© НИКИТА КИРСАНОВ

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » © НИКИТА КИРСАНОВ » «Кованные из чистой стали» » Трубецкой Сергей Петрович.


Трубецкой Сергей Петрович.

Сообщений 21 страница 30 из 66

21

IV

...Сергея Трубецкого арестовали в ночь с 14 на 15 декабря. После первого допроса в Зимнем дворце его направили под конвоем в Петропавловскую крепость. Там несколько часов держали в зале комендантского дома, потом заточили в камеру № 7 Алексеевского равелина. В камере ему приказали раздеться и оставить при себе только "рубашку, портки и чулки". Взамен выдали "тюремный халат и короткие туфли, которые через несколько дней переменили на более порванные".

Маленькое окошко в дверях - глазок - закрывалось снаружи. На ночь зажигалась лампадка, но часто она гасла, и узник оказывался в полной темноте. Мебель камеры состояла "из очень жёсткой постели, маленького столика, стула и судна". За поведением заключённого велось постоянное наблюдение: "В течение дня и вечером прислужники подкрадывались тихонько в валенках или в чём подобном, чтобы не было слышно их шагов и украдкой подсматривали в дверное окно".

Допросы велись почти ежедневно. Члены следственной комиссии различными способами стремились узнать, кто входил в тайное общество, какие цели оно преследовало, каков был его план. Десять дней спустя после ареста Трубецкому учинили перекрёстный допрос. "Два, три человека спрашивали разные вещи в одно время, с насмешками, колкостями, почти ругательством". Кроме устных вопросов ему, как и другим декабристам, давались "допросные пункты" для письменных ответов. Вот несколько таких "пунктов" из следственного дела Трубецкого:

"Известно, что при гибельном происшествии 14 декабря вы обязаны были начальствовать. Объясните, кем, где и когда вы для сего избраны".

"Проект конституции, при вас найденный, кем составлен, и каким путём надеялись вы достигнуть того, чтобы сенат провозгласил оный всенародно".

К чести Трубецкого на письменный вопрос, не приходил ли кто к нему в день происшествия с донесением, Трубецкой ответил отрицательно, хотя, как говорилось выше, 14 декабря он специально вызвал к себе Рылеева.

Допросы продолжались до июля 1826 года. В крепость начали проникать слухи, что скоро состоится суд над участниками восстания, что судить якобы будут в сенате. На самом деле всё судебное следствие свелось к опросу каждого подсудимого в особой "ревизионной комиссии". Она ограничилась лишь выяснением, лично ли подписал арестованный свои показания, данные на предварительном следствии.

После того как Трубецкой и другие декабристы подписали свои ответы, они поверили, что последует вызов в суд. Как вдруг, вспоминал Трубецкой, пришли за ним рано поутру 10 июля и повели в комендантский дом. Здесь уже находилась большая группа декабристов, но среди них "ни Рылеева, ни Пестеля не было".

В большом зале комендантского дома за огромным столом "сидели члены совета, сенаторы, митрополиты и разные первых чинов люди... Торжественно прочли каждому из нас, начиная с меня, сентенцию Верховного уголовного суда. Все были приговорены им к отсечению головы".

Трубецкой был чрезвычайно удивлён таким оборотом дела: "Я думал, что меня осудят за участие в бунте, меня осудили за цареубийство". И он был прав. Основная цель следствия сводилась не к тому, чтобы раскрыть подлинный смысл декабристского движения, а к вопросу о цареубийстве. Николай I заменил Трубецкому казнь осуждением на вечную каторжную работу.

Царизм достаточно ясно представлял, какую опасность таит в себе истинная правда о тайном обществе, если придать следствию иное направление, выяснить подлинный план декабристов, стремившихся покончить с самодержавием и крепостничеством, спасти Россию от деспотизма.

После того как был зачитан приговор, осуждённых отвели не в прежние казематы, а в Кронверкскую куртину. Трубецкого поместили в двадцать третий номер - "пять шагов в длину и три в ширину". Через стенку он услышал голоса товарищей.

Рано утром 13 июля арестантов разбудили и велели надеть мундиры. "Мы услышали шум у наших окон, звук цепей людей проходящих. После узнали, что это были наши пять товарищей, осуждённых на смерть, которых заранее вывели к приготовлявшейся для них виселице".

В то же утро была учинена гражданская казнь "государственных преступников первого разряда", осуждённых к смерти с последующей заменой вечной каторгой. Их вывели за Кронверкскую куртину за луг. Арестованных со всех сторон окружали солдаты Павловского полка. Трубецкой вместе с шестью другими декабристами был поставлен у знамён лейб-гвардии Семёновского полка. "Вид знамён того полка, в котором я некогда служил, возбудил во мне воспоминания... Кульма, за который даны были знамёна, я их видел в руках людей, не имевших на них права, тогда как служившие были в гонении и рассеяны по всей армии".

С Трубецкого сорвали мундир и превратили его в клочья, а затем бросили в костёр, сломали над головой шпагу. Осуждённых одели в полосатые халаты и отвели в камеры.

На другой день у Трубецкого "кровь хлынула горлом и пошла как из кувшина". Лишь трое суток спустя комендант крепости перевёл больного в более сносную - третью камеру Невской куртины.

Вечером 23 июля 1826 года поступил приказ готовиться к отправке. Комендант крепости объявил, что декабристов будут везти в Сибирь закованными. Начался долгий и мучительный путь.

Сначала Трубецкой попал на Николаевский винокуренный завод. Но некоторое время спустя вместе с другими каторжанами-декабристами его направили в Нерчинский горный округ, на Благодатский рудник. Здесь он в чрезвычайно трудных условиях протомился первый год каторги. Жил он вместе с Оболенским и Волконским, занимая камеру в три аршина в длину и два в ширину, её потолки были так низки, что нельзя было встать во весь рост.

Каторжане-декабристы добывали руду и перетаскивали её на носилках в сторону от шахты. Под землёй они работали на глубине семидесяти саженей. Прежде чем приступить к работе, они, согнувшись, проходили по штольням полторы версты. Однажды, когда начальник рудника лишил их свечей и права общего обеда, декабристы устроили голодовку. Это была первая массовая голодовка в истории политических каторжан России как средство борьбы с произволом.

Строгий каторжный режим, холод, грязь, насекомые, изощрённые издевательства стражи изматывали людей физически и нравственно. В добавление к этому декабристы, к которым приехали жёны, страдали за них, глядя, в каких ужасающих условиях оказались женщины, по доброй воле решившие разделить участь своих мужей.

К Трубецкому также приехала его жена Екатерина Ивановна. Ещё на свидании в Петропавловской крепости она заявила мужу, что поедет в Сибирь вслед за ним. В ответ на письмо Екатерины Трубецкой, в котором она извещала о причинах, побудивших её поехать к мужу, иркутский губернатор И.Б. Цейдлер писал: "Следуя за мужем и продолжая супружескую связь с ним, вы естественно сделаетесь причастными его судьбе, потеряете прежнее звание, а дети, которые приживутся в Сибири, поступят в казённые крестьяне..."

Но никакие препятствия не страшили её. Мужественная женщина, оставив родных, отказалась от всех дворянских привилегий, перешла на бесправное положение жены каторжника. Изба в Благодатске, где жили Екатерина Ивановна Трубецкая и Мария Волконская, была до того тесна, что, когда они ложились на пол, головы касались стены, а ноги - дверей.

Затем Трубецкого перевели в Читинский острог. Только в 1839 году по царскому указу он вышел на поселение в село Оёк Иркутской губернии. Ровно тридцать лет пробыл он в Сибири и лишь в 1856 году, после амнистии, ему разрешили поселиться в Киеве.

С именем Сергея Петровича Трубецкого неразрывно связана вся история декабристского движения. Он разделил участь всех героев 14 декабря.

1965 г.

22

Михаил Сафонов

«Московский заговор» 1817 г. и крестьянский вопрос

18 декабря 1825 г. на допросе в Следственном комитете П.Г. Каховский, обласканный императором Николаем, сделал заявление, способное озадачить следователей. После допроса царь взял на себя содержание этого арестанта и велел содержать «лучше обыкновенного». Каховский в тот момент горел желанием сотрудничать со следствием. «Общество наше началось с 1815 г. я слышал, что многие из помещиков, даже из приближенных к государю, – заявил допрашиваемый, – согласны были отречись от своих прав, освободить крестьян, но с тем, чтобы монарх ограничил власть престола, на сие не согласясь, общество приняло свое начало».

Точный смысл этого показания таков: тайное общество возникло для того, чтобы не дать возможности дворянству купить ограничение верховной власти ценой освобождения крестьян. То есть помещики могли дать согласие на освобождение крестьян верховной властью, но в качестве компенсации хотели получить ограничение самодержавия. Тайное Общество образовалось, чтобы не допустить такого компромисса. Осталось неясным, что именно не устраивало, тех, кто решил объединиться в тайную организацию: они не желали ограничения самодержавия или не хотели освобождения крестьян, либо же не могли смириться с таким решением крестьянского вопроса, которое могло быть проведено в интересах государства, но вразрез с интересами самих дворян?

Некоторые данные для ответа на это вопрос дают материалы расследования так называемого «Московского заговора» 1817 г . 4 января 1826 г. П.И. Пестель, дал первые показания. Видимо, Пестель намеривался вызвать у Николая I чувство страха и подвинуть его на путь реформ. Очевидно, Пестель значительно преувеличивал силу тайного общества. Все, о чем рассказал лидер южан, представляло только потенциальные возможности тайного общества, но обвинять его было пока что не в чем. Планов выступления оно не выработало и ничего конкретного пока не предприняло. Монарху следовало бы задуматься о том, не лучше ли предупредить негативный вариант развития событий тем, что самому пойти на уступки и согласиться на введение представительства. Ведь августейшей фамилии может угрожать и смертоубийство.

Уже был прецедент, когда обстоятельства привели к тому, вопрос об этом возник сам собой. Руководители тайного общества сделали все от них зависящее, чтобы этого не произошло, но факт обсуждения этого вопроса должен послужить грозным предупреждением монарху. «В 1817 году, когда царствующая фамилия была в Москве, часть общества, находящаяся в сей столице под управлением Александра Муравьева решилась покуситься на жизнь государя. Жребий должен был назначить убийца из сочленов, и оный пал на Якушкина. В то время дали знать членам в Петербурге дабы получить их согласие, главнейшее от меня и Трубецкого. Мы решительно намерение сие отвергли и дабы исполнение удержать, то Трубецкой поехал в Москву, где нашел их уже отставшими от сего замысла». Пестель, стало быть, предотвратил убийство, для этого он и открыл следователем этот очень опасный эпизод, в котором он сам предстал чуть ли не спасителем царя.

5 января допросили Н.М. Муравьева. Ему был задан вопрос о покушении на Александра I. 8 января Муравьев попытался оправдать Якушкина, представить этот эпизод как некий курьезный инцидент. По его словам, Якушкин получил письмо от Трубецкого, в котором он известил его из Петербурга, что Александр «решился отделить Польские провинции от России и, зная, что таковое предприятие не может исполниться без сопротивления, едет со всею царствующею фамилиею в Варшаву, из коей издаст манифест о вольности крепостных людей и крестьян. Что тогда народ примется за оружие против дворян и во время сего всеобщего смятения Польские губернии будут присоединены к новому Царству».

Это нелепое известие произвело действие чрезвычайное. «Якушкин, который несколько уже лет мучился несчастной страстью и которого друзья с трудом несколько раз спасали от собственных рук, представил себе, что смерть его может быть полезна России. Убийца не должен жить, говорил он, я вижу, что Судьба меня избрала жертвою: я убью царя и после застрелюсь”. Но М.А. Фонвизин и С.И. Муравьев-Апостол «нашли обвинение нелепым, говорили, что все это шутка и убедили Якушкина дождаться объяснений от Трубецкого». Когда он приехал, то «не мог привести никаких доказательств достоверности сих ужасных предположений и таким образом отвращены были все последствия, которые могло бы иметь его письмо».

Под пером Муравьева Союз спасения представлен как организация, которая пеклась о территориальной целостности России. Только нелепый слух побудил, раздавленного душевной драмой Якушкина вступиться за достоинство страны и принести себя в жертву. Но члены тайного общества, психологически устойчивые, сумели показать Якушкину, всю нелепость слуха и тем самым спасти и Александра от гибели.

Союз спасения выступает здесь как дворянский орган, противодействующий намерениям царя отменить крепостное право. Это косвенно перекликалось с показаниями Каховского и не могло укрыться от внимания Комитета. Выходило, что тайное общество, которое они пытались представить как преступную организацию, выступало как орган, отстаивающий интересы дворянского сословия. Комитет счел нужным представить ситуацию так, чтобы тайное общество не выглядело защитником интересов дворян.

Трубецкому сообщили: есть «прямое показание» о том, что он писал: император решил присоединить российско-польские провинции к Царству Польскому. Комитет требовал объяснить, от кого именно это слышал, с какой целью писал, не упоминал ли он «еще о других намерениях государя императора и о мерах предположенных к исполнению означенного присоединения». (К слову «намерениях» над строкой было приписано «мнимых»).

Трубецкой признал, что действительно писал это письмо. Но не к Якушкину, а к С.И. Муравьеву- Апостолу. Сведения он получил флигель-адъютанта П.П. Лопухина. Писал же потому, что устав общества обязывал его сообщить такого рода сведения членам общества. Трубецкой надеялся, что «заблаговременное распространение такового слуха, удержит г. императора от приведения в действие его намерения». Он утверждал, что не может вспомнить, упоминал ли о каких других мнимых намерениях царя. Полагал, что о присоединении российско-польских провинций к Царству Польскому, будет объявлено при открытии первого варшавского сейма. Его Письмо так взволновало членов, что они «едва не решились на цареубийство». Но бог «укротил» и письмо не имело действия. Письмо в Москву доставил П.П. Лопухин.

11 января Комитет потребовал от Трубецкого уточнить, какое именно намерение царя он имел в виду. Ему сообщили, что Комитету известно, он писал и о том, что государь, «зная неудовольствие, которое произведет на дворян присоединение» к Польше западных провинций, решился уехать со всею фамилией в Варшаву, и оттуда издать указ о присоединении, «дабы в случае сопротивления дворян, мнимо-принужденных выездом своим из России, возмутить крестьян против помещиков, и тем принудить их к согласию на отделение от России польских провинций».

В этой формулировке самое замечательное состоит в том, что А.Х. Бенкендорф переформулировал показание Муравьева. Генерал исключил из него упоминание о свободе крестьян. Согласно Муравьеву Трубецкой утверждал, что царь собирался прислать из Варшавы манифест об освобождении крестьян. С его помощью царь рассчитывал вызвать волнения и облегчить присоединение. По Бенкендорфу же получалось, что Александр, обнародовав присланный из Варшавы документ о присоединении, тем самым намеривался вызвать возмущение крестьян. Они должны были возмутиться против дворян, потому что царь был вынужден переехать в Польшу. Крестьяне должны были восстать от того, что потеряли царя, а не потому, что царь прислал манифест об их освобождении.

В этой подстановке известие Трубецкого, выглядело еще более нелепым, чем его представил Муравьев. Трубецкой должен был отказаться от такой глупости. Но это давало возможность Бенкендорфу дезавуировать важнейшее показание Муравьева. Комитет, подавал «диктатору» руку помощи. Трубецкой заявил, что никогда не писал ничего подобного. Но при этом он открыл то, что Комитет знать не желал. Речь шла о намерении царя освободить крепостных. «Тогда был слух, что … императору угодно было освободить от крепости помещикам крестьян двух малороссийских губерний, в кои его величество, и изволил тогда ездить, но сим слухом я был доволен, следовательно, и не мог думать основать на нем какое-либо сопротивление».

Итак, Трубецкой утверждал, что, будучи сторонником освобождения крестьян, не мог стремиться воспользоваться намерением царя произвести реформу для того, чтобы воспрепятствовать его внешнеполитическим планам. Трубецкой попытался отговориться тем, что возможно, имел в виду изменение принципов формирования Литовского корпуса и еще раз подчеркнул, что не писал нечего подобного. Но тут же оговорился: «Впрочем, показание читавших письмо мое должно быть предпочтено моему, но я никак не помню, что б сие писал». Трубецкой предпочитал скорее согласиться, что он писал ту ахинею, о которой показывали его соратники, нежели представить, иное, более правдоподобное истолкование этого эпизода. Он ни в коем случае не хотел, чтобы следствие узнало том, что тайное общество было намеренно противодействовать аболиционистским намерениям царя.

В журнале 11 января было записано: слушали показание Трубецкого о том слышал об отделении польских провинций он от П.П. Лопухина. В такой формулировке была выхолощена суть. В письме речь шла только восстановлении Польши и ни о чем больше. 12 января в Комитете допросили Пестеля. Его спрашивали, знал ли он о намерении Якушкина покуситься на царя? Пестель ответил, что Трубецкой получил в Петербурге письмо, в котором говорилось о том, что московские члены решились начать «действие» и потому требуют их согласия. Трубецкой выехал, чтобы «тамошним членам сказать, что мы не соглашаемся на их предложения и их удержать от исполнения». Но к тому времени они сами уже оставили свое намерение. Оно же возникло «по случаю известий ими полученных о тех ужасах, которые якобы происходили в Новгородской губернии при введении военных поселений. Жребий назначил Якушкина. Скорое оставление сего намерения доказывает, что оно произведено было минутным остервенением о слыханных якобы ужасах».

Пестель позиционировал себя человеком, который на всем протяжения существования конспирации своим авторитетом предотвращал ее открытые выступления. В его интерпретации, события в Москве выглядели не нелепым недоразумение, а как осознанный акт выступления, пресеченный мудрым руководителем. Пестель тщательно скрывал, что тайное общество готово было выступить не только против восстановления Польши, но и против аболиционистских планов царя.

Толкование Пестеля следователям. Необходимо было только получить правдоподобные «мотивы», побудившее к этому. То, что злоупотребления в военных поселениях могли побудить конспираторов к цареубийству, следователей не устраивало. Они не хотели, чтобы тайное общество было противником военных поселений. Самым подходящим мотивом Комитет готов было признать ложные известия о восстановлении Польши.

Не позднее 13 января по особому разрешению Николая был допрошен сын председателя Госсовета П.П. Лопухин. По его словам в обществе никогда не говорили о слухах об отделении польских губерний, но однажды он выразил Трубецкому свое удивление тем, что литовские войска отделяют от русских и употребляют чиновников уроженцев этих провинций. В качестве возможного объяснения такой практики они предположили, что эти провинции присоединят к Польше. Какие заключения их этого вывел Трубецкой, ему неизвестно.

Получалось, из беседы с Лопухиным о Литовском корпусе Трубецкой сделал неверные заключения о том, что царь намеривается восстановить Польшу, и сообщил об этом в Москву. Поскольку же Пестель показал, что там замыслили открытое выступление, следствию заключило: вызов Якушкина был спровоцирован слухами о присоединении западных губерний к Польше. Оставалось лишь определить конкретные детали.

14 января А.Н. Муравьева подтвердил, что вызов на цареубийство был спровоцирован известиями о восстановлении Польши. Его версия Комитет устраивала. Это же подтвердил и Якушкин. Но нужно было свидетельство, что известие являлось ложным. 21 и 31 января С.И. Муравьев-Апостол показал, что вызов на цареубийство, которое он предотвратил, спровоцировал именно слух о присоединении губерний. 29 января его брат Матвей подтвердил, что Сергей остановил «предприятие». Но причиной его назвал устройство военных поселений. З0 января М.А. Фонвизину, а 1 февраля и А.Н. Муравьеву задали вопрос о мотивах. Оба ответили одинаково. Вызов породили известия «об уступке наших польских губерний».

7 февраля от Якушкина потребовали рассказать, как «мнимое» и «нелепое известие», «будто бы Польские губернии отделялись от России», побудило его вызваться на цареубийство. Формулировка Комитета лишала тайное общество не только ореола ревнителя дворянских интересов, но и защитника территориальной целостности России, потому что из этого вопроса неизбежно вытекало, что никаких намерений восстановить Польшу у царя не было. Вина же за нелепое истолкование «мнимых» намерений всецело перелагалась на капитана в отставке Якушкина.

13 февраля «цареубийца» написал ответ, замечательный по стремлению скрыть истину. Он не мог вспомнить содержание полученного письма. Вроде бы в нем говорилось: царь, дав Польше конституцию, учредив Литовский корпус, хочет присоединить к ней российские губернии, «дабы иметь в них верную опору, в случае сопротивления в России угнетениям, угрожающим ей при учреждении военных поселений и прочие». Якушкин отметил, что, излагая письмо, может быть, и ошибается».

Так он связал польскую политику Александра с его стремлением использовать поляков для подавления сопротивления внутри России введению военных поселений. 1 апреля от Пестеля потребовали уточнить причины заговора 1817 г. Ему напомнили, что он назвал известия о происходившем в новгородских военных поселениях, но другие показывают, что «сообщено было ложное известие об отделении польских губерний от России и о свободе крестьян от крепости». Пестель оправдывался: сам в Москве не был, о новгородских поселениях как причине вызова ему рассказывал Н. Муравьев, об отделении польских губерний никогда не слышал, освобождение же крестьян входило в цели общества и поэтому не могло побудить к заговору.

В дальнейшем Комитет уточнял только детали этого эпизода.

В «Донесении», подводившем итоги расследования, побудительной причиной заговора было выставлено известие, нелепость которого потом признали сами конспираторы, «что государь намерен возвратить Польше все завоеванные нами области и что будто, предвидя неудовольствие, даже сопротивление русских, он думает удалиться в Варшаву со всем двором и предать отечество в жертву неустройств и смятений».

Расследование «Московского заговора» открывает 4 обстоятельства, которые не желали видеть декабристоведы.

1. Члены первых декабристских организаций пытались с помощью вызова на цареубийство помешать Александру I осуществить отмену крепостного права по тому варианту, который он считал наиболее целесообразным: производить не одновременное освобождение во всей стране, но осуществлять его постепенно по регионам, в соответствии с учетом местных условий.

2. Во время следствия лидеры тайного общества тщательно скрывали тот факт, что их организация возникла как инструмент, с помощью которого верхи дворянства пытались не позволить правительству осуществить отмену крепостного права таким образом, что она ущемила бы интересы всего дворянства.

3. Следователи, обнаружив это обстоятельство, сделали все, от них зависящее, чтобы оно не было вскрыто во время следствия.

4. Стремление тайного общества противодействовать намерениям верховной власти проводить освобождение крепостных по своему сценарию, учитывавшему прежде всего общегосударственные интересы, привело конспираторов к мысли о необходимости добиваться преобразования государственного управления таким образом, чтобы дворяне, не желавшие ущемления своих интересов, получили легальные возможности их отстаивать и осуществлять.

Эти наблюдения над следственными материалами находят подтверждение в неизвестном ранее тексте «Записок» С.П. Трубецкого, представляющем трактат о тайном обществе, созданный во второй половине 1840 г. Рассказывая об образовании организации, автор дал ей такую интерпретацию. Намерение Александра освободить крепостных крестьян, явилось одни из толчков к организационному оформлению тайного общества. Намерение царя «должно было иметь противниками почти всех помещиков». Поэтому важнейшей задачей создаваемого общества стало убеждение общественного мнения в необходимости этой меры. Но вскоре выяснилось, что Александр, хотя «искренне желал его исполнения, но между тем от дворянства хотел только повиновения своей воле, а не содействия». То есть не хотел никакой общественной инициативы. Один из руководителей конспирации А.Н. Муравьев написал записку в защиту освобождения крестьян и представил ее царю. Царь обругал автора, назвав его «дураком».

«Несогласие государя дозволить содействие дворянства в деле такой важности, и которое должно было совершенно изменить положение дворян, какова есть свобода крестьян, составляющих по существующим узаконениям достояние и главное имущество дворянства, на котором все его права основаны» – привело к конфликту между ним и тайным союзом. Конспираторы увидели, что действия царя не соответствовали тому желанию устроить благосостояние народа, которое они в нем предполагали. Члены тайного союза решили, что император ищет больше личной славы, нежели блага подданных. Но еще больше их убедил в этом откровенный разговор царя с глазу на глаз с председателем Государственного совета П.В. Лопухиным. (а не с его сыном П.П. Лопухиным, как утверждал Трубецкой на следствии – М.С.) Этот разговор имел место перед отъездом императора в Западные губернии и Малороссию. Александр говорил князю «о решительном своем намерении дать свободу крестьянам. Он заключил тем, что заявил: «Если дворяне будут противиться, я уеду со всей моей фамилией в Варшаву; и оттуда пришлю указ».

Члены общества почувствовал себя обманутыми «в великих надеждах». Когда об этом разговоре стало известно в Москве, одного из них так сильно поразила мысль о том, что такой поступок царя может привести страну к «ужасам безначалия», а сам император станет «врагом Отечества», что конспиратор решил принести его в жертву, не щадя и собственной жизни.

Признавая, что источником конфликта было стремление царя разрешить крестьянский вопрос, Трубецкой не сказал самого главного. А.Н. Муравьев предлагал личное освобождение крестьян без земли, а это расходилось с представлениями царя о принципах освобождения. Такого рода «помощь» могла затруднить путь реформ. Поэтому причина конфликта заключалась вовсе не в том, что царь не желал слышать о какой либо общественной инициативе. В действительности монарх не хотел допустить, чтобы реформы пошли по сценарию, предложенному дворянами, потому что предлагаемый ими вариант в большей степени отвечал стремлению дворянства сохранить свое благосостояние, тогда как монарх прежде всего думал об интересах всего государства.

А они не исчерпывались тем, чтобы дать личное освобождение от крепостного рабства, но сохранить и налогоплательщика и не превратить обезземеленного крестьянина в социально опасный элемент. Наличие этого конфликта заставило членов тайного общества обратиться к мыслям о преобразовании государственного устройства, то есть к идеям представительного правления, которые появляются не на начальной стадии существования тайного общества, а становятся реакцией на нежелание власти допускать дворянство до решения коренной проблемы – вопроса об отмены крепостного права.

23

Анастасия Готовцева, Оксана Киянская

Генерал Эртель и полковник Трубецкой: к истории служебной деятельности руководителя Северного общества

Пожалуй, самая яркая страница служебной биографии князя Сергея Трубецкого – его служба в последний перед арестом год. Трубецкой, полковник Преображенского полка и старший адъютант Главного штаба, в декабре 1824 г. был назначен дежурным штаб-офицером 4-го пехотного корпуса со штабом в Киеве, а в феврале 1825 г. приступил к своим обязанностям. Корпус, в котором он служил, входил в состав 1-й армии. Армией командовал генерал от инфантерии граф Фабиан Остен-Сакен; начальником армейского штаба был генерал-лейтенант барон Карл Толь. Главная квартира армии располагалась в городе Могилеве.

Место дежурного штаб-офицера в 4-м корпусе Трубецкому предложил вновь назначенный командир этого корпуса, генерал от инфантерии князь Алексей Щербатов, с которым полковник познакомился в Париже. «Когда князь Щербатов, будучи назначен корпусным командиром, предложил мне ехать с ним, то я с одной стороны доволен был, что удалюсь от общества, с другой хотел и показать членам, что я имею в виду пользу общества и что там я могу ближе наблюдать и за Пестелем», – сообщал Трубецкой следователям. Свидетельству этому вряд ли стоит полностью доверять. Борьба с кровавым честолюбцем Пестелем станет для Трубецкого одной из главных линий самозащиты на следствии. «Удаляться» же от общества князь и вовсе не собирался. И события декабря 1825 г. – явное тому подтверждение.

Между тем, соглашаясь ехать в Киев, князь не просто принимал предложение Щербатова. Назначение Трубецкого было явно «продавлено» сверху: он был не единственным кандидатом на эту должность. За своего племянника, капитана лейб-гвардии Егерского полка Николая Каховского, просил командир Отдельного кавказского корпуса, генерал от инфантерии Алексей Ермолов, его просьбу поддержал генерал Толь. Однако император «высочайше отозвался, что вообще, а при 4-м корпусе особенно, по расположению оного в Киеве, находит нужным иметь дежурного штаб-офицера, знающего твердо фронтовую службу». У Каховского опыта «фронтовой службы» не было: он служил адъютантом у Остен-Сакена.

Однако и опыт Трубецкого по фронтовой части был весьма скуден: в мае 1819 г., как уже говорилось выше, он перешел из строевой службы в Главный штаб. И для того, чтобы его кандидатура была утверждена в обход просьб Ермолова и Толя, необходима была очень сильная поддержка. Впоследствии, уже после 14 декабря, Щербатов объяснял армейским властям, что взял Трубецкого к себе потому, что он пользовался уважением «своих начальников и даже самого покойного государя императора, изъявленным его величеством при определении его дежурным штаб-офицером». Иными словами, окончательное решение отправить Трубецкого в Киев принял Александр I.

*  *  *

До Щербатова 4-м пехотным корпусом 1-й армии командовал знаменитый герой Отечественной войны 1812 г., генерал от кавалерии Николай Раевский. Время, когда он, геройствуя на полях сражений, вдохновлял своей деятельностью поэтов и художников, давно прошло. В Киеве генералу решительно было нечем заняться. О том, как проводил время корпусный командир, читаем, например, в воспоминаниях Филиппа Вигеля: «Лет двенадцать не было уже в Киеве военного или генерал-губернатора. Первенствующею в нем особою находился тогда корпусный командир, Николай Николаевич Раевский, прославившийся в войну 1812 года. Тут прославился он только тем, что всех насильно магнетизировал и сжег обширный, в старинном вкусе, Елисаветою Петровной построенный, деревянный дворец, в коем помещались прежде наместники». А польский помещик Кржишковский сообщал в доносе на генерала: «Публика занялась в тишине соблазнительным магнетизмом и около года была совершенно заблуждена или не смела не верить ясновидящим и прочая, а более всего, что занимается магнетизмом заслуженный и первый человек в городе».

В Киевской губернии действительно не было генерал-губернатора, и, таким образом, корпусный командир оказывался высшим должностным лицом. Раевского вовсе не интересовали его обязанности – но еще меньше они интересовали его подчиненных по «гражданской» части: губернатора Ивана Ковалева и обер-полицмейстера Федора Дурова. В губернаторской канцелярии процветало неконтролируемое взяточничество. В 1827 г. было обнаружено, например, что секретарь Ковалева Павел Жандр, действуя, в основном, с помощью «откатов», в несколько лет присвоил себе денег на общую сумму 41 150 руб. При том, что жалование, например, армейского капитана составляло 702 рубля в год. При этом, конечно, и сам губернатор Ковалев в убытке явно не оставался.

Преступность в городе была очень высокой. Одним из самых распространенных преступлений было корчемство – незаконная торговля спиртными напитками, прежде всего, водкой. Монополия на производство таких напитков в начале XIX в. принадлежала государству, частные лица покупали или, как тогда говорили, откупали у государства право на эту торговлю. Система откупов порождала желание торговать водкой, не платя за это денег государству. Корчемство вызывало к жизни целые преступные сообщества, занимающиеся незаконным производством водки, ее оптовой закупкой, ввозом в город и последующей розничной перепродажей. В 1824 г. управляющий киевскими питейными сборами Павел Баранцов доносил начальству: «Жители киевские… увеличивают шайки свои многолюдьем и, запасаясь всякого рода орудиями, как то: пиками, саблями, пушечными ядрами, топорами, косами и дрючьями, повседневно ввозят в город корчемного вина (по-видимому, имеется в виду «хлебное вино» - разновидность водки – А.Г., О.К.) целыми транспортами». Выяснилось к тому же, что в этих «шайках» участвуют и солдаты – играя роль своеобразной охраны корчемников.

Баранцов «входил неоднократно с просьбами к разным лицам» «о всех таковых обидах, откупом терпимых… и просил законной защиты», но все его просьбы, по его словам, «остались поныне без удовлетворения». Из чего управляющий сделал закономерный вывод, что «полиция очевидно дает повод и послабление к дальнейшему корчемству».

Не лучше выглядела и обстановка, так сказать, общественно-политическая. В 1820-х гг. в Киеве обреталось множество всяких подозрительных для властей личностей. Особая их концентрация наблюдалась на знаменитых ежегодных январских контрактовых ярмарках («контрактах») – торгах, на которых заключались контракты на поставки для армии. На ярмарки приглашались все желающие, съезжались окрестные помещики. В ходе контрактов шла активная игра в запрещенные законом азартные игры, возлияния часто бывали неумеренными, помещики и офицеры ссорились и дуэлировали, иногда дело доходило и до банальных драк.

Так, известна история января 1821 г., когда командир Вятского пехотного полка полковник Павел Кромин, проезжая во время контрактов через Киев, имел «историю» с отставным титулярным советником Щитковым, заядлым картежником. Кромин взял в долг у Щиткова 750 рублей, потом не захотел их отдавать – и в результате произошла банальная драка. В ходе драки Щитков первый «ударил его, Кромина», а полковник «ухватив Щиткова за грудь» бил его «кулаком по носу, так что от ударов показалась кровь».

«История» эта стала известна военному начальству отнюдь не потому, что ею заинтересовалась местная полиция. Прежде, чем о поведении Кромина и Щиткова узнали Раевский, Ковалев и полицмейстер Дуров, об этой истории «партикулярно» был извещен сам император Александр I. Расследование было начато только после прямого императорского распоряжения – и в итоге Кромин лишился должности полкового командира.

С 1823 г. за картежниками была установлена слежка, ни к чему, однако, не приведшая. Полицмейстер Дуров, сам любивший поиграть в азартные игры, рапортовал по начальству, что помещики «приезжали сюда по своим делам домашних расчетов в контрактовое время» и играли в карты «вечерами в своих квартирах, к коим временами съезжались знакомцы и также занимались в разные игры (так!), но значительной или весьма азартной игры, а также историй вздорных чрез оную не случалось во все время».

Кроме того, в Киеве активно действовали масоны, не закончившие свои собрания после императорского указа о запрещении масонских лож и тайных обществ (1822). В Петербург постоянно шли доносы на них, доносили о том, что «якобы существовавшая в Киеве масонская ложа не уничтожена, но переехала только из города в предместье Куреневку». Но проводившая по этому поводу следствие местная администрация ложи не обнаружила. «С того времени как последовало предписание о закрытии существовавшей здесь ложи, она тогда же прекратилась, и могущие быть общества уничтожились, особенных же тайных сборищ по предмету сему здесь в городе и в отдаленностях окрестных, принадлежащих к городу по его пространству, никаких совершенно не имеется», – доносил Дуров Ковалеву.

Особенную тревогу высших должностных лиц империи вызывали жившие в Киеве и его окрестностях поляки: их считали априорно виновными в антироссийских настроениях. Ковалеву и Дурову было поручено следить и за ними. Однако и эта слежка ни к чему не привела. «Суждений вольных я не заметил, кои были предметом моего наблюдения», – рапортовал Дуров своему начальнику. Польские помещики «ведут себя скромно и осторожно, стараются даже показывать вид особенной к правительству преданности», – докладывал Ковалев императору.

В Киеве начала 1820-х гг. можно было обнаружить не только корчемников, масонов, азартных игроков и неблагонадежных поляков. Город был излюбленным местом встреч членов тайного антиправительственного заговора. На киевских контрактах проходили так называемые «съезды» руководителей Южного общества во главе с Пестелем. Кроме того, в 30-ти верстах от Киева, в уездном городе Василькове, был расквартирован полковой штаб Черниговского пехотного полка – соответственно, это был центр Васильковской управы Южного общества. Управой руководил подполковник Сергей Муравьев-Апостол, командир батальона в Черниговском полку.

Документы свидетельствуют: Сергей Муравьев-Апостол был ярким харизматическим лидером, умевшим очаровывать людей и силой собственного властного обаяния вести их за собой. Причем сам он хорошо понимал эту свою способность, без сомнения причисляя себя к «энергичным вождям», чья «железная воля» – залог победы революции. Муравьев был человеком безусловной личной храбрости и заговорщической дерзости – но соблюдать элементарные правила конспирации никак не желал. Васильковская управа – самая решительная из всех южных управ – занималась активной вербовкой сторонников и пропагандой военной революции и цареубийства. При этом Муравьев мог вести опасные разговоры, вообще не опасаясь преследования местных властей: проведя кампанию 1814 г. «при генерале от кавалерии Раевском», участвуя вместе с ним в боях за Париж, он был своим человеком в киевском доме генерала. Кроме того, Муравьев-Апостол был не чужд и увлечения магнетизмом.

*  *  *

В марте 1823 г. киевскому безвластию пришел конец: на должность генерал-полицмейстера 1-й армии был назначен генерал от инфантерии Федор Эртель. Первым заданием, которое он получил от армейского командования, было задание разобраться с ситуацией, сложившейся в Киеве.

Имя генерала Эртеля, начинавшего военную карьеру в гатчинских войсках цесаревича Павла, в конце XVIII–начале XIX вв. московского, а затем петербургского обер-полицеймейстера, а в 1812–1815 гг. – генерал-полицеймейстера всех действующих армий, наводило на современников ужас. Согласно Вигелю, «сама природа» создала Эртеля «начальником полиции: он был весь составлен из капральской точности и полицейских хитростей. Когда, бывало, попадешь на Эртеля, то трудно от него отвязаться… Все знали, … что он часто делал тайные донесения о состоянии умов… всякий мог опасаться сделаться предметом обвинения неотразимого, часто ложного, всегда незаконного, и хотя нельзя было указать ни на один пример человека, чрез него пострадавшего, но ужас невидимой гибели, который вокруг себя распространяют такого рода люди, самым неприязненным образом располагал к нему жителей Москвы». И даже те немногие современники, которые приветствовали полицейскую деятельность генерала, видя в ней точное исполнение «воли монарха» и собственных служебных обязанностей, признавали: Эртель любил действовать тайно, «невидимо» и жестоко. В Москве у него была целая шпионская сеть, состоящая из «знатных и почтенных московских дам», получающих за свою работу крупные суммы.

Сам Эртель в своей автобиографической записке сообщал, что был послан в Киев «1-е) для следствия о корчемниках, убивших трех и ранивших шесть человек; 2-е) для открытия масонской ложи с членами; 3-е) для отыскания азартных игроков». Действия Эртеля по наведению порядка в городе, по прекращению «криминального разврата», были активными и успешными. Искореняя корчемство, Эртель привлек к наблюдению за корчемниками платных агентов – нижних чинов из 3-го и 4-го пехотных корпусов. Вскоре это принесло результаты. По делу о корчемстве было арестовано около 100 человек: в основном солдат и мещан. Под суд попали 11 офицеров – начальников военных подразделений, чьи солдаты активно занимались корчемством.

В Петербург Эртель регулярно присылал списки «подозреваемых в азартных картежных играх, которые здесь в Киеве живут только временно, а по большей части по большим ярмаркам во всей разъезжают России». Среди «подозреваемых» оказался, кстати, и родной брат киевского полицмейстера Дурова. По ходу следствия о картежниках было решено от лиц, «в списке поименованных… отобрать… подписки, коими обязать их иметь постоянно и безотлучно свое пребывание в местах, какие себе изберут, и что ни в какие игры играть не будут, затем, поручив их надзору местных полиций, отнять у них право выезжать по чьему бы то ни было поручительству».

Наибольший интерес Эртеля вызвала слежка за масонами. Основываясь на тайных розысках, генерал выяснил, что «коль скоро воспоследовал указ 1822 года августа 1-го, о закрытии тайных обществ тотчас киевские ложи прекратили свое существование», однако от закрытых лож «можно сказать, пошли другие отрасли масонов». Секретная деятельность масонов, согласно собранным Эртелем сведениям, заключалась в том, что они магнетизировали друг друга, давали друг другу деньги в долг, ели на масленицу 1824 г. «масонские блины», а за год до этого тайно собирались «каждое воскресенье по полудни в пять часов» и гуляли во фруктовом саду «до поздней ночи».

Конечно же, деятельность киевских масонов никакой опасности для государства не представляла. Однако Эртель всеми силами стремился доказать, что на самом деле они занимаются «подстреканием революции». Руководил же этими «подстрекателями», по мнению генерал-полицмейстера, корпусный командир генерал Раевский: «Отставной из артиллерии генерал-майор Бегичев тотчас по уничтожении масонов, прибег к отрасли масонского заговора, то есть… открыл магнетизм, которому последовал и г. генерал Раевский со всем усердием, даже многих особ в Киеве сам магнетизировал», – сообщал он в марте 1824 г. в Могилев, в штаб 1-й армии.

Ведя полицейскую и разведывательную деятельность, регулярно докладывая о ней в штаб 1-й армии и лично императору, Эртель постоянно выносил, так сказать, «частные определения» в адрес местных – военных и гражданских – властей. «Военная полиция не имеет никаких чиновников, а на тамошнюю гражданскую полицию нельзя положиться, чтобы ожидать желаемого успеха»; «происшествия (связанные с корчемством – А.Г., О.К.) … суть следы послабления местного гражданского начальства»; «обыватели, не имея примеров наказаннности, полагали простительным, а воинские чины, видя частое их упражнение и будучи ими же подучаемы, не вменяли себе в преступление корчемство. Но отлучка их по ночам на 5 верст за город означает слабость употребленного за ними надзора ближайших начальников» – резюмировал генерал-полицмейстер. Соглашаясь с мнением Эртеля о ненадежности киевских властей и полиции, армейское начальство командировало в его распоряжение целый штат следователей и полицейских.

Расследование Эртеля закончилось для Раевского в ноябре 1824 г. увольнением в отпуск «для поправления здоровья» – но всем было понятно, что к обязанностям корпусного командира он больше не вернется. «Известно, что государь Александр Павлович, не жалуя Раевского, отнял у него командование корпусом, высказав, что не приходится корпусному командиру знакомиться с магнетизмом»  – констатировал хорошо знавший генерала Матвей Муравьев-Апостол. Вскоре на место скомпрометировавшего себя магнетизера был назначен Алексей Щербатов.

Приезд Эртеля и отставка Раевского не смогли заставить Сергея Муравьева-Апостола стать осторожнее. И он сам, и его сподвижники по-прежнему часто бывали в Киеве и вели там громкие и опасные разговоры – гласно, открыто и, в общем, никого не опасаясь. Почти открыто Васильковская управа проводила переговоры с Польским патриотическим обществом – речь шла о совместном с поляками революционном перевороте. На контрактах 1824 г., уже при Эртеле, Муравьев и его друг, подпоручик Полтавского пехотного полка Михаил Бестужев-Рюмин обсуждали с поляками животрепещущую тему: о том, что следует «уничтожить вражду, которая существует между двумя нациями, считая, что в просвещенный век, в который мы живем, интересы всех народов одни и те же и что закоренелая ненависть присуща только варварским временам». А для того следовало заключить русско-польский революционный союз, в котором поляки обязывались подчиняться русским заговорщикам и признать после победы революции республиканское правление. Взамен же полякам была обещана независимость и даже территориальные уступки – они могли «рассчитывать на Гродненскую губернию, часть Виленской, Минской и Волынской».

Между тем, под подозрение Эртеля попали люди, входившие в ближайшее окружение Муравьева-Апостола. Руководитель Васильковской управы тесно общался с «подозрительным» поляком, масоном и магнетизером графом Александром Хоткевичем – и именно от него южные заговорщики узнали о существовании Польского патриотического общества.

В списке масонов, пересланном Эртелем в Петербург, оказались два бывших адъютанта Раевского, участники Союза благоденствия Алексей Капнист и Петр Муханов. Капнист был близким родственником Муравьева, а Муханов – его светским приятелем. Кроме того, в списки Эртеля попал руководитель Кишиневской управы заговорщиков Михаил Орлов. Сам Муравьев-Апостол, бывший командир роты в Семеновском полку и участник «истории», регулярно входил в списки «подозрительных» офицеров 1-й армии; за ним предписывалось иметь особый бдительный надзор.

Исследователей, изучающих деятельность генерал-полицмейстера, ставит в тупик простой вопрос. Как могло случиться, что он, полицейский с огромным опытом, ловя картежников, поляков и масонов, все же не сумел разглядеть у себя под носом военный заговор с цареубийственными намерениями? У Эртеля в 1823–1824 гг. был неплохой шанс вмешаться в ход истории, предотвратить и Сенатскую площадь, и восстание Черниговского полка. Однако факт остается фактом: ни в одном известном на сегодняшний день донесении генерал-полицмейстера фамилия Сергея Муравьева-Апостола не упоминается. А следствие о «тайном обществе» так и ограничилось поисками масонов и магнетизеров.

О причинах этой роковой ошибки можно только гадать. Но гадать следует в совершенно определенном направлении.

*  *  *

В первых числах апреля 1824 г. в Петербурге появился польский помещик и масон, член Польского патриотического общества и киевский губернский предводитель дворянства (маршал) граф Густав Олизар. Олизар, известный своими вольнолюбивыми взглядами и нескрываемой ненавистью к крепостному праву, был другом Сергея Муравьева-Апостола. Кроме того, поляк был весьма близок к семейству генерала Раевского, в 1823 г. сватался к его дочери Марии, но получил отказ – по «конфессиональным» и «национальным» соображениям. Отказ этот Олизар переживал весьма болезненно, и Муравьев был одним из «утешителей» поляка. За Олизаром Эртель вел усиленную слежку, не без оснований подозревая его в антиправительственной деятельности. Когда граф собрался в столицу, генерал Толь, основываясь на результатах слежки Эртеля, извещал начальника Главного штаба генерал-лейтенанта Ивана Дибича: «Легко быть может, что цель поездок графа Олизара есть та, чтоб посредством тайных связей или членов своих, в различных управлениях в С[анкт-]Петербурге находиться могущих, выведать о последствиях поездки генерала Эртеля и стараться отвращать меры, которые против сего принимаемы будут». Следить за Олизаром следовало, прежде всего, для выявления круга его общения. В столице он пробыл около месяца – и все время за ним велась слежка, которую, по просьбе Дибича и дежурного генерала Главного штаба генерал-майора Алексея Потапова, непосредственно курировал столичный обер-полицмейстер генерал-лейтенант Иван Гладков. В итоге граф был выслан обратно в Киев без объяснения причин.

Но за этот месяц граф успел подробно рассказать своим столичным друзьям о ситуации в Киеве – собственно, сделал то, о чем Толь и предупреждал Дибича. Слухи о миссии Эртеля мгновенно проникли в среду и петербургских, и московских конспираторов и посеяли среди них панику. Всем стало ясно: опытный сыщик, он очень скоро обнаружит и реальный, а не мифический масонский заговор. И первой жертвой генерал-полицмейстера вполне может стать Сергей Муравьев-Апостол.

«Вскоре по первом приезде генерала Эртеля разнесся слух, что он имеет тайное повеление разведать о заведенном на юге обществе, к которому принадлежал будто бы и подполковник Муравьев – все меры, принятые г. Эртелем, то свидетельствовали», – показывал на допросе Муханов. Другой заговорщик, Петр Свистунов, услышав, что Эртель послан в Киев «для надзора над поляками», «заключил, что должны быть сношения между поляками и Обществом юга». У жившего же в 1824 г. в столице брата Сергея Муравьева-Апостола, Матвея, полученное от Олизара известие вызвало настоящую истерику. На следствии Матвей Муравьев показывал: узнав, что «генерал от инфантерии Эртель в Киев приехал и что никто не знает, зачем он туда послан», он решил, что его брата арестовали – тем более, что уже несколько недель не получал от Сергея писем.

Своими опасениями Матвей Муравьев-Апостол поделился с Пестелем. Пестель весной 1824 г. жил в столице и участвовал в «объединительных совещаниях» – неудачной попытке договориться о совместной деятельности со столичной тайной организацией. «Я видел Пестеля и сказал ему что, верно, Южное общество захвачено, и что надобно бы здесь начать действия, чтобы спасти их. Пестель мне сказал, что я хорошо понимаю дела», - показывал Матвей, задумавший для спасения брата немедленно убить императора.

«Я с ним соглашался, что ежели брат его захвачен, то, конечно, нечего уже ожидать»  – подтверждал Пестель на следствии. Вскоре Матвей Муравьев-Апостол получил письмо от брата, и вопрос о немедленном цареубийстве и восстании был снят с повестки дня. Однако спустя несколько месяцев, в октябре 1824 г., он опять предупреждал Пестеля и других, чтобы они «были осторожны, что в Киеве живет генерал Эртель нарочито, чтоб узнавать о существующем тайном обществе, кое уже подозреваемо правительством». Пестель, вернувшись из Петербурга на юг, осенью 1824 г. отстранил Сергея Муравьева от переговоров с Польским патриотическим обществом – за нарушение правил конспирации. С ведома и согласия руководителя Васильковской управы было написано письмо к полякам с просьбой устранить в случае начала русской революции цесаревича Константина Павловича.

Скорее всего, Трубецкой – по должности старшего адъютанта – еще с 1823 г. знал о приезде Эртеля в Киев. Однако рассказы Олизара сделали эту информацию актуальной. В показаниях князя содержится любопытное свидетельство о встрече с поляком: «Г[осподин] Олизар приезжал сюда, кажется, в 1823 году; я встретился с ним и меня познакомили, и сказали, что он очень влюблен в одну из дочерей генерала Раевского, который не соглашается отдать ее за него <…> Он мне сделал визит. Между тем, осведомился я также, что он здесь в подозрении, потому что слишком вольно говорит, я дал ему о сем сведение, прося, чтобы меня ему не называли, но посоветовали бы ему быть осторожным. Тем сношения мои с ним и ограничились».

Показания эти примечательны. Во-первых, Трубецкой имел доступ к секретной информации о слежке за Олизаром. Во-вторых, примечательна дата встречи, которую называет Трубецкой – по его словам, граф приезжал, «кажется, в 1823 году». Конечно, в данном случае князь откровенно лгал: Олизар приехал в разгар петербургских «объединительных совещаний». Последствием этого приезда был «цареубийственный» план Матвея Муравьева-Апостола, поддержанный тем же Пестелем. Участник всех этих событий, Трубецкой не мог просто так «забыть» год приезда опасного поляка. С полной уверенностью можно утверждать, что, давая показания, Трубецкой не желал, чтобы в сознании следователей визит Олизара в столицу увязывался с его отъездом в Киев.

Между тем, решение князя поехать в Киев было, скорее всего, результатом этой встречи и последовавших за нею событий. Принимая должность в штабе Щербатова, Трубецкой не мог не понимать: эта авантюрная поездка вполне могла обернуться для него катастрофой. Но деятельность Эртеля угрожала не только Сергею Муравьеву, его давнему, близкому другу и однополчанину. Она несла в себе смертельную угрозу тайному обществу. Служба в Киеве давала князю шанс спасти заговор – дело всей его жизни. Очевидно, именно поэтому Трубецкой проявил немалую настойчивость, добиваясь для себя должности в Киеве.

*  *  *

Обязанности Трубецкого по новой должности были, в общем, сродни тем, которые он исполнял, будучи с 1819 г. старшим адъютантом Главного штаба: он должен был инспектировать входившие в корпус воинские подразделения, наблюдать за личным составом корпуса. Дежурный штаб-офицер мог – «за упущение должности» - арестовывать обер-офицеров, а нижних чинов «за малые преступления» – просто наказывать без суда. Он был обязан «наблюдать за охранением благоустройства и истреблением бродяжничества, непозволительных сходбищ, игр, распутства и малейшего ропота против начальства». Собственно, дежурному штаб-офицеру подчинялся обер-гевальдигер, главный полицейский чин корпуса.

Непосредственным начальником Трубецкого был начальник корпусного штаба, генерал-майор Афанасий Красовский. Красовский служил в действительной службе с 1795 г., участвовал в Отечественной войне и заграничных походах, был награжден – за храбрость – чинами и орденами и несколько раз ранен. Получив в 1819 г. «для излечения от ран» позволение состоять по армии, Красовский, несмотря на неоднократные предложения, отказывался вернуться в действительную службу. В армии знали: он устал, дают себя знать старые раны и «нервическая горячка», и он только ждет случая, чтобы оставить службу.

Красовский был очень близким, семейным другом Закревского – например, в 1821 г., когда и сам Закревский, и его жена тяжело заболели, он специально приехал в столицу и ухаживал за больными. Закревский уговаривал своего друга не оставлять службы и искал для него должности, не требующей присутствия во фронте: в частности, предлагал ему стать генерал-полицмейстером 2-й армии со штабом в Тульчине. Однако от этой должности Красовский отказался. В мае 1823 г. он был назначен начальником штаба 4-го корпуса – но сразу после падения Волконского и Закревского снова стал проситься в отставку. В ноябре того же года он писал Дибичу: «При самом возобновлении трудов, сопряженных со службою, я опять начал чувствовать самые жестокие болезненные припадки от раны в правом боку… В горестном положении моем приемлю смелость Ваше высокопревосходительство убедительнейшее просить… снисхождения позволением вашим и ходатайством о увольнении меня от службы». Просьбу эту поддержал Раевский – тогда еще корпусный командир.

В 1824 г. военные власти решали вопрос о том, в какой форме Красовскому следует дать возможность заниматься собственным здоровьем. Император, ценивший генерала, «высочайше повелеть соизволил… вместо увольнения генерал-майора Красовского вовсе от службы, отпустить его в отпуск до излечения ран с произвождением жалованья». Конкретизируя высочайшее распоряжение, Дибич сообщил начальнику штаба, что он может ехать в столицу «для совета с медиками для лечения своей болезни».

Настаивая на назначении Трубецкого на должность дежурного штаб-офицера, Дибич понимал, конечно, что должность эта временная для старшего адъютанта. Красовский служить не хотел, и в случае его отсутствия полковник Трубецкой должен будет исполнять его обязанности. Так и произошло: уехав в июне 1825 г. из Киева, Красовский спокойно передал дела дежурному штаб-офицеру. По-видимому, и сам Красовский желал передать свою должность Трубецкому: отношения между ними стали доверительными и дружескими с самого приезда полковника в Киев. Таким образом, есть все основания полагать, что – не случись восстания 14 декабря – Трубецкого ожидало скорое повышение по службе и, возможно, генерал-майорский чин.

В 1825 г., при явном попустительстве начальника корпусного штаба, в руках Трубецкого сконцентрировалась немалая власть – и, прежде всего, власть полицейская. Причем не только над войсками 4-го корпуса, но – поскольку генерал-губернатор в Киеве отсутствовал – и над городом. Принимая назначение в Киев, Трубецкой не потерял и должности старшего адъютанта Главного штаба – а потому был практически независим от киевских властей. И мог сообщать обо всем напрямую в Петербург, Дибичу и Потапову. Полномочия Трубецкого во многом сомкнулись с полномочиями Эртеля.

В начале своей деятельности в Киеве генерал-полицмейстер сетовал, что ни среди киевских полицейских, ни в 4-м корпусе нет «надежного чиновника», который мог помочь ему проводить следствие. Очевидно, что в 1825 г. такой «чиновник» нашелся – и им оказался князь Трубецкой. Как видно, например, из дел по корчемству, Трубецкой активно помогал Эртелю в расследовании. Генерал-майор Михаил Орлов, отошедший к 1825 г. от заговора, показывал на следствии, что по приезде в Киев Трубецкой стал часто посещать его. «Я, привыкший к пытке и к обороне, думал, что он тоже станет меня склонять к вступлению в Общество, но он ничего не говорил, кроме о общих предметах, и сие меня нимало удивило», – писал Орлов. Можно предположить, что Трубецкой, знавший об охлаждении Орлова к «общему делу», приходил к генералу вовсе не для того, чтобы «склонить» его вернуться в заговор. Орлов, зять Раевского, как уже говорилось выше, подозревался Эртелем в масонской деятельности – и уже по одному этому был достоин внимания Трубецкого.

Правда, полицейская деятельность Трубецкого по крайней мере один раз чуть не была сорвана. После высылки из Петербурга в Киеве появился Олизар. Доверчивый и пылкий граф, так и не справившийся со своими душевными переживаниями, принялся с благодарностью рассказывать о Трубецком, предупредившем его о петербургской слежке. «В бытность мою в Киеве я узнал от Бестужева (Бестужева-Рюмина – А.Г., О.К.), что Олизар хвалился мной, что я ему оказал услугу и что сие доведено было до сведения общества в Варшаве (Польского патриотического общества – А.Г., О.К.)». И «на поступке сем основались, чтоб удостоверить членов Польского общества, что члены русского помогают полякам». Именно поэтому Трубецкой счел невозможным возобновить в Киеве петербургское знакомство с Олизаром.

Тут стоит, однако, отметить, что информация, привезенная из столицы Олизаром, из круга заговорщиков, по-видимому, все же не вышла. Разделивший с Эртелем полицейские труды, дежурный штаб-офицер остался вне подозрений.

Трубецкой, конечно же, сделал все, чтобы спасти от разгрома Васильковскую управу и ее руководителя. О том, каким конкретно образом князь смог вывести своего друга из-под удара и спасти заговор, исследователи, наверное, уже никогда не узнают. Но в одном из своих «оправдательных» рапортов, написанном в конце декабря 1825 г., корпусный командир Щербатов утверждал: «Все сведения, полученные мною как от начальника корпусного штаба генерал-майора Красовского… так и от здешнего губернатора Ковалева, удостоверили меня, что как в войске, так и в городе не замечено никаких собраний ни разговоров, сумнению подлежащих».

8 апреля 1825 г. 58-летний Эртель умер. Смерть его была загадочной: чувствуя симптомы болезни, лихорадку, он, тем не менее, отправился в Могилев, в штаб 1-й армии. И скончался по приезде в этот город. Вне зависимости от того, была ли эта смерть естественной или насильственной, она была на руку Трубецкому (в киевской квартире которого при обыске была найдена банка с мышьяком).

Следственные дела, которые Эртель не успел довести до конца, после его смерти просто перешли в руки дежурного штаб-офицера 4-го корпуса. Так, с июня 1825 г. Трубецкой фактически руководил разбирательством по корчемству, давал предписания соответствующей военно-судной комиссии, получал из нее копии допросов арестованных и т. п. Расследование же о «неблагонадежных» картежниках, поляках и масонах – которое прямо входило в обязанность дежурного штаб-офицера – странным образом вообще остановилось.

Заговорщики же после смерти Эртеля могли действовать, вообще никого не опасаясь.

*  *  *

Узнав о скором приезде в Киев Трубецкого, Сергей Муравьев-Апостол был весьма обрадован предстоящей встрече с другом. Он надеялся встретить в князе лидера столичной конспирации, приезжающего для того, чтобы договориться наконец с южными заговорщиками о совместных действиях. Анонсируя приезд Трубецкого, Муравьев писал в феврале 1825 г. участнику заговора полковнику Василию Тизенгаузену: «Я уверен, что он вам понравится своим характером и мыслями». Тизенгаузен не был убежденным революционером, он постоянно сомневался в правильности собственных действий – и Муравьев был уверен, что знакомство с Трубецким сделает полковника более решительным.

Однако, как свидетельствует частная переписка руководителя Васильковской управы, Трубецкой поначалу не оправдал ожиданий Сергея Муравьева. В письме к брату Матвею Муравьев сетовал, что князем по приезде овладела «петербургскую бесстрастность и осторожность». Муравьев просил брата приехать в Киев, «дабы заставить действовать Трубецкого над 4-м корпусом». Своими сомнениями относительно Трубецкого руководитель Васильковской управы поделился с некоторыми своими соратниками – в частности, с молодым и рвущимся «в дело» прапорщиком Федором Вадковским. И Вадковский советовал одному из вновь вступивших в общество офицеров «не открываться Трубецкому, который своим равнодушием может вредно повлиять на его пылкое молодое сердце».

Однако практически сразу же после смерти Эртеля Трубецкой будто преображается. Уже в апреле 1825 г. в его киевской квартире Сергей Муравьев-Апостол принимает в
общество штабс-капитана гвардейского Генерального штаба Александра Корниловича. В июле Муравьев сообщает брату: князь не только «искренне присоединяется к Югу, но и обещает присоединить к нему весь Север – дело, которое он действительно исполнит и на которое можно рассчитывать, если он обещает». Руководитель Васильковской управы приписывает эту перемену влиянию на Трубецкого подпоручика Бестужева-Рюмина. Однако представляется, что причину произошедшей с князем перемены следует искать вовсе не в чьем-то постороннем влиянии.

С лета 1825 г. квартира Трубецкого становится местом постоянных встреч заговорщиков. Михаил Орлов показывал на следствии, что «у Трубецкого вскоре поселились почти без выходу Сергей и Матвей Муравьевы с Бестужевым». Его показания подтверждал и сам Трубецкой: «9-я дивизия начала ходить в караул в Киев, я стал часто видеться с Муравьевым и Бестужевым», «Муравьев и Бестужев, приезжая в Киев, останавливались у меня».

Командир Киевскаго драгунскаго полка подполковник Максим Гротенгельм показывал, что, зайдя однажды к Трубецкому, он застал в его квартире не только Сергея Муравьева-Апостола, но и других видных деятелей Васильковской управы: полковников Швейковского и Тизенгаузена. При этом Мураьвьев открыто рассуждал о том, «какое правление лучшее, и что конституциональное есть по нынешним временам превосходнейшее, замечая притом, что все вообще состоянии в России теперешним положением своим недовольны».

Разговоры о всеобщем недовольстве, будущей конституции и возможной революции зазвучали на квартире дежурного штаб-офицера столь громко, что их испугалась жена князя, Катерина Трубецкая. Согласно воспоминаниям ее сестры, Зинаиды Лебцельтерн, во время одного из таких разговоров княгиня отозвала в сторону Сергея Муравьева-Апостола и сказала ему: «Ради бога, подумайте, что вы делаете, вы и нас всех погубите, и свои головы положите на эшафот». На это руководитель Васильковской управы, согласно мемуаристке, ответил: «Неужели вы думаете, княгиня, что мы не делаем все, что нужно, чтобы обеспечить успех наших замыслов? К тому же речь идет о совершенно неопределенном времени, не бойтесь же».

Осенью 1825 г. Трубецкой и Сергей Муравьев-Апостол составили совместный план революционного переворота, согласно которому следовало «начинать действие, не пропуская 1826-й год».

«В случае успеха в действиях» следовало «вверить времянное правление Северному обществу, а войски собрать в двух лагерах, одном под Киевом, под начальством Пестеля, другом под Москвою».

Одновременно должно было начаться и восстание в Петербурге. В ноябре 1825 г. Трубецкой оказался в столице. Оказался случайно, приехав в краткосрочный отпуск. Причина этого отпуска была частной, семейной. Брат его жены, корнет лейб-гвардии Конного полка Владимир Лаваль, проигравшись в карты, покончил жизнь самоубийством. Собственно, целью поездки князя в столицу было свидание с убитыми горем родителями жены. Однако в Петербурге Трубецкой услышал о смерти Александра I – и решился дождаться развязки событий.

*  *  *

19 декабря 1825 г. главнокомандующий 1-й армией Остен-Сакен узнал о восстании на Сенатской площади. Узнал он о нем, что называется, «из первых рук»: в Могилев из столицы вернулся начальник армейского штаба генерал Толь. Толь не только был свидетелем восстания, но и принимал участие в первых допросах арестованных – в частности, в допросе Трубецкого.

Основываясь на рассказе Толя и собранных Эртелем сведениях, Сакен написал письмо князю Щербатову. Главнокомандующий поведал, что с помощью «секретного разведывания» «обнаружено было существование тайного союза в Киеве», цель которого, «по основательному подозрению, клонилась к ниспровержению законной императорской власти». «Сомнения сии оправдались ныне совершенно. Союз обнаружен и часть сообщников созналась. Остается теперь открыть весь круг преступного общества сего», – констатировал Сакен. Корпусному командиру был передан личный приказ нового императора – «принять самые деятельные, но осторожные меры к открытию дальнейших отраслей сего союза, части коего существуют точно в 4-м пехотном корпусе».

Сообщая Щербатову об аресте его подчиненного, Сакен утверждал: «Сколь мало можно верить в нынешнее время окружающим, это показывает дежурный штаб-офицер вверенного вам корпуса князь Трубецкой, один из главных участников заговора, который, будучи изобличен, пав к стопам государя, сам во всем сознался и теперь содержится в крепости впредь до окончания дела».

Тогда же, вернувшись из столицы, генерал Толь написал письмо Красовскому. В письме содержались весьма справедливые упреки: «Опыт настоящих происшествий показал, что несомненная уверенность в общей правоте есть слабость, пагубная для общего блага. Везде оказались отрасли злонамеренных. Замыслы их давно б были уничтожены, если бы они были преследуемы подозрением, и начальство не имело слепой доверенности. А потому я нахожу, что лучше везде подозревать, нежели отвергать всякую мысль злонамерения. Вы, конечно, более уверились теперь в необходимости правила сего, ибо к кому был ближе кн. Трубецкой, как не к вашему превосходительству? Правота подозрением нимало не может оскорбиться. Я сам нисколько не почел бы обидою для себя, если бы у меня был сделан осмотр бумаг моих; напротив того, долгом почту во всякое время представить готовность мою к открытию неприкосновенности моей».

«Касательно князя Трубецкого я не имею слов изъяснить Вашему сиятельству моего удивления о его поступке… я никогда не мог вообразить, чтобы он мог участвовать в преступном заговоре», – оправдывался Щербатов в ответном письме Сакену. Про Красовского корпусный командир сообщал, что «его усердие и преданность к престолу» не подлежат сомнению.

Не веря корпусному начальству, подозревая и Щербатова, и Красовского в потворстве заговорщикам, начальство армейское отправило в Киев старшего адъютанта штаба 1-й армии, гвардии капитана Василия Сотникова. Сотникову предстояло «наблюдать образ мыслей и действия всех чинов корпусного штаба 4-го пехотного корпуса».

Трудно сказать, удалось бы Сотникову обнаружить Васильковскую управу, не случись восстания Черниговского полка, или по-прежнему источником крамолы военные власти считали бы «недобитую» масонскую ложу. Однако события, произошедшие в ночь с 28 на 29 декабря 1825 г., начало южного восстания, сделали «тайные розыски» неактуальными: «наблюдать» Сотникову пришлось, прежде всего, за настроениями в городе.

*  *  *

Сергей Муравьев-Апостол был уверен: Трубецкой – «человек, заслуживающий доверия». Эту уверенность с руководителем Васильковской управы разделяли не только конспираторы, но и высшие должностные лица империи, включая императора Александра I. Трубецкой, как следует из документов, обладал редким даром входить в доверие к окружавшим его людям, делать их своими союзниками. Однако и в заговоре, и на службе князь был самостоятельной фигурой, доверяя, по преимуществу, только самому себе. Опытный и осторожный политик, князь сорвал масштабную полицейскую операцию по выявлению тайного общества в Киеве. И тем обманул доверие своих начальников, сделав возможными и восстание на Сенатской площади, и восстание Черниговского полка.

24

М.С. Белоусов

Испанская «подсказка» для декабриста (Путешествие С.П. Трубецкого в Париж)

Предлагаемая статья посвящена путешествию С.П. Трубецкого по Западной Европе. Оно длилось с июня 1819 по сентябрь 1821 гг. Большую часть времени он провел во Франции. В это время Париж был центром идеологического развития европейской цивилизации. Ведь Франция - родина просветителей, на чьих произведениях было воспитано несколько поколений начала XIX в., местопребывание основоположников либеральной идеологии, взгляды которых подчас формировали общественное мнение по ключевым вопросам политического развития.

Именно в начале 1820-х годов общественная жизнь активизировалась. Европу всколыхнула череда революций. Одна за другой вспыхнули Испания, Неаполитанское королевство, Португалия, Пьемонт, Греция. Из-за океана доносились новости о событиях в Бразилии. Один из лидеров декабристов оказался в самом эпицентре политической жизни европейской ойкумены, имел возможность лично следить за восприятием целой череды переломных событий и реакцией на них. Эти наблюдения не могли не оказать влияния на его мировоззрение.

Казалось бы, путешествие С.П. Трубецкого должно было привлечь внимание исследователей движения декабристов, однако ситуация сложилась иначе. Этой поездкой заинтересовались исключительно его биографы. В 1925 г. Н.Ф. Лавров в юбилейной статье вскользь затронул данный сюжет. Располагая лишь материалами Следственной комиссии, он датировал сроки поездки и предложил небольшой рассказ о семье жены декабриста - Е.И. Трубецкой (Лаваль). Наверное, подобный подход был продиктован исключительно скудностью источников. Совсем не упоминать о двух годах жизни протагониста биографической статьи Н.Ф. Лавров не мог, поэтому ограничился общими сведениями.

В 1936 г. И. Кологривов опубликовал биографию Е.И. Трубецкой, уделив внимание знакомству и бракосочетанию Трубецких в Париже. В небольшом фрагменте рассматривается круг знакомств будущих супругов, приводятся сведения о русских путешественниках и эмигрантах, рассказывается об обстоятельствах помолвки и венчания. Но С.П. Трубецкой интересовал автора лишь как супруг главной героини его работы, поэтому вопрос о политических связях и контактах не затрагивался.

В 1970-1980-е годы В.П. Павлова, работая над подготовкой документального издания о С.П. Трубецком для серии «Полярная звезда», нашла и ввела в научный оборот три письма С.П. Трубецкого, адресованных А.Н. Оленину, Н.И. Тургеневу, В.Д. Олсуфьеву. Они представляют собой повседневную переписку на различные бытовые темы. Опираясь на эти источники и материалы допросов, В.П. Павлова уточнила датировку путешествия, предположила факт поездки С.П. Трубецкого в Женеву. Двигаясь за содержанием источников, она предприняла попытку реконструировать круг его политических знакомств. Обратила внимание на события, происходившие в Европе в этот период, но ограниченность материалов не позволила исследовать вопрос о влиянии этих событий на мировоззрение С. П. Трубецкого.

Для современной историографии громом среди ясного неба стала статья А.Г. Готовцевой и О.И. Киянской, посвященная С.П. Трубецкому. Авторы предлагают увлекательную историю. В мае 1819 г. Александр I инициировал назначение С.П. Трубецкого старшим адъютантом Главного штаба, чтобы поручить ему секретную дипломатическую миссию. Именно поэтому С.П. Трубецкой отправился в поездку, и не в Париж, а в Лондон. В последний момент И. Каподистрия изменил план, и только тогда С.П. Трубецкой отправился в отпуск в Париж.

Стоит отметить важность исследования перевода С.П. Трубецкого в Главный штаб и обстоятельств получения им разрешения на отпуск. А.Г. Готовцева и О.И. Киянская дополнили круг имеющихся материалов, но очевидно: предлагаемая реконструкция и предположение о секретной дипломатической миссии пока остаются именно реконструкцией и предположением. Ясные свидетельства в пользу этой гипотезы отсутствуют, а аргументы не выглядят однозначными. Поэтому вопрос посещения Лондона С.П. Трубецким все же остается открытым.

Анализ историографии показывает, что вопрос о путешествии С.П. Трубецкого рассматривался различными исследователями исключительно как сюжет его биографии и служебной карьеры. Историки, опираясь на имеющийся скудный источниковый материал, шли путем реконструкции: стремились восстановить сроки и места пребывания, круг знакомств. Вопрос о влиянии путешествия на мировоззрение декабриста должным образом поставлен не был. Его актуализации способствует появление новых материалов. Речь идет о более полной редакции записок С.П. Трубецкого из коллекции И.А. Шляпкина и письмах С.П. Трубецкого И.Н. Толстому (1818-1823 гг.). Непосредственно к парижскому этапу биографии относятся три письма. Это сообщения, в которых наряду с дружеским общением поднимаются вопросы общественно-политической тематики.

Названные письма вполне допустимо сравнить с аналогичным источником эпистолярного характера другого декабриста - с записками В.К. Кюхельбекера о его путешествии по Западной Европе, в том числе и по Франции. Оба описания пестрят характерными бытовыми зарисовками. Объектами внимания являются, как правило, достопримечательности, восхищение вызывают картинные галереи, особый интерес приковывают образовательные учреждения. Сравнение дает возможность утверждать, что С.П. Трубецкому были свойственны черты и взгляды «русского просвещенного путешественника».

Вместе с тем стоит подчеркнуть, что В.К. Кюхельбекер ехал в Западную Европу с желанием принять участие в общественно-политической жизни. Как отметили Н.В. Королева и В.Д. Рак, в Париже В.К. Кюхельбекер, «встречаясь со знаменитыми публицистами, учеными, литераторами, <...> и сам становится заметным явлением в культурной жизни французской столицы». Находясь в Париже, В.К. Кюхельбекер прочитал курс лекций о русском языке и литературе в обществе «Атеней».

С.П. Трубецкого в культурной жизни Франции, наоборот, привлекала возможность пополнить свои знания. Судя по письму И.Н. Толстому, С.П. Трубецкой уже через несколько недель после приезда внимательно ознакомился с парижскими учебными заведениями. Об этом подробно рассказал товарищу: «Лучшие профессоры в College de France, где одни только окончательные курсы. Кроме заведений от правительства, есть и частные, например Athenee des Sciences; тут лучшие про-фессоры читают лекции, и всех их можешь слышать за 120 франков в год».

Обращает на себя внимание факт признания С.П. Трубецким во время следствия того, что наиболее пристальное внимание он уделял лекциям «профессоров естественных наук, у которых слушал полные курсы». Он объяснял это тем, что старался углубиться в познание наук военных. Но в письме И.Н. Толстому находим другую трактовку: «Удивительно, что здесь, где беспрепятственно пишут и говорят о конституциях и правительствах, политические науки не процветают; ни в одном училище не преподают ни прав, ни финансов, ни политической экономии, ни статистики». Это замечание, полное негодования, дает нам возможность утверждать, что важным предметом интереса С.П. Трубецкого в период путешествия было изучение общественных наук, но на следствии этот интерес оказался скрыт за вполне легальной формулировкой об изучении военных наук.

В контексте образовательной проблематики обращает на себя внимание еще один существенный фрагмент. В письме от 1/13 сентября 1819 г. С.П. Трубецкой пишет: «В Athenee des arts один год читал Benjamin Constant, известный его Cours de Politic, и Say - политическую экономию». Этот отрывок указывает на интерес к идеям основоположника французского либерализма периода Реставрации. Стоит отметить, что многие исследователи предпринимали попытку связать общественно-политические взгляды С.П. Трубецкого с влиянием идей Бенжамена Констана.

А.Н. Шебунин подчеркивал, что «русские передовые люди этой поры уже не ограничивались мыслителями XVIII в., они испытывали на себе воздействие либеральной публицистики эпохи Реставрации». А.Н. Шебунин выделял в движении декабристов сословно-дворянское, либеральное и демократически-якобинское течения. С.П. Трубецкого он относил к либеральному, сформировавшемуся под влиянием идей Бенжамена Констана. В.С. Парсамов, критически оценивая «схематичность концепции», соглашался с тем, что А.Н. Шебунину удалось выявить «в декабристской идеологии пласт идей, восходящих к либеральной публицистке эпохи Реставрации».

В 60-70-е годы XX в. разработкой темы, в рамках революционной концепции декабризма М.В. Нечкиной, занималась О.В. Орлик. Рассматривая вопрос о влиянии французских либералов эпохи Реставрации на декабристов, О.В. Орлик отмечала, что «идейно-политическая борьба, остро разгоревшаяся во Франции вокруг проблем, поставленных революцией, имела определенное значение для формирования революционных позиций декабристов». Укажем на очевидное противоречие в данной постановке вопроса: согласно О.В. Орлик, получается, что либеральная публицистка способствовала формированию революционных взглядов. Но, тем не менее, фиксация влияния идей Бенжамена Констана на эволюцию идеологии декабристов ставила перед наукой задачу обнаружения контактов между французскими публицистами и членами тайного общества, путешествующих во Францию.

Реализацией этой задачи можно считать комментарий В.П. Павловой к фрагменту показаний С.П. Трубецкого, касающийся путешествия в Париж. На следствии С.П. Трубецкой показывал, что «с публицистами, известными лицами и с так называемой либеральной партией знаком не был», видел их лишь издалека, «присутствуя в палате депутатов, где слышал некоторые речи и прения». И в этом же показании акцентировал, что с «Бенжаменом Констаном, Мануэлем и прочими их партии я не был ни с кем знаком и не встречался».

В.П. Павлова предположила, что в доме Потемкиных С.П. Трубецкой действительно ни с кем не встречался, но обратила внимание, что «в качестве жениха Е.И. Лаваль в особняке маршала Лабо, в котором жила в Париже графиня А.Г. Лаваль, он не мог не встречаться с теми, кого она принимала». Из этого заключения сделан вывод, что с С.П. Трубецким могла получиться такая же ситуация, как и с С.Г. Волконским, которого «еще в 1814 г. в Париже А.Г. Лаваль ввела в салон госпожи де Сталь и познакомила с Констаном, Шатобрианом и другими известными писателями». В.П. Павлова привела еще один аргумент в пользу своего предположения, а именно показания М.П. Бестужева-Рюмина, который «прямо показывал, что Трубецкой "в продолжение путешествия, видаясь с публицистами <...>, узнавал их мнения об основаниях представительного порядка"».

По нашему мнению, данное показание М.П. Бестужева-Рюмина не может вызывать достаточного доверия. Дело в том, что М.П. Бестужеву-Рюмину принадлежит несколько небылиц о путешествии С.П. Трубецкого в Париж. В частности, М.П. Бестужев-Рюмин, ведя переговоры о присоединении Общества Соединенных Славян, сообщал им, что «в 1816 году писана была Конституция и очень хорошо обдумана, которую князь Трубецкой возил за границу, для одобрения к известнейшим публицистам». Впоследствии М.П. Бестужев-Рюмин этот сюжет объяснил пропагандистскими целями.

Таким образом, мы не можем согласиться с предположением В.П. Павловой, что С.П. Трубецкой, находясь в Париже, познакомился с Бенжаменом Констаном и другими либеральными публицистами. Источники позволяют нам лишь зафиксировать пристальное внимание С.П. Трубецкого к общественной жизни Франции. В связи с этим ценно наблюдение В.С. Парсамова, который указывал на «напряженный интерес, с которым члены тайных обществ читали и обсуждали их произведения, независимо от политической окраски авторов. Это объясняется <...> ориентированностью самих декабристов на практическую деятельность, когда важно, что говорят, а не кто говорит».

Это наблюдение точнее и ближе к источнику, чем предположение о знакомстве и контактах декабристов с конкретными представителями французской «либеральной» партии. Источники указывают именно на напряженный интерес С.П. Трубецкого к реалиям общественной жизни: уже указывалось и его стремление к посещению лекций по общественным дисциплинам, прослушиванию выступлений в палате депутатов в отличие от В.К. Кюхельбекера, который стремительно ворвался в общественно-политическую жизнь Франции. С.П. Трубецкой с некоторым скепсисом относился к перспективам подобной активности.

В письме от 2/14 марта 1820 г. И.Н. Толстому С.П. Трубецкой писал: «Общество здешнее также разделено, и хотя я от оного удаляюсь и ни с какою партию не якшаюсь, однако ж встречаюсь с французами, и как не удаляйся от их разговоров, но поневоле иногда на вопросы их отвечаешь, и беда, если не согласно с мыслями его партии, и не станешь вместе с ним всех других ругать, то просто тебя разругают. Хоть какого охотника спорить так отучат».

В письме этот фрагмент следует сразу за рассказом о палате депутатов. Это дало возможность Т.В. Андреевой утверждать, что «руководителей российского "Тайного общества" раздражала беспомощность, бесполезность, разобщенность депутатского корпуса нижней палаты». Нам представляется, что данный комментарий не следует возводить в степень политического наблюдения. Скорее, это бытовая зарисовка путешественника. Упоминание о палате депутатов и ее различных партиях внешне напоминает рассуждение в предыдущем письме о национальном характере французов. Тем не менее приведенный фрагмент подтверждает ранее сделанный вывод о наличии напряженного интереса С.П. Трубецкого к французской политической жизни, но отсутствие с его стороны стремления в ней участвовать.

Важным событием для французского общества стало убийство герцога Беррийского. Покушение на жизнь старшего сына графа Карла де'Артуа (будущего Карла X), совершенное рабочим П.Л. Лувелем, всколыхнуло общественное мнение Франции. Об этом событии С.П. Трубецкой сообщает И.Н. Толстому в письме от 2/14 марта 1820 г.: «К тому ж еще убийство Дюка де-Берри прибавило, сегодня его похороны; все журналы еще наполнены рассуждениями о его смерти и французы во всем видят погибель и разрушение».

Следует отметить, что С.П. Трубецкой обратил внимание на взаимосвязь убийства члена королевской семьи с ощущением надвигающейся революции, возникшим во французском обществе. Тем более что в период нахождения С.П. Трубецкого в Париже в Европе начинается череда революций в южных странах: Испании, Италии, Португалии. «В начале января 1820 г. парижские газеты были полны известиями о вспыхнувшей революции в Испании». Эти события также отобразились в переписке с И.Н. Толстым. В письме 2/14 марта 1820 г. С.П. Трубецкой пишет: «Забыл сказать, что здесь много теперь занимаются Испанией».

Следует отметить, что в литературе не раз поднимался вопрос о значимости испанских событий для развития идеологии декабризма. П.Н. Милюков отмечал: «.. .Особенно сильное впечатление произвели на гвардейскую молодежь политические события в среде, им близкой: военные пронунциаменто Квирога и Риего в южной Испании». Е.В. Тарле писал, что «смело можно утверждать, что в то пятилетие, 1820-1825 гг., когда созревало революционное движение в России, разразившееся 14 декабря, именно Испания стояла в центре внимания будущих декабристов».

О.В. Орлик обращала внимание, что «революция в Испании только упрочила веру некоторых членов "Союза Благоденствия" в идею совершения революции военной, "наподобие испанской"». Близко к этой мысли наблюдение С.С. Ланды: «Русские революционеры сделали практический вывод из испанского опыта. Успешно оправдавшая себя тактика военной революции казалась им единственно возможной в условиях России». М.А. Додолев, рассматривая письма П.Я. Чаадаева и П.А. Вяземского, отмечал, что испанские события действительно воспринимались как пример, который можно повторить на российской почве.

Таким образом, многие исследователи соглашаются с утверждением о влиянии испанских событий. Но ни один из упомянутых историков не поставил вопрос о форме влияния. Складывается парадоксальная ситуация: все признают влияние восстания Риего, но вопрос, в чем оно заключается, остается без ответа. Мастерски это противоречие разрешил А.Ю. Дворниченко в объемной работе по истории дореволюционной России, мимоходом обронив удачную метафору: «"Подсказкой" стали, прежде всего, события испанской революции».

Сопоставление хода испанской революции с содержанием письма С.П. Трубецкого дает возможность уточнить вопрос о форме влияния восстания Риего на декабристов. Что же произошло в 1820 г. на Иберийском полуострове? «Испанская революция происходила из альянса военных и либералов» - писал В. Паласио Атард. Прологом стало восстание Экспедиционной армии. Оно началось на самом юге Испании, в окрестностях города Кадиса, где правительство сосредотачивало войска для отправки их в Южную Америку с целью подавления революционных движений в испанских колониях.

В Андалусии в 1817 г. было сосредоточено 9 батальонов пехоты. Ввиду «опасности мятежа <...> войска разделили на изолированные подразделения» и разместили в населенных пунктах, находящихся недалеко от Кадиса. «Экспедиционная армия сидела без пищи, обмундирования и сапог; солдаты голодали и ходили в лохмотьях; офицеры давно уже не получали жалованья; перспектива трудного похода в Южную Америку против борющихся за независимость колонистов еще более удручала войска. Недовольство правительством носило всеобщий характер».

Ситуация усугубилась в середине 1819 г. Английский публицист Эдвард Блакиер в «Историческом обозрении испанской революции» описывает эпидемию, случившуюся в Кадисе: «Это ужасное бедствие впервые случилось с жителями <...> Одним из результатов происшествия были приостановка отправки войск в Америку и их отзыв с острова для того, чтобы изолировать от эпидемии <...>». Экспедиционная армия находилась в критическом состоянии, и все происходящее предполагало социальный бунт. Но лидеры восстания, представители офицерства, попытались придать этому политический характер, планируя провозгласить Конституцию 1812 г. и потребовать смены правительства. Восстание должен был возглавить граф Лабисбаль. Однако он совершил предательство и на параде 7 июля арестовал некоторых участников заговора. Этим актом Лабисбаль на два месяца приостановил всякую деятельность кадисских либералов. Лишь к сентябрю 1819 г. возрождается движение.

Пронунсамиенто началось 1 января 1820 г. одновременно с трех восстаний под руководством соответственно Риего, Кироги и Лопес Баньоса. Риего 4 января захватил штаб экспедиционной армии и графа Кальдерона. 7 января объединенные силы приступили к осаде Кадиса, которая проходила безуспешно. Поэтому 27 января Риего во главе 1500 человек отправляется маршем по югу Испании для расширения революции. Силы армии иссякали, и 13 марта Риего был вынужден распустить последних солдат, остававшихся с ним. Невозможность подавить восстание привела к политическому кризису и народным волнениям в стране. В конце февраля начинаются восстания в провинциях, а 6 марта под давлением жителей Мадрида испанский король Фердинанд VII был вынужден провозгласить конституционную монархию, сформировать правительство из видных деятелей либерального движения и созвать Чрезвычайные Кортесы для внесения изменений в законодательство Испанского королевства.

Рассматривая сюжетную линию восстания Р. Риего, стоит выделить его ключевые элементы. Прежде всего отметим, что заговорщиками в качестве формального повода было использовано недовольство солдат, никак не связанное с политическими мотивами, - катастрофическое положение Экспедиционной армии в Испании. Согласно плану предполагалось поднять восстание в различных подразделениях и использовать уже мятежные части для революционизации колеблющихся полков, причем в ходе восстания провозгласить программный документ политического содержания (Кадисскую Конституцию 1812 г.). Обстоятельства вынудили объединить все силы в единую группировку и начать движение по стране, чтобы избежать столкновения с верными правительству войсками. Этот продолжающийся мятеж спровоцировал политический кризис, в результате которого король был вынужден присягнуть конституции.

Наблюдая за происходящими в Испании событиями, С.П. Трубецкой сообщает И.Н. Толстому: «Прежде боялись, что там будет резня, а теперь полагают, что все так обойдется...». Как видим, С.П. Трубецкого в революции отталкивает прежде всего перспектива ее перерастания в массовое кровопролитие, связанное с жестким противостоянием между существующей властью и восставшими революционерами. Именно противостояние двух лагерей и может привести к гражданской войне и человеческим жертвам.

В испанской революции С.П. Трубецкой видит нечто другое: «Думают, что если король заупрямится, то скоро его здесь увидят, ибо по получаемым известиям все отказываются повиноваться ему, если он не захочет принять Конституции и тем умерить власть свою». Приведенная фраза показывает, что С.П. Трубецкой зафиксировал важный момент развития революционных событий в Испании: изменение существующего политического строя без столкновения революционеров с властью. С.П. Трубецкой пишет о том, что в Испании революция трансформировалась в распад государственного аппарата.

Конституционный строй был провозглашен не потому, что Риего поднял восстание и захватил короля, а потому, что спровоцировал неповиновение других воинских подразделений действующему режиму. Фердинанду VII, лишившемуся опоры в армии после произошедших событий, по мнению С.П. Трубецкого, оставалось только бежать. Поэтому С.П. Трубецкой и пишет, что «скоро его здесь (в Париже. - М.Б.) увидят».

Схожесть королевской власти в Испании с государственно-крепостническим строем Российской империи и, следовательно, возможность реализации подобного сценария в России придавали особую ценность «подсказке», сделанной испанскими революционерами. Но 1820 год не стал переломным моментом в мировоззрении С.П. Трубецкого. В сентябре 1821 г. он возвращается в Россию и продолжает реализовывать просветительскую программу уже распавшегося Союза Благоденствия: активно участвует в деятельности Вольного общества учреждения училищ по методе взаимного обучения и даже становится помощником председателя.

В 1822 г. закипела деятельность по восстановлению Союза Благоденствия - создание Северного общества. Эта деятельность не мыслилась как революционная или антиправительственная, на что косвенно указывают два фрагмента из писем С.П. Трубецкого И.Н. Толстому. 1 августа 1822 г. Александр I подписал рескрипт, согласно которому все дворяне должны были дать расписку о непринадлежности к тайным обществам. В письме от 14 августа 1822 г. С.П. Трубецкой сообщает: «Здесь собирают со всего народа подписки, что не принадлежит к какому тайному обществу, и отречение не принадлежать впредь. Говорят, что один написал, что он ни масон, ни карбонарий, ни член Библейского общества. Ложи все закрыты третьего дня». А в письме от 29 августа С.П. Трубецкой, комментируя ситуацию с подпиской, напрямую говорит: «Других глупостей нет».

Скептический тон и вычурное перечисление возможных запрещенных организаций С.П. Трубецким дали возможность Т.В. Андреевой и П.В. Ильину утверждать, что он «подчеркивал свое удовлетворение, что он не "карбонар"». То есть в августе 1822 г. С.П. Трубецкой не принимал путь вооруженной борьбы против самодержавия, а продолжал мыслить в рамках программы Союза Благоденствия.

Но в рассматриваемый период начинают появляться и новые черты в идеологии тайного общества. Н.М. Муравьев приступает к работе над Конституцией и подготавливает ее первую редакцию. О том, почему взялся за эту работу, он вполне однозначно заявит в ходе следствия: «Я полагал: 1-е. Распространить между всеми состояниями людей множество экземпляров моей Конституции, лишь только оная будет мною окончена. 2-е. Произвести возмущение в войске и обнародовать оную. 3-е. По мере успехов военных, во всех занятых Губерниях и Областях приступить к собранию Избирателей, выбору Тысяцких, Судей, Местных Правлений, учреждению Областных Палат, а в случае великих успехов и Народного Вече. 4-е. Если б и тогда Императорская Фамилия не приняла Конституции, то как крайнее средство я предполагал изгнание оной и предложение Республиканского Правления».

Н.Ф. Лавров, комментируя это показание, сделал вывод, что Н.М. Муравьеву «вооруженное восстание мыслилось как единственное и неизбежное средство достижения конечной цели». Другими словами, Н.Ф. Лавров трактовал его как признак революционности Северного общества. Н.М. Дружинин считал, что необходимо акцентировать внимание на первом пункте плана Н.М. Муравьева, из чего делал вывод, что «мирная пропаганда, воздействие на "общее мнение", намечалась Н. Муравьевым как важнейшая подготовительная стадия».

Н.М. Дружинин считал, что Н.М. Муравьев уделял значительное внимание составлению Конституции, так как она «обеспечивала конкретную программу действий, служила орудием для привлечения сочувствующих». К. Аксенов, сопоставляя рассматриваемое показание Н.М. Муравьева с программой П.И. Пестеля, подчеркивал, что «Пестель предлагал начать революционное действие не только свержением, но и полным истреблением царствующей фамилии <...>, а Никита Муравьев мыслил себе как начальное и основное в действии общества написать конституцию».

Ни один из историков не обратил внимания, что план Н.М. Муравьева точь-в-точь воспроизводил события испанской революции. Он включал в себя создание юридического документа - символа восстания, широкое распространение этого документа, провозглашение Конституции в начальный период восстания и надежду, что царская семья ее примет. С.П. Трубецкой одним из первых познакомился с этим документом и дал краткие комментарии основным его положениям. Он выступил как дружелюбный, но прагматичный критик, стремившийся «приблизить проект к обстоятельствам жизненной реальности и наполнить его конкретным политическим смыслом».

В 1825 г., в период политического кризиса междуцарствия, С.П. Трубецкой предложит свой план восстания, о котором подробно расскажет на следствии. Диктатор одним из первых выдвинул идею воспользоваться возмущением солдат переприсягой и направить первый восставший полк поднимать ближайший, присоединив таким образом к восстанию, после чего предполагалось вывести все восставшие части за город и ожидать начала переговоров. В ходе переговоров планировалось добиться принятия и реализации основных требований манифеста. В этом плане ясно просматривается содержание испанской «подсказки»: использовать неудовольствие солдат, избегать прямых столкновений с правительственными войсками, стремиться создать затяжной политический кризис. Единственное, чего не хватает, так это конституции. Но работа Н.М. Муравьева завершена не была, а в бумагах С.П. Трубецкого нашли «известную записку» - Манифест к русскому народу.

В заключение подведем итоги. В 1819 г. С.П. Трубецкой отправляется в двухгодичное путешествие в Париж. Находясь в столице Франции, он пристально наблюдает за ключевыми событиями европейской политической жизни. В январе 1820 г. вспыхивает испанская революция, впечатлениями о которой С.П. Трубецкой делится в письме со своим ближайшим другом. Начало разработки конституции и план ее использования указывают, что постепенно в идеологии декабристов стала оформляться идея о восстании, сценарий которого схож с развитием пронунсамиенто Р. Риего. В 1825 г. в ходе междуцарствия С.П. Трубецкой предложит план, воспроизводивший основные элементы испанского мятежа 1820 г. Таким образом, можно сделать вывод о том, что испанские события стали «подсказкой» для декабристов сценария реализации их политической программы.

25

М.С. Белоусов

«Предательство» С.П. Трубецкого: pro et contra

В статье анализируется восприятие образа С.П. Трубецкого в основных историографических концепциях событий междуцарствия и восстания 14 декабря 1825 г. Подробное исследование проблемы подводит автора к выводу, что историография движения декабристов за почти 190 лет существования пережила две правительственные концепции восстания. Кроме того, указывается, что образ С.П. Трубецкого как труса и предателя является основным моментом официальных правительственных концепций. Первая начала создаваться окружением Николая I сразу после восстания и оказала серьезное влияние на всю дореволюционную историографию. Вторая - сталинская, была сформулирована М.В. Нечкиной и предопределила развитие советского декабристоведения. При этом о роли С.П. Трубецкого появлялись и противоположные, положительные мнения. Они были связаны с попытками отдельных историков отойти от канонических концепций и предложить свое истолкование событий междуцарствия 1825 г. Но статус и значение правительственных концепций предопределили негативное восприятие образа С.П. Трубецкого в массовом сознании.

С.П. Трубецкой - один из основателей Союза Спасения, один из авторов Зеленой книги - устава Союза Благоденствия, один из лидеров Северного общества, избранный диктатор петербургского восстания. Казалось бы, из декабристов именно к этому персонажу должно быть приковано самое пристальное внимание исследователей. Но его неявка на Сенатскую площадь в решающий момент петербургского восстания 14 декабря в корне изменила восприятие С.П. Трубецкого в литературе. На передний план были выдвинуты другие декабристы, а за С.П. Трубецким закрепился образ труса и предателя, изменившего делу и товарищам. На каждом этапе развития историографии звучали и противоположные мнения, иначе трактующие события восстания 14 декабря. Тем не менее в массовом сознании закрепилось стереотипно негативное восприятие фигуры С.П. Трубецкого. Существуют ли у этого явления историографические причины - основной вопрос настоящей статьи.

Приступая к статье по историографической тематике, следует отметить, что в литературе уже была предпринята попытка обобщить эволюцию представлений разных историков о С.П. Трубецком. Речь идет о статье Н.Г. Ремизовой «Декабрист С.П. Трубецкой в русской и советской историографии» [1]. Эта работа написана в лучших традициях советской исторической науки. Автор выделила и проанализировала все существенные упоминания о С.П. Трубецком в литературе. Рассматривая эту статью, мы можем проследить, как изменялась оценка С.П. Трубецкого, но вопрос о причинах этих изменений до сих пор остается открытым.

Н.Г. Ремизова отмечала, что долгое время «исследователи заостряли основное внимание на поведении последнего (С.П. Трубецкого. - М.Б.) в день 14 декабря, а его деятельности в тайных обществах почти не уделяли внимания» [1, с. 14]. Следуя Н.Г. Ремизовой, можно сделать вывод, что восприятие фигуры С.П. Трубецкого диктовалось общим пониманием событий междуцарствия 1825 г. Анализ генезиса представлений о С.П. Трубецком неразрывно связан с анализом сложившихся в литературе общих концепций междуцарствия.

«Историография декабризма возникла сейчас же после того, как прогремели пушки на Сенатской площади» [2, с. 6]. Действительно, правительственная концепция восстания, как показала А.Г. Готовцева [3], начала формироваться сразу после разгрома восстания. «На следующий день официально в газете "Санкт-Петербургские ведомости" появилось написанное Блудовым первое сообщение о произошедших событиях» [4, с. 17]. Таким образом, перу Д.Н. Блудова принадлежит самая первая концепция междуцарствия и восстания. Результатом его деятельности стало создание «Донесения следственной комиссии» [5] - документа, отобразившего правительственную трактовку развития тайного общества, в том числе в декабре 1825 г.

Итак, согласно правительственной концепции, 27 ноября 1825 г., получив сообщение о смерти Александра I, лидеры Северного общества приняли решение об уничтожении организации. Но появившиеся слухи о том, что Константин Павлович не примет престол, дали заговорщикам возможность воспользоваться этими обстоятельствами. В первые дни междуцарствия С.П. Трубецкой был избран диктатором. В ходе совещаний был разработан план, согласно которому в момент переприсяги членам общества необходимо было провоцировать солдат к возмущению, а затем «с первым полком, который откажется от присяги, идти к ближайшему, а там далее, увлекая один за другим» [5, с. 53].    
 
Вслед за этим должны были последовать переговоры с Николаем Павловичем, в результате которых необходимо было добиться созыва учредительного собрания. Согласно «Донесению...», К.Ф. Рылеев считал, что войскам необходимо идти на Петровскую площадь и переговоры вести с Сенатом, в результате которых учредить временное правление. Таким образом, в соответствии с «Донесением.», план восстания был предложен С.П. Трубецким, но в него были внесены коррективы К.Ф. Рылеева. Эти изменения и стали реализовываться в день 14 декабря.

В «Донесении. » С.П. Трубецкой изображен деятельным участником подготовки восстания. Он был избран диктатором - «полновластным начальником» [5, с. 59]. На встрече 8 декабря С.П. Трубецкой, согласно «Донесению.», совместно с Г.С. Батенковым разработали план непременных преобразований государства в случае победы восстания [5, с. 50]. Он участвовал в собраниях тайного общества 12 и 13 декабря, где предлагал провозгласить императором Александра Николаевича [5, с. 52], а также разработал план восстания «от полка к полку» [5, с. 53] и Манифест [5, с. 54].

При этом в ходе подготовки восстания С.П. Трубецкой, согласно «Донесению...», проявлял нерешительность. 27 ноября именно он предложил распустить общество [5, с. 49]. В ходе обсуждения программы преобразований заявлял, «что войск за них, вероятно, будет очень мало» [5, с. 50]. Вечером 13 декабря стал проситься отпустить его на юг [5, с. 54]. И в итоге, «чем ближе подходило <...> роковое мгновение <...>, тем больше изъявлял нерешимости избранный им начальник, уже, видимо, волнуемый раскаянием или, по крайне мере, страхом» [5, с. 54].

После рассказа о подготовке восстания в «Донесении.» идет описание событий 14 декабря. События освещаются только с одной стороны: раскрывается, как поднимались полки. О том, как восстание было подавлено, не говорится ни слова. 14 декабря Николай I одержал важную военную и политическую победу. Но, видимо, пока воспоминания об этом событии не улеглись, власти не решились воспевать мужество и доблесть государя, расстрелявшего собственную гвардию.

Поэтому события 14 декабря описываются не как победа Николая I, а как поражение восставших. Подчеркивается их разобщенность, внутренние противоречия, хаотичность действий. И в конечном счете называется главная причина поражения: «Но из людей, кои были душою заговора или обещали принять главное начальство над вовлеченными в обман войсками, явился на сборном месте один Якубович и ненадолго <...>, он вскоре оставил мятежников» [5, с. 58]. Таким образом, причина поражения восстания, согласно «Донесению.» - измена лидеров: С.П. Трубецкого, К.Ф. Рылеева, Г.С. Батенкова, А.И. Якубовича и А.М. Булатова.

Измена последних объясняется в «Донесении.» следующим образом: 13 декабря они были представлены С.П. Трубецкому. У них возникло подозрение, что восстание может привести С.П. Трубецкого на престол, из-за чего они приняли решение не содействовать участникам мятежа [5, с. 55]. Отсутствие К.Ф. Рылеева объясняется так: «увидев, что нет князя Трубецкого на площади, поехал искать его и не возвращался» [5, с. 58]. Г.С. Батенков, узнав, как развиваются события, «спешил присягнуть, забыв о планах для перемен в государстве» [5, с. 58]. И наиболее малодушно повел себя С.П. Трубецкой: «скрывался от своих сообщников, он спешил в Главный штаб присягать <...>, ему несколько раз делалось дурно; он бродил весь день из дома в дом, удивляя всех встречавших его знакомых, наконец, пришел ночевать к своему свояку, посланнику австрийского двора» [5, с. 58].

Итак, в «Донесении.» предлагается первая по времени трактовка ключевых событий периода междуцарствия. События представлены следующим образом. Присяга Константину и перспектива переприсяги Николаю стали основной причиной начала подготовки восстания. В первых числах декабря 1825 г. С.П. Трубецкой был избран диктатором. Он предложил план восстания: один из коренных гвардейских полков отказывается от присяги, идет к ближайшему и присоединяет его к себе и т. д. При этом у К.Ф. Рылеева было особое мнение, что все неприсягнувшие полки должны идти на Сенатскую площадь. Так и произошло 14 декабря. Но в решающий момент все лидеры изменили, и в результате восстание потерпело поражение. Таким образом, первая концепция 14 декабря указывает на пятерых предателей, один из них изменил по малодушию - С.П. Трубецкой.

Изданием «Донесения ...» реализация правительственной концепции не ограничилась. Сразу после подавления восстания Николай I проводил встречи с представителями дипломатического корпуса иностранных государств и давал поручения российским представителям за рубежом предлагать «верное» освещение событий. С.Н. Искюль [6] проанализировал мероприятия российского Министерства иностранных дел, связанные с освещением событий 14 декабря.

Эту деятельность можно охарактеризовать как интенсивную. В частности, 15 декабря К.В. Нессельроде отправил российским представителям за границей циркулярную депешу с описанием событий восстания. 16 декабря состоялась встреча К.В. Нессельроде с английским (Стрэнгфордом), французским (Лаферроне) и австрийским (Лебцельтерном) послами. 19 декабря российским представительствам был разослан циркуляр, уточнявший содержание депеши. 20 декабря состоялся официальный прием иностранных дипломатов Николаем I. Кроме того, в последних числах декабря были отправлены известительные грамоты главам европейских государств и президенту США.

В дипломатических документах и в ходе приемов предлагалось истолкование событий. Во время неофициальных встреч оно дополнялась акцентами и нюансами. В итоге на Западе было сформировано ясное представление о событиях 14 декабря, отразившееся в прессе и публицистике. А.Н. Шебунин, анализируя процесс освещения восстания на Западе, отметил, что восприятие основывалось на «Донесении.» и «что к нему прибавлялись ходячие слухи» [7, с. 309]. При этом А.Н. Шебунин специально в выводе работы подчеркивает: «Большая часть этих слухов пущена <...> в оборот еще в 1826 году и имеет официальное русское происхождение» [7, с. 310]. В данном контексте интересно наблюдение С.Н. Искюля о том, что российские дипломаты тщательно отслеживали публикации относительно событий 14 декабря и требовали излагать события в соответствии с официальной версией [6, с. 259].

Истолкование событий посредством Министерства иностранных дел вкупе со слухами и анекдотами, исходившими из того же источника, можно считать формой реализации правительственной концепции восстания. А.Н. Шебунин обратил внимание, что одним из наиболее повторявшихся в западной прессе сюжетов был рассказ об аресте и первом допросе С.П. Трубецкого [7, с. 290-291]. Этот эпизод изображался следующим образом: С.П. Трубецкой днем 14 декабря не явился на Сенатскую площадь, вечером и ночью прятался в доме князя Лебцельтерна, а когда был арестован и доставлен к Николаю I, на первом же допросе упал перед ним на колени и умолял о пощаде. В специальной статье мы показали, что события в ходе первого допроса развивались иначе, чем это преподносилось [8].

Но, имея в распоряжении подобный сюжет, публицистам сложно было отказать себе ярко его репрезентовать. А.Н. Шебунин так пересказывает сообщение французского «Le Moniteur universel»: «И вот, этот "сентиментальный филантроп, этот хороший муж" стал во главе "шайки тигров", стремившихся сделать стольких женщин вдовами и "утолить свою жажду крови на императорской семье". В день восстания этот "своеобразный Катилина" струсил»[7, с. 291].

Конечно, сюжет о падении на колени представлял собой находку для западной прессы. В 1820-е годы в Европе в литературе господствует романтизм. Писать об исключительных персонажах в исключительных обстоятельствах - самое доходное дело.  В случае с С.П. Трубецким сама история преподносила эпизод, полный художественного драматизма. Крупнейшая европейская империя, мятеж с целью свержения самодержавия, лидер заговорщиков - представитель одного из древнейших родов, избран «диктатором». И вот в решающий момент он не является к своим товарищам, скрывается в доме иностранного посла и после ареста во время первого же допроса умоляет сохранить ему жизнь. Чуть позже появляются сообщения о том, что за С.П. Трубецким в Сибирь последовала его супруга. Это сделало биографию С.П. Трубецкого одним из наиболее ярких и интересных эпизодов российской истории первой половины XIX в.

Этот вывод подтверждается анализом содержания европейской публицистики 1830-1840 гг. А.Н. Шебунин, рассматривая указанные произведения, в каждом из них обнаруживает рассуждение о неудачном выборе диктатора восстания [7, с. 295-310]. В европейском общественном мнении сложился стереотип о мягкости и нерешительности С.П. Трубецкого. В основе этого стереотипа лежит сюжет о падении на колени в ходе первого допроса, а значит, и искреннем раскаянии, и малодушии.

Этот стереотип органично дополнял содержание «Донесения.». Восстание потерпело поражение из-за предательства вождей, один из них это сделал из-за трусости - С.П. Трубецкой. В ночь на 15 декабря на первом допросе он молил о пощаде. Драматизм эпизода, внимание публицистов к этому сюжету именно неявку С.П. Трубецкого выдвинули на передний план. Отсутствие на Сенатской площади К.Ф. Рылеева, Г.С. Батенкова, А.И. Якубовича и А. М. Булатова из ключевого момента трансформировалось в малозначительное обстоятельство. Сформировалось четкое объяснение причины поражения - неявка «диктатора».

Дальнейшее развитие правительственной концепции связано с именами М.А. Корфа и М.И. Богдановича В работе М.А. Корфа «Восшествие на престол Николая I» [9] внимание фокусируется прежде всего на фигуре и деяниях самого будущего императора, С.П. Трубецкой ни разу не упоминается. В труде М.И. Богдановича [10] немало внимания уделяется истории тайного общества до 19 ноября 1825 г. Вызывает интерес характеристика, данная М.И. Богдановичем С.П. Трубецкому: «Вообще - Трубецкой являлся человеком надменным, желавшим играть видную роль и страшившимся исполнить собственные предначертания. Его бездействие в день 14 декабря 1825 года <.> ослабило пагубную решимость его сподвижников и уменьшило число жертв безумного покушения» [10, с. 444].

Эту короткую характеристику можно считать квинтэссенцией развития правительственной концепции в XIX в.: 1) ввиду доблести и мужества Николая I восстание изначально было обречено на неудачу (М.А. Корф); 2) лидеры восставших изменили делу («Донесение.»); 3) С.П. Трубецкой не явился на площадь из-за трусости и по малодушию (стереотип общественного мнения, сформировавшийся из-за слухов о его поведении на первом допросе).

В конце XIX - начале XX в. в литературе стали предприниматься попытки иначе трактовать поведение С.П. Трубецкого в день 14 декабря. Но, как показывает анализ Н.Г. Ремизовой [1, с. 9-14], это были не специальные исследования, а статьи для энциклопедий, публикации в прессе. Крупные работы, появившиеся в этот период, были посвящены изучению эволюции общественно-политических взглядов декабристов. Речь идет об исследованиях А.Н. Пыпина [11], В.И. Семевского [12], М.В. Довнар-Запольского [13] и др. В них события междуцарствия оставались в стороне от внимания исследователей. Оно фокусировалось на изучении эволюции идеологии движения.

В этих обстоятельствах С.П. Трубецкой оказался на втором плане, ведь его перу принадлежат лишь комментарии к Конституции Н.М. Муравьева и набросок «Манифеста к русскому народу». Ярким примером, подтверждающим эту мысль, является монография А.Н. Шебунина «Декабристы» [14], написанная, правда, уже в 1920-е годы и не опубликованная до сих пор, а современному исследователю знакомая лишь в рукописном варианте. А.Н. Шебунин уделял пристальное внимание характеристике общественно-политических взглядов Н.М. Муравьева, П.И. Пестеля, И.Д. Якушкина, М.С. Лунина и в результате проведенного анализа выделил основные течения в идеологии декабризма. С.П. Трубецкого он отнес к одному из этих течений лишь на основании того, что им написаны комментарии к Конституции Н.М. Муравьева. Этим наблюдением и ограничился разбор его политического мировоззрения.

Поэтому смело можно сделать вывод о том, что когда в конце XIX - начале XX в. общественно-политические взгляды декабристов стали актуальной исследовательской проблемой, мировоззрение С.П. Трубецкого не привлекало пристального внимания. Отсутствие ясных представлений о характере политического мышления С.П. Трубецкого оставляло исследователям только один способ объяснить его поступки в день 14 декабря - анализировать отзывы современников о его личных качествах.

Конец XIX - начало XX в. было противоречивым периодом в развитии историографии движения декабристов. Лапидарные и неуверенные попытки отказаться от постулатов правительственной концепции сочетались с ее доминированием в большинстве работ. Говоря об этой противоречивости, Н.Г. Ремизова обращала внимание на то, что С.П. Трубецкого «наиболее резко характеризовали представители правящего лагеря» [1, с. 14]. Наверное, стоит отказаться от однозначности этого вывода.

Сложно одного из отцов-основателей марксисткой историографии М.Н. Покровского отнести к правительственному лагерю. А ведь в 1907 г. он совместно с К.Н. Левиным указывал на «весьма некрасивую роль» [15, с. 97], которую С.П. Трубецкой играл в заговоре, совместно с другими лидерами, отказавшись выполнять свои обязательства. Рассматривая первый допрос, исследователи указали, что Николай I «вышвырнул» С.П. Трубецкого «из кабинета пинком» [15, с. 132]. Таким образом, М.Н. Покровский в 1907 г. в точности воспроизводил правительственную концепцию, причем не соединяя ее элементы, а отдельно воспроизводя содержание «Донесения...» о событиях 14 декабря и сообщения о первом допросе С.П. Трубецкого.

Справедливости ради стоит отметить, что позже М.Н. Покровский несколько раз изменит свою точку зрения на фигуру С.П. Трубецкого. Но сложившееся благодаря правительственной концепции восприятие событий находилось в подкорке любого образованного человека того времени. Яркой иллюстрацией этому может служить произведение Л.М. Рейснер «Князь Сергей Петрович Трубецкой» [16]. Излишне подробно рассказывать о биографии известной советской журналистки и писательницы. Блестяще образованная дочь университетского профессора, объект вдохновения многих поэтов, оживший образ революционной женской красоты, она пишет художественный рассказ о диктаторе восстания 1825 г.

В изображении Л.М. Рейснер С.П. Трубецкой «мерзкий» и «гнилой» человек. В ходе заграничного похода по молодости он увлекся европейскими идеями. Но уже через три года после основания тайного общества оно стало его тяготить, и он сбежал во Францию на два года. Известие о ликвидации Союза Благоденствия его обрадовало, но понимание того, что П.И. Пестель продолжает начатое дело, заставило участвовать в Северном обществе. Вся его деятельность была направлена на то, чтобы помешать П.И. Пестелю на юге, а К.Ф. Рылееву в Петербурге создать единую и крепкую организацию. Узнав о смерти Александра I и увидев активность К.Ф. Рылеева, С.П. Трубецкой осознал, что отойти от дел значило бы привести К.Ф. Рылеева к власти. Вся его деятельность в период междуцарствия - попытка сорвать выступление. Он предложил неудачный план, отговаривал участвовать и в конечном счете не явился на площадь, а весь день 14 декабря искал, как бы присягнуть Николаю I.

Л.М. Рейснер не просто воспроизводит николаевское восприятие событий, отдельные фрагменты она гиперболизирует и заостряет. Конечно же, знак минус в оценке движения и восстания меняется на плюс, но С.П. Трубецкой остается тем же, кем и был в правительственной концепции.

Эта статья была написана и опубликована в 1925 г., в год столетнего юбилея со дня восстания. Значение этой даты в историографии движения декабристов сложно переоценить. Как пишет М.М. Сафонов, «появление специальных работ, посвященных событиям 14 декабря, в которых подробно рассматривался план выступлений, было связано с празднованием столетнего юбилея восстания декабристов» [17, с. 256]. Среди этих исследований прежде всего следует назвать работы Е.В. Сказина «Восстание 14 декабря 1825 года» [18] и А.Е. Преснякова «14 декабря 1825 года» [19]. Они были подробно проанализированы М.М. Сафоновым [17] в отдельной статье. Он отметил, что в них превалировала мысль, согласно которой реального конкретного плана выступления тайное общество так и не выработало. Но они ознаменовали собой отказ от правительственной концепции восстания и стали попыткой предложить новое истолкование событиям 14 декабря.

Тогда же в 1925 г. выходит статья Н.Ф. Лаврова «Диктатор 14 декабря» [20], посвященная политической биографии С.П. Трубецкого. Работе Н.Ф. Лаврова присущи отличительные черты ранней марксистской историографии. На исторический процесс, пусть и не всегда последовательно, он стремился смотреть с позиции экономического детерминизма. Кроме того, стоит отметить еще один важный момент: Н.Ф. Лавров в своем распоряжении имел ограниченный круг материалов, что определило некоторую узость источниковой базы исследования.

Н.Ф. Лавров рассматривает основные проблемы биографии С.П. Трубецкого, начиная с детских лет и завершая днем восстания 14 декабря, а затем арестом. Пытаясь сфокусироваться на биографии С.П. Трубецкого, Н.Ф. Лавров зачастую уходит к решению общих вопросов истории движения декабристов. Необходимо подчеркнуть, что Н.Ф. Лавровым предложена оригинальная концепция восстания и определение роли С.П. Трубецкого в решающие дни периода междуцарствия.

Согласно Н.Ф. Лаврову, в первых числах декабря тайное общество внимательно следило за тем, как решался вопрос о престоле. 9 декабря было принято окончательное решение начать подготовку восстания. «Учет сил» дал возможность построить план, «безошибочно сулящий успех» [20, с. 196] - речь идет о плане, подразумевавшем восстание полка и движение к следующему для «революционизации». Как пишет Н.Ф. Лавров, «конкретно предложено было», что восстание начнет Гвардейский экипаж, направится к Измайловскому полку, затем и к конному саперному эскадрону; Московский полк привлечет к восстанию Егерский, Гренадерский поднимет артиллерию, а Финляндский придет самостоятельно.

12 декабря стало ясно, что для реализации этого плана у общества недостаточно сил: «можно было рассчитывать только на 3 гвардейские части» [20, с. 200]. Недостаточность сил и понимание того, что «артиллерия палить будет», заставили С.П. Трубецкого изменить план. Ключевым элементом должны были стать арест и убийство Николая Павловича. Наряду со взятием дворца предполагалось захватить и Петропавловскую крепость силами Гренадерского полка под командованием помощника диктатора А.М. Булатова. «Овладение дворцом предполагалось после успешного сбора необходимых воинских частей» [20, с. 201], и эта задача возлагалась на другого помощника диктатора А.И. Якубовича. Распределяя обязанности, С.П. Трубецкой назначил начальником штаба Е.П. Оболенского, а на себя, по мнению Н.Ф. Лаврова, «принял политическую диктатуру и общее руководство восстанием» [20, с. 202].

13 декабря стало ясно, что нельзя рассчитывать ни на Финляндский, ни на Измайловский полки. Сомнение вызывал выход Гренадерского и Московского полков. В этой ситуации у С.П. Трубецкого «возникла мысль о том, чтобы отложить восстание в Петербурге и отправиться в Киев» [20, с. 203]. Но он этого не сделал и, согласно Н.Ф. Лаврову, внес еще одну коррективу в план: если ранее предполагалось, что войска соберутся на Петровской площади, а потом приступят к штурму Зимнего дворца, то теперь было решено, что «часть, которая придет первой на Петровскую площадь, должна немедленно захватить дворец» [20, с. 203].

Отсутствие С.П. Трубецкого на Сенатской площади Н.Ф. Лавров объясняет именно этими изменениями плана. Большую часть дня С.П. Трубецкой провел в здании Главного штаба, так как ожидал, что первая часть, вышедшая на Сенатскую площадь, отправится на штурм Зимнего дворца. Из представления о характере плана Н.Ф. Лавров сделал вывод и о виновниках его срыва: К.Ф. Рылеев и А.И. Якубович не пошли в Гвардейский экипаж, А.М. Булатов не возглавил Гренадерский полк, и даже А.А. Бестужев и Д.А. Щепин-Ростовский, выведя на Сенатскую площадь Московский полк, не повели его на штурм царской резиденции. С учетом срыва плана появление С.П. Трубецкого на Сенатской площади не смогло бы привести восстание к успеху, и поэтому его неявка, согласно Н.Ф. Лаврову, «была измена не делу, а товарищам» [20, с. 207].

Таким образом, Н.Ф. Лавров по-новому интерпретировал ключевые сюжеты истории междуцарствия. Первым высказал гипотезу о том, что «диктаторские» полномочия С.П. Трубецкого подразумевали прежде всего политическое руководство подготовкой и ходом восстания. Именно им был разработан первый план восстания, в который он затем дважды в связи с недостаточностью сил вносил коррективы. Н.Ф. Лавров указал, что именно С.П. Трубецкому принадлежала и инициатива захвата Зимнего дворца, а значит, и возможного цареубийства. Поведение С.П. Трубецкого в день 14 декабря нельзя трактовать как трусость. Восстание потерпело поражение из-за того, что ключевые исполнители решений диктатора, такие как К.Ф. Рылеев, А.А. Бестужев, А.И. Якубович и А.М. Булатов, по большому счету саботировали распоряжения.

Кроме того, Н.Ф. Лавров рассматривает вопрос о поведении С.П. Трубецкого на первом допросе. Отметив, что вся информация о падении распространялась из окружения Николая I, он считал, что можно сомневаться в ее достоверности. Несмотря на высказанные сомнения, Н.Ф. Лавров пришел к выводу, что после ареста в ночь с 14 на 15 декабря на допросе у Николая I С.П. Трубецкой упал перед ним на колени. В результате у Н.Ф. Лаврова сложился противоречивый образ «диктатора 14 декабря»: не явился на площадь не в силу трусости, а из-за сложившихся обстоятельств, но после ареста проявил малодушие и унизительно повел себя на первом допросе.

В 1932 г. выходит статья Н.М. Дружинина «Трубецкой как мемуарист» [21], которая является по своей сути развернутым комментарием к публикуемым вместе с ней «Запискам» С.П. Трубецкого из архива И.Д. Якушкина. Следуя принципам экономического детерминизма, Н.М. Дружинин смотрит на участников движения декабристов, исходя из их имущественного положения и сословного статуса. С.П. Трубецкой вместе с Н.М Муравьевым и М.С. Луниным оказался в группе «буржуазного дворянства», которую «мелкобуржуазные группировки увлекли на революционную дорогу» [22, с. 363].

26

Согласно Н.М. Дружинину, представители этой группы (буржуазного дворянства), оказавшись на каторге и в ссылке, стремились «сознательно отмежеваться <.> от всякого политического радикализма» [22, с. 363] и поэтому в своих мемуарах предлагали подчеркнуто либеральное истолкование истории тайного общества и событий 14 декабря. Так, Н.М. Дружинин приходит к выводу, что «Записки» «не объективные и точные воспоминания участника, а тенденциозно-публицистическое произведение современника» [22, с. 370]. Подобное восприятие мемуаров привело к чрезмерному доверию к материалам следствия. В результате Н.М. Дружинин в отношении С.П. Трубецкого повторяет основные выводы «Донесения.», облачая их в категории марксистской историографии.

Но подобно тому, как на смену извилистым постройкам конструктивизма 1920-1930-х годов пришли величественные здания сталинского ампира, так научные концепции зари советской эпохи уступили место единой и стройной концепции истории движения декабристов. Экономический детерминизм, использовавшийся для объяснения частных моментов, стал методологической основой для восприятия целой эпохи. Речь идет о концепции М.В. Нечкиной. Ее предшественники использовали экономический детерминизм, чтобы связать аристократизм С.П. Трубецкого и его иногда достаточно осторожную позицию. Аграрный проект П.И. Пестеля истолковывался как мелкобуржуазный, и эта пресловутая мелкобуржуазная непоследовательность виделась в других его поступках.

М.В. Нечкина выбрала «иной путь». Она двигалась не от источника к его истолкованию и от истолкования к концепции исторического процесса. Она пошла в противоположном направлении: от концепции к истолкованию источника. В основу концепции были положены статьи В.И. Ленина. Анализ его работ дал М.В. Нечкиной точку опоры для создания концепции, определил ее будущие основные постулаты: 1) декабристы стояли у истоков освободительного движения против царизма; 2) по своему характеру декабристы - дворянские революционеры; 3) их революционность носила ограниченный буржуазно-демократический характер [2, с. 19-29].

Эти постулаты, вписанные в формационный подход, образовали основные элементы концепции. Согласно М.В. Нечкиной, Россия начала XIX в. находилась в периоде кризиса феодальной формации, о чем свидетельствовали многочисленные крестьянские бунты. Россия находилась на пороге буржуазно-демократической революции. Но в силу слабого развития буржуазии функции низвергателя прежних порядков взяли на себя дворянские революционеры - декабристы. Таким образом, как подчеркивает М.М. Сафонов, М.В. Нечкина «стремилась представить события 14 декабря как вооруженную попытку дворянских революционеров совершить переход России от феодальной формации к капиталистической» [17, с. 272].

Окончательная цель восстания, согласно М.В. Нечкиной, определяла все обстоятельства его подготовки. Поэтому анализ событий она начинает с реконструкции плана революционных преобразований. Если восстание - это попытка перехода от феодальной к капиталистической формации, а значит, и переходу от феодальной к капиталистической государственности, то для М.В. Нечкиной крайне важно показать, как декабристы планировали разрушить старую и создать новую политическую систему. По ее мнению, ключевой целью восстания являлся созыв учредительного собрания - Великого собора, который должен был бы принять конституцию.   
 
Как писала исследовательница, «Великий собор созывается для того, чтобы заменить устаревший и унизительный самодержавно-крепостной строй России новым - представительным строем» [23, с. 229]. В этой фразе отчетливо прослеживаются формационная концепция и идея о создании новой, буржуазной государственности. Но, по М.В. Нечкиной, созыв Великого собора предполагалось провести через три месяца после восстания, в ходе которого орган «старой государственной машины» - Сенат - должен был издать манифест, в котором провозглашались гражданские свободы, уничтожение крепостного права и рекрутства, а главное, объявлялось об «уничтожении бывшего правления». 

Таким образом, уничтожение феодального государства начиналось в день восстания и завершалось принятием конституции. Поскольку издание манифеста, по М.В. Нечкиной, должно было стать ключевым, основным завоеванием восстания, то весь план его проведения был сконцентрирован на «принуждении» Сената. Сбор войск на Сенатской площади и давление на сенаторов в изложении М.В. Нечкиной превосходили и по значению все прочие действия: захват Зимнего дворца и Петропавловской крепости, покушение на императора. Все эти элементы плана играли подчиненную роль.

Для М.В. Нечкиной, что следует еще раз подчеркнуть, парадигма «декабристы - первые русские революционеры» играла чрезвычайно важную роль в восприятии конкретного исторического материала. «Тайному обществу» априорно приписывались организационные черты революционной партии, а именно демократический централизм в принятии решений. Поэтому М.В. Нечкина не могла допустить, что среди декабристов в ходе обсуждения плана действий могли возникнуть жесткие разногласия и даже расколы. Обсуждение плана М.В. Нечкина представила как «борьбу мнений» в ходе «долгих и страстных прений» [23, с. 225].

В результате был выработан приемлемый для всех план, причем, как замечает М.В. Нечкина, «неправильно сказать, что в этом плане победило мнение определенной группы, с которым не согласилась какая-нибудь другая» [23, с. 227]. Этот план состоял в следующем: «Утром 14 декабря восставшие полки собираются на Сенатской площади и силой оружия принуждают Сенат издать "Манифест к русскому народу"»; «моряки-гвардейцы и измайловцы занимают Зимний дворец и арестовывают царскую семью»; «финляндский полк и гренадеры занимают Петропавловскую крепость» [23, с. 250-251].

Таким образом, согласно М.В. Нечкиной, события, в соответствии с планом, должны были развиваться так: гвардейские полки поднимают восстание, принуждают Сенат принять Манифест - программу революционных преобразований, учреждается Временное Правление. Оно созывает Великий собор, который принимает Конституцию. Так, согласно М.В. Нечкиной, декабристы должны были обеспечить победу в России буржуазно-демократической революции и переход из феодальной формации в капиталистическую. Объективные предпосылки для этого созрели.

Но восстание потерпело поражение. Неудачу М.В. Нечкина видит прежде всего в «ограниченной дворянской революционности»: П.Г. Каховский отказался совершить цареубийство, А.И. Якубович - вести гвардейский экипаж на Зимний дворец... А самое главное - «намерение изменить восстанию зародилось в душе С.П. Трубецкого» [23, с. 260]. Для М.В. Нечкиной С.П. Трубецкой - ключевая фигура подготовки восстания. С.П. Трубецкой был автором программного документа - «Манифеста к русскому народу», в котором провозглашались требования «ликвидировать крепостное право, т. е. изменить производственные отношения» [23, с. 273]. Представления о тайном обществе как о революционной организации однозначно определяли статус «диктатора». Это полновластный лидер, предводитель, вождь! И вот в обстоятельствах, когда в России созрели все предпосылки для прогрессивной на тот момент буржуазно-демократической революции, в дело вмешивается субъективный фактор - измена лидера. В обстоятельствах, когда восстание было подавлено, необходимо было найти виновника неудачи. Эту роль историк отвела С.П. Трубецкому - «обманувшему товарищей диктатору».

Рассматривая концепцию М.В. Нечкиной, следует еще раз подчеркнуть, что она ставила перед собой задачу показать декабристов как первых революционеров, зачинателей процесса, итогом которого стала Октябрьская революция. Поэтому в ее работах присутствует тенденция к героизации наиболее радикальных членов тайного общества. В частности, К.Ф. Рылеев и его ближайшие сподвижники представлены как пламенные революционеры. Но отсутствие К.Ф. Рылеева на Сенатской площади М.В. Нечкина если уж и заметила, то по крайне мере не объясняла трусостью и малодушием. Ведь она считала радикальность политической программы несомненным достоинством, а умеренность и осторожность - очевидным недостатком. Поэтому в адрес С.П. Трубецкого на протяжении всей работы звучат упреки и нелицеприятные характеристики.

Таким образом, взгляд М.В. Нечкиной на ход и характер восстания можно определить следующим образом: 1) объективно Россия к 1825 г. созрела для буржуазно-демократической революции; 2) поэтому главные причины поражения носят субъективный характер - характеры и цельность мировоззрения предводителей восстания (хрупкая дворянская революционность); 3) измена С.П. Трубецкого, предводителя восстания, сыграла решающую роль в поражении восстания.

Концепция М.В. Нечкиной стала классической для советской историографии. М.М. Сафонов обозначает ее как сталинскую [17, с. 272] концепцию движения декабристов. Наверное, вполне допустимо было бы ее определить как правительственную. Сопоставляя две правительственные концепции - николаевскую и сталинскую, обнаруживаем в них гораздо больше общих черт, чем существенных различий. Д.Н. Блудов должен был объяснить поражение восстания, избегая описания подавления восстания, и объяснил его изменой вождей. Происхождение и семейная связь С.П. Трубецкого с австрийским посланником заставили предпринять недюжинные усилия, чтобы его дискредитировать. Благодаря распущенным слухам трусость и измена именно С.П. Трубецкого стали видеться основной причиной поражения. М.В. Нечкина должна была объяснить причины поражения восстания, имея в виду постулаты «сталинской концепции общественно-экономических формаций». Всему виной хрупкая дворянская революционность, а самой непоследовательной, даже не революционной, оказалось революционность у избранного диктатора - С.П. Трубецкого.

Работа М.В. Нечкиной определила восприятие личности С.П. Трубецкого в последующей советской историографии [24-25]. Чрезвычайная идеологизированность и жесткость расстановки акцентов М.В. Нечкиной подталкивали ряд публицистов и исследователей к смягчению оценок деятельности С.П. Трубецкого. В 1981 г. в журнале «Дружба народов» вышла публицистическая статья Ю.Д. Полухина «Споры о Сергее Трубецком» [26]. Публицист предпринял попытку разобраться в характерных чертах личности С.П. Трубецкого. В работе отмечаются его осторожность, аккуратность, практичность. Ю.Д. Полухин предпринял попытку иначе посмотреть на причину неявки С.П. Трубецкого на Сенатскую площадь и дать иную трактовку моральной оценке его «предательства».

В этот же период (конец 1970-х - начало 1980-х годов) начинают появляться работы Я.А. Гордина. Его внимание к теме восстания декабристов в завершенном виде нашло отражение в работе «Мятеж реформаторов» [27]. Несмотря на публицистический характер работы, она содержит интересный взгляд на рассматриваемый сюжет. 

Анализируя вопрос о плане восстания, существующие источники Я.А. Гордин трактовал следующим образом: план подразумевал, что гвардейский экипаж как самое надежное подразделение должен был захватить Зимний дворец, все остальные полки должны были собраться на Сенатской площади и образовать оперативный резерв, которым можно было бы распорядиться в зависимости от развития ситуации. Согласно плану С.П. Трубецкой распределил обязанности, назначив помощниками диктатора А.М. Булатова и А.И Якубовича. Накануне восстания А.М. Булатов и А.И. Якубович заподозрили С.П. Трубецкого и К.Ф. Рылеева в честолюбивых планах. Как пишет Я.А. Гордин, «Булатов был уверен, что Рылеев и его сподвижники стараются для того, чтобы сменить на российском престоле династию Романовых династией Трубецких» [27, с. 184].

Из этих подозрений выводится основная причина неудачи восстания - декабристов подвела не трусость С.П. Трубецкого и не неудачный план, а саботаж решений лидеров со стороны «декабристской периферии» в лице А.М. Булатова и А.И. Якубовича. Таким образом, ключевая идея Я.А. Гордина заключается в том, что в стане заговорщиков существовала группа противоречий между лидерами и ближайшими сподвижниками. Именно эта разобщенность в конечном счете привела к поражению восстания.

В 1983 г. в серии «Полярная звезда» были опубликованы основные источники, касающиеся участия С.П. Трубецкого в движении декабристов. Издание открывается вступительной статьей В.П. Павловой «Декабрист С.П. Трубецкой» [28]. Рассматриваемая статья интересна прежде всего разнообразным сочетанием концептуальных оценок движения декабристов. В.П. Павлова свое исследование строит, базируясь на выводах М.В. Нечкиной. Тем не менее автор приводит ряд наблюдений, дающих возможность оправдать диктатора 14 декабря.

Работа В.П. Павловой была охарактеризована в статье Е.М. Даревской «Завершен ли спор о С.П. Трубецком?» [29]. Рецензент пришла к выводу, что В.П. Павлова «осветила и оценила жизнь и деятельность известного декабриста: его заслуги в создании первого тайного общества в 1816 г., длительную руководящую роль в Северном обществе, мужественное поведение на каторге и поселении, но также и драматические страницы восстания и следствия» [29, с. 159]. Однако, рассматривая события междуцарствия, по мнению Е.М. Даревской, В.П. Павлова, «к сожалению, увлеклась "новацией" Я.А. Гордина, расширила и углубила ее с целью оправдать Трубецкого» [29, с. 159]. С подобной характеристикой едва ли можно согласиться. В работе В.П. Павловой эклектически объединяются постулаты двух противоречащих друг другу концепций. В.П. Павлова предприняла попытку, как нам представляется, встроить наблюдения Я.А. Гордина в концепцию движения декабристов М.В. Нечкиной.

Тем не менее работы Я.А. Гордина и В.П. Павловой привлекли внимание к проблеме функций А.М. Булатова в день 14 декабря. Этому вопросу посвятила отдельную статью Н.Г. Ремизова. Проанализировав существующие в литературе мнения о возможной замене диктатора накануне выступления, она пришла к выводу, что «нет особых оснований утверждать с совершенной точностью, что эта замена Трубецкого Булатовым состоялась» [30, с. 18].

Статьи, посвященные участию С.П. Трубецкого в петербургском восстании, продолжили появляться и в постсоветской историографии. Следует отметить работу Н.Д. Потаповой «Позиция С.П. Трубецкого в условиях политического кризиса междуцарствия» [31]. Н.Д. Потапова предприняла попытку проанализировать череду встреч С.П. Трубецкого, связанных с поиском поддержки высшими органами государственной власти и наблюдением за развитием династического кризиса.

Следует отметить и вклад О.И. Киянской в разработку проблем, связанных с оценками деятельности С.П. Трубецкого в период междуцарствия. Занимаясь политическими биографиями П.И. Пестеля и К.Ф. Рылеева, она предложила оригинальный подход рассматривать ключевые моменты участия декабриста в тайном обществе в контексте его служебной карьеры. Этот метод был также реализован в совместной работе с А.Г. Готовцевой «"Человек, заслуживающий доверия": князь Сергей Трубецкой в заговоре и на службе» [32].   
 
В статье в центре внимания находятся две проблемы: обстоятельства путешествия С.П. Трубецкого в Европу в 18191821 гг. и назначение его дежурным штаб-офицером 4-го пехотного корпуса в 1824 г. Относительно событий декабря 1825 г. отмечается, что «"для невыхода на площадь" у князя были свои, веские основания, анализ которых требует отдельного исследования» [32, с. 139]. При этом С.П. Трубецкому дается емкая характеристика: «и в заговоре, и на службе князь был самостоятельной фигурой», поэтому «трудно было бы ждать от того, кто не был пешкой в игре Дибича и Эртеля, роли пешки в игре Рылеева и Сергея Муравьева-Апостола» [32, с. 139].

Одним из крупнейших современных специалистов по истории междуцарствия является М.М. Сафонов. В ряде статей он, по сути дела, предложил новую концепцию развития заговора накануне петербургского восстания, в рамках которой предлагается оригинальная трактовка ключевых проблем участия С.П. Трубецкого в подготовке восстания. Следует отметить, что начальной точкой рассмотрения основных событий жизни тайного общества в период междуцарствия для М.М. Сафонова является выявление главных механизмов поведения декабристов на следствии и анализ эволюции их концепций защиты. М.М. Сафонов пришел к выводу, что в период следствия развернулась борьба между С.П. Трубецким и К.Ф. Рылеевым: «Рылеев обвинял. Трубецкой защищался, и очень умело» [33, с. 228]. Анализ противоборства двух лидеров тайного общества подвел М.М. Сафонова к любопытным выводам.

В частности, в статье «Зимний дворец в планах выступления 14 декабря 1825 г.» М.М. Сафонов указывает на ошибочность утверждений о том, что захват Зимнего дворца был элементом плана С.П. Трубецкого. Опираясь на показания Н.А. Бестужева, М.М. Сафонов показал, что захват Зимнего дворца - это корректива, внесенная К.Ф. Рылеевым поздним вечером 13 декабря. Именно К.Ф. Рылеевым было принято решение, что первый восставший полк должен направиться на штурм дворца. Согласно М.М. Сафонову, у заговорщиков было два основных плана: план С.П. Трубецкого, подразумевавший восстание «от полка к полку», и план К.Ф. Рылеева, подразумевавший сбор восставших на Сенатской площади. В конечном счете С.П. Трубецкой «в результате противодействия противников своего плана и прежде всего Рылеева был вынужден уступить и в конце концов согласиться с тем, чтобы отказавшиеся от присяги полки шли не к друг другу, а самостоятельно собирались на площади» [33, с. 235].

Таким образом, в ходе совещаний накануне восстания, согласно М.М. Сафонову, С.П. Трубецкому был навязан план К.Ф. Рылеева. 13 декабря С.П. Трубецкой, видя малочисленность сил, пытался предотвратить восстание, К.Ф. Рылеев, наоборот был готов идти до конца. Но накануне восстания был изменен не только план, но и конкретные исполнители. Согласно М.М. Сафонову, либо 13 декабря вечером, либо утром 14 декабря К.Ф. Рылеев сообщил С.П. Трубецкому о том, что поручил А.М. Булатову командовать войсками в ходе восстания. Поэтому глубоко ошибочна уверенность большинства членов тайного общества, «что именно ему (С.П. Трубецкому. - М.Б.) предназначалось возглавить войска, долженствующие собраться на Сенатской площади ...» [33, с. 257].

Резюмируя сказанное о концепции М.М. Сафонова, подведем итоги. Согласно его наблюдениям в начальный период междуцарствия С.П. Трубецкой разработал план восстания, подразумевавший сбор и вывод войск за город. «Характернейшая черта плана состоит в том, что он был основан не на принуждении Сената, а на содействии Сената и Государственного совета планам заговорщиков» [33, с. 257]. Но поскольку «лидеры конспирации противостояли друг другу не только во время расследования их деятельности, но и накануне решающего выступления» [33, с. 229], под давлением К. Ф. Рылеева С.П. Трубецкой принял план первого, подразумевающий сбор войск на Сенатской площади. Но оставался с ним внутренне несогласным и не верил в успех восстания. В тот же вечер или утром 14 декабря К.Ф. Рылеев объявил ему, что командовать восставшими полками будет А.М. Булатов. Но большинству участников восстания об этом не было известно. Поэтому они ошибочно ориентировались на неявившегося С.П. Трубецкого.

Итак, историография движения декабристов за почти 190 лет существования пережила две правительственные концепции восстания. Первая из них была создана окружением Николая I в период его царствования. Вторая - М.В. Нечкиной в 1950-е годы. Обе концепции сыграли ключевую роль в формировании восприятия движения декабристов. В обеих концепциях по идеологическим причинам, как показано в статье, С.П. Трубецкому отводилась роль предателя и основного виновника неудачи восстания. Эта парадигма стала определяющей в восприятии С.П. Трубецкого в общественном мнении и для широкого круга исследователей. При этом о роли С.П. Трубецкого появлялись и противоположные, положительные мнения. Они были связаны с попытками отдельных историков отойти от канонических концепций и предложить свое истолкование событий междуцарствия 1825 г. Но, к сожалению, подобные мнения известны лишь представителям профессионального исторического сообщества, а в массовом восприятии господствуют постулаты правительственных концепций.

Источники и литература

1. Ремизова Н.Г. Декабрист С.П. Трубецкой в русской и советской историографии // Проблемы историографии общественно-политического движения в России в XIX - начале ХХ в. Иваново: ИвГУ, 1986. С. 327.

2. Нечкина М.В. Движение декабристов. Т. 1. М.: Наука, 1955.483 с.

3. Готовцева А.Г. Движение декабристов в официальной прессе 1825-1826 гг. // Вестн. Росийского гуманитарного ун-та. Сер. Журналистика. 2007. № 9/07. С. 154-199.

4. Киянская О.И. Очерки из истории общественного движения в России в эпоху Александра I. СПб.: Нестор-История, 2008. 302 с.

5. Всеподданнейший доклад высочайше учрежденной Следственной комиссии от 30 мая 1826 г. // Восстание декабристов: материалы по истории восстания декабристов. Т. 17. М.: Госполитиздат, 1980. С. 24-62.

6. Искюль С.Н. 14 декабря 1825 года и деятельность МИД // Философский век. 1998. Вып. 6 (Россия в николаевское время: наука, политика, просвещение). С. 251-261.

7. Шебунин А.Н. Движение декабристов в освещении иностранной публицистики // Бунт декабристов. Л.: Былое, 1926. С. 284-310.

8. Белоусов М.С. «Видимо, в нем погиб блестящий юрист». (Восстание 14 декабря в показаниях князя С.П. Трубецкого) // Вестн. С.-Петерб. ун-та. Сер. 2. 2011. Вып. 1. С. 129-136.

9. Воспоминания великого князя Михаила Павловича о событиях 14 декабря 1825 года (Записанные бароном М.А. Корфом) // 14 декабря 1825 года и его истолкователи. М.: Наука, 1994. С. 355-369.

10. Богданович М.И. История царствования императора Александра I и Россия в его время. Т. 6. СПб.: Типогр. Ф. Сущинского, 1871. 643 с.

11. Пыпин А.Н. Общественное движение в России при Александре I. СПб.: Типогр. М. М. Стасюлевича, 1885. 543 с.

12. Семевский В.И. Политические и общественные идеи декабристов. СПб.: Типогр. 1-й Санкт-Петербургской трудовой артели, 1909. 694 с.

13. Довнар-Запольский М.В. Тайное общество декабристов. Исторический очерк, написанный на основании следственного дела. М.: Типогр. Т-ва И. Д. Сытина, 1906. 340 с.

14. Шебунин А.Н. Декабристы // Отдел рукописей Российской национальной библиотеки (ОР РНБ). Ф. 849. Оп. 1. Д. 73.

15. Левин К.Н., Покровский М.Н. Декабристы // История России в XIX веке. СПб.: А. и И. Гранат, 1907. Ч. 1: Дореформенная Россия (18001840). Т. 1. Введение. История России в конце XVIII века. С. 67-131.

16. Рейснер Л.М. Князь Сергей Петрович Трубецкой // Лариса Рейснер. Избранное. М.: Худ. лит., 1965. С. 412-422.

17. Сафонов М.М. К истории формирования концепции восстания 14 декабря 1825 года в советской историографии // Сибирь и декабристы. Вып. 6. Иркутск: Иркутский музей декабристов, 2009. С. 256-274.

18. Сказин Е.В. Восстание 14 декабря 1825 г. М.; Л.: Московский рабочий, 1925. 84 с.

19. Пресняков А.Е. 14 декабря 1825 г. М.; Л.: Гос. изд-во, 1926. 226 с.

20. Лавров Н.Ф. Диктатор 14 декабря // Бунт декабристов. Л.: Былое, 1926. С. 129-222.

21. Дружинин Н.М. Трубецкой как мемуарист // Декабристы и их время. Т. 2. М.: Изд-во Всесоюзного общества политкаторжан и ссыльнопоселенцев, 1932. С. 23-43.

22. Дружинин Н.М. Трубецкой как мемуарист // Н. М. Дружинин. Революционное движение в России в XIX в. Избранные труды. М.: Наука, 1985. С. 357-372.

23. Нечкина М.В. Движение декабристов. Т. 2. М.: Наука, 1955. 505 с.

24. Васильев А. С.П. Трубецкой. Л.: Лениздат, 1965. 35 с.

25. Зеленцов В.Д. Декабристы-нижегородцы // Записки краеведов. Горький: Волго-Вятское кн. изд-во, 1975. С. 31-57.

26. Полухин Ю.Д. Споры о Сергее Трубецком // Дружба народов. М.: ВААП-Информ, 1981. № 12. С. 215-237.

27. Гордин Я.А. Мятеж реформаторов: 14 декабря 1825 года. Л.: Лениздат, 1989. 395 с.

28. Павлова В.П. Декабрист С.П. Трубецкой. Т. 1. Иркутск: Восточно-Сибирское кн. изд-во, 1983. С. 3-70.

29. Даревская Е.М. Завершен ли спор о С.П. Трубецком?// История СССР. 1990. № 5. С. 151-160.

30. Ремизова Н.Г. Булатов или Трубецкой? // Общественное движение в России в XIX - начале ХХ вв. Иваново: ИвГУУ 1988. С. 519.

31. Потапова Н.Д. Позиция С.П. Трубецкого в условиях политического кризиса междуцарствия // 14 декабря 1825 года. Источники. Исследования. Историография. Библиография. Вып. 1. СПб.: Нестор, 1997. С. 46-57.

32. Готовцева А.Г., Киянская О.И. «Человек, заслуживающий доверия»: Князь Сергей Трубецкой в заговоре и на службе // Россия - XXI. 2011. № 6. С. 106-139.

33. Сафонов М.М. Зимний дворец в планах выступления 14 декабря 1825 г. // Декабристы. Актуальные проблемы и новые подходы. М.: РГГУУ 2008. С. 228-291.

27

М.С. Белоусов

Комментарии С.П. Трубецкого к «Конституции» Н.М. Муравьёва

«Конституция» Н.М. Муравьёва является одним из наиболее важных документов правотворческой деятельности и идейного развития декабристских организаций. Современная наука располагает тремя между собою отличающимися рукописями «Конституции». Одна из них была найдена при обысках во время ареста С.П. Трубецкого и включена в его следственное дело. Вторая сохранилась в семейном архиве Якушкиных. Третья рукопись представляет собой подробный пересказ, выполненный Н.М. Муравьёвым в ходе следствия, и хранится в его деле. Рукопись, обнаруженная в бумагах С.П. Трубецкого, написана почерком князя и снабжена его подробными комментариями. В настоящей статье предполагается проанализировать указанные комментарии и таким образом рассмотреть вопрос о вкладе С.П. Трубецкого в редактирование «Конституции» Н.М. Муравьёва.

Изучение обозначенного комплекса источников началось ещё в дореволюционный период. В конце XIX - начале XX в. атмосфера развивающегося революционного процесса и политических исканий вызвала небывалый интерес к программным установкам декабристов. Основоположником изучения рассматриваемой проблематики можно считать петербургского историка В.И. Семевского. В его фундаментальном труде «Политические и общественные идеи декабристов» поставлены ключевые проблемы изучения «Конституции» Н.М. Муравьёва.

В.И. Семевский, сравнивая редакции, расположил их в хронологическом порядке, установив, что рукопись из бумаг С.П. Трубецкого можно считать первой редакцией, а рукопись из архива Якушкиных относится к более позднему периоду. Особое внимание В.И. Семевский уделил проблеме происхождения конституционного мышления Н.М. Муравьёва и пришёл к выводу о широком заимствовании не только основополагающих идей западноевропейского и американского либерализма, но и конкретных формулировок из конституций и проектов уставных документов. Видя в «Конституции» воплощение либерального мышления, В.И. Семевский указывал на широкую демократическую критику муравьёвского проекта как Южным обществом в целом, так и отдельными членами Северного общества.

Анализ «Конституции» занимает важное место в творческом наследии другого дореволюционного историка - М.В. Довнар-Запольского. В 1907 г. вышла его монография «Идеалы декабристов», в которой работа Н.М. Муравьёва характеризовалась как «весьма несовершенный проект». М.В. Довнар-Запольский критически оценивал цензовую систему, закреплённую в «Конституции», подчёркивая, что таким образом крестьянство лишалось политических прав. Отмечая противоречия организации государственного устройства, он делал вывод о том, что «в ней не достает цельности мировоззрения её автора».

Проект Н.М. Муравьёва историк рассматривал в контексте общественно-политических взглядов декабристов Северного общества. Это подвело его к необходимости пристально рассмотреть критику «Конституции», выраженную в комментариях к первой редакции. Не выясняя автора комментариев, М.В. Довнар-Запольский определял их как демократическую критику «весьма умеренной конституции». Но рассматривая наиболее важные комментарии в отдельности, давал лишь их истолкования, не показав критической направленности против постулатов конституционного проекта.

Вопрос об авторстве комментариев был одним из ключевых для Н.Ф. Лаврова. В 1925 г. вышел юбилейный сборник «Бунт Декабристов», включавший в себя его статью «Диктатор 14 декабря». Н.Ф. Лавров, основываясь на факте, что «Конституция» и комментарии к ней написаны одним почерком, предполагал, что автором последних был С.П. Трубецкой. Сам муравьёвский проект Н.Ф. Лавров определял следующим образом: «Характерной особенностью её является сочетание политического либерализма и даже радикализма с социальным консерватизмом».

Рассматривая комментарии к «Конституции», Н.Ф. Лавров считал, что их содержание даёт возможность утверждать, что «Трубецкой, принимая в целом мнения Н. Муравьёва о планах политических преобразований, расходился с ним в некоторых деталях». Эти расхождения заключались, по мнению Н.Ф. Лаврова, в более последовательном либерализме С.П. Трубецкого. На фоне несколько консервативных способов решения ключевых вопросов Н.М. Муравьёвым С.П. Трубецкой в рассматриваемом исследовании представлен как либерал, который «больше оторвался от классовых интересов дворянства, он больше воспринял психологию нового класса - буржуазии».

Традиционная для советской историографии идея влияния классовой принадлежности как фактора общественно-политических взглядов была близка и Н.М. Дружинину. Рассматриваемому вопросу посвящена работа 1933 г. «Декабрист Никита Муравьёв». Прежде всего, следует указать на проведённую им работу по сопоставлению почерков и решению проблемы датировки сохранившихся рукописей. Согласно Н.М. Дружинину, редакция «Конституции», найденная у С.П. Трубецкого, была написана в конце 1821 - начале 1822 г. и переписана им не ранее чем весной 1822 г. Редакция же из архива Якушкиных написана в 1824 г. и снабжена комментариями В.И. Штейнгейля, Н.А. Бестужева и С.Н. Кашкина.

Н.М. Дружинин оценивал «Конституцию» как плод либеральной мысли, но отмечал тенденцию к компромиссному решению принципиальных вопросов, что, по его мнению, не могло не быть причиной демократической критики. Как пишет Н.М. Дружинин, «даже С.П. Трубецкой, ближайший единомышленник автора, <...> занял более демократическую позицию - потребовал смягчения имущественного ценза, более радикального разрешения аграрного вопроса и полной ликвидации земледельческой общины».

Выводам Н.М. Дружинина близки оценки М.В. Нечкиной. Решение вопроса о датировках сохранившихся редакций позволило поставить вопрос о творческой эволюции «Конституции». М.В. Нечкина считала, что в нумерации «Конституции» необходимо учитывать известные из других источников, но не сохранившиеся редакции. Из этого тезиса была предложена новая последовательность редакций «Конституции»: минский вариант 1821-1822 гг. (из дела С.П. Трубецкого), пущинский вариант 1824 г. (из архива Якушкиных), несохранившийся вариант 1825 г. и вариант, написанный Н.М. Муравьёвым в ходе следствия.

М.В. Нечкина рассматривала «Конституцию» Н.М. Муравьёва и «Русскую Правду» П.И. Пестеля совместно: сопоставляя обстоятельства начала работы, основные содержательные моменты, взаимную критику авторов проектов. М.В. Нечкина, считая политический радикализм и революционность безусловными достоинствами общественного деятеля, оценивала критически проект Н.М. Муравьёва и неизменно подчёркивала его «классовую дворянскую ограниченность». Словами П.И. Пестеля назывался основной недостаток «Конституции» - «ужасная аристократия богатств». Комментарии, данные С.П. Трубецким, М.В. Нечкина характеризовала так: «замечания не столь остры и удары не столь сосредоточены, как в критике Пестеля».

Взгляд М.В. Нечкиной в заострённой форме развивал существовавшую историографическую традицию, рассматривавшую «Конституцию» Н.М. Муравьёва в качестве памятника умеренной либеральной мысли. Комментарии С.П. Трубецкого оцениваются как мягкая демократическая критика воззрений автора проекта. Эта концепция, окончательно сформулированная М.В. Нечкиной, стала господствующей и исчерпывающей начиная с 50-х годов XX в. Можно даже говорить о том, что рассматриваемая проблематика потеряла свою актуальность.

Для последующих исследователей стало традиционным отсылать читателя к «прежде всего фундаментальным исследованиям» М.В. Нечкиной и Н.М. Дружинина. Любопытно, что даже в биографической статье В.П. Павловой «Декабрист С. П. Трубецкой», открывающий соответствующий том из серии «Полярная звезда», автор не рассматривает комментарии, ограничиваясь привычной формулой: «Трубецкой, принимая проект Конституции в целом, высказал ряд серьёзных замечаний».

Однако, возвращаясь к взглядам названных и дореволюционных историков, и советских исследователей, нельзя не заострить внимания на том, что на них оказали неоценимое влияние революционные события начала XX в. Проблемы выкупных платежей, наделения гражданскими правами, формирования избирательного ценза были животрепещущими вопросами политической жизни в этот период. Тот или иной способ их решения априорно ставил общественного деятеля в определенное место спектра политических сил. Вместе с тем способ решения вопроса, по нашему мнению, мог быть продиктован не только политическими спекулятивными воззрениями, но и другими факторами и обстоятельствами.

Итак, осенью 1821 г. в Минске Н.М. Муравьёв создает первую редакцию. По возвращении в Санкт-Петербург передает её С.П. Трубецкому. Последний делает копию и в ходе переписывания снабжает рукопись комментариями. В первоначальном виде в «Конституции» были полностью написаны 10 глав, включивших в себя 93 статьи: разработаны вопросы личных и гражданских прав населения и структуры региональных органов власти. Разделы об организации центральной власти были лишь конспективно намечены. Рукопись содержит 36 комментариев С.П. Трубецкого, сделанных на полях основного текста. Некоторые из них носят редакционный характер, но большинство касаются содержательного наполнения муравьёвского проекта.

Прежде всего стоит отметить, что минский вариант «Конституции» - это авторское произведение Н.М. Муравьёва. С. П. Трубецкой - был первым или одним из первых, кто с ней познакомился. Поэтому, комментируя конституционный проект - документ юридического характера, он высказывал свою позицию по основным аспектам системы общественно-политических взглядов персонально Н.М. Муравьёва. Согласно его проекту, введение «Конституции» подразумевало коренное переустройство российского государства и общества: изменение социальной структуры и политического строя.

Н.М. Муравьёв отвергал сословную иерархию, вводя всех жителей страны в единое состояние, которое получило наименование «русские». Разрушение сложившейся эстаментальной структуры подразумевало юридическую фиксацию изменений правового положения каждого из сословий. Эти положения отобразились в 3-й главе «Конституции», где провозглашалось: «разделение людей на 14 классов отменяется», «существующие ныне гильдии в купечестве и цехи в ремеслах уничтожаются», «крепостное состояние и рабство отменяются».

Ликвидация крепостного права, по мысли Н.М. Муравьёва, подразумевала безземельное освобождение за выкуп в пользу помещика, размер и порядок выплаты которого должен был определять специальный закон. Это положение сопровождается следующим комментарием С.П. Трубецкого: «При срочных свободных условиях сие постановление не нужно. А на первой случай должно освобождение так устроить, чтоб подобных разорительных как для помещиков, так и для крестьян переходов не было».

Н.Ф. Лавров так охарактеризовал этот комментарий: «здесь Трубецкой выступает как сторонник большей юридической свободы, которая, как учил тогда европейский либерализм, определяет и свободу, и прогресс хозяйственного развития». То есть Н.Ф. Лавров в отказе от выкупных платежей видит прежде всего идеологические причины - приверженность основным постулатам европейского либерализма. Н.М. Дружинин усмотрел в этом комментарии возражение против «замаскированного выкупа личности». Получается, согласно Н.М. Дружинину, С.П. Трубецкой выступает против оплаты крестьянами личный свободы. М.В. Нечкина указала, что этой фразой С.П. Трубецкой «высказался <...> за свободный арендный договор, заключаемый между помещиком и крестьянином». Из чего сделала вывод, что замечания С.П. Трубецкого «тяготели к большему демократизму, шли дальше муравьёвской Конституции».

По сути, указанные авторы трактуют этот комментарий как демократическую критику умеренного либерального постановления. Для них неприятие выкупных платежей при освобождении крестьян априорно делает взгляды С.П. Трубецкого более левыми, более демократичными. Дальнейшие комментарии указывают, что подобный механизм несколько искусственен. Следующая статья касается изменения правового статуса экономических и удельных крестьян. Эти группы крестьян, освобождаясь и переселяясь, должны выкупить это право у своих общин. Указанное положение сопровождается следующим комментарием: «Пахатные крестьяне платят с земли, следовательно, в вознаграждение она и остается <...>». Получается, что С.П. Трубецкой возражает против выплаты за освобождение от крепостной зависимости не в силу политического неприятия «замаскированного выкупа личности», а по причине отсутствия целесообразности в случае с государственными крестьянами.

Основываясь на этом выводе, можно заключить, что акцент в первом комментарии стоит поставить на слове «срочных». Видимо, неприятие С.П. Трубецкого вызывал не факт «замаскированного выкупа личности» или приверженность более демократическим взглядам, а критическое восприятие усложнения процесса освобождения и растягивания сроков. С.П. Трубецкой считал, что освобождение должно произойти вместе с введением конституции. В качестве дополнительного аргумента этого тезиса можно привести содержание программы Манифеста, написанной им накануне восстания 14 декабря. В Манифесте предполагалось провозгласить «уничтожение права собственности, распространяющейся на людей». Манифест должен был вступить в силу в момент его принятия Сенатом, а значит, крепостное право отменялось в момент его провозглашения.

В контексте решения аграрного вопроса стоит проблема существования общинного землевладения. Статья 27 провозглашает: «Крестьяне экономические и удельные будут называть общими владельцами, <...> поелику земля на которой они живут признается их собственностью и предоставляется им в общественное владение». С.П. Трубецкой на полях высказывается против такого положения: общинное землевладение - «верный способ для стоячего положения земледелия. При общей собственности оно никогда преуспевать не может в усовершенствовании».

Историографическая традиция усмотрела в этом замечании также факт более левых взглядов, указывая, что чертой европейского либерализма было неприятие общинной собственности, что она рассматривалась как фактор, мешающей свободному обороту частных земель, а значит, и экономическому прогрессу сельского хозяйства. При этом часть статьи 24, провозглашающая, что «церковные земли остаются навсегда за ними» (за церковью), оставлена без комментария. Отсутствие замечания подразумевает согласие С.П. Трубецкого на сохранность и неприкосновенность церковных владений.

Вырисовывается чёткое противоречие. С.П. Трубецкой соглашается с сохранением права «мёртвой руки», а комментируя близкую к ней статью, выступает, согласно историографической традиции, против общинного землевладения и за свободный оборот земли. Очевидно, С.П. Трубецкой всё-таки не руководствовался в данном высказывании экономическими мотивами. Пафос других комментариев указывает на то, что С.П. Трубецкой в целом критически относился к каким-либо формам общественного ограничения личных прав. Обращает на себя замечание к 1-й главе: «власть народа ограничена, ибо целый народ не имеет право гнести и одного гражданина».

Изменение правого положения государственных и крепостных крестьян, населения городов, дворянства - основные тезисы ликвидации существовавшего разделения общества на сословия, сформулированные Н. М. Муравьёвым. Согласно «Конституции», новая структура также подразумевала разделение населения на социальные группы, в самую крупную попадали все жители России, кроме иностранцев, и получали наименование «русские». «Русские» наделялись основными демократическими правами. Из числа «русских» выделялись «граждане», к которым относились все собственники в соответствии с цензом. Все граждане, согласно имущественному цензу, разделялись на 4 класса с разными политическими правами. Таким образом, новая социальная структура подразумевала разделение всего населения на 5 групп: «русские неграждане», граждане 4-го разряда, граждане 3-го разряда, граждане 2-го разряда и граждане 1-го разряда.

Стратификация, предложенная Н.М. Муравьёвым и подразумевавшая противопоставление человека и гражданина, по оценкам Н.М. Дружинина, была вполне в духе европейского конституционализма конца XVIII - начала XIX в. С.П. Трубецкой принимал суть рассматриваемой схемы. Об этом можем судить по оставленным им комментариям. Во второй главе к статье, описывающей переход из категории «природных жителей» в категорию граждан, С.П. Трубецкой просит Н.М. Муравьёва чётче сформулировать обстоятельства такого изменения: «надобно определить условия». Или, комментируя статус духовенства, С.П. Трубецкой возражает против отнесения чёрного духовенства к категории граждан, так как это противоречит ранее заявленному требованию, согласно которому граждане должны иметь «известное постоянное жительство». С.П. Трубецкой же указывает, что «не чёрное, ибо отшельники».

Но в схеме Н.М. Муравьёва есть ряд мест, вызвавших критику С.П. Трубецкого. Статью об участии общинных крестьян в выборах тысяцкого он снабжает таким комментарием: «неравенство прав, а, следовательно, различие состояний». Н.Ф. Лавров трактует этот комментарий как указание на то, что «в данном случае Муравьёв как бы уже отступает от принципа гражданского равноправия». М.В. Нечкина считала, что этим комментарием С.П. Трубецкой «уличал Муравьёва в том, что отмена сословного строя была далеко не до конца им проведена».

Таким образом, названные исследователи видели в критике политический смысл, акцентируя внимание на неприятии социально-политического неравенства. Смысл этого замечания представляется более ясным при сопоставлении с комментарием к статье об обязанностях волостного управления, которое должно «отбирать показания обывателей и разделить их под разными статьями, поелику различные имения доставляют жителям различные права». На это С.П. Трубецкой замечает: «сие разделение нехорошо. Можно имение сделать условием должностей, но неприлично давать имущество мерою прав».

Резюмируя эти два комментария, можно заключить, что С.П. Трубецкой пятиступенчатой схеме стратификации населения Н.М. Муравьёва противопоставляет более простое разделение: на пассивных (обладающих всеми провозглашенными правами) и активных (кроме того, имеющих право занимать должности) граждан. Это подтверждается высказыванием, сопровождающим несколько запутанную статью о правах иностранцев.

С.П. Трубецкой пишет: «можно быть местным гражданином, не быв общественным». Таким образом, комментарии, касающиеся проектируемой структуры общества, указывают, что основным объектом критики были тезисы «Конституции», искусственно усложнявшие социальную организацию. С.П. Трубецкой вместо сложной в понимании и реализации пятиступенчатой схемы Н.М. Муравьёва предлагает более простую и чёткую систему, подразумевающую активное и пассивное гражданство.

С правами населения тесно связан вопрос о характере формирования и комплектации органов государственной власти. В этом разделе критика социальной структуры, предложенной Н.М. Муравьёвым, представлена наиболее чётко и ярко. В «Конституции» статья 38 гласит: «чтоб быть тысяцким, должно <...> иметь недвижимого имения <...> не менее 30 т. руб. серебром или движимого 60 т. руб. серебром». На это С.П. Трубецкой замечает: «почти все общественныя владения будут без тысяцких». М.В. Нечкина отмечала критику высокого имущественного ценза, характеризуя как «элементы сходных с южными сомнений», т. е. приписывала С.П. Трубецкому пестелевскую критику, но в более мягкой форме, «ужасной аристократии богатств».

Если рассматривать значение этого комментария и оценку М.В. Нечкиной, следует обратить внимание на замечание к следующей 39-й статье, в которой указывается, что граждане 2-го разряда могут быть членами верхней палаты законодательной власти державы - Дум Державных, а граждане 3-го разряда могут быть членами нижней палаты - палаты выборных. С.П. Трубецкой к этому положению задает риторический вопрос: «почему для представителей меньшее обеспечение?». Получается, что критика направлена на усложненную структуру ценза, не обоснованную реальными обстоятельствами. Вот эта запутанная, спекулятивная система цензурирования граждан вызывает недоумение С.П. Трубецкого. А значит, в предыдущем комментарии негативную реакцию у него вызывает не имущественный ценз, а его произвольный необоснованный размер.

Обозначенная тенденция не менее ярко проявилась в замечаниях и комментариях, касающихся не политических вопросов, а конкретных формулировок. Стоит рассмотреть правки редакционного характера. Н.М. Муравьёв пишет: «Всякий имеет право заниматься тем промыслом, который ему покажется выгоднейшим: земледелием, скотоводством, охотою, рыбною ловлею, рукоделием, заводами, торговлею <...>». На это С.П. Трубецкой замечает: «на что поимянования?».

Соседняя статья, провозглашающая отмену крепостного права и короткий панегирик против рабства, прокомментирована следующим образом: «Прекрасно сказано, но не уместно». В комментариях редакционного характера С.П. Трубецкой предстает как человек сугубо практический, не склонный к излишним рассуждениям и красноречию. Эти замечания пресекали отступления от конституционной формы, делали проект более чётким и понятным. В памятнике юридической мысли сложно уловить личностные черты его автора. Но пафос некоторых статей и комментариев дают нам возможность увидеть, как сочинение «беспокойного Никиты», как назвал Н.М. Муравьёва А.С. Пушкин в «Евгении Онегине», сопровождают правки опытного и несколько холодного критика - С.П. Трубецкого.

В заключение подведём некоторые итоги. Осенью 1821 г. Н.М. Муравьёв начал работу над созданием проекта «Конституции». Не ранее весны 1822 г. с этим проектом познакомился С.П. Трубецкой и сопроводил статьи своими комментариями. Историографическая традиция характеризует работу Н.М. Муравьёва как умеренную либеральную «Конституцию», а воззрения С.П. Трубецкого, отразившиеся в замечаниях, - как демократическую критику. Сопоставление содержания комментариев, адресованных статьям по одному или близким вопросам, позволило усомниться в традиционной точке зрения. Предложенный анализ показал, что С. П. Трубецкой выступает, скорее, не как «демократический критик» конституционного памятника «ограниченной дворянской революционности», а в качестве человека, прагматически мыслящего, стремящегося приблизить «утопичный», по выражению Н.И. Тургенева, проект к обстоятельствам жизненной реальности и наполнить его конкретным политическим смыслом.

28

Е.А. Кошлякова

Судьба архива декабриста С.П. Трубецкого

Настоящая статья является, в сущности, частью моих воспоминаний, как и две написанные ранее 1). Считаю своим долгом сообщить историю гибели архива С.П. Трубецкого, подробности которой в настоящее время известны только мне одной. При этом мною руководит сознание, что описываемые события не только важны и интересны, но и весьма поучительны.

Эту историю гибели целого собрания документов огромного значения невозможно изложить кратко, ограничиваясь лишь сухим перечнем фактов: слишком сложны и глубоки были судьбы и переживания участвовавших в ней людей.

На рубеже XIX и XX вв. в Крыму доживали свой век Пётр Васильевич Давыдов, сын декабриста В.Л. Давыдова, и его жена Елизавета Сергеевна, урождённая Трубецкая. Пётр Васильевич родился в 1825 г., т. е. до восстания, как и его старший брат Николай 2). Поэтому за ними обоими сохранялись все права и привилегии, в том числе и право на владение родовым имением Давыдовых Каменкой Киевской губернии. Их же братья и сёстры, родившиеся в Сибири, лишь впоследствии были частично восстановлены в своих правах.

В 1860-1870-х годах старший сын Давыдовых Николай Васильевич проживал в Каменке с вернувшейся из Сибири матерью Александрой Ивановной Давыдовой и двумя сёстрами. Что касается П.В. и Е.С. Давыдовых, то они сначала обосновались в своём имении "Юрчиха" поблизости от Каменки, а зиму обычно проводили в Москве.

На рубеже 1870-1880-х годов Пётр Васильевич и Елизавета Сергеевна навсегда переехали в Крым. Со слов моих родителей известно, что это решение было принято ими в связи с состоянием здоровья Петра Васильевича. Зимнее время года они жили в Симферополе, а лето проводили в своём имении в Саблах. На оборудование этого имения, расположенного в здоровой горной местности, Давыдовы положили немало личного труда. Пока была жива мать Петра Васильевича, они регулярно наезжали в Каменку.

Отец Елизаветы Сергеевны Сергей Петрович Трубецкой дожил до амнистии, вернулся на родину и умер в 1860 г. в возрасте 70 лет. Его вторая дочь Елизавета вышла замуж за П.В. Давыдова в 1852 г., когда он ездил в Сибирь к родителям. Елизавета Сергеевна родилась в 1834 г. Таким образом, большая часть каторги её отца проходила уже на её глазах. Как увидим дальше, тяжёлые впечатления детства оказали огромное влияние на формирование её личности и взглядов.

Самая существенная часть моих воспоминаний приходится на 1909-1914 гг., когда мне было 15-20 лет. Наша семья жила в Симферополе. Моя мать Анна Николаевна, урождённая Плешкова, была уроженкой этого города и прожила в нём всю жизнь. Она была дочерью известного в своё время крымского врача Н.В. Плешкова. Мой отец Арсений Иванович Маркевич, впоследствии профессор Таврического университета, член-корреспондент АН СССР 3), был уроженец Брест-Литовска (ныне г. Брест). В 1883 г. он перевёлся в Симферополь на должность преподавателя русского языка и словесности (литературы) в старших классах Симферопольской казённой мужской гимназии, бывшей в то время единственной полной гимназией в Крыму. Когда в 1887 г. в Симферополе была основана Таврическая учёная архивная комиссия, первое научное общество в Крыму, Арсений Иванович принял в её организации и работе самое деятельное участие, занимая последовательно должности библиотекаря комиссии, затем правителя дел (секретаря) и, наконец, её бессменного председателя. Это последнее обстоятельство играет существенную роль в излагаемой истории. Совмещая в течение более трёх десятилетий преподавательскую работу с научно-просветительской и исследовательской деятельностью, А.И. Маркевич постепенно становился крупным знатоком и общественным деятелем Крыма, пользующимся большим уважением и популярностью среди его населения.

Когда именно мои родители познакомились с Давыдовыми, я не знаю, вернее всего, в конце 1880-х годов. Во всяком случае, в 1904 г. они были уже хорошо знакомы. Знакомству способствовало то обстоятельство, что доктор Н.В. Плешков был лечащим врачом Давыдовых. Жили Давыдовы в Симферополе на Лазаревской улице (ныне ул. Ленина) в одном из лучших домов города, как раз напротив городского сада. Жили крайне замкнуто, окружённые только самыми близкими людьми. Отчасти это объясняется тем обстоятельством, что П.В. Давыдов более 10 последних лет жизни был слепым и очень болел. После смерти мужа в 1912 г. Елизавета Сергеевна не изменила образ жизни: приёмов у себя не устраивала и сама ни к кому не ездила. Моя мать - известная общественница города - бывала у Давыдовой редко; что касается отца, то он был занятой человек и считал, что не может терять время на всякого рода визиты. Тем более поразительным являлось то обстоятельство, что в течение ряда лет Арсений Иванович находил время для регулярных посещений Елизаветы Сергеевны, ради которых и она охотно нарушала свой обычный образ жизни. Не реже двух раз в месяц, всегда по воскресеньям, отец отправлялся к ней сейчас же после завтрака и возвращался к обеду. Я положительно не помню другого такого случая. Очевидно, что для этого должны были иметь место какие-то особые основания. Так оно и было в действительности.

Дело в том, что Е.С. Давыдова владела подлинным сокровищем: архивом своего отца С.П. Трубецкого. Она всегда употребляла именно это определение. Со слов отца я доподлинно знаю, что бумаг действительно было много: записки и черновики самого Трубецкого, документы, большое количество писем; были фотографии и рисунки. Знаю точно (об этом не раз говорилось у нас в семье), что часть документов непосредственно касалась деятельности Северного общества. Мне представляется закономерным и естественным тот факт, что С.П. Трубецкой оставил свой архив именно Давыдовым. Елизавета Сергеевна и её муж, несомненно, были в глазах Трубецкого единственными из их детей, кому следовало передать на сохранность бумаги столь огромной исторической ценности.

Времени для решения этого важного вопроса у Трубецкого было мало ввиду его возраста и состояния здоровья, подточенного испытаниями его жизни. Между тем его единственный сын (Иван Сергеевич Трубецкой, 1843-1874) был ещё подростком, а старшая дочь Александра Сергеевна, в замужестве Ребиндер, была сильно больна. Она умерла от туберкулёза за четыре месяца до смерти отца.

Елизавета Сергеевна отличалась крепким здоровьем и сильным характером, а её безграничная преданность семье была, разумеется, хорошо известна её отцу. Передавая свой архив Е.С. и П.В. Давыдовым, он вполне мог предоставить им право самим решать впоследствии его участь.

В старости Елизавета Сергеевна относилась крайне болезненно к вопросу о судьбе этих бумаг. Несмотря на свой возраст и на то, что этот вопрос её действительно беспокоил, она никак не решалась с ними расстаться. Между тем сделав моего отца как бы своим поверенным, она часто говорила ему: "Когда всё это прочтут, многое выяснится". Уже одна эта фраза свидетельствовала о важности этого наследия.

Однако, насколько я помню, даже отцу Давыдова не давала возможности как следует ознакомиться с этими бумагами. В конце концов, вняв его убеждениям, она решила все бумаги передать отцу с тем, чтобы он временно хранил их в запечатанном виде в архиве Таврической учёной архивной комиссии, пока путём соответствующих переговоров и переписки не выяснится, в какое именно государственное хранилище их лучше всего поместить. Не знаю, было ли при этом оговорено, что отец должен дождаться кончины Елизаветы Сергеевны, но считаю, что это вполне могло иметь место. Во всяком случае, я точно помню, что Давыдова, по словам отца, обязала его честным словом до времени хранить всё это в тайне и ради спасения столь ценного архива он это слово дал.

Решение Давыдовой обратиться в связи с этим важным и вместе с тем мучительным для неё вопросом к А.И. Маркевичу было следствием не только её доверия к нему. Она знала, что по характеру своей деятельности Арсений Иванович поддерживал связь со многими ведущими историками, археологами и литературоведами России, двое из которых, в будущем академики А.С. Лаппо-Данилевский и Н.С. Державин, были питомцами Симферопольской мужской гимназии. Было у Арсения Ивановича в научном мире и много личных друзей. И всё же, естественно, возникает вопрос, почему Е.С. Давыдова не могла самостоятельно решить судьбу бумаг С.П. Трубецкого. Причина быба чисто психологическая. Но именно она и является тем ключом, который раскрывает сущность этой печальной истории. Давыдова именно потому и решила передать всё в ведение председателя Таврической учёной архивной комиссии, что боялась самое себя, своих сомнений. И понять (не оправдать, а именно понять) её переживания не так уж трудно, если вспомнить трагедию её отца, ставшую впоследствии и её трагедией. Не секрет, что в печати того времени, не раз обсуждался характер и убеждения Трубецкого и его поведение в день восстания. Мне хорошо известно, со слов моих родителей, как тяжело это воспринималось его дочерью.

В Сибири Трубецкой наравне со всеми декабристами мужественно переносил каторгу. Вместе с женой, роль и подвиг которой в его судьбе и судьбе его товарищей трудно переоценить, всячески помогал им и их семьям. Но дума "о тех пятерых", по неоднократному свидетельству его дочери (о чём я часто слышала от своего отца), никогда не покидала его, и невольно приходила в голову мысль, что, выйди он на площадь, он был бы шестым повешенным. Это усугубляло его страдания, что, естественно, передавалось и его близким. В своих долгих и откровенных беседах с Арсением Ивановичем Е.С. Давыдова не раз говорила об этом. С течением времени она, при всей сдержанности и даже скрытности характера, становилась всё более откровенной с ним, всегда приветливо его встречала, расспрашивала о новостях, местных и в мире науки. Но было известно, что всякое неосторожное или несправедливое (в действительности или по её мнению) слово о Трубецком тяжело ранило её сердце. Она и не скрывала от Арсения Ивановича своего опасения, что опубликование архива "даст пищу для новых пересудов и домыслов" по адресу её отца.

Поэтому независимо от того, что произошло в дальнейшем, решение Елизаветы Сергеевны довериться опыту и руководству А.И. Маркевича было его несомненной победой. Он твёрдо верил, что ему удастся в конце концов спасти архив, о котором в Симферополе если кто-либо и знал, то только понаслышке, предположительно. В то же время отец прекрасно понимал, что любой его неосторожный шаг может привести в столь сложных обстоятельствах к самым печальным последствиям. Беспокоило Арсения Ивановича и то, что Давыдова просила не торопить её. Видя его тревогу, она ему говорила: "Арсений Иванович, не беспокойтесь, я не нарушу своего слова; но мне не легко расстаться с этими реликвиями: я часто перебираю их, перечитываю, вспоминаю далёкое прошлое".

Беда пришла неожиданно и по причине которую совершенно невозможно было предвидеть. Я хорошо помню этот зимний день 1912/13 г. Было воскресенье. После завтрака отец отправился к Давыдовой. Когда раздался его звонок, я побежала открыть ему и испугалась: на нём, как говорят, лица не было. Велев мне позвать мать, Арсений Иванович сказал ей только: "Всё кончено, Нета" - и попросил оставить его одного. Он так и пролежал у себя в кабинете до вечера. Вероятно, у него был сердечный приступ. В этот день я узнала от матери только то, что Елизавета Сергеевна неожиданно сожгла все бумаги своего отца. Но постепенно я узнала все подробности, так как впоследствии много раз слышала от отца эту печальную повесть.

Как и обычно, Давыдова встретила отца приветливо, велела подать кофе, стала о чём-то расспрашивать. Но он быстро заметил в её поведении что-то нервное, не свойственное её обычной сдержанности. Подумав, что она чем-то озабочена или плохо себя чувствует, отец решил сократить визит и стал прощаться. И тут услышал: "Подождите, Арсений Иванович, не уходите, я должна Вам что-то сказать: сегодня ночью я сожгла в этом камине (в гостиной был камин) все бумаги отца".

Арсений Иванович говорил, что сначала он просто не понял, не мог поверить, потом в ужасе стал чуть ли не кричать на Елизавету Сергеевну, что это преступление, что она не имела права так поступать. Видя его отчаяние, Елизавета Сергеевна заплакала и рассказала всё.

Дело в том, что ещё в 1907-1908 гг. в России стали выходить в виде приложений к газете "Новое время" воспоминания А.П. Араповой - дочери Н.Н. Пушкиной от второго брака. С целью якобы "реабилитировать" свою мать (в чём Н.Н. Пушкина, кстати сказать, совершенно не нуждалась), Арапова не пощадила в этих записках память великого поэта, приводя искусственно подобранные и далеко не доказанные факты его биографии и освещая их к тому же желательным ей образом. Помнится, они вызвали сильное отрицательное отношение в среде русской общественности и довольно скоро были забыты.

Некоторые владельцы журналов переплели их, очевидно, для себя в одну книгу. Во всяком случае, я отлично помню, что читала их приблизительно в 1911-1912 гг. в переплетённом виде. Вероятно, тогда же они попали к Давыдовой.

"Когда я прочла эти записки, - говорила плача Елизавета Сергеевна Арсению Ивановичу, - и подумала, что вот так, может быть, снова начнут трепать и имя моего отца, я почувствовала, что не могу, не должна этого допустить - и всё сожгла! Не судите меня!"

Отец рассказывал, что был вне себя и прибавлял: что, наверное, наговорил много лишнего. И вот, видимо, в ответ на его слишком резкую или несправедливую, с её точки зрения, фразу Елизавета Сергеевна вдруг перестала плакать, выпрямилась и с огромной силой сознания какой-то внутренней своей правоты сказала: "Хорошо Вам говорить! Вы не видали того, что видела я, не испытали того, что испытала я!" Говорить больше было не о чем. Отец встал, низко поклонился, вышел из комнаты и еле добрался домой.

Остаётся добавить немногое. Арсений Иванович, несмотря на то, что вышеприведённая сцена произвела на него незабываемое впечатление, так и не простил Давыдовой её поступка.

Насколько помнится, он ещё раза два или три заходил к Давыдовой, видимо, не желая так сразу прервать знакомство. Но крушение всех его надежд и усилий долго переживалось им крайне болезненно.

Думается, что подобных случаев, когда оскорблённые чувства близких вели к потере для истории ценных материалов, было немало. Во всяком случае не оправдывая Е.С. Давыдову, в то же время невольно задумываешься о том, как трагически сложившиеся обстоятельства повлияли на судьбу архива С.П. Трубецкого.

Вскоре началась война. Затем я переехала в Петроград и только время от времени приезжала в Крым. Мне не известна судьба двух библиотек (в Саблах и Симферополе) и остальных бумаг, гравюр, портретов, рисунков и документов Давыдовых 4). Только одни письма к П.В. Давыдову его матери, братьев и сестёр представляли бы для исследователей огромную ценность. По свидетельству сотрудников библиотеки Симферопольского университета, в настоящее время в ней имеется несколько книг, относительно которых можно предположить, что они принадлежали Давыдовым.

1. Памяти А.И. Маркевича. - Известия Крымского отдела Географического общества СССР, 1961, вып. 7; Николай Владимирович Плешков. - Крым. Альманах Крымского отделения Союза писателей Украины, 1956, № 19.

2. Ряд сведений к этой статье мне сообщила правнучка В.Л. Давыдова Ксения Юрьевна Давыдова, за что я приношу ей глубокую благодарность.

3. К 100-летию со дня рождения А.И. Маркевича. - ВДИ, 1955, № 4.

4. 15 января 1931 г. на заседании Общества истории, археологии и этнографии Крыма с сообщением "Крымские материалы о декабристах" выступил А.К. Сирота. Как записано в протоколе, автор "анализирует имеющуюся в Центральном Музее Тавриды коллекцию рисунков декабристов из семейного архива Давыдовых и рассматривает вопросы: к какому времени и какому месту ссылки относятся рисунки, что именно они изображают, кем рисовались и какие выводы о характере ссылки они позволяют сделать" (прим. С.Б. Филимонова).

29

В.П. Бойко, Томский государственный архитектурно-строительный университет

С.П. Трубецкой – офицер, декабрист, предприниматель

Сергей Петрович Трубецкой (1790–1860) принадлежал к одному из древних княжеских родов, ведущих свое происхождение от потомков великого литовского князя Гедимина, в разное время выехавших на Русь и получивших имя Гедиминовичи. Князья Трубецкие и Бельские происходили от знаменитого литовского князя Ольгерда, старшего сына Гедимина, и русской княжны Ольги; другая, более многочисленная группа русских князей, включавшая Хованских, Булгаковых, Щенятевых, Голицыных и Куракиных вела свое происхождение от старшего внука Гедимина – Патрикея Наримантовича. Наряду с Рюриковичами, Гедиминовичи заняли на Руси и в России высокое положение и играли заметную роль в истории страны. В начале XIX в. это был, как тогда говорили, древний, знатный, но обедневший род.

Отец С.П. Трубецкого – действительный статский советник, нижегородский губернский предводитель дворянства Петр Сергеевич, имел в 1806 г. в Нижегородской губ. 803 души крепостных крестьян. Имение, что называется, средней руки, жить и задавать балы можно, но у П.С. Трубецкого (1760–1817) была жена Дарья Александровна светлейшая княжна грузинская, которая родила ему пять сыновей, старшим из которых был Сергей, родившийся в 1790 г., и дочь Елизавету. Если эти 803 души, т.е. крестьяне мужского пола, считавшиеся тогда основным мерилом богатства помещика, разделить между наследниками, то получаются дворяне, близкие по своему состоянию к мелкопоместным. В этой связи приходилось заботиться о пополнении бюджета из других источников, в том числе и через предпринимательство. Однако об этом речь будет еще впереди, обратимся к воспитанию и образованию будущего декабриста.

С.П. Трубецкой сначала воспитывался дома иностранными учителями: англичанин Изенвуд, немец пастор Лундберг, француз Стадлер, с 1806 г. слушал лекции в Московском университете. Эти данные отражены в следственных документах, так как Николай I и члены Следственного комитета живо интересовались образованием находящихся под следствием декабристов, чтобы не допустить в будущем распространения «заразы» свободомыслия. Надо сказать, что многие будущие декабристы получили прекрасное домашнее образование, учились в единственном тогда в России Московском университете и школе колонновожатых (будущей академии Генерального штаба) и Царскосельском лицее. Это были преимущественно представители Северного общества, в то время как представители Южного общества имели в своей массе гораздо более слабое образование и пополняли его за счет самообразования.

В службу С.П. Трубецкой вступил подпрапорщиком в лейб-гвардии Семеновский полк 10 ноября 1808 г. Участник Отечественной войны 1812 г. (сражения при отступлении от Вильны до Бородина, а затем Тарутино и Малоярославец) и заграничных походов (Люцен, Бауцен – награжден орденом Анны 4 степени, за Кульм награжден орденом Владимира 4 степени с бантом, прусским орденом «За заслуги» и Кульмским крестом; ранен в Лейпциге). В 1819 г. Трубецкой получает очередное звание капитана и становится старшим адъютантом Главного штаба. Некоторое время, с середины 1819 г. по сентябрь 1821 г., находился в отпуске за границей, а затем продолжил свою успешную службу. Масон, член ложи «трех добродетелей», в 1818 и до мая 1819 г. был наместным мастером этой ложи.

С.П. Трубецкой – член Союза спасения, Союза благоденствия (председатель и блюститель Коренного совета), один из руководителей Северного общества, один из авторов «Манифеста к русскому народу». Во время подготовки восстания в Петербурге он был намечен в диктаторы, но на площадь не явился. Вот как охарактеризовал его И.Д. Якушкин, однополчанин по службе в Семеновском полку во время Отечественной войны и заграничных походов: «Трубецкой, отлично добрый, весьма кроткий и неглупый человек, не лишен также и личной храбрости, что он имел не раз случай доказать своим сослуживцам. Под Бородином он простоял 14 часов под ядрами и картечью с таким же спокойствием, с каким он сидит, играя в шахматы. Под Люценом, когда принц Евгений, пришедший от Лейпцига, из 40 орудий громил гвардейские полки, Трубецкому пришла мысль подшутить над Боком, известным трусом в Семеновском полку: он подошел к нему сзади и бросил ком земли; Бок с испугу упал.

Под Кульмом две роты третьего батальона Семеновского полка, не имевшие в сумках ни одного патрона, были посланы под начальством капитана Пущина, но с одним холодным оружием и громким русским ура сумели прогнать французов, стрелявших из опушки леса. Трубецкой, находившийся при одной из рот, несмотря на свистящие неприятельские пули, шел спокойно впереди солдат, размахивая шпагой над своей головой. Но при личной храбрости Трубецкой – самый нерешительный человек во всех важных случаях жизни, и потому не в его природе было взять на свою ответственность кровь, которая должна была пролиться, все беспорядки, непременно следующие за пролитой кровью в столице».

В письмах С.П. Трубецкого своему однополчанину и ближайшему другу И.Н. Толстому в 1818–1821 гг. содержится ценная и редкая информация не только о службе и интеллектуальных интересах передовых дворян того времени, но и об их коммерческих делах. Эти письма выявлены в 2004 г. и изданы в цитированной книге впервые по автографам, хранящимся в рукописном отделе Института русской литературы РАН (Пушкинском Доме). По существу С.П. Трубецкой в многолетнее отсутствие И.Н. Толстого в Петербурге выступал в качестве его доверенного лица во всех хозяйственных делах. Кроме ежедневных обязанностей гвардейского офицера и адъютанта начальника Главного штаба, активной общественной деятельности и участия в тайном обществе, значительная часть жизни С.П. Трубецкого была посвящена хозяйственной деятельности. Он был из тех дворян, которые мечтали о буржуазных преобразованиях и были к ним готовы. Вот отчет Трубецкого в письме от 1 октября 1818 г.: «В доме у тебя все исправно и благополучно, денег от Константина Михайлова получил 4200 р., пшеница все еще не продается, удостоверился, что на корабли берут только самой лучшей доброты, и плотят 32 и 33 рубли, а посредственной совсем не берут».

В следующем письме Трубецкой сообщает, что приискивает купцов на присылаемый товар и «кожи сырые здесь в большой цене, с черкесских волов кожу большую продают 22 р., я недавно продал также с пригонного вола, но небольшого, в 9 пуд, взял за кожу 13 р., это невыгодно для твоего завода, здесь пенька и сало в большой цене». В декабре 1821 г. Трубецкой сообщал своему другу: «О хлебе я уже писал к тебе, между тем посылал проведать здесь купцов, и спрошу, нет ли зазимовалого и не могут ли доставить прямо к тебе, но не надеюсь, чтобы можно было достать немолотую рожь, что ж до овса, то, полагаю, наверное, будет не запродан, о ячмене ничего не могу сказать».

Письма обоих адресатов полны не только впечатлениями о светской жизни и служебных делах, но и содержат информацию о взаиморасчетах, где фигурируют не только рубли и франки, но многие тысячи рублей, которые нужно поместить в банки или закупить на них определенные товары. Кроме этого, обращает на себя внимание язык писем С.П. Трубецкого, который, конечно, знал не менее трех европейских языков в совершенстве, ведь гувернерами у него были немец, француз и англичанин, но узнать до тонкостей русский деловой язык ему также вполне удалось. Вот, например, письмо, написанное в январе 1822 г. из Петербурга: «Продажа кож твоих идет худо, Гладышев смотрел их и был несколько раз у меня, но дает цену весьма низкую, покупает одну юфть, и дает за пуд только 43 р., что совсем невыгодно. Буде будут давать более сего, то советует отдать, а сам выше заплатить не соглашается».

Истинно русский характер и образ жизни Трубецких подчеркивает следующая записка, которую приводим здесь целиком: «По сей почте не успею послать тебе ни гроша, но на будущей вышлю тебе непременно тысяч около четырех. На сей раз и больше тебе писать не могу, говею и надобно идти к службе. Прости мне грехи мои пред тобою, как бы я их тебе простил, если бы ты в чем мог быть пред мною грешен. Друг твой Трубецкой. Деньги пошлю в пятницу – в Валдай».

Параллельно со служебной, светской жизнью и, как оказалось, хозяйственной деятельностью шла напряженная работа по созданию тайных обществ. В феврале 1816 г. С.П. Трубецкой вместе с А.Н. Муравьевым, Н.М. Муравьевым, И.Д. Якушкиным и братьями С.И. М. И. Муравьевыми-Апостолами создает первую декабристскую организацию – Союз спасения. В начале 1817 г. Трубецкой совместно с П.И. Пестелем составляет устав этой организации. Она строилась по типу масонской ложи и использовала масонскую обрядность. Общество делилось на три степени – «боляр», «мужей» и «братий». Устав общества требовал слепого подчинения «мужей» и «братий» «болярам», но давал надежду его членам перейти из нижних степеней в высшие. При вступлении в общество вновь принимаемый давал торжественную клятву, произносимую на кресте и Евангелии, быть верным обществу и не разглашать его тайн. В противном случае нарушителю грозили страшные наказания, вплоть до смерти «от яда или кинжала». Трубецкой работает над уставом организации – «Зеленой книгой», некоторые ее положения будут затем реализованы в реформах Александра II.

В 1819–1821 гг. Трубецкой вместе с женой проживал за границей, где лечил свои боевые раны, а по возвращению создал из старых товарищей Северное общество, так как Союз благоденствия перестал существовать. Он принадлежал к умеренному течению декабристского движения, стоял за монархию, ограниченную конституцией, выступал за освобождение крестьян с небольшим наделом, что должно было, по его мнению, предотвратить «пугачевщину». В конце декабря 1824 г. Трубецкой, уже полковник Генерального штаба, был переведен в Киев и назначен на должность дежурного штаб-офицера при 4-м пехотном корпусе. На Украине он последовательно отстаивал свои позиции в политических вопросах и был противником республиканской программы П.И. Пестеля и его плана цареубийства.

Осенью 1825 г. Трубецкой возвращается в Петербург, где принимает самое деятельное участие в совещаниях руководства Северного общества, разрабатывавшего план восстания. Он был единодушно избран «диктатором» восстания, а помощниками ему назначили боевых офицеров – полковника Булатова и капитана Якубовича. Начальником штаба восстания стал поручик Е.П. Оболенский. «С того дня Трубецкой был уже полновластный начальник наш – он или сам, или через меня, или через Оболенского делал распоряжения», – показывал на следствии К.Ф. Рылеев. Однако 14 декабря планы восставших стали рушиться с самого начала: их силы были ничтожны по сравнению с силами правительственных войск, не удалось захватить Зимний дворец и Петропавловскую крепость, не удалось выполнить приказ по уничтожению Николая I.

Но главный конфуз состоял в том, что диктатор восстания С.П. Трубецкой не явился на Сенатскую площадь, хотя в боевых действиях, как уже отмечалось, он не знал страха. Некоторые декабристы рассматривали этот поступок как измену, другие более сочувственно к нему относились, считая, что Трубецкой не захотел проливать кровь своих сограждан или, что в самый последний момент потерял веру в успех затеянного им заговора. Уже на следующий день после восстания Трубецкой был арестован на квартире своего родственника – австрийского посла Лебцельтерна и отправлен в Петропавловскую крепость.

Осужден был С.П. Трубецкой по первому разряду и по конфирмации приговорен в каторжную работу вечно. Отправлен закованным в Сибирь со следующими приметами: рост 2 аршина 11¼ вершка (192 см), «лицом чист, глаза карие, нос большой, длинный, горбоватый, волосы на голове и бороде темнорусые, усы бреет, подбородок острый, сухощав, талии стройной, на правой ляжке выше колена имеет рану от ядра».

По указу 10 июля 1839 г. Трубецкой был отправлен на поселение в с. Оёк Иркутской губ., жене его, Екатерине Ивановне Лаваль, разрешено жить с детьми в Иркутске, а С.П. Трубецкому приезжать туда на время. В 1845 г. их дочерей, Елизавету и Зинаиду, разрешено было поместить в открытый в Иркутске девичий институт. По примеру своих друзей-декабристов Трубецкой в ссылке занимался сельским хозяйством, включавшим в себя полеводство, животноводство, некоторые промыслы. Впрочем, особого успеха, как у С.М. Волконского, В.Ф. Раевского, Н.М. Муравьева и некоторых других, у Трубецкого не наблюдалось.

Неудачей закончилось и занятие добычей золота, когда была создана золотопромышленная компания в составе Трубецкого, декабриста А.В. Поджио и его племянника А.О. Поджио. Распорядителем компании был А.В. Поджио, который в 1851 г. женился на классной даме Иркутского девичьего института Л.А. Смирновой. Вскоре у них родилась дочь Варвара, которую уже пожилые родители боготворили. Для обеспечения их необходимыми средствами Поджио увлекся поисками золота в тайге, но вскоре это предприятие потерпело крах, хотя потом, перейдя в руки известного дельца Базилевского, давало замечательные результаты.

По Манифесту об амнистии Трубецкой был восстановлен в правах дворянства, но без княжеского титула, который дарован его детям особым высочайшим указом. В январе 1857 г. Трубецкой выехал в Европейскую Россию, проживал сначала в Киеве, в семье своей дочери, затем в Москве, где и умер от апоплексического удара. После отпевания в церкви Св. Николая в Хлынове С.П. Трубецкой похоронен в Новодевичьем монастыре.

30

Анастасия Готовцева   

Оксана Киянская  

 
К истории несостоявшейся революции  (С.П. Трубецкой и восстание Черниговского полка)         

 
The article is devoted to one of the most acute in the current research of Decembrist movement issues, the issue of the Decembrists’ ‘plan of actions’ on the even of the rebellion of December 14, 1825. The authors pay the particular attention to the Northern society’s leaders, to S.P. Trubetskoi, the rebellion ‘dictator’. It is demonstrated that at the basis of S.P. Trubetskoi’s intentions lied the idea of joint action of the Northern and the Southern societies. His activities aimed at implementation of this intent are analyzed. The authors also analyze the reasons due to which this ‘plan of action’ was left unrealized.              

I. «Вопрос о плане действий оставался неясным»   
 

Один из самых сложных вопросов современного декабристоведения – вопрос о планах действий декабристов в конце 1825 года, планах, подготовленных лидерами тайных организаций для захвата власти в России. Особенный интерес вызывают планы, разрабатывавшиеся накануне 14 декабря 1825 года: если бы они были реализованы, история России вполне могла бы пойти по иному пути.

Между тем «можно констатировать, что вопрос о плане действий 14 декабря… оставался следователям неясным», ни они, ни позднейшие историки так и не сумели «четко понять, что же задумали лидеры, что из задуманного было исполнено, а что осталось невыполненным, почему это произошло и кто виноват». Сложность изучения этого вопроса объясняется, прежде всего, крайней невнятностью основного источника сведений о планах действий – следственных показаний декабристов. С одной стороны, арестованные заговорщики понимали, что по законам Российской Империи всем им грозит смертная казнь, и на следствии старались всячески преуменьшить свою вину.   

Ответ на поставленный следствием вопрос напрямую зависел от тактики, которую избирал для себя тот или иной арестованный заговорщик, от его душевного состояния в момент ответа на вопрос, от условий его содержания, от методов, применявшихся на допросах, и т.п. Кроме того, многие из рядовых членов тайных обществ не были в курсе замыслов руководителей, зачастую они на допросах «достраивали» эти замыслы в соответствии с собственным пониманием ситуации. С другой стороны, давно замечено, что и следователи, исполнявшие волю императора Николая I, вовсе не желали добиваться от заговорщиков всей правды.

Нити заговора вели к высшим государственным сановникам и руководителям крупных воинских соединений. Однако Николай не хотел распутывать эти нити, дабы не демонстрировать всей Европе, что армия и государственные учреждения плохо управляемы и заражены революционным духом. Следствие свело заговор к дружеским беседам о формах правления, а вооруженные выступления – к непродуманным действиям молодых офицеров, преданных своими руководителями.

Впервые русская публика получила возможность познакомиться с планами действий заговорщиков (в том числе и с планом, подготовленным петербургскими конспираторами) 12 июня 1826 года. В этот день газета «Русский Инвалид» опубликовала «Донесение следственной комиссии», составленное главным правительственным пропагандистом Д.Н. Блудовым. Согласно «Донесению…», план действий на 14 декабря разработали «директоры Северного тайного общества: Рылеев, князья Трубецкой, Оболенский и ближайшие их советники».

Начало составления этого плана Блудов относит к концу ноября, к моменту, когда до заговорщиков «дошел слух, что государь цесаревич тверд в намерении не принимать короны». «Сия весть возбудила в заговорщиках новую надежду: обмануть часть войск и народ уверить, что великий князь Константин Павлович не отказался от престола и, возмутив их под сим предлогом, воспользоваться смятением для испровержения порядка и правительства», – читаем в «Донесении». Несколько дней спустя военным руководителем восстания, диктатором был избран один из руководителей Северного общества, полковник князь Сергей Трубецкой.

Местом разработки плана стала квартира другого руководителя заговора, отставного подпоручика Кондратия Рылеева. В его квартире начались ежедневные совещания, которые, согласно следствию, «представляли странную смесь зверства и легкомыслия, буйной непокорности к властям законным и слепого повиновения неизвестному начальству, будто бы ими избранному». 

План, который, в конце концов, был выработан на этих «буйных» и «легкомысленных» совещаниях, был единым. Предполагалось – под предлогом незаконности отречения Константина Павловича – собрать войска на Сенатской площади и силой оружия заставить сначала Сенат, а затем и императора Николая вступить в переговоры. Целью же переговоров было ограничение власти монарха, созыв парламента и организация Временного правления. Однако у двух главных организаторов восстания – Рылеева и Трубецкого – были расхождения тактического характера.

Ссылаясь на показания Трубецкого, следствие утверждало, что он планировал «с первым полком, который откажется от присяги, идти к ближайшему, а там далее, увлекая один за другим… потом все войска, которые пристанут, собрать пред Сенатом и ждать, какие меры будут приняты правительством». Рылеев же, судя по «Донесению…», считал, что полки надо собирать сразу на Сенатскую площадь, где «начальнику их, Трубецкому, действовать по обстоятельствам». Но в итоге тактические противоречия были сняты: заговорщики договорились выводить полки прямо к Сенату.   

13 декабря князь Трубецкой обещал «на другой день быть на Сенатской площади, чтобы принять главную команду над войсками, которые не согласятся присягать Вашему величеству; под ним же начальствовать капитану Якубовичу и полковнику Булатову». Тогда же Трубецкой предложил захватить Зимний дворец. Однако и Рылеев, и Трубецкой, и Якубович с Булатовым в решающий момент испугались: «все те, коих заговорщики назначили своими начальниками, в решительный день заранее готовились их бросить».

Восстание подняли младшие офицеры Гвардейского экипажа, Московского и Лейб-гренадерского полков. Этих офицеров главари заманили – по большей части обманом – в свой заговор. Главным же виновником событий, по версии Блудова, был князь Трубецкой, тщеславный трус, в решительную минуту бросивший своих сообщников на произвол судьбы. «Донесение следственной комиссии», декларировавшее единство главных руководителей северного восстания по выработке плана действий, оказало сильное влияние на исследователей, занимавшихся анализом этого плана.   

В историографии этой проблемы можно выделить два основных направления: одно из них в большей или меньшей степени разделяет правительственную концепцию, второе спорит с ней. К первому из этих направлений принадлежал, например, биограф Трубецкого Н.Ф. Лавров. Исследователь, подобно Блудову, считал, что в ходе подготовки к восстанию среди заговорщиков никаких противоречий не было.

План действий менялся в зависимости от конкретной политической ситуации и расклада сил в столице и в итоге выглядел следующим образом: «…часть, которая придет первой на Петровскую площадь, должна немедленно захватить дворец и арестовать царскую семью, не дав противнику возможности принять оборонительные меры». Однако, в отличие от Блудова, Лавров считал, что в провале плана виноват не Трубецкой, а те заговорщики, которые получили от диктатора конкретные задания, но не выполнили их.   

Правительственную концепцию безусловно разделяла и М.В. Нечкина. Ученая принимала тезис Блудова о тактических расхождениях Трубецкого и Рылеева: Трубецкой настаивал «на движении восставших полков от казармы к казарме и лишь в конечном счете, когда налицо будет достаточная масса восставших солдат, предполагал выход и на площадь». Однако в итоге диктатор отказался от своей тактики: «в результате долгих и страстных прений на совещаниях декабристов в дни междуцарствия» был создан единый план действий, предусматривавший движение прямо на Сенатскую площадь.  

Нечкина писала: «Было бы неправильно утверждать, что в этом плане победило мнение определенной группы, с которым не согласилась бы какая-то другая. Нет, лица, которые первоначально спорили против победивших в дальнейшем предложений, в конце концов примкнули к ним»6. «Накануне решительных действий, несомненно, сформировалось некоторое общее мнение, в основном принятое и поддержанное (правда, с разной степенью убежденности) всей руководящей группой».

Исследовательница была уверена, что это «общее мнение» было за решительные революционные действия, подразумевающие захват царской резиденции и арест императорской фамилии. Главным же виновником провала этого плана исследовательница, как и автор «Донесения», считает Трубецкого, усматривая в его действиях безусловную «измену главнокомандующего». 

С Лавровым и Нечкиной во многом солидарен современный исследователь Я.А. Гордин. Повествуя о едином плане Трубецкого и Рылеева, он утверждал, что план этот состоял «из двух основных компонентов: первый – захват дворца ударной группировкой и арест Николая с семьей, второй – сосредоточение всех остальных сил у Сената, установление контроля над зданием Сената, последующие удары в нужных направлениях – овладение крепостью, арсеналом». Гордин признает некоторое расхождение во взглядах на будущее восстание между двумя авторами этого плана: в отличие от Рылеева, сторонника решительной революционной импровизации, Трубецкой «полагал целесообразной только хорошо подготовленную в военном отношении операцию с высокими шансами на успех».

Однако катастрофу 14 декабря Гордин склонен объяснять не противоречиями двух лидеров Северного общества и не изменой диктатора. Гордин убежден: Трубецкому, корифею заговора, решительно противостояла «декабристская периферия» в лице Александра Якубовича и Александра Булатова, которые, собственно, и сорвали разработанный диктатором план. «Булатов был уверен, что Рылеев и его сподвижники стараются для того лишь, чтоб сменить на российском престоле династию Романовых династией Трубецких. И решил помешать этому, перехватив у Трубецкого руководство восстанием и тем облагодетельствовать Россию», – утверждает исследователь.   

Одним из тех, кто не согласился с «Донесением следственной комиссии» и не увидел наличие у петербургских заговорщиков единого плана, был А.Е. Пресняков. Он утверждал, что накануне 14 декабря сложилось два плана – условно говоря, план Трубецкого и план Рылеева: «Все у Трубецкого сводилось к давлению на власть, которая должна будет уступить без боя». Он стремился, прежде всего, действовать « с видом законности». Мысль же Рылеева и его сторонников «была направлена на решительные революционные акты, которые одни могли бы дать, будь они осуществимы, победу революционному выступлению».

К этому же направлению в историографии относятся и работы М.М. Сафонова, и прежде всего его статья «Зимний дворец в планах выступления 14 декабря 1825 года». Разбирая, казалось бы, частный вопрос – вопрос о том, планировал ли Трубецкой захват Зимнего дворца, – исследователь приходит к важным обобщающим выводам. Согласно Сафонову, единого плана у руководителей восстания не было. Более того, накануне решительных действий между Трубецким и другими руководителями заговора существовал острый конфликт по вопросам тактики будущего революционного действия. 

Согласно концепции Сафонова, план действий, который заговорщики пытались осуществить 14 декабря, был разработан Кондратием Рылеевым. Привлекая к анализу не только показания Рылеева и Трубецкого, но и следственные документы других участников восстания, автор утверждает: план этот был весьма радикальным, подразумевал взятие Зимнего дворца «малыми силами», «с горстью солдат» и – под угрозой применения силы – проведение переговоров с Сенатом о создании Временного правления.

Трубецкой же, по утверждению Сафонова, по этому плану действовать явно не хотел. Исследователь утверждает: диктатор «считал необходимым вначале собрать все неприсягнувшие войска вместе, определить возможности восставших и только после этого решить, как действовать дальше». Но 13 декабря диктатор понял, что у заговорщиков «слишком мало сил» для реализации его плана, что «надежда на успех более чем сомнительна.  

Диктатор уверился: лучше не начинать, чем потерпеть поражение». «Сам диктатор, видя малочисленность сил, уверен, что выступление приведет в таком случае к катастрофе. Однако Рылеев настаивает, что надо выступать в любом случае, даже с малым количеством войск. Руководители тайного общества уже обречены на смерть, они слишком далеко зашли, возможно, их уже предали. Поэтому необходимо подниматься в любом случае и при любых условиях. Однако такая позиция была неприемлема для Трубецкого в принципе».

Сафонов утверждает: когда Рылеев понял, что Трубецкой не собирается выполнять его план, он своей властью назначил другого диктатора – полковника Александра Булатова. Накануне восстания Рылеев сообщил о своем решении Трубецкому. И, следовательно, Трубецкому вообще незачем было выходить 14 декабря на Сенатскую площадь. Эту концепцию в целом можно признать исчерпывающей, если бы не одно весьма важное обстоятельство. Она совершенно противоречит показаниям Рылеева. Более того, на очной ставке 6 мая 1826 года Трубецкой подтвердил показания Рылеева, отказавшись, таким образом, от собственной версии событий.  

Учитывая разнообразие исследовательских мнений, следует признать: вопрос о наличии или отсутствии у заговорщиков единого плана действий нельзя считать решенным. Для того, чтобы решить его, следует проанализировать не только следственные показания и мемуары непосредственных участников событий, и не только в той их части, которая непосредственно касается подготовки вооруженного переворота в России. Следует обратиться ко всему комплексу показаний декабристов, обратив особое внимание на события, предшествующие смерти императора Александра I и междуцарствию.

Однако специфика этих источников такова, что на их основе невозможно сделать сколько-нибудь окончательных выводов. И предлагаемая вниманию читателей статья тоже не претендует, конечно, на то, чтобы ответить на все вопросы, связанные с планом действий декабристов. Задача, которую ставили перед собой авторы данной статьи, – попытаться реконструировать не противоречащую источникам картину событий конца 1825 – начала 1826 года.


Вы здесь » © НИКИТА КИРСАНОВ » «Кованные из чистой стали» » Трубецкой Сергей Петрович.