.Е. Розен, пришли к выводу, что положение восставших не было безнадёжным, но это было позднее, когда они располагали сведениями о наличии и расстановке не только своих сил, но и сил противника и могли заняться анализом всех аспектов сложившейся ситуации, но в тот момент вряд ли всё было для них достаточно ясным) складывался трагизм положения Трубецкого.

Он стоял перед выбором: войти в каре (боевой четырехугольник, стратегически избранный восставшими), взять на себя руководство восстанием и тем самым, развязав кровопролитие, подвергнув восставших, по его убеждению, неминуемому разгрому (ведь в этом случае организованное революционное вооруженное восстание расценивалось бы противной стороной совсем иначе и карательные меры правительства были бы губительными для всех участников выступления) или же войти в каре и обратиться к восставшим с призывом разойтись, добровольно сдаться на милость противника. В этом случае его действия могли иметь обратный результат: они квалифицировались бы как открытая измена, переход во враждебный лагерь, его бы просто подняли бы на штыки, заклеймив как предателя и регента. Ведь уговоры разойтись уже были и даже пользовавшемуся большой популярностью в войсках боевому генералу М.А. Милорадовичу они стоили жизни, и не ему одному.

Сторонник бескровного восстания, идеалом которого была конституционная монархия, завоёванная по возможности мирным путём, Трубецкой не мог преодолеть ужаса перед необходимостью решительных действий без веры в победу. Вместе с тем, он откровенно признавался, что, «один раз уже войдя в толпу мятежников, я при случае сделался бы истинным исчадием ада, каким-нибудь Робеспьером или Маратом».

Воспринимал ли Трубецкой сложившуюся в те часы ситуацию как трагедию только для себя лично? Думается, что он не отделял себя от тех, кто оставался на площади. Более всего им владело чувство ответственности за всё происшедшее, а главное, за судьбу «всех несчастных жертв моей надменности; ибо я могу почти утвердительно сказать, что если б я с самого начала отказался участвовать, то никто б ничего не начал». Несомненно, речь идёт о начале подготовки восстания после избрания Трубецкого диктатором, а не о самом восстании 14 декабря, в котором он практически не участвовал.

Трудно сказать, действительно ли самоустранение Трубецкого от участия в заговоре могло бы сорвать в те дни саму идею организации восстания. По видимому, Трубецкой именно так расценивал свои возможности в сложившейся тогда ситуации. Бесспорно, что и Рылеев считал Трубецкого ключевой фигурой в практической организации заговора. Скорее всего, Трубецкой, как старейший член тайного общества, один из признанных его вождей, мог иметь серьёзное влияние на членов Северного общества; вместе с тем, оставаясь в течение года вне Петербурга, он уже был лишён тех необходимых связей внутри столичной организации, которые были к тому времени в руках Рылеева. Без содействия последнего Трубецкой не решился, да и не смог бы предпринять каких-либо серьёзных действий.

Вдохновенная энергия Рылеева, его решимость и организационный талант, помноженные на военный опыт Трубецкого, его авторитет руководителя тайного общества, наконец, его имя открывали возможность реализации заговора. Последовательность в осуществлении поставленной цели была присуща обоим руководителям вплоть до 14 декабря. Оба расценивали свою роль в организации восстания как главенствующую; оба признавали себя виновниками происшествия 14 декабря; оба считали, что могли бы остановить события. Вероятно, Трубецкой лишь на первом допросе отчётливо понял, что лично для него невыход на площадь мог явиться смягчающим вину обстоятельством.

Есть свидетельства, что первый залп по восставшим поверг Трубецкого в отчаяние. В полном смятении он повторял только одно: «О боже, вся эта кровь падёт на мою голову!» Трубецкой пережил не страх за себя (о боже, я погиб!), а ужас от сознания своей вины за начатое восстание, которое, по его мнению, было обречено, от сознания ответственности перед людьми, доверившимися ему.

Было ли его поведение изменой? Ряд историков (в основном советского периода) отвечает на это вопрос однозначно: да, Трубецкой изменил. Считают даже, что он изменил не только товарищам своим, но и самой идее. Справедливо ли это? Как расценивали его поведение сами участники событий? Из декабристов поступок Трубецкого назвал изменой на первом допросе Рылеев. Он показал: «Оржицкому действительно я поручил 14-го числа после происшествия на Сенатской площади съездить в Киев и, отыскав Сергея Муравьёва-Апостола, сказать ему, что нам изменили Трубецкой и Якубович. Что сделано было мною в волнении». В дальнейших показаниях Рылеев ни разу не назвал поступок Трубецкого изменой. Скорее всего, уже в крепости, трезво оценив обстоятельства, он изменил своё мнение.

Некоторые декабристы, касаясь в своих воспоминаниях поведения Трубецкого 14 декабря, порицали сам поступок, но никогда не называли его изменой. Они объясняли его главным образом тем, что якобы он и сам не знал, почему не вышел на площадь (Розен), что он вообще был нерешительным (Якушкин, Фонвизин), отличался мягким характером (Свистунов, Басаргин).

Поскольку Якушкин знал Трубецкого ближе, лучше и дольше всех, остановимся на данной им характеристике Трубецкого. Но прежде отметим, что сам Якушкин не был очевидцем происшествия на Сенатской площади; о состоянии и поведении Трубецкого он мог судить только со слов других.

Подробно описывая подвиги Трубецкого во время Отечественной войны, Якушкин заметил, что «при всей личной храбрости Трубецкой – самый нерешительный человек во всех важных случаях жизни, и потому не в его природе было взять на свою ответственность кровь, которая должна была пролиться, и все беспорядки, непременно следующие за пролитой кровью в столице. 14 декабря, узнавши, что Московский полк пришёл на сборное место, диктатор совершенно потерялся, и, присягнувши на штабе Николаю Павловичу, он потом стоял с его свитой». Автор в своём повествовании допускает серьёзные неточности: Трубецкой не присягал Николаю и не стоял в его свите. Значит, и о том, что «диктатор совершенно потерялся», Якушкин мог услышать от кого-то из участников событий.

Высказывалось предположение, что Якушкин мог получить такую информацию о поведении Трубецкого от Оболенского и Пущина, с которыми он позднее отбывал ссылку в Ялуторовске. Но Оболенский как свидетель сразу же отпадает, так как он Трубецкого в день 14 декабря не видел. Пущин видел Трубецкого в последний раз около 9 часов утра и после того ничего о нём не знал. Откуда же могла возникнуть версия Якушкина?

Вспомним, что о замешательстве и растерянности Трубецкого, вызванных известием о выходе на площадь восставшего Московского полка, показал на первом допросе… сам Трубецкой. Он сделал это, вероятно, с целью дать в тот момент иное направление ходу допроса, скрыть за внешним, наигранным состоянием растерянности свою истинную роль и своё отношение к событиям.

Не могло ли так случиться, что И.И. Пущину на допросе 16 декабря дали прочесть показание Трубецкого, как накануне познакомили Трубецкого с показаниями Рылеева? В пользу такого предположения говорит близость формулировок показания Трубецкого и рассказа Якушкина, записанного, очевидно, со слов Пущина. В этом случае обнаруживается источник версии о состоянии «диктатора» в день 14 декабря.

Д.И. Завалишин высказал мысль, что декабристы, выбирая диктатора, «недостаточно различали военную храбрость от политического мужества, редко совмещаемых даже в одном лице». Это замечание, остроумное по своей сути, так же, как и оценка Якушкина, не оказывается бесспорным в отношении Трубецкого. Тезис, что отвага не является гарантией политического мужества, по справедливости можно было бы отнести к человеку, не искушённому в политической борьбе, впервые оказавшемуся перед испытанием властью над людьми, ответственностью за жизнь других, впервые застигнутому сложной политической ситуацией, неожиданно поставленному перед необходимостью выбора ответственного решения. В отношении Трубецкого этого сделать нельзя. На войне он не раз доказал не только линую храбрость, но и храбрость офицера, командира, который вёл за собой солдат, следовательно, нёс ответственность за их жизни, за судьбу сражения. Главное же, он не был новичком в политической борьбе, он готовил себя к ней. За его плечами были 10 лет профессиональной деятельности активного руководителя тайных обществ.

На протяжении всего времени существования конспиративных организаций Трубецкой не раз сталкивался с критическими обстоятельствами, перед которыми человек нерешительный и нетвёрдый в своих убеждениях отступил бы, потерял веру себя и других, отошёл бы от борьбы, как это было в сложной ситуации распада конспиративных организаций, когда старые, казалось бы, испытанные товарищи порывали с обществом, испуганные «полевением» программы. Трубецкой неизменно становился в ряды возрождавшихся организаций, был всегда в числе активно действующих членов. В период жарких споров внутри тайных организаций Трубецкой вёл последовательную борьбу за свои убеждения, отстаивал их, агитируя, вербуя сторонников.

Можно вспомнить опасную ситуацию на юге в августе 1825 года, вызванную доносом Бошняка, следствием чего мог быть провал организации, разоблачение и арест её членов; или ситуацию с доносом Я. Ростовцева. Ни тогда, ни после Трубецкой не растерялся, не отступил, а продолжал действовать. В Петербурге, в период подготовки восстания, сама обстановка, сложная в силу быстро развивающихся событий, для Трубецкого чрезвычайно усугублялась тем, что он только что вернулся в столицу после длительного отсутствия и как бы заново входил в жизнь Северного общества. В Киеве были для него живо ощутимы силы и организованность южан, наличие среди тамошних членов общества опытных боевых командиров в лице Пестеля, Волконского, С. Муравьёва-Апостола, Артамона Муравьёва и других. В руках этих военачальников были преданные им значительные воинские соединения.

В Петербурге среди членов Северного общества не было столь крупных командиров, способных увлечь за собой целые полки. Не было и влияния тайного общества в войсках, равного влиянию его на юге. Трубецкой нашёл общество сильно обновлённым, но насколько качественным было это обновление и влиятельным в воинских частях, он мог судить только по словам руководителей: Рылеева, Оболенского, Н. и А. Бестужевых.

Для Трубецкого безусловно тревожащим обстоятельством было отсутствие в рядах Северного общества испытанных друзей-соратников, с которыми его связывали годы совместной деятельности, которые пользовались авторитетом в войсках. Одни из них порвали с обществом (братья Шиповы, Лопухин, Долгоруков, Кавелин, Годеин), другие были вне столицы (Орлов, Фонвизин, Лунин, Н. Муравьёв, Тургенев, Якушкин). Из «стариков» рядом были только Оболенский и И. Пущин, приехавший за неделю до событий. Рылеева он знал, скорее, заочно. Таким образом, вокруг были новые для него люди, многих из которых он узнал только накануне восстания (Якубович, Булатов, Каховский, Н. Бестужев). И это при его осторожности в выборе единомышленников и тем более помощников.

Позиция Трубецкого в сложных условиях, предшествовавших дню восстания, не свидетельствует о его неуверенности. Наоборот, он проявил твёрдость и присутствие духа, избрав для себя путь решительных действий, признав обязательным воспользоваться обстоятельствами, сделать всё, что возможно, для достижения цели. Однако, в день восстания Трубецкой, потеряв веру в возможность победы из-за срыва основных мероприятий, намеченных планом, на площадь не вышел.

Неуверенность, отчаяние от рухнувших надежд, чувство ответственности и вины перед теми, кто вышел на площадь, и, прежде всего перед своими товарищами, сломили его. Объективно неявка Трубецкого на Сенатскую площадь нанесла восстанию невосполнимый урон. Приведённые же ранее доводы относительно мотивов его поведения в значительной степени объясняют характер владевших им импульсов в день 14 декабря. Учёт этих соображений позволяет разобраться в поступках и позиции Трубецкого, в чём-то понять и оправдать его и уж во всяком случае, снять с него незаслуженное клеймо изменника.

Деятельность С.П. Трубецкого составляет значительный вклад в развитие освободительного движения и общественной мысли в России. Путь его и всех его товарищей не был безошибочным и лёгким. Они были первыми, и этим всё сказано. Изучение, анализ источников позволивших проследить духовную судьбу и жизненную участь Сергея Петровича, подсказывают вывод о незаслуженно резкой и подчас предвзятой оценке его личности и его роли в восстании 14 декабря 1825 года. Этот вывод вытекает и из материалов о деятельности тайных обществ, и в значительной степени из отношения к Трубецкому его товарищей по борьбе и последующей ссылке, современников, сочувствовавших идеям декабристов. А.Е. Розен, непосредственный участник восстания, знавший многих членов общества и говорящий как бы от имени тех, кто был близко знаком с Трубецким за много лет до начала событий на Сенатской площади, писал что, несмотря на допущенную слабость в день 14 декабря, «все согласятся, что он был всегда муж правдивый, честный, весьма образованный, способный, на которого можно было положиться».

Е.И. Якушкин, сын декабриста, выражая точку зрения, которую мог позаимствовать только от отца или его товарищей, писал в 1855 году, что «поведение его (Трубецкого) 14 декабря, для нас не совсем ясное, не вызывало никаких обвинений против Трубецкого среди его товарищей. Среди декабристов и после 14 декабря Трубецкой сохранил общую любовь и уважение: не от ошибочности действий Трубецкого в этот день зависела неудача восстания».

Многочисленные письма декабристов: Н.М. Муравьёва, И.Д. Якушкина, И.И. Пущина, М.А. Фонвизина, Е.П. Оболенского, А.В. Поджио, М.И. Муравьёва-Апостола, Г.С. Батенькова, В.К. Кюхельбекера, А.Е. Розена, братьев М.А. и Н.А. Бестужевых, А.Н. Сутгофа, А.А. Быстрицкого и многих других – свидетельствуют о неизменно дружеской привязанности и уважении к Трубецкому со стороны его товарищей. Наконец, отношение к нему А.И. Герцена, решительно изменившего мнение о Трубецком, сложившееся поначалу под впечатлением официальной о нём версии, упомянувшего его в числе потомков самых славных родов и тех, кто поспешил вступить в ряды «первой фаланги русского освобождения»; в числе тех, кто составлял « всё самое благородное среди русской молодёжи». Он же назвал Трубецкого великим мучеником и выразил убеждение, что имя его, как и имена его соратников, принадлежит истории.

Итак, восстание подавлено, попытка декабристов с оружием в руках свергнуть самодержавие потерпело поражение. Начались аресты и допросы. Уже ночью, 14 декабря, Рылеев назвал Трубецкого в числе руководителей, указав, что он «может пояснить и назвать главных из Южного общества». Николай I отдаёт приказ на арест Трубецкого и обыск в его квартире: «По первому показанию насчёт Трубецкого, - писал впоследствии император, - я послал флигель-адъютанта князя Голицына взять его. Князь Голицын не нашёл его… Голицын имел приказание забрать все его бумаги, но таких не нашёл: они были скрыты или уничтожены; однако в одном из ящиков нашлась черновая бумага на оторванном листе, писанная рукою Трубецкого, особой важности; это была программа на весь ход действий на 14 число, с означением лиц участвующих и разделением обязанностей каждому. Сам князь Голицын поспешил ко мне, и тогда только много нам объяснилось».

«Программа» – план восстания, если была бы на самом деле, то историкам впоследствии не пришлось бы восстанавливать его для себя из десятков следственных дел декабристов, проверяя показания, а подчас и отвергая их каким-нибудь случайными репликами и сопоставляя добытое таким образом с позднейшими воспоминаниями участников восстания.

Из воспоминаний Трубецкого, из прочих источников известно иное: при обыске найдены другие документы – конспект Манифеста к русскому народу и проект Конституции Н.М. Муравьёва с поправками на ней своеручными князя. И уж эти-то документы в следственном деле сохранились.

Зачем Николаю нужно было перебирать эти вроде бы ничего не значащие детали: куда сперва поехал князь Голицын, куда потом, кто отец жены Трубецкого, кто тётка? Но тут же враньё явное – с найденным планом восстания. Затем и нужны были правдивые «пустяки» впереди, чтоб потом поверили, чтоб создать видимость документальной точности рассказа. Приём известный – говорили в мелочах правду, чтоб не усомнились, когда соврёшь в большом.

Далее император пишет: «Важный документ я вложил в конверт и оставил при себе и велел ему, князю Голицыну, непременно сыскать князя Трубецкого и доставить ко мне. Князь Голицын скоро возвратился от княгини Белосельской (тётки жены Трубецкого, проживавшей на Невском проспекте) с донесением, что там Трубецкого не застал и что он переехал в дом Австрийского посла, графа Лебцельтерна, женатого на другой же сестре графини Лаваль. Я немедленно отправил князя Голицына к управляющему Министерством иностранных дел графу Нессельроду с приказанием ехать сию же минуту к графу Лебцельтерну с требованием выдачи Трубецкого, что граф Нессельроде сейчас исполнил. Но граф Лебцельтерн не хотел вначале его выдавать, протестуя, что он ни в чём не виноват. Положительное настояние графа Нессельроде положило сему конец. Трубецкой был выдан князю Голицыну и им ко мне доставлен…»

Об этом же повествует в своих воспоминаниях сестра Екатерины Ивановны Трубецкой З.И. Лебцельтерн: «Мы разошлись между двенадцатью и часом ночи. Между 3-мя и 4-мя часами утра мой муж, граф Лебцельтерн услышал стук в свою дверь и услышал голос Нессельроде, просящего отворить ему… Граф известил Лебцельтерна, что зять мой стал во главе заговорщиков, и что государь хочет его видеть…

Лебцельтерн утверждал, что это вещь не возможная, что у него нет на то никакого доказательства и прибавил, что сейчас он разбудит князя Трубецкого, высказывая при этом надежду, что этим все дело окончательно разъяснится. Он поднялся к князю, который встал совершенно спокойно, оделся и сошёл вниз к ожидавшим его лицам… Сестра моя, страшно взволнованная, старалась не отпускать от себя графа Лебцельтерна… Сестра пришла завтракать с нами, она была грустна и взволнована, но довольно в общем спокойна. Мы утешали её как могли, не допуская ни минуты, что обвинения против её мужа, могли быть истинными».

Первый допрос Трубецкого у Николая I продолжался около четырёх часов. К этому моменту были уже арестованы и дали показания 17 человек, так что можно представить, что допрос для князя был крайне тяжёлым. Об обстановке, царившей в Зимнем дворце известно из «Записок» Трубецкого: «Император пришёл ко мне на встречу в полной форме и ленте и, подняв указательный палец правой руки прямо против моего лба, сказал:

- Что было в этой голове, когда вы с вашим именем, с вашей фамилией вошли в такое дело? Гвардии полковник! Князь Трубецкой! Как вам не стыдно быть вместе с такой дрянью! Ваша участь будет ужасная.

Император, подав мне лист бумаги, сказал:

- Пишите показания, - и показал мне место на диване, на котором сидел и с которого теперь встал, прежде, нежели я сел, император начал опять разговор: - Какая фамилия! Князь Трубецкой! Гвардии полковник! И в таком деле! Какая милая жена! Вы погубили жену. Есть у вас дети?

- Нет.

Император прерывая:

- Вы счастливы, что у вас нет детей. Ваша участь будет ужасная! Ужасная! – и, продолжав в этом тоне некоторое время, заключил: - Пишите всё, что знаете, - и ушёл в другой кабинет.

Я остался один. Видел себя в положении очень трудном. Не хотел скрывать своей принадлежности к тайному обществу… И потому я в своём ответе написал, что принадлежу к тайному обществу, которое имело целью улучшение правительства, что обстоятельства, последовавшие за смертью покойного императора, казались обществу благоприятными к исполнению намерений его и что они, предприняв действие, избрали меня диктатором, но что я, увидя, что более нужно моё имя, нежели лицо и распоряжение, удалился от участия. Этой увёрткой я надеялся отсрочить дальнейшие вопросы, к которым не был приготовлен. Пока я писал, вошёл Михаил Павлович и подошёл ко мне, постоял против меня и отошёл. Между тем приводили другие лица, которых расспрашивал Толь, которых потом выводили. Входил и император для допросов и уходил обратно. Когда я окончил писать, подал лист вошедшему Толю; он унёс его к императору. Несколько погодя Толь позвал меня в другой кабинет.

Я едва переступил за дверь, император – навстречу в сильном гневе:

- Эк! Что на себя нагородили, а того, что надобно, не сделали. – И, скорыми шагами отойдя к столу, взял на нём четвёртку листа, поспешно подошёл ко мне и показал: - Это что? Это ваша рука? (Николай показал Трубецкому конспект Манифеста к русскому народу).

- Моя.

Император, крича:

- Вы знаете, что я могу вас сейчас расстрелять!

Я, сжав руки и также громко:

- Расстреляйте, государь, вы имеете право.

Император, также громко:

- Не хочу. Я хочу, чтоб ваша судьба была ужасная.

Выпихав меня своим подходом в передний кабинет, повторял тоже несколько раз, понижая голос. Отдал Толю бумаги и велел приложить к делу, а мне опять начал говорить о моём роде, о достоинствах моей жены, об ужасной судьбе, которая меня ожидает, и уже всё это жалобным голосом. Наконец, подведя меня к тому столу, на котором я писал, и подав мне лоскуток бумаги, сказал:

- Пишите к вашей жене.

Я сел, он стоял. Я начал писать: «Друг мой, будь спокойна и молись богу…»

Император прервал:

- Что тут много писать, напишите только: «Я буду жив и здоров».

Я написал: «Государь стоит возле меня и велит написать, что я жив и здоров». Я подал ему, он прочёл и сказал:

- Я жив и здоров буду, припишите «буду» вверху.

Я исполнил».

Николай сохранил Трубецкому жизнь не по «милосердию», как это в течение следствия казалось самому декабристу, и не из-за каких-либо гуманных соображений и уж вовсе не потому, что Трубецкой просил его о пощаде (об этом ниже). В первый момент, ещё не оправившись полностью от страха и волнения, не имея твёрдой уверенности в безопасности трона и семьи, Николай опрометчиво продиктовал Трубецкому письмо к жене, в котором дал гарантию сохранить ему жизнь. Позднее отказаться от царского слова было невозможно. Царь опасался, что злополучное письмо получило распространение. И только ли в России?

Дело было сложным. Дипломатическим представителям европейских государств, в частности наиболее доверенному лицу Николая I среди дипломатов, в частности наиболее доверенному лицу Николая I среди дипломатов-французскому послу графу Ла Ферронэ, хорошо был известен салон графини А.Г. Лаваль, где бывал весь высший свет Петербурга. Посол Австрии Людвиг Лебцельтерн, доверенное лицо канцлера Меттерниха, был её зятем, как и декабрист Трубецкой. В среде дипломатов последний был хорошо известен. Не напрасно Ф. Булгарин в доносе III Отделению бросил тень на связь декабристов с австрийским правительством через Трубецкого и А.О. Корниловича. Он же назвал салон Лаваль в числе трёх столичных салонов, имевших политический характер, где исключительно собирался дипломатический корпус и русские были впускаемы в общество с представительными исследованиями, как будто в масонию».

Богатство, обширные связи Лавалей с парижскими салонами легитимистов, высшим светом и представителями двора во Франции; связи с европейскими дипломатами в Петербурге; их салон, где постоянно бывали выдающиеся писатели, журналисты, политические и государственные деятели России и других стран; влияние, оказываемое салоном на некоторые столичные газеты, и через них связь с зарубежной прессой; многочисленное титулованное родство Лавалей и Трубецкого в России, способное влиять на общественное мнение внутри столицы и за её пределами, - всё это вынуждало Николая играть в отношении Трубецкого роль «милосердного» монарха.

Маркиз А. Кюстин, посетивший Россию в 1839 году, высказал мысль, что правительство и Николай, «может быть, боялись друзей Трубецкого, людей влиятельных и знатных. Как ни обессилена здесь аристократия, она всё же сохраняет тень независимости, и этой тени достаточно, чтобы внушить страх деспотизму». И это писалось и оставалось жизненным спустя 13 лет после восстания.

10

Если Трубецкой не увеличил собой число казнённых, то в значительно мере это можно объяснить и опасением правительства поставить во главе революционного заговора одно из крупнейших имён русской знати. Судьба Трубецкого была предрешена Николаем на первом же допросе, 15 декабря, когда царь велел Трубецкому написать жене: «Я жив и здоров буду». Внешнеполитические и престижные соображения вынуждали Николая сдержать слово, но вызывало острую злобу, рождали мстительность, утолить которые царь в полной мере мог, прибегая к оговору, унижению врага.

Жестокая, унизительная для Трубецкого характеристика его как политического предателя родилась в ходе следствия и впервые была пущена в ход не кем иным, как Николаем, стремившимся, прежде всего к его нравственной, моральной дискредитации. Опорочить в глазах общества, показать ничтожным того, кто пользовался уважением, дать ход ложным слухам как о характере восстания, так и о его руководителях, отомстить за тот животный страх, который восставшие заставили пережить его в день 14 декабря! Серьёзные опасения вызывали и возможные отклики на события внутри России в Западной Европе. За всё это царь преследовал декабристов до конца своих дней.

В первом показании Трубецкого есть одна деталь, которую рассматривали как доказательство просьбы Трубецкого о помиловании. Но прежде обратимся к некоторым другим свидетельствам, связанным с этим. Как известно, Николай в 4-й части своих записок, составленных спустя 23 года после упоминаемых в них событий, описал сцену допроса Трубецкого, который, в передаче Николая, вначале всё отрицал, но после того, как ему был предъявлен уличающий его Манифест к русскому народу, как громом поражённый упал к моим ногам в самом постыдном виде». В "Записках" Трубецкого об этой сцене нет ни слова, но в показании его говорится, что если обнаружится тайное общество в 4-м корпусе (он это отрицал), то «предаю себя совершенно гневу моего монарха и уже более просить помилования не смелюсь». Вот это «уже» и считали доказательством просьбы Трубецкого о помиловании.

Вернёмся к утверждению Николая, что Трубецкой был «как громом поражённый». Оно лишено логики. От чего Трубецкому приходить в состояние сильнейшего шока? Он написал Манифест всего днём раньше, забыть о нём никак не мог, отлично знал, что наиболее обличающий его документ находится в его бумагах, понимал, что арест неминуемо будет сопровождаться обыском, и потому был, безусловно, внутренне готов к тому, что документ будет найден. Далее, в письме Константину, посланном непосредственно после допроса, Николай ни о каком «падении» Трубецкого и не упоминает, а сообщает лишь, что предъявление Трубецкому чернового наброска Манифеста (Николай назвал «Конституции») «побудило его признаться во всём». Это соответствует истине, так как Трубецкой действительно признался в своей принадлежности к тайному обществу.

Помимо Николая есть ещё два «свидетеля падения» Трубецкого. Это генерал Толь и великий князь Михаил Павлович. Рассказ последнего передан в изложении М.А. Корфа спустя 22 года после событий. Известно, что Корф писал по заданию Николая и только то, что нужно было царю. В его пересказе значится следующее: «Когда великий князь вошёл к государю, была уже поздняя ночь, и здесь представилось ему неожиданное зрелище: перед государем стоял и в ту минуту упадал на колени, моля о своей жизни, известный князь Трубецкой». В "Записках" Трубецкого этот эпизод описан совсем иначе: «Пока я писал, вошёл Михаил Павлович и подошёл ко мне, постоял против меня, и я – против него не более минуты, и он отошёл».

Рассказ Трубецкого не содержит никакой бы то ни было нарочитости, желания в чём-то непременно убедить. В описании Корфа - другое: неожиданность «зрелища» подчёркивается (стоял… упадал… моля – именно в ту самую минуту, когда вошёл Михаил!). Автор настойчиво стремится навязать свою версию.

О «падении» Трубецкого дважды упомянул Толь: в журнале о декабрьских событиях 1825 года за 22 декабря и в предписании того же числа капитану Сотникову. В журнале Толь указал, что Трубецкой, «пав к стопам», просил помилования, а в предписании – что он «пав к стопам», сознался во всём. Это далеко не одно и то же. В данном случае запись Толя, скорее всего, сделана с учётом рассказа Николая, тем более что в журнале эта запись носит следы более позднего происхождения, чем основной текст. Видимо, Толю важно было подтвердить версию царя.

Эти «свидетельства» достаточно противоречивы и уязвимы. Остаётся теперь вернуться к показанию самого Трубецкого и его фразе «уже более просить помилования не осмелюсь». Самое, пожалуй, существенное свидетельство - письмо Трубецкого Татищеву от 25 декабря 1825 года, где говорится: «Я начал письмо на имя его императорского величества не с тем, чтоб просить пощады в предстоящем мне и заслуженном мною справедливом наказании». Если бы он уже просил о пощаде, о чём писал царь, да ещё при свидетелях, вряд ли Трубецкой осмелился бы так прямо отрицать факт, ведь это немало компрометировало бы и царя. Логичнее представить себе, что Трубецкой и не подозревал, в каком виде его выставил Николай, иначе он не писал бы ему вообще, и уже во всяком случае не в таком смысле.

Слухи о «падении» Трубецкого и его просьбах о пощаде имеют один источник – дворец. Комментируя рассказ об унижении Трубецкого перед царём, «очень популярный в европейской прессе вообще», сын декабриста Якушкина, Евгений Иванович, прямо писал: «Про Трубецкого сочинили несколько возмутительных рассказов, но когда-нибудь откроется, что в них нет ни слова правды». Сам С.П. Трубецкой 14 мая 1842 года писал З.И. Лебцельтерн, находившейся в это время в Петербурге (письмо было отправлено тайно, в обход начальства): «Уверен, что всё дурное, что вы слышали про меня во время судебного разбирательства или после него, возбуждало в вас жалость, но не изменило ваших чувств ко мне. Знаю, что много клеветы было вылито на меня, но не могу оправдываться. Я слишком много пережил, чтоб желать чьего-либо оправдания, кроме оправдания господа нашего Иисуса Христа».

Единственным источником иностранных сочинений было Донесение Следственной комиссии, к которому прибавлялись различные домыслы. Большая часть их была пущена в оборот ещё в 1826 году. Доказательствам того, что Трубецкой был опасен Николаю и что распространение нужных правительству слухов являлось политической акцией, может служить письмо Николая Константину от 28 января 1826 года в ответ на письмо последнего от 22 декабря 1825 года, в котором сказано: «Донесение о петербургских событиях я прочёл с живейшим интересом и с самым серьёзным вниманием. Внимание моё остановилось на одном замечательном обстоятельстве, которое поразило мой ум: список арестованных содержит только имена лиц до того неизвестных, до того незначительных самих по себе и по тому влиянию, которое они могут иметь, что я вижу в них, только передовых охотников. Нужно разыскивать подстрекателей и руководителей». Я считаю нужным не только не скрывать их (слухов о петербургских событиях), но даже, наоборот, придавать им возможно больше огласки, так как тем или другим образом всё будет известно». На это Николай отвечал: «Я счастлив, что предугадал ваше намерение дать возможно большую гласность делу; я думаю, что это и долг и хорошая и мудрая политика. Счастлив я также, что я оказался одного с вами мнения, что все арестованные в первый день, кроме Трубецкого, только застрельщики».

После первого допроса Трубецкого отправили в Петропавловскую крепость. Коменданту Сукину Николай послал записку: «Трубецкого, при сем присылаемого, посадить в Алексеевский равелин. За ним всех строже смотреть, особенно не позволять никуда выходить и не с кем не видеться». Его поместили в камеру № 7; в № 6 сидел Д.А. Щепин-Ростовский; в № 8 – с 15 декабря М.К. Кюхельбекер, а с 21 января – Сергей Муравьёв-Апостол.

17 декабря начал свои заседания Тайный комитет для изыскания соучастников возникшего злоумышленного общества, позднее переименованный в Следственный комитет.

22 декабря Комитет рассмотрел специально составленные проекты допросов Трубецкого, Рылеева и вынес решение в следующем заседании начать допросы сим лицам, но предварительно сделать им увещевание посредством священника».

23 декабря «допрашиван князь Трубецкой, который на данные ему вопросы при всём настоянии членов дал ответы неудовлетворительные, положили: передопросить его, составя вопросы против замеченных недостатков, неясностей и разноречий». Это был чрезвычайно трудный, мучительный для него допрос. «Я видел, что на меня взирали, как на ожесточённого в сердце преступника, как на злобного какого изверга. Я видел, что мне ни в чём не хотят верить, что единственно ищут уловить меня в чём-либо для большего посрамления меня». Достоверность позднейших записей Трубецкого об угрозах применения к нему насильственных мер воздействия после допроса 23 декабря подтверждается тем, что «неприятные» меры действительно не заставили себя ждать: Трубецкому объявили о лишении его права переписки с женой. Николай, читавший переписку Трубецких, прекрасно понимал, какое огромное значение имела она для обоих. Екатерине Ивановне письма мужа давали силу жить; Трубецкой, страдая сам, ещё более страшился за жену. Лишение переписки являлось изощрённой нравственной пыткой, на воздействии которой строил свои расчёты Николай.

24 декабря вечером Трубецкого подвергли новому допросу. Однако теперь члены комитета изменили свою тактику грубого натиска и постарались проявить к нему «участие», «сожаление». Сведений об этом допросе нет ни в следственном деле Трубецкого, ни в журналах заседаний Комитета. Только из письма Татищеву от 25 декабря и «Записок» видно, что такой допрос состоялся, но, по-видимому, он также не дал следствию ожидаемого результата. Измученный допросами, ослабленный болезнью, подавленный ощущением полной изоляции от внешнего мира, запрещением переписки с женой, Трубецкой вместе с тем, не сомневался более в том, что следствию известно об обществе и его членах если не всё, то очень многое.

После 24 декабря Трубецкой, не дожидаясь очередного потока вопросов следствия, решил составить правдоподобное показание и тем самым получить передышку, постараться сохранить за собой инициативу и получить снова «право переписки с женой. 25 декабря он решил написать «покаянное» письмо председателю следственной комиссии А.И. Татищеву, но не отослал его. Оно являлось не чем иным, как тактической уловкой. Понимая всю серьёзность своего положения, уточняя в ходе допросов степень осведомлённости Комитета, он решал, что можно утаивать и дальше, а что утаивать уже бессмысленно. От его искусства маневрирования зависел вопрос жизни и смерти. В целях самозащиты он избрал отныне линией поведения оправдательный тон: подчёркивание своего раскаяния, искренности, нерешительности, страха, чувства благодарности «за милости» и тому подобное.

В тот же вечер он неожиданно получил письмо от жены, в котором она просила его проявить благоразумие и напрасным запирательством не губить ни себя, ни её: «Хотят, чтоб ты признался в таких вещах, которые уже знают и без тебя». Трубецкой ещё более утвердился в возможности выиграть в борьбе за жизнь, создав видимость полного раскаяния и искренности. В дополнение к первому письму он написал второе, затем записку-покаяние, к которой приложил «список членам, бывшим и состоящим в обществе».

Все подготовленные в течение двух дней документы Трубецкой отправил 27 декабря Татищеву. Они были рассмотрены в тот же день. В журнале заседания записано: «Слушали: дополнительные показания князя Трубецкого с присовокуплением изложения истории общества, различных его отраслей и списки членов. Положили: а) Список сообразить со сведениями о тех лицах, как уже взятых и за коими послано взять и представить; б) Во уважение полного и чистосердечного показания князя Трубецкого насчёт состава и цели общества позволить ему весть переписку с его женою, на что спросить высочайшего позволения. Исполнено 28 декабря».

Таким образом, Трубецкому удалось убедить Комитет в «полном и чистосердечном признании». Но так ли на самом деле его признания были полными и дали ли они действительно новый материал следствию по существу дела? При внимательном рассмотрении и сопоставлении его показаний с имевшимися к тому времени в руках Следственного комитета сведениями становится очевидным, что в подавляющем большинстве случаев они оказываются материалом вторичным; а не о намерении «говорить истину во всей её полноте». Трубецкой об очень многом или совсем умолчал, или сообщил сбивчиво, уклончиво. Ничего не было сказано об уставах тайных обществ, «Зелёной книге» и изложенной в ней «сокровенной» цели Союза благоденствия: освобождении крестьян и введении в России конституционного правления; о деятельности Коренного союза и побочных управ (он упомянул лишь о Тамбовской и Нижегородской управах, так как пришлось отвечать на прямо заданный вопрос о внешних думах).

Ни единого слова не сказал он о Конституции Н.М. Муравьёва, очень уклончиво сообщил о «Русской правде» П.И. Пестеля. В дополнительной части своих показаний о возрождении общества в 1821 году и плане восстания 14 декабря он также держался на позиции самых сбивчивых свидетельств, в которых за «велеречивостью» и всякими второстепенными подробностями и заверениями в искренности ничего не говорилось о фактическом плане действий, а лишь о самом первоначальном намерении вывести полки за город и «ожидать, какие будут приняты меры от правительства».

О дальнейшей доработке плана и его окончательном варианте с занятием Зимнего дворца, крепости, арсенала и других правительственных учреждений, а также об аресте, а при необходимости и об уничтожении царской семьи он даже не упоминал вплоть до очной ставки с Рылеевым 6 мая 1826 года, на которой признал справедливыми показания на него Рылеева. Все подробности плана удалось реконструировать советским историкам только после тщательного изучения, сличения и сопоставления показаний многих декабристов. Одно это уже говорит о степени «полноты» и «чистосердечности» показаний Трубецкого. Что касается списка членов тайного общества, представленного Трубецким, то и он не являлся основой для подготовки следствием общего списка заговорщиков.

Составляя список, Трубецкой, конечно, не мог знать какими и насколько полными сведениями располагало правительство о членах тайного общества. Однако заметно, что он руководствовался при этом определёнными соображениями. Позднее Трубецкой записал «Я не хотел иметь возможность упрекать себя, что я кого бы то назвал». Он назвал многих, и всё же… Его заявление не лицемерие; он не выдавал всех очертя голову. Зная причастности каждого к деятельности тайных организаций, Трубецкой мог предположить, что за данностью лет, краткостью пребывания и незначительностью роли отдельных членов им не будет грозить наказание. Так, из 72 человек, включённых им в список, более половины охарактеризованы как «отошедшие от дел общества» (формулировки у него разные, но суть их одна).

В списке значатся также 27 человек, о которых он точно знал, что они уже известны Комитету: это, во-первых, те, кого он видел в числе арестованных, приводимых при нём 15 декабря на допрос к генералу Толю или уводимых от него; во-вторых, те, которых назвал при первом допросе 14 декабря Рылеев (показание последнего Трубецкому дали прочесть). Кроме того, 17 декабря во время допроса у В.В. Левашова о Южном обществе он, «к удивлению, увидел, что известен весь состав и все лица»; 13 членов Южного общества значатся в его списке.

По характеру задаваемых вопросов можно было догадываться об осведомлённости правительства о том или другом члене. Это видно на примере с Луниным или Якушкиным. Лунин уже после второго допроса 18 апреля 1826 года понял, что «все лица, принадлежавшие к обществу, так и действия их уже совершенно известны Комитету». Якушкин вспоминал: «Кроме тех лиц, которых не называл Комитет, мне бы пришлось назвать очень не многих».

Обращают на себя внимание и совпадение в показаниях декабристов, содержавшихся в Алексеевском равелине (Трубецкого, А. Бестужева, Оболенского, Рылеева), допросы, которых шли одни за другим между 17 и 26 декабря. Не играла ли тут некоторую роль взаимная информация о ходе допросов или информация, получаемая извне? Полностью исключить этого нельзя. Н.А. Бестужев, например, пишет, что мог судить о поведении и показаниях Рылеева из сообщений, «которые до меня доходили». Оболенский отмечает, что от Рылеева «первая весть получена была 21 января». Какие-то известия «с воли» доходили и до Трубецкого, о чём можно судить по письму к нему жены от 25 декабря и некоторым глухим его намёкам в письмах к Екатерине Ивановне.

С первого дня заключения Трубецкому разрешена была переписка с женой. Однако письма должны были доставляться через доверенное лицо Николая I – А.Н. Голицына – открытыми «для предоставления его императорскому величеству». В записках коменданту Петропавловской крепости А.Я. Сукину при письмах Трубецкого и его жены сообщалось, что их «государь император читать изволил». Право ежедневной переписки было дано только Трубецкому, Н. Муравьёву, Рылееву и М. Орлову; 58 декабристам разрешалось писать не более одного раза в две недели, остальным 98 заключённым писать не разрешалось без особого в каждом случае разрешения царя.

Названные выше четверо руководителей заговора были женаты и счастливы в семейной жизни. Николай использовал психологическое состояние заключённых, страдавших ещё и за судьбу своих жён. Переписка использовалась, с одной стороны, как источник дополнительного досмотра за состоянием духа узников, чтобы с большей вероятностью воздействовать на них в нужном следствию направлении, с другой – позволения писать создавало иллюзию милосердия со стороны монарха. По переписке Трубецкого это прослеживается особенно отчётливо. В своих записках «Трубецкой указывает, что какое-то время верил в доброту царя и даже укорял себя в том, что был к нему не справедлив.

Действительно, внешне всё выглядело так, как представлялось Трубецкому, то есть что «государь хочет делать благодарных, а не несчастных; что он способен сказать: «Иди, совершенно прощаю тебя и всё, что было, забываю»; что царь хочет сделать для узников больше, чем может; наконец, что наказание для всех не будет слишком суровым. Трубецкому казалось, что по отношению лично к нему царь проявляет добрую волю. Этому свидетельствовало обещание сохранить жизнь (при первом допросе), разрешение постоянной переписки с женой, неприменение к нему «нежелательных» мер, разрешение свидания с сестрой, с женой…Знаки «благодеяния» были на лицо. О милосердии царя постоянно напоминали следователи на допросах, священник при посещении, жена в письмах.

Письма Трубецкого жене раскрывали перед Николаем душевное состояние узника, позволяли оказывать на него давление в зависимости от того, слабела ли воля заключённого или он держался стойко. Умело используя оружие, оказавшееся в его руках, Николай мог воздействовать на заключённого успешнее любой физической меры воздействия; Трубецкой писал, что если бы «страданием самым ужасным целый век мог тебе доставить счастливые минуты, с какою бы радостию я всё бы потерпел, что можно только вообразить жесточайшего». Скорее всего, перед физическими страданиями Трубецкой действительно устоял бы, но сознание собственной неблагодарности царю за его благодеяния, доброту и участие расслабляло волю.

Самой страшной мерой наказания (как выяснилось из писем) было угроза лишения переписки или временная задержка писем, так что узник терзался сомнением, получит ли их вообще. Учитывалась и глубокая душевная подавленность Трубецкого, вызванная крахом дела всей его жизни, арестом друзей, чувством вины перед ними, переживаниями, связанными с унижением достоинства человека, жившего всегда благородными целями, а теперь представленного злодеем, убийцей. Николай использовал также переживания Трубецкого, вызванные строгим одиночным заключением, угрызениями совести за разрушенное счастье и благополучие горячо любимой жены, а также его духовную раздвоенность верующего человека, мучимого своими «прегрешениями» (думал, что христианин, а был только фарисеем). Состояние ощущения вины перед богом, государем постоянно поддерживалось у заключённого.

Нельзя упускать из виду и воздействие писем жены. Крайняя религиозная настроенность Трубецкой, её самопожертвованье чрезвычайно влияли на душевное состояние Трубецкого. Единственным путём к спасению, в том числе и к спасению души, она видела, а скорее всего ей подсказывали все окружающие, убеждая, что царь милостив, путь чистосердечного признания и искреннего раскаяния. Об этом она молила мужа, это и было лейтмотивом всех её писем. С другой стороны на характере писем Екатерины Ивановны могла сказаться и возможная её осведомлённость о том, что их переписка шла через руки царя. Она могла знать об этом непосредственно от А.Н. Голицына, близкого семье Лаваль, или от Мысловского – духовника её матери.

Как бы там ни было, но Николаю I удалось в тот период подавить Трубецкого психологически, одновременно вызвав в нём убеждённость в своём великодушии. Однако в письмах начиная с 9 мая прослеживается постепенное изменение этого взгляда. Благодарность, надежды на лучшее всё реже связываются с именем царя. Отныне «упование» только на бога. Окончательно отрезвление пришло к нему, как, в прочем, и ко многим заключённым, в день объявления приговора. Казнь пяти товарищей в корне изменило прежнее представление о Николае. Не имея возможности писать, открыто обо всём происшедшем, Трубецкой не мог удержаться, чтобы не заметить, как он «немало не был подготовлен к тому, что было», как «не предвидел ужасного конца, которое имело дело». Слова благодарности богу за то, что решение их участия отдал в руки «государя, оправдывающего благодарность», - это скорее пассивное согласие с мнением жены, если не скрытая ирония.

Почти все письма Трубецкого, особенно те, которые писались в наиболее критические для него моменты, наполнены религиозными рассуждениями, ссылками на евангелие, послание апостолов и тому подобное. В них заметно стремление найти опору, нравственную поддержку в привычном веровании в «провидение», что было в ещё большей степени свойственно Екатерине Ивановне. Сюжеты писем наводят на мысль, что, не имея возможности открыто говорить о том, что их более всего тревожило (разрешалось писать только о сугубо семейных или имущественных делах), они старались говорить о своих опасениях, надеждах, чувствах, стремились ободрить друг друга, прибегая к понятному им обоим языку религиозных символов, позволявших сказать больше, чем было возможно.

И не только это: избранную Трубецким линию поведения на следствии он последовательно проводил и через письма к жене. Нарочитое подчёркивание готовности говорить истину имело ту же цель, что и в показаниях, то есть создать впечатление раскаяния, уверить в искренности. Не случайно, когда возникало опасение, что пространным, но крайне уклончивым его показаниям всё-таки не верят, он спешил в письмах к жене подчеркнуть, что прилагает все старания, чтобы «мною были довольны». В некоторых случаях письма Трубецкого вызывают ощущение, что они адресованы не только Екатерине Ивановне, но в значительной мере их венценосному цензору.

За время заключения Трубецкой написал 193 и получил от жены 201 письмо. Несколько его писем, скорее всего из полицейских соображений, не были доставлены адресату и оказались утраченными.

Однако вернёмся к злополучному списку членов тайного общества, составленного Трубецким.

Источником составления сводных списков участников заговора для Следственного комитета, начиная с 17 декабря, судя по лицам, упоминавшимся в письмах Николая и Константина, служили доклад и записка И.И. Дибича от 4 декабря 1825 года, составленные по доносам И.В. Шервуда, А.И. Майбороды; донос М.К. Грибовского; показания арестованных к тому времени декабристов.

Если список, поданный Трубецким в Комитет 27 декабря, «сообразить» со сведениями о тех, которые уже были к тому времени арестованы и за которыми были посланы жандармы, то обнаруживается, что Трубецкой представил в нём, с одной стороны, лиц, порвавших с обществом и не замешанных в событиях 14 декабря, с другой – лиц, уже известных правительству. Таким образом, список, представленный Трубецким, в конечном счёте, не имел первостепенного значения; в некоторых случаях упоминание отдельных лиц являлось лишь подтверждением уже существовавших подозрений. Исключение составили тамбовский помещик Левин и В.И. Белавин, указанные только Трубецким в числе лиц, давно отставших от общества; арестованы они не были.

Как видим, расчёты Трубецкого не были лишены основания. Так, в письме Николая Константину от 27 апреля 1826 года говорилось: «По окончании следствия мы по установленному порядку приступим к суду, отделив виновных и изобличённых в государственном преступлении от тех, которые не ведали, что творили, а также от тех, которые вышли из общества до 1821 года».

Положение Трубецкого было трудным, поскольку к нему, как к старейшему члену и руководителю тайных обществ и организатору восстания 14 декабря, было приковано особенно пристальное внимание Следственного комитета: он знал несравненно больше, чем рядовые члены организации, его допрашивали с большим пристрастием. Он напряжённо искал выход. Представляя свои «добровольные» показания и список, он надеялся, что не открывает следствию ничего нового, поскольку большая часть из названных им товарищей или уже находилась во власти следствия, или не играла для дальнейшего его хода существенной роли. Обратим внимание, что и Якушкин руководствовался теми же соображениями «назвавши этих немногих, я не подвергал бы почти никакой опасности, потому что одни из них были за границей, другие слишком мало принимали участия в делах общества. Я старался, уверить себя, что, назвавши известных мне членов тайного общества, я никому не могу повредить, но многим могу быть полезен своими показаниями».

Не без оснований Константин в начале января 1826 года предупреждал Николая: «Пожалуйста, не торопитесь и не слишком верьте признаниям и раскаяниям после происшествия, которые обыкновенно делают, чтоб затянуть дело и выиграть время». Показания Трубецкого близки к истине, но составляют наименее опасную её часть и наиболее известную следствию. Покаянный же их тон давал Николаю в руки дополнительное средство для морального уничтожения Трубецкого. Общая окраска показаний последнего позволяла царю добавить в неё нужные ему оттенки, вроде сомнительных росказней об унижениях, падениях, молениях и тому подобное. Однако на основе только одних этих покаянных срывов нельзя судить о стойкости идеологии декабристов вообще. Это в полной мере относится и к Трубецкому.

Для него следствие было особенно мучительным в связи с тем, что судьями его были вчерашние друзья, приятели, добрые знакомые, родственники (двоюродная сестра Е.И. Трубецкой – Е.А. Белосельская-Белозерская была замужем за влиятельным членом Следственной комиссии А.И. Чернышёвым, другая – Е.В. Пашкова – за ещё более влиятельным В.В. Левашовым, а брат – Э.А. Белосельский-Белозерский, большой её друг, вообще был женат на падчерице начальника III Отделения, шефа жандармов А.Х. Бенкендорфа – Е.П. Кочубей), с которыми он постоянно встречался в свете, уважением которых пользовался, которые считали за честь бывать в его доме, а теперь перед этими людьми ему нужно было изобретательно изворачиваться, прикрывать правду «искренней» неправдой или полуправдой.

Но он добровольно избрал себе такую линию поведения, так как не сумел найти другой, считая, что любая иная ввергнет его в ещё большие беды. Перед лицом смертельной опасности, грозящей погубить не только его самого, но - и это было ему особенно нестерпимо – горячо любимую жену, вверившуюся ему безраздельно, он старался вести до конца избранную роль, но это давалось нелегко. Недаром Екатерина Ивановна почти в каждом письме умоляла мужа об одном: не отчаиваться! Молила бога о том, чтобы он дал ему душевные силы. Поводы для отчаяния у него, несомненно, были.

В воспоминаниях многих декабристов рассказывается об условиях, в которых содержались узники, о мерах воздействия на них следствия. Н.В. Басаргин писал: «Сознаюсь откровенно, что в продолжение первых двух недель моего заключения я так ослаб нравственно, так упал духом, что до сих пор благодарю бога, что меня в это время не звали в Комитет. Не мудрено, что, будучи в этом состоянии, я легко бы сделал такие показания, которые бы тревожили и теперь мою совесть. Это нравственная пытка более жестокая, более разрушительная для человека, нежели пытка телесная». Н.М. Муравьёв писал, что к узникам применяли все средства, чтобы держать их в состоянии постоянного волнения, психического раздражения, чтобы не дать им сосредоточиться, собраться с мыслями.

На допросах члены Следственного комитета «предлагали вопросы на жизнь и на смерть; требовали ответов мгновенных и обстоятельных, вымышлялись показания, увлечённые своим рвением, прибегали к угрозам и поношениям, чтобы вынудить признания или показания на других. Священник смущал дух его, дабы исторгнуть и огласить исповедь». М.А. Бестужев так описывал обстановку допросов: «Нас как собак уськали и травили друг на друга. Заставляя оправдываться в небылицах, ловили каждое необдуманное слово, всякое необдуманное выражение и, ухватясь за него, путали, как в тенета, новую жертву».

Н.А. Бестужев отмечал: «Комитет употреблял все непозволительные средства: вначале обещая и прощение; впоследствии, когда всё было открыто и когда не для чего было щадить подсудимых, присовокупились угрозы, даже стращали пыткою. Комитет налагал дань на родственные связи, на дружбу; все хитрости и подлоги были употреблены». И далее: «В Алексеевском равелине тайна и молчание, подслушивание и надзор не отступают ни на минуту от несчастных жертв, заживо туда похороненных». Е.П. Оболенский свидетельствовал о том же: «Особый часовой стоял на страже у моих дверей. Немая прислуга, немые приставники, всё покрывалось мраком неизвестности».

Такова была обстановка, в которой давал свои показания и Трубецкой. К нему в полной мере могут быть применены приведённые выше слова Басаргина, с той только разницей, что перерывов между допросами у него практически не было.

В понедельник, 29 марта 1826 года, Трубецкому было разрешено свидание с сестрой Елизаветой Петровной Потёмкиной. Но из-за ледохода на Неве, свидание состоялось только 1 апреля. На письмо Потёмкиной Николаю I с выражением благодарности за разрешение ей свидания с братом царь лицемерно писал: «Я очень счастлив, графиня, что печальная услуга, которую я имел возможность вам оказать, доставила вам несколько минут утешения. Я желаю, чтобы вы убедились в том, как тяжело мне быть вынужденным к принятию таких мер, которые, будучи необходимыми для благосостояния всех, повергают в отчаяние целые семьи, я думаю, что я не менее жалок, чем они. Я желал бы иметь случай быть вам полезным чём-нибудь. Вы нуждаетесь в утешении, я это знаю, и, простите мне выражение, тем более я уважаю вас в вашей покорности. Пользуйтесь мною всегда и верьте, и верьте, что этим доставите мне удовольствие и окажете одолжение. Приказ отдан о свидании, которого вы у меня просите; Я назначил его на понедельник на пасхе, так как этот день всего ближе к тому времени, когда вы мне указали. Сохраните мне ваше доверие и верьте моему совершенному и искреннему к вам уважению. Искренно любящий Николай».

Е.П. Потёмкина пользовалась при дворе определённым влиянием и, вполне вероятно, что ей были даны обнадёживающие обещания, касающиеся дальнейшей судьбы брата. Ей удалось также получить от Николая I разрешение на свидание Трубецкого с женой и братьями Александром и Петром, которое состоялось 16 июля. В этот же день Екатерина Ивановна писала мужу: «Признаюсь тебе, нынче духу не имею думать о будущем. Помню только, что видела тебя, говорила с тобой, голос твой слышала, и радостное сие воспоминание подкрепляет и веселит душу мою. Наступающую неделю буду жить надеждою видеть тебя в будущую субботу. Надеюсь, что и тогда не в последний раз я тебя в Петербурге увижу». Тогда же Екатерина Ивановна, приняла решение разделить судьбу мужа.

В письме от 18 июля она писала: «Я не могу тебе отвечать на вопрос твой, лишаюсь ли возможности возвратиться когда сюда? Я просила позволения ехать в то место, где ты будешь, потому что не знала, не имеют ли права меня остановить, если поеду не спросясь. О возвращении же сюда мне в голову не приходило. Неужели может что-нибудь случиться, что бы могло меня принудить добровольно с тобою разлучиться после всего того, что с нами было? Для меня одно нужно – быть с тобою. Оставить тебя я никогда не в силах буду ни в коем случае. Я хотела с тобою уехать, но сего не позволили: итак, я собираюсь ехать по отъезде твоём, и, кажется, в этом не хотят мешать ни мне, ни другим жёнам в моём положении».

Сопровождать дочь, в её будущем путешествии вызвалась А.Г. Лаваль (она доехала вместе с Е.И. Трубецкой до Лыскова). Более того, Александра Григорьевна не сделала ни одного упрёка зятю ни на свидании с ним 16 июля 1826 года, ни в последствии, хотя прекрасно понимала, что Трубецкой не только явился причиной горя её дочери, но и подал повод к серьёзным неприятностям как для семьи, так и для неё лично.

В обществе шли упорные разговоры о том, что А.Г. Лаваль сама подвергалась допросу в III Отделении; сенатор П.Г. Дивов в своём дневнике, констатируя продолжавшиеся аресты, назвал в числе арестованных А.Г. Лаваль. Распространялись слухи о том, что в доме Лаваль было заготовлено революционное знамя, которое разыскивали. Эти слухи получили отклик и за границей. Так, австрийский канцлер К. Меттерних запрашивал 14 марта 1826 года своего посла Лебцельтерна: «Меня спрашивают из Лондона, как возможно, чтобы мадам Лебцельтерн могла вышивать знамя для конституционной армии?»

Хотя Николаем и было официально объявлено, что родные осуждённых не будут считаться причастными к заговору, в отношении семьи Лаваль, которой всегда оказывалось внимание со стороны двора, долго ещё царь проявлял холодность, и только в 1841 году А.Г. Лаваль в письме к дочери Зинаиде Лебцельтерн, в Неаполь, сообщила, что Николай, впервые после событий 1825 года, был у них на балу. Французский поэт Де-Виньи, написавший поэму «Ванда», в которой прообразом главной героини была Е.И. Трубецкая, спрашивал в 1834 году её сестру Александру Ивановну Коссаковскую: «Я сопротивлялся желанию послать вам эту поэму, написанную для вас одной. Если вы пожелаете, она будет когда-нибудь напечатана, если нет - она навсегда останется в тени. Было время, когда она могла бы быть опасной для кого-нибудь из вашей семьи, обстоит ли дело иначе сейчас?»

До самой смерти, А.Г. Лаваль оказывала помощь «своим детям» в Сибири, проявляла доброжелательное отношение к зятю. Неизменным было сочувствие к Трубецкому и других членов семьи, в частности Софьи Ивановны Борх, о которой П.В. Долгоруков писал, что она «одна из самых выдающихся русских женщин, в течение всей ссылки была добрым ангелом сестры своей, её мужа и детей». Об участии и уважении к Трубецкому свидетельствуют воспоминания М.А. Голицыной, урождённой Борх и «Записки» З.И. Лебцельтерн, у которой, после ареста мужа жила боле трёх недель Екатерина Ивановна. 5 апреля 1826 года она написала С.П. Трубецкому: «Зинаида тебя обнимает, ты не можешь вообразить всё, что она для меня сделала в первое время грусти моей. Она и муж её оказали мне истинно самую нежнейшую, братскую любовь; дружба к тебе не изменилась, и я не могу тебе сказать, сколько моя к ним привязанность ещё увеличилась».

В июле 1826 года в Петропавловскую крепость стали проникать слухи о том, что скоро состоится суд над участниками восстания, что судить якобы будут в Сенате. На самом деле всё судебное следствие свелось к опросу каждого подсудимого «особой ревизионной комиссией». Она ограничилась лишь выяснением, лично ли подписывал арестованный свои показания, данные на предварительном следствии.

После того как Трубецкой и другие декабристы подписали свои ответы, они поверили, что последует вызов в суд. Как вдруг, вспоминал Трубецкой, пришли за ними рано поутру 10 июля и повели в комендантский дом. Здесь же находилась большая группа декабристов, посреди них «ни Рылеева, ни Пестеля не было».

В большом зале комендантского дома за огромным столом «сидели члены Совета, сенаторы, митрополиты и разных первых чинов люди… Торжественно прочли каждому из нас, начиная с меня, сентенцию Верховного уголовного суда. Все были им приговорены к отсечению головы».

В Алфавите «членам бывших злоумышленных тайных обществ о Трубецком было записано так: «Был в числе основателей тайного общества, имевшего целию изменение государственного правления. Сносился с членами Южного общества о введении республиканского правления, но решительного образа мнения не объявлял. Сообщением в 1817 году Александру Муравьёву нелепых слухов о возвращении будто бы Польше приобретённых от ней губерний возбудил Якушкина к решению на цареубийство. Знал как о намерениях Якубовича и обществ Южного и Соединённых славян покуситься на жизнь покойного императора, так и о положении истребить священных особ царственного дома. Ему известно было о сношениях Польских обществ с Южным и о предположении сего последнего открыть действия свои в 1826 году. Одобрял сие, изъявлял готовность содействовать и всё устроить в Москве и Петербурге. Увеличенным изображением силы Южного общества подал повод решительнее приступить к возмущению на севере. При сем случае был избран Директором, и все члены обязались безусловным ему повиновением. Вследствие сего он составлял планы для действия, в коих полагал внушить в солдатах сомнение к отречению цесаревича, возбудить их к мятежу, вооружённою силою заставить Сенат объявить манифест о собрании депутатов, учреждении Временного правления и арестования императорской фамилии, также занять дворец и крепость. Планы сии сообщил он к исполнению своим сочленам, сообразно оным было решено действовать 14 го декабря. На одном из совещаний, которые происходили при нём и по его назначению, говорил о необходимости истребить ныне царствующего императора.

Военный министр, граф Татищев.

Флигель-адъютант, полковник Адлерберг 1-й.»

Трубецкой был чрезвычайно удивлён таким оборотом дела: «Я думал, что меня осудят за участие в бунте, а меня осудили за цареубийство». И он был прав. Основная цель следствия сводилась не к тому, чтобы раскрыть предметный смысл декабристского движения, а к вопросу о цареубийстве. Николай I заменил Трубецкому казнь осуждением на вечную каторгу, срок которой, по коронационному манифесту 22 августа 1826 года, сокращался до 20 лет, с последующим пожизненным поселением в Сибири.

Царизм достаточно ясно представлял, какую опасность таит в себе истинная правда о тайном обществе, если придать следствию иное направление, выяснить подлинный план декабристов, стремившихся покончить с самодержавием и крепостничеством, спасти Россию от деспотизма.

После того как был зачитан приговор, осуждённых отвели не в прежние казармы, а в Кронверскую куртину. Трубецкого поместили в 23-й номер – «пять шагов в длину и три в ширину». Через стену он услышал голоса своих товарищей.

Рано утром 13 июля арестантов разбудили и велели надеть мундиры. «Мы услышали шум у наших окон, звук цепей людей проходящих. После узнали, что это были пять наших товарищей, осуждённых на смерть, которых заранее вывели к приготовлявшейся для них виселице».

В то же утро была учинена гражданская казнь «государственных преступников» первого разряда, осуждённых к смерти с последующей заменой вечной каторгой. Их вывели за Кронверскую куртину на луг. Арестованных со всех сторон окружали солдаты Павловского полка.

Трубецкой вместе с шестью другими декабристами был поставлен у знамени лейб-гвардии Семёновского полка. «Вид знамени того полка, в котором я некогда служил, возбудил во мне воспоминания Кульма, за который даны были знамёна, я их видел в руках людей, не имевших на них права, тогда как служившие были в гонении и рассеяны по всей армии».

С Трубецкого начали срывать мундир, но сшит он был до того прочно, что пришлось его изорвать на мелкие клочья, а затем бросили в костёр. Шпага, которую ломали над его головой, была плохо подпилена, и, ломая её, довольно сильно ушибли Трубецкому теменную часть. Затем осуждённых одели в полосатые халаты и отвели в камеры.

На другой день у Трубецкого «кровь хлынула горлом и пошла как из кувшина». Лишь трое суток спустя комендант крепости перевёл больного в более сносную - третью камеру Невской куртины.

Вечером 23 июля поступил приказ готовиться к отправке. Комендант крепости объявил, что декабристов будут везти в Сибирь закованными. Кроме того, на каждого из отправляемых на каторгу было составлено описание примет на случай возможного побега. О Трубецком было записано: «Лицом чист, глаза карие, нос большой, длинный, горбоватый, волосы на голове и бороде тёмно-русые, усы бреет, подбородок острый, сухощав, талии стройной, выше колена имеет рану от ядра, страдает грудными болезнями».


Вы здесь » © НИКИТА КИРСАНОВ » «Кованные из чистой стали» » Трубецкой Сергей Петрович.