М.С. Белоусов

«Предательство» С.П. Трубецкого: pro et contra

В статье анализируется восприятие образа С.П. Трубецкого в основных историографических концепциях событий междуцарствия и восстания 14 декабря 1825 г. Подробное исследование проблемы подводит автора к выводу, что историография движения декабристов за почти 190 лет существования пережила две правительственные концепции восстания.

Кроме того, указывается, что образ С.П. Трубецкого как труса и предателя является основным моментом официальных правительственных концепций. Первая начала создаваться окружением Николая I сразу после восстания и оказала серьезное влияние на всю дореволюционную историографию.

Вторая - сталинская, была сформулирована М.В. Нечкиной и предопределила развитие советского декабристоведения. При этом о роли С.П. Трубецкого появлялись и противоположные, положительные мнения. Они были связаны с попытками отдельных историков отойти от канонических концепций и предложить свое истолкование событий междуцарствия 1825 г. Но статус и значение правительственных концепций предопределили негативное восприятие образа С.П. Трубецкого в массовом сознании.

С.П. Трубецкой - один из основателей Союза Спасения, один из авторов Зеленой книги - устава Союза Благоденствия, один из лидеров Северного общества, избранный диктатор петербургского восстания. Казалось бы, из декабристов именно к этому персонажу должно быть приковано самое пристальное внимание исследователей. Но его неявка на Сенатскую площадь в решающий момент петербургского восстания 14 декабря в корне изменила восприятие С.П. Трубецкого в литературе.

На передний план были выдвинуты другие декабристы, а за С.П. Трубецким закрепился образ труса и предателя, изменившего делу и товарищам. На каждом этапе развития историографии звучали и противоположные мнения, иначе трактующие события восстания 14 декабря. Тем не менее в массовом сознании закрепилось стереотипно негативное восприятие фигуры С.П. Трубецкого. Существуют ли у этого явления историографические причины - основной вопрос настоящей статьи.

Приступая к статье по историографической тематике, следует отметить, что в литературе уже была предпринята попытка обобщить эволюцию представлений разных историков о С.П. Трубецком. Речь идет о статье Н.Г. Ремизовой «Декабрист С.П. Трубецкой в русской и советской историографии» [1]. Эта работа написана в лучших традициях советской исторической науки. Автор выделила и проанализировала все существенные упоминания о С.П. Трубецком в литературе. Рассматривая эту статью, мы можем проследить, как изменялась оценка С.П. Трубецкого, но вопрос о причинах этих изменений до сих пор остается открытым.

Н.Г. Ремизова отмечала, что долгое время «исследователи заостряли основное внимание на поведении последнего (С.П. Трубецкого. - М.Б.) в день 14 декабря, а его деятельности в тайных обществах почти не уделяли внимания» [1, с. 14]. Следуя Н.Г. Ремизовой, можно сделать вывод, что восприятие фигуры С.П. Трубецкого диктовалось общим пониманием событий междуцарствия 1825 г. Анализ генезиса представлений о С.П. Трубецком неразрывно связан с анализом сложившихся в литературе общих концепций междуцарствия.

«Историография декабризма возникла сейчас же после того, как прогремели пушки на Сенатской площади» [2, с. 6]. Действительно, правительственная концепция восстания, как показала А.Г. Готовцева [3], начала формироваться сразу после разгрома восстания. «На следующий день официально в газете "Санкт-Петербургские ведомости" появилось написанное Блудовым первое сообщение о произошедших событиях» [4, с. 17]. Таким образом, перу Д.Н. Блудова принадлежит самая первая концепция междуцарствия и восстания. Результатом его деятельности стало создание «Донесения следственной комиссии» [5] - документа, отобразившего правительственную трактовку развития тайного общества, в том числе в декабре 1825 г.

Итак, согласно правительственной концепции, 27 ноября 1825 г., получив сообщение о смерти Александра I, лидеры Северного общества приняли решение об уничтожении организации. Но появившиеся слухи о том, что Константин Павлович не примет престол, дали заговорщикам возможность воспользоваться этими обстоятельствами. В первые дни междуцарствия С.П. Трубецкой был избран диктатором. В ходе совещаний был разработан план, согласно которому в момент переприсяги членам общества необходимо было провоцировать солдат к возмущению, а затем «с первым полком, который откажется от присяги, идти к ближайшему, а там далее, увлекая один за другим» [5, с. 53].

Вслед за этим должны были последовать переговоры с Николаем Павловичем, в результате которых необходимо было добиться созыва учредительного собрания. Согласно «Донесению...», К.Ф. Рылеев считал, что войскам необходимо идти на Петровскую площадь и переговоры вести с Сенатом, в результате которых учредить временное правление. Таким образом, в соответствии с «Донесением.», план восстания был предложен С.П. Трубецким, но в него были внесены коррективы К.Ф. Рылеева. Эти изменения и стали реализовываться в день 14 декабря.

В «Донесении. » С.П. Трубецкой изображен деятельным участником подготовки восстания. Он был избран диктатором - «полновластным начальником» [5, с. 59]. На встрече 8 декабря С.П. Трубецкой, согласно «Донесению.», совместно с Г.С. Батенковым разработали план непременных преобразований государства в случае победы восстания [5, с. 50]. Он участвовал в собраниях тайного общества 12 и 13 декабря, где предлагал провозгласить императором Александра Николаевича [5, с. 52], а также разработал план восстания «от полка к полку» [5, с. 53] и Манифест [5, с. 54].

При этом в ходе подготовки восстания С.П. Трубецкой, согласно «Донесению...», проявлял нерешительность. 27 ноября именно он предложил распустить общество [5, с. 49]. В ходе обсуждения программы преобразований заявлял, «что войск за них, вероятно, будет очень мало» [5, с. 50]. Вечером 13 декабря стал проситься отпустить его на юг [5, с. 54]. И в итоге, «чем ближе подходило <...> роковое мгновение <...>, тем больше изъявлял нерешимости избранный им начальник, уже, видимо, волнуемый раскаянием или, по крайне мере, страхом» [5, с. 54].

После рассказа о подготовке восстания в «Донесении.» идет описание событий 14 декабря. События освещаются только с одной стороны: раскрывается, как поднимались полки. О том, как восстание было подавлено, не говорится ни слова. 14 декабря Николай I одержал важную военную и политическую победу. Но, видимо, пока воспоминания об этом событии не улеглись, власти не решились воспевать мужество и доблесть государя, расстрелявшего собственную гвардию.

Поэтому события 14 декабря описываются не как победа Николая I, а как поражение восставших. Подчеркивается их разобщенность, внутренние противоречия, хаотичность действий. И в конечном счете называется главная причина поражения: «Но из людей, кои были душою заговора или обещали принять главное начальство над вовлеченными в обман войсками, явился на сборном месте один Якубович и ненадолго <...>, он вскоре оставил мятежников» [5, с. 58]. Таким образом, причина поражения восстания, согласно «Донесению.» - измена лидеров: С.П. Трубецкого, К.Ф. Рылеева, Г.С. Батенкова, А.И. Якубовича и А.М. Булатова.

Измена последних объясняется в «Донесении.» следующим образом: 13 декабря они были представлены С.П. Трубецкому. У них возникло подозрение, что восстание может привести С.П. Трубецкого на престол, из-за чего они приняли решение не содействовать участникам мятежа [5, с. 55]. Отсутствие К.Ф. Рылеева объясняется так: «увидев, что нет князя Трубецкого на площади, поехал искать его и не возвращался» [5, с. 58].

Г.С. Батенков, узнав, как развиваются события, «спешил присягнуть, забыв о планах для перемен в государстве» [5, с. 58]. И наиболее малодушно повел себя С.П. Трубецкой: «скрывался от своих сообщников, он спешил в Главный штаб присягать <...>, ему несколько раз делалось дурно; он бродил весь день из дома в дом, удивляя всех встречавших его знакомых, наконец, пришел ночевать к своему свояку, посланнику австрийского двора» [5, с. 58].

Итак, в «Донесении.» предлагается первая по времени трактовка ключевых событий периода междуцарствия. События представлены следующим образом. Присяга Константину и перспектива переприсяги Николаю стали основной причиной начала подготовки восстания. В первых числах декабря 1825 г. С.П. Трубецкой был избран диктатором. Он предложил план восстания: один из коренных гвардейских полков отказывается от присяги, идет к ближайшему и присоединяет его к себе и т. д.

При этом у К.Ф. Рылеева было особое мнение, что все неприсягнувшие полки должны идти на Сенатскую площадь. Так и произошло 14 декабря. Но в решающий момент все лидеры изменили, и в результате восстание потерпело поражение. Таким образом, первая концепция 14 декабря указывает на пятерых предателей, один из них изменил по малодушию - С.П. Трубецкой.

Изданием «Донесения ...» реализация правительственной концепции не ограничилась. Сразу после подавления восстания Николай I проводил встречи с представителями дипломатического корпуса иностранных государств и давал поручения российским представителям за рубежом предлагать «верное» освещение событий. С.Н. Искюль [6] проанализировал мероприятия российского Министерства иностранных дел, связанные с освещением событий 14 декабря.

Эту деятельность можно охарактеризовать как интенсивную. В частности, 15 декабря К.В. Нессельроде отправил российским представителям за границей циркулярную депешу с описанием событий восстания. 16 декабря состоялась встреча К.В. Нессельроде с английским (Стрэнгфордом), французским (Лаферроне) и австрийским (Лебцельтерном) послами. 19 декабря российским представительствам был разослан циркуляр, уточнявший содержание депеши. 20 декабря состоялся официальный прием иностранных дипломатов Николаем I. Кроме того, в последних числах декабря были отправлены известительные грамоты главам европейских государств и президенту США.

В дипломатических документах и в ходе приемов предлагалось истолкование событий. Во время неофициальных встреч оно дополнялась акцентами и нюансами. В итоге на Западе было сформировано ясное представление о событиях 14 декабря, отразившееся в прессе и публицистике. А.Н. Шебунин, анализируя процесс освещения восстания на Западе, отметил, что восприятие основывалось на «Донесении.» и «что к нему прибавлялись ходячие слухи» [7, с. 309].

При этом А.Н. Шебунин специально в выводе работы подчеркивает: «Большая часть этих слухов пущена <...> в оборот еще в 1826 году и имеет официальное русское происхождение» [7, с. 310]. В данном контексте интересно наблюдение С.Н. Искюля о том, что российские дипломаты тщательно отслеживали публикации относительно событий 14 декабря и требовали излагать события в соответствии с официальной версией [6, с. 259].

Истолкование событий посредством Министерства иностранных дел вкупе со слухами и анекдотами, исходившими из того же источника, можно считать формой реализации правительственной концепции восстания. А.Н. Шебунин обратил внимание, что одним из наиболее повторявшихся в западной прессе сюжетов был рассказ об аресте и первом допросе С.П. Трубецкого [7, с. 290-291].

Этот эпизод изображался следующим образом: С.П. Трубецкой днем 14 декабря не явился на Сенатскую площадь, вечером и ночью прятался в доме князя Лебцельтерна, а когда был арестован и доставлен к Николаю I, на первом же допросе упал перед ним на колени и умолял о пощаде. В специальной статье мы показали, что события в ходе первого допроса развивались иначе, чем это преподносилось [8].

Но, имея в распоряжении подобный сюжет, публицистам сложно было отказать себе ярко его репрезентовать. А.Н. Шебунин так пересказывает сообщение французского «Le Moniteur universel»: «И вот, этот "сентиментальный филантроп, этот хороший муж" стал во главе "шайки тигров", стремившихся сделать стольких женщин вдовами и "утолить свою жажду крови на императорской семье". В день восстания этот "своеобразный Катилина" струсил»[7, с. 291].

Конечно, сюжет о падении на колени представлял собой находку для западной прессы. В 1820-е годы в Европе в литературе господствует романтизм. Писать об исключительных персонажах в исключительных обстоятельствах - самое доходное дело.  В случае с С.П. Трубецким сама история преподносила эпизод, полный художественного драматизма. Крупнейшая европейская империя, мятеж с целью свержения самодержавия, лидер заговорщиков - представитель одного из древнейших родов, избран «диктатором».

И вот в решающий момент он не является к своим товарищам, скрывается в доме иностранного посла и после ареста во время первого же допроса умоляет сохранить ему жизнь. Чуть позже появляются сообщения о том, что за С.П. Трубецким в Сибирь последовала его супруга. Это сделало биографию С.П. Трубецкого одним из наиболее ярких и интересных эпизодов российской истории первой половины XIX в.

Этот вывод подтверждается анализом содержания европейской публицистики 1830-1840 гг. А.Н. Шебунин, рассматривая указанные произведения, в каждом из них обнаруживает рассуждение о неудачном выборе диктатора восстания [7, с. 295-310]. В европейском общественном мнении сложился стереотип о мягкости и нерешительности С.П. Трубецкого. В основе этого стереотипа лежит сюжет о падении на колени в ходе первого допроса, а значит, и искреннем раскаянии, и малодушии.

Этот стереотип органично дополнял содержание «Донесения.». Восстание потерпело поражение из-за предательства вождей, один из них это сделал из-за трусости - С.П. Трубецкой. В ночь на 15 декабря на первом допросе он молил о пощаде. Драматизм эпизода, внимание публицистов к этому сюжету именно неявку С.П. Трубецкого выдвинули на передний план. Отсутствие на Сенатской площади К.Ф. Рылеева, Г.С. Батенкова, А.И. Якубовича и А. М. Булатова из ключевого момента трансформировалось в малозначительное обстоятельство. Сформировалось четкое объяснение причины поражения - неявка «диктатора».

Дальнейшее развитие правительственной концепции связано с именами М.А. Корфа и М.И. Богдановича В работе М.А. Корфа «Восшествие на престол Николая I» [9] внимание фокусируется прежде всего на фигуре и деяниях самого будущего императора, С.П. Трубецкой ни разу не упоминается. В труде М.И. Богдановича [10] немало внимания уделяется истории тайного общества до 19 ноября 1825 г.

Вызывает интерес характеристика, данная М.И. Богдановичем С.П. Трубецкому: «Вообще - Трубецкой являлся человеком надменным, желавшим играть видную роль и страшившимся исполнить собственные предначертания. Его бездействие в день 14 декабря 1825 года <.> ослабило пагубную решимость его сподвижников и уменьшило число жертв безумного покушения» [10, с. 444].

Эту короткую характеристику можно считать квинтэссенцией развития правительственной концепции в XIX в.: 1) ввиду доблести и мужества Николая I восстание изначально было обречено на неудачу (М.А. Корф); 2) лидеры восставших изменили делу («Донесение.»); 3) С.П. Трубецкой не явился на площадь из-за трусости и по малодушию (стереотип общественного мнения, сформировавшийся из-за слухов о его поведении на первом допросе).

В конце XIX - начале XX в. в литературе стали предприниматься попытки иначе трактовать поведение С.П. Трубецкого в день 14 декабря. Но, как показывает анализ Н.Г. Ремизовой [1, с. 9-14], это были не специальные исследования, а статьи для энциклопедий, публикации в прессе. Крупные работы, появившиеся в этот период, были посвящены изучению эволюции общественно-политических взглядов декабристов. Речь идет об исследованиях А.Н. Пыпина [11], В.И. Семевского [12], М.В. Довнар-Запольского [13] и др. В них события междуцарствия оставались в стороне от внимания исследователей. Оно фокусировалось на изучении эволюции идеологии движения.

В этих обстоятельствах С.П. Трубецкой оказался на втором плане, ведь его перу принадлежат лишь комментарии к Конституции Н.М. Муравьева и набросок «Манифеста к русскому народу». Ярким примером, подтверждающим эту мысль, является монография А.Н. Шебунина «Декабристы» [14], написанная, правда, уже в 1920-е годы и не опубликованная до сих пор, а современному исследователю знакомая лишь в рукописном варианте.

А.Н. Шебунин уделял пристальное внимание характеристике общественно-политических взглядов Н.М. Муравьева, П.И. Пестеля, И.Д. Якушкина, М.С. Лунина и в результате проведенного анализа выделил основные течения в идеологии декабризма. С.П. Трубецкого он отнес к одному из этих течений лишь на основании того, что им написаны комментарии к Конституции Н.М. Муравьева. Этим наблюдением и ограничился разбор его политического мировоззрения.

Поэтому смело можно сделать вывод о том, что когда в конце XIX - начале XX в. общественно-политические взгляды декабристов стали актуальной исследовательской проблемой, мировоззрение С.П. Трубецкого не привлекало пристального внимания. Отсутствие ясных представлений о характере политического мышления С.П. Трубецкого оставляло исследователям только один способ объяснить его поступки в день 14 декабря - анализировать отзывы современников о его личных качествах.

Конец XIX - начало XX в. было противоречивым периодом в развитии историографии движения декабристов. Лапидарные и неуверенные попытки отказаться от постулатов правительственной концепции сочетались с ее доминированием в большинстве работ. Говоря об этой противоречивости, Н.Г. Ремизова обращала внимание на то, что С.П. Трубецкого «наиболее резко характеризовали представители правящего лагеря» [1, с. 14]. Наверное, стоит отказаться от однозначности этого вывода.

Сложно одного из отцов-основателей марксисткой историографии М.Н. Покровского отнести к правительственному лагерю. А ведь в 1907 г. он совместно с К.Н. Левиным указывал на «весьма некрасивую роль» [15, с. 97], которую С.П. Трубецкой играл в заговоре, совместно с другими лидерами, отказавшись выполнять свои обязательства. Рассматривая первый допрос, исследователи указали, что Николай I «вышвырнул» С.П. Трубецкого «из кабинета пинком» [15, с. 132]. Таким образом, М.Н. Покровский в 1907 г. в точности воспроизводил правительственную концепцию, причем не соединяя ее элементы, а отдельно воспроизводя содержание «Донесения...» о событиях 14 декабря и сообщения о первом допросе С.П. Трубецкого.

Справедливости ради стоит отметить, что позже М.Н. Покровский несколько раз изменит свою точку зрения на фигуру С.П. Трубецкого. Но сложившееся благодаря правительственной концепции восприятие событий находилось в подкорке любого образованного человека того времени. Яркой иллюстрацией этому может служить произведение Л.М. Рейснер «Князь Сергей Петрович Трубецкой» [16]. Излишне подробно рассказывать о биографии известной советской журналистки и писательницы. Блестяще образованная дочь университетского профессора, объект вдохновения многих поэтов, оживший образ революционной женской красоты, она пишет художественный рассказ о диктаторе восстания 1825 г.

В изображении Л.М. Рейснер С.П. Трубецкой «мерзкий» и «гнилой» человек. В ходе заграничного похода по молодости он увлекся европейскими идеями. Но уже через три года после основания тайного общества оно стало его тяготить, и он сбежал во Францию на два года. Известие о ликвидации Союза Благоденствия его обрадовало, но понимание того, что П.И. Пестель продолжает начатое дело, заставило участвовать в Северном обществе.

Вся его деятельность была направлена на то, чтобы помешать П.И. Пестелю на юге, а К.Ф. Рылееву в Петербурге создать единую и крепкую организацию. Узнав о смерти Александра I и увидев активность К.Ф. Рылеева, С.П. Трубецкой осознал, что отойти от дел значило бы привести К.Ф. Рылеева к власти. Вся его деятельность в период междуцарствия - попытка сорвать выступление. Он предложил неудачный план, отговаривал участвовать и в конечном счете не явился на площадь, а весь день 14 декабря искал, как бы присягнуть Николаю I.

Л.М. Рейснер не просто воспроизводит николаевское восприятие событий, отдельные фрагменты она гиперболизирует и заостряет. Конечно же, знак минус в оценке движения и восстания меняется на плюс, но С.П. Трубецкой остается тем же, кем и был в правительственной концепции.

Эта статья была написана и опубликована в 1925 г., в год столетнего юбилея со дня восстания. Значение этой даты в историографии движения декабристов сложно переоценить. Как пишет М.М. Сафонов, «появление специальных работ, посвященных событиям 14 декабря, в которых подробно рассматривался план выступлений, было связано с празднованием столетнего юбилея восстания декабристов» [17, с. 256].

Среди этих исследований прежде всего следует назвать работы Е.В. Сказина «Восстание 14 декабря 1825 года» [18] и А.Е. Преснякова «14 декабря 1825 года» [19]. Они были подробно проанализированы М.М. Сафоновым [17] в отдельной статье. Он отметил, что в них превалировала мысль, согласно которой реального конкретного плана выступления тайное общество так и не выработало. Но они ознаменовали собой отказ от правительственной концепции восстания и стали попыткой предложить новое истолкование событиям 14 декабря.

Тогда же в 1925 г. выходит статья Н.Ф. Лаврова «Диктатор 14 декабря» [20], посвященная политической биографии С.П. Трубецкого. Работе Н.Ф. Лаврова присущи отличительные черты ранней марксистской историографии. На исторический процесс, пусть и не всегда последовательно, он стремился смотреть с позиции экономического детерминизма. Кроме того, стоит отметить еще один важный момент: Н.Ф. Лавров в своем распоряжении имел ограниченный круг материалов, что определило некоторую узость источниковой базы исследования.

Н.Ф. Лавров рассматривает основные проблемы биографии С.П. Трубецкого, начиная с детских лет и завершая днем восстания 14 декабря, а затем арестом. Пытаясь сфокусироваться на биографии С.П. Трубецкого, Н.Ф. Лавров зачастую уходит к решению общих вопросов истории движения декабристов. Необходимо подчеркнуть, что Н.Ф. Лавровым предложена оригинальная концепция восстания и определение роли С.П. Трубецкого в решающие дни периода междуцарствия.

Согласно Н.Ф. Лаврову, в первых числах декабря тайное общество внимательно следило за тем, как решался вопрос о престоле. 9 декабря было принято окончательное решение начать подготовку восстания. «Учет сил» дал возможность построить план, «безошибочно сулящий успех» [20, с. 196] - речь идет о плане, подразумевавшем восстание полка и движение к следующему для «революционизации». Как пишет Н.Ф. Лавров, «конкретно предложено было», что восстание начнет Гвардейский экипаж, направится к Измайловскому полку, затем и к конному саперному эскадрону; Московский полк привлечет к восстанию Егерский, Гренадерский поднимет артиллерию, а Финляндский придет самостоятельно.

12 декабря стало ясно, что для реализации этого плана у общества недостаточно сил: «можно было рассчитывать только на 3 гвардейские части» [20, с. 200]. Недостаточность сил и понимание того, что «артиллерия палить будет», заставили С.П. Трубецкого изменить план. Ключевым элементом должны были стать арест и убийство Николая Павловича. Наряду со взятием дворца предполагалось захватить и Петропавловскую крепость силами Гренадерского полка под командованием помощника диктатора А.М. Булатова.

«Овладение дворцом предполагалось после успешного сбора необходимых воинских частей» [20, с. 201], и эта задача возлагалась на другого помощника диктатора А.И. Якубовича. Распределяя обязанности, С.П. Трубецкой назначил начальником штаба Е.П. Оболенского, а на себя, по мнению Н.Ф. Лаврова, «принял политическую диктатуру и общее руководство восстанием» [20, с. 202].

13 декабря стало ясно, что нельзя рассчитывать ни на Финляндский, ни на Измайловский полки. Сомнение вызывал выход Гренадерского и Московского полков. В этой ситуации у С.П. Трубецкого «возникла мысль о том, чтобы отложить восстание в Петербурге и отправиться в Киев» [20, с. 203]. Но он этого не сделал и, согласно Н.Ф. Лаврову, внес еще одну коррективу в план: если ранее предполагалось, что войска соберутся на Петровской площади, а потом приступят к штурму Зимнего дворца, то теперь было решено, что «часть, которая придет первой на Петровскую площадь, должна немедленно захватить дворец» [20, с. 203].

Отсутствие С.П. Трубецкого на Сенатской площади Н.Ф. Лавров объясняет именно этими изменениями плана. Большую часть дня С.П. Трубецкой провел в здании Главного штаба, так как ожидал, что первая часть, вышедшая на Сенатскую площадь, отправится на штурм Зимнего дворца. Из представления о характере плана Н.Ф. Лавров сделал вывод и о виновниках его срыва: К.Ф. Рылеев и А.И. Якубович не пошли в Гвардейский экипаж, А.М. Булатов не возглавил Гренадерский полк, и даже А.А. Бестужев и Д.А. Щепин-Ростовский, выведя на Сенатскую площадь Московский полк, не повели его на штурм царской резиденции. С учетом срыва плана появление С.П. Трубецкого на Сенатской площади не смогло бы привести восстание к успеху, и поэтому его неявка, согласно Н.Ф. Лаврову, «была измена не делу, а товарищам» [20, с. 207].

Таким образом, Н.Ф. Лавров по-новому интерпретировал ключевые сюжеты истории междуцарствия. Первым высказал гипотезу о том, что «диктаторские» полномочия С.П. Трубецкого подразумевали прежде всего политическое руководство подготовкой и ходом восстания. Именно им был разработан первый план восстания, в который он затем дважды в связи с недостаточностью сил вносил коррективы.

Н.Ф. Лавров указал, что именно С.П. Трубецкому принадлежала и инициатива захвата Зимнего дворца, а значит, и возможного цареубийства. Поведение С.П. Трубецкого в день 14 декабря нельзя трактовать как трусость. Восстание потерпело поражение из-за того, что ключевые исполнители решений диктатора, такие как К.Ф. Рылеев, А.А. Бестужев, А.И. Якубович и А.М. Булатов, по большому счету саботировали распоряжения.

Кроме того, Н.Ф. Лавров рассматривает вопрос о поведении С.П. Трубецкого на первом допросе. Отметив, что вся информация о падении распространялась из окружения Николая I, он считал, что можно сомневаться в ее достоверности. Несмотря на высказанные сомнения, Н.Ф. Лавров пришел к выводу, что после ареста в ночь с 14 на 15 декабря на допросе у Николая I С.П. Трубецкой упал перед ним на колени. В результате у Н.Ф. Лаврова сложился противоречивый образ «диктатора 14 декабря»: не явился на площадь не в силу трусости, а из-за сложившихся обстоятельств, но после ареста проявил малодушие и унизительно повел себя на первом допросе.

В 1932 г. выходит статья Н.М. Дружинина «Трубецкой как мемуарист» [21], которая является по своей сути развернутым комментарием к публикуемым вместе с ней «Запискам» С.П. Трубецкого из архива И.Д. Якушкина. Следуя принципам экономического детерминизма, Н.М. Дружинин смотрит на участников движения декабристов, исходя из их имущественного положения и сословного статуса. С.П. Трубецкой вместе с Н.М Муравьевым и М.С. Луниным оказался в группе «буржуазного дворянства», которую «мелкобуржуазные группировки увлекли на революционную дорогу» [22, с. 363].

М.С. Белоусов

«Видимо, в нём погиб блестящий юрист»

(Восстание 14 декабря в показаниях князя С.П. Трубецкого)

[img2]aHR0cHM6Ly9zdW45LTY4LnVzZXJhcGkuY29tL2ltcGcvZ0hCQzU0eDBheE5aMlhYMnMxOTNJSlJncmxOTlBGNldfSXJtLUEvUHJmTEl1MEVWcG8uanBnP3NpemU9MTA3NngxNjc3JnF1YWxpdHk9OTUmc2lnbj1hOWEwMWNhMDM3MzdlYTNiMjM1ZTY1YTFhYmNlZjg0MSZ0eXBlPWFsYnVt[/img2]

Князь Сергей Петрович Трубецкой - одна из центральных фигур в истории восстания 14 декабря 1825 г. Непосредственного участия в выступлении гвардии он не принимал, но находился в самой гуще событий, курсируя большую часть дня вокруг Дворцовой площади. С разными целями несколько раз он посетил Генеральный Штаб, свою родственницу, проживавшую на Миллионной улице, и около часа дня решил поехать к своей сестре Е.П. Потемкиной. Ее квартира располагалась на Исаакиевской площади. Там около половины второго дня в молельной комнате С.П. Трубецкой упал в обморок. Его привели в чувства около четырех часов, когда уже началось жестокое подавление восстания.

Вечер С.П. Трубецкой провел в доме у Лебцельтернов, семьи австрийского посланника и своей свояченицы, родной сестры супруги. Зинаида Ивановна Лебцельтерн следующим образом описывает этот момент: «Мы все вместе пришли к нам домой и сидели в кабинете г-на Лебцельтерна; туда зашло несколько человек, разговор шел о происшедших днем событиях; зять мой не говорил ни слова, но подбородок его дрожал. Мы знали, что он дружен был с теми, о ком говорили, и его волнение нас не удивляло» [2, с. 182].

Там же в доме Лебцельтернов С.П. Трубецкой с супругой Екатериной Ивановной остались ночевать. Между тремя и четырьмя часами утра приехал граф К.В. Несельроде для того, чтобы арестовать С.П. Трубецкого и доставить его в Зимний дворец к Николаю I.

С.П. Трубецкой находился под следствием с 15 декабря 1825 г. по 17 июня 1826 г. За этот период были проведены несколько допросов, С.П. Трубецкому систематически приходилось отвечать на вопросные анкеты в письменной форме, один раз была организована очная ставка с К.Ф. Рылеевым. Интересующий нас сюжет о деятельности С.П. Трубецкого в период междуцарствия и в день восстания поднимался на допросе 15 декабря, на допросе 23 декабря, в письменном показании от 27 декабря.

В начале января и в феврале 1826 года С.П. Трубецкой давал показания, в основном касающиеся деятельности декабристских организаций и лишь косвенно затрагивающие период подготовки восстания. Особенно остро проблема деятельности С.П. Трубецкого встала вновь в конце апреля 1826 г., дача показаний увенчалась очной ставкой с К.Ф. Рылеевым 6 мая.

Нахождению декабристов под следствием посвящена обширная литература. Эта проблема получила некоторое освещение в мемуарах самих декабристов и в первом «исследовании» по этой тематике - книге барона Корфа «Восшествие на престол Николая I» [3]. В исторической науке иногда необыкновенно сложно провести черту между источниковой базой и историографией. Но субъективный характер возникновения как мемуарной литературы, так и произведения барона Корфа (писавшего по заданию и в  интересах Николая I), дает возможность утверждать, что научное исследование проблемы началось уже в рамках советской историографии в 20-е годы XX в.

В это время становятся популярным жанром научных исследований биографические очерки. Так, в 1925 г. выходит юбилейный сборник «Бунт Декабристов», включивший статью Н.Ф. Лаврова «Диктатор 14 декабря» [4]. В ней автор обращается в том числе и к сюжету о нахождении С.П. Трубецкого под следствием, акцентируя внимание на первом допросе.

Сопоставляя воспоминания участников допроса и выявляя в них разноречия, Н.Ф. Лавров ставит проблему о факте падения С.П. Трубецкого на колени перед императором во время допроса, в конечном итоге склоняясь к тому, что так оно и было. Из этого факта Н.Ф. Лавров выводит и факт морального падения и «моральной прострации» допрашиваемого [4, с. 217].

Тогда же, в 1925 г., начали издаваться материалы следствия над декабристами [5]. (Дело князя С.П. Трубецкого было включено в первый их том.) Таким образом, широкому кругу исследователей стало доступно содержание этих основополагающих материалов. Следует отметить специфический характер данного источника: работа по его изучению облегчается тем, что Следственным Комитетом большинство фактов уже было проверено и перепроверено, а показания разных лиц сопоставлены между собой. Тем не менее информацию, полученную следствием, необходимо подвергнуть критическому анализу. Использование этих материалов возможно лишь после тщательного изучения обстоятельств, оказавших влияние на формирование этого источника, и прежде всего тактики поведения арестанта.

Именно к этой проблеме в 30-е годы обратился Н.М. Дружинин. В 1932 г. в сборнике «Декабристы и их время» выходит его статья «Трубецкой как мемуарист» [6], которая является по своей сути развернутым комментарием к публикуемым вместе с ней «Запискам» Трубецкого из архива Якушкина. Н.М. Дружинин в своем исследовании исходит из уже сформулированной в историографии мысли о предательстве С.П. Трубецкого в день 14 декабря и о его трусливом поведении на следствии.

Через призму такого взгляда Н.М. Дружинин анализирует «Записки», обнаруживает разночтения в следственном деле и «Записках» и приходит к выводу, что С.П. Трубецкой сознательно драматизирует период своего нахождения под следствием, пытаясь представить себя в более выгодном свете и создать образ, оправдывающий его действия. Это наблюдение дало возможность Н.М. Дружинину утверждать, что «Трубецкой собственною рукою написал легенду о декабристе - позднейшая либеральная идеализация получила здесь готовую и разработанную основу» [7, с. 367].

Выводам Н.Ф. Лаврова и Н.М. Дружинина близки оценки М.В. Нечкиной. Изучение следственных дел было одним из основных направлений ее творческой биографии. Результаты работы по интересующему нас сюжету нашли отображение в фундаментальной монографии «Движение декабристов» [8]. Лейтмотивом соответствующей главы являются рассуждения о взаимосвязи поведения подследственных и их революционной идеологии. Декабристов с наиболее радикальными взглядами М.В. Нечкина старается максимально оправдать. С.П. Трубецкой же, придерживавшийся более умеренных взглядов, получил нелицеприятную характеристику: «обманувший товарищей диктатор» [8, т. 2, с. 392].

В 1983 г. в серии «Полярная звезда» были изданы основные источники, касающиеся участия С.П. Трубецкого в движении декабристов. Первый том издания открывается вступительной статьей В.П. Павловой «Декабрист С.П. Трубецкой» [9]. Тщательное исследование материалов его биографии подвело В.П. Павлову к тому, чтобы отказаться от господствующего в историографии советского периода тезиса: априорного восприятия С.П. Трубецкого как предателя, а его поведения на следствии как проявления трусости. В.П. Павлова возвращается к вопросу о падении С.П. Трубецкого на колени в ходе первого допроса, приводя дополнительную аргументацию и решая его в ином, чем Н.Ф. Лавров, ключе.

Первый допрос проходил 15 декабря в Зимнем дворце, продолжался четыре часа и вел его лично Николай I. Исследование этого сюжета опирается на широкую группу источников. Сам С.П. Трубецкой в своих «Записках» не упоминает о факте падения. Николай I, наоборот, в своих мемуарах пишет, что С.П. Трубецкой, который вначале все отрицал, но после того, как ему был предъявлен уличающий его Манифест к русскому народу, «<...> как громом пораженный упал к моим ногам в самом постыдном виде» [10, с. 335].

Еще одним свидетельством падения на колени С.П. Трубецкого являются слова великого князя Михаила Павловича, зафиксированные бароном М.А. Корфом: «Когда великий князь вошел к государю <...>, была уже поздняя ночь, и здесь представилось ему неожиданное зрелище; перед государем стоял и в ту минуту упадал на колени, моля о своей жизни, известный князь Трубецкой» [11, с. 369]. Похожее свидетельство принадлежит генералу К.Ф. Толю.

Н.Ф. Лавров, отметив, что вся информация о падении распространялась из окружения Николая I, считал, что можно сомневаться в ее достоверности. Но при этом решал вопрос негативно для С.П. Трубецкого, приводя цитату из его первого показания: «уже более просить помилования не осмелюсь» [5, с. 7]. Использование слова «уже» и дало возможность Н.Ф. Лаврову утверждать, что он «уже» просил пощады, а значит, признать истинным факт падения на колени.

В.П. Павлова оспаривала вывод Н.Ф. Лаврова ссылкой на письмо С.П. Трубецкого Татищеву от 25 декабря, где говорится: «<...> я начал письмо на имя его императорского величества не с тем, чтоб просить пощады в предстоящем мне и заслуженном мною справедливом наказании» [5, с. 12]. Отсутствие в этом фрагменте слова «уже» В.П. Павлова трактовала как отрицание факта прошения пощады в прошлом, а значит, и факта падения на колени, и недостойного поведения в ходе первого допроса. 

Получается, что оба противоречащих друг друга вывода основываются на трактовке речевого оборота, который можно понимать двояко. Нам представляется, что эта проблема может быть решена, если обратиться к содержанию ответов С.П. Трубецкого в ходе первого допроса. Из воспоминаний и Николая I, и С.П. Трубецкого нам известно, что последнего познакомили с показаниями К.Ф. Рылеева*, и только после этого С.П. Трубецкой стал давать письменные показания.

К.Ф. Рылеев был арестован вечером 14 декабря и уже тогда сообщил следующие факты: 1) в период междуцарствия у К.Ф. Рылеева проходили совещания, в которых участвовали Трубецкой, Бестужевы, Одоевский, Оболенский, Сутгоф, Каховский, Пущин; 2) на совещаниях было принято решение не присягать и выйти в поддержку Константина; 3) С.П. Трубецкой должен был принять начальство над восставшими; 4) С.П. Трубецкой владеет полной информацией о Южном обществе [5, с. 152].

С.П. Трубецкого арестовали в ночь с 14 на 15 декабря, и он после знакомства с показаниями К.Ф. Рылеева: 1) подтверждает факт проводившихся совещаний и обозначает уже названный Рылеевым круг лиц; 2) подтверждает факт решения об отказе от присяги; 3) показание о своем диктаторстве уклончиво сводит к утренней беседе 14 декабря с К.Ф. Рылеевым и И.И. Пущиным; 4) отклоняет показание о своих связях с Южным обществом.   

*Стоит отметить, что С.П. Трубецкому представили показания К.Ф. Рылеева как показания И.И. Пущина. Но сопоставление процитированного С.П. Трубецким в мемуарах фрагмента указывает, что речь идет о показаниях К.Ф. Рылеева.

К.Ф. Рылеев в своем показании обвинил С.П. Трубецкого в организации заговора как в Петербурге, так и на Юге. С.П. Трубецкой же в своем показании подтвердил приведенные факты (кроме показания о 4-м корпусе), но девальвировал их излишними подробностями. Вопрос о совещаниях свел к совещанию 13 декабря, вопрос о диктаторстве - к одной беседе с К.Ф. Рылеевым и И.И. Пущиным.

Любопытно, что если бы С.П. Трубецкой стремился переложить вину на К.Ф. Рылеева, он мог бы выдвинуть в его адрес не меньшее количество тяжких обвинений, а если бы С.П. Трубецкой стремился оправдаться, мог бы указать на факт существования помощников диктатора - А.И. Якубовича и А.М. Булатова. Но ни того, ни другого С.П. Трубецкой не сделал. Он механически повторил показания К.Ф. Рылеева, снабдив их рядом незначительных подробностей.   

Получается, что информацию предоставил следствию К.Ф. Рылеев, С.П. Трубецкой не сообщил ничего сверх нее, но и саму эту информацию «подправлял» и сознательно затушевывал. Значит, по крайне мере, в содержательной части допроса Николай I не смог добиться своего - новых сведений. В ходе первого допроса С.П. Трубецкой основной вопрос решил в свою пользу, дал взвешенный и продуманный ответ. Понимание этого факта сложно сочетается с утверждением о его эмоциональном надломе и моральном падении, из чего можно заключить, что сюжет о падении на колени и мольбах о пощаде не более чем выдумка Николая I, стремившегося максимально дискредитировать одного из лидеров движения декабристов. 

Вместе с тем остается открытым вопрос, почему С.П. Трубецкой отказался от дачи оправдательной информации или ответных обвинений в адрес К.Ф. Рылеева. Нам представляется, что это связано с пониманием С.П. Трубецким того факта, что система дачи показаний, построенная на обвинении другого подсудимого или оправдании себя, подразумевает широкое изложение дополнительной информации.

Наверняка С.П. Трубецкой понимал, что, обвиняя К.Ф. Рылеева или оправдывая себя через расширенное объяснение событий, он сообщит следствию дополнительную, еще неизвестную информацию, которая впоследствии может быть использована против него. Поэтому С.П. Трубецкой выбрал для себя систему дачи показаний, ориентированную на максимально развернутое изложение уже известного следствию и замалчивания значительных, но еще неизвестных, пусть и оправдывающих его фактов.   

Подобная линия поведения раскрывает в С.П. Трубецком взвешенного и хладнокровного человека. И это не случайно, ведь С.П. Трубецкой не мог не понимать, что является государственным преступником уже девять лет, т. е. с момента основания первой тайной организации. Естественно, в течение всего этого времени он осознавал, что может быть арестован, а по его действиям может быть начато дознание. Сложно предположить, что эта мысль в течение столь длительного периода ни разу не приходила ему в голову. А значит, вольно или невольно основные принципы поведения на следствии обдумывались на протяжении всего этого времени. 

Кроме того, в течение обозначенных девяти лет С.П. Трубецкой не мог не отдавать себе отчета в том, что если будет арестован, судить его будут по политическим статьям. Между тем в истории России к 1825 г. не было ни одного примера, когда осуждаемый по политическим статьям предстал бы перед судом. Для подобного разбирательства не имели никакого значения такие судебные элементы процесса, как юридическая защита подсудимого и состязательность представленных показаний и улик.

Нормой политического процесса было совмещение роли следователя и роли судьи. Поэтому в рамках подобного дела подследственный мог надеяться на спасение в двух случаях: либо сделав чистосердечное признание и раскаявшись, либо убедив следователя-судью в своем скромном значении и отсутствии возможных политических рисков при помиловании.

Анализ как первого, так и последующих допросов дает возможность утверждать, что С.П. Трубецкой избрал второй способ. Если оценивать следственное дело С.П. Трубецкого текстологически, необходимо отметить, что здесь С.П. Трубецкой выступает в двух ипостасях. С одной стороны, он выступает автором своих показаний, с другой стороны - в качестве одного из героев повествования. Мы можем нарисовать определенный психологический портрет С.П. Трубецкого как автора показаний, того человека, который их пишет и находится под следствием.

Автор показаний - человек крайне нерешительный, несколько трусливый, глубоко религиозный, подобострастный и открытый для следствия к сообщению избыточной информации3. Подобный психологический портрет С.П. Трубецкого как автора показаний зафиксировал Д.Н. Блудов, дав ему следующую характеристику в «Донесении следственной комиссии»: «князь Трубецкой, тщеславный трус, в решительную минуту бросивший своих сообщников на произвол судьбы» [12, с. 58].   

Именно этими свойствами С.П. Трубецкой как автор показаний наделяет С.П. Трубецкого как персонажа своего рассказа. В показаниях мы обнаруживаем повествование о человеке трусливом, нерешительном, подобострастном, религиозном, слабохарактерном и систематически сомневающемся. Естественно, что тот образ, в котором С.П. Трубецкой представал перед следствием как автор показаний, и тот образ, который нарисовал себе как участнику движения декабристов, опровергается огромным корпусом источников мемуарной литературы.   

Подобная тактика поведения на следствии дала возможность С.П. Трубецкому в свою пользу решить несколько проблем следствия, о которых было известно ему одному. Прежде всего речь идет о письме С.П. Трубецкого к генерал-майору М.Ф. Орлову, одному из старейших членов общества и его близкому другу, отправленном в Москву 13 декабря с П.Н. Свистуновым. Письмо не сохранилось, но из показаний допрашиваемых следует, что С.П. Трубецкой просил М.Ф. Орлова немедленно приехать в Петербург. Вопрос о цели приезда до сих пор остается в историографии открытым.  

О письме М.Ф. Орлову С.П. Трубецкого спрашивали на втором допросе (23 декабря), где он дал следующее объяснение: «Я написал письмо к Г.М.*** Орлову, в котором я уговаривал его, чтоб он приехал, я чувствовал, что я не имею духу действовать к погибели, и боялся что власти не имею уже чтоб остановить, надеялся, что если он приедет, то он сию власть иметь будет» [5, с. 19].

Ответ не удовлетворил следователей, и вопрос был повторен в вопросном пункте от 25 декабря. С.П. Трубецкой дал похожий ответ: «Однако же я к Г. Орлову писать не решался до 13-го числа когда, увидев в каком я нахожусь положении пред обществом, я в нем видел спасение» [5, с. 41]. В дальнейшем следствие еще несколько раз попыталось подойти к вопросу о вызове М.Ф. Орлова, но С.П. Трубецкой твердо стоял на своем объяснении.

Подводя итог, стоит отметить, что утверждение, о том, что С.П. Трубецкой вызывал М.Ф. Орлова для того, чтобы переложить на него всю ответственность за руководство восстанием и самоустраниться, малоубедительно. Однако С.П. Трубецкой всеми своими демонстрациями нерешительности в конечном счете убедил следствие, что именно по названной им причине написал письмо 13 декабря.

**Следственное дело С.П. Трубецкого изобилует разнообразными речевыми конструкциями, которые, при подробном анализе, и позволяют сделать предложенный вывод. См., например, дело № 3: «Я чувствую что я и теперь недостоин никакой пощады, за то что не употребил всех сил моих к предупреждению вчерашних несчастий, и здесь более нежели гнева Государя моего, страшусь гнева всемогущего Бога» [5, с. 7]; дело № 4: «В сие последнее и несчастное время я совершенно виновен в том, что не убедил начинавших таковое гибельное предприятие, что оно ни к чему иному кроме несчастного окончания привести не может» [5, с. 10] и т. д.

***В данной цитате «Г.М.» обозначает не имя отчество, а воинское звание М.Ф. Орлова: генерал-майор.

Похожим образом С.П. Трубецкой пытался решить и проблемы своих взаимоотношений с Южным обществом. Этот вопрос был рассмотрен в специальной статье А. Готовцевой и О. Киянской «К истории несостоявшейся революции» [13]. Московские исследователи обратили внимание, на то, что на первых допросах С.П. Трубецкой дает акцентированную негативную оценку П.И. Пестелю: Северное общество было создано, чтобы противостоять его планам; С.П. Трубецкой поехал в Киев, чтобы наблюдать за П.И. Пестелем и ему противодействовать; на момент подавления петербургского восстания вся опасность в возникновении восстания на Юге исходит от П.И. Пестеля. При этом в показаниях о Сергея Муравьеве-Апостоле он изображает его как человека мирного и неопасного для правительства.

А. Готовцева и О. Киянская приходят к выводу, что С.П. Трубецкой сознательно запутывал следствие и пытался показать, что «у следствия был только один шанс избежать кровавого кошмара: не арестовывать единственного человека, который может противостоять Пестелю» [13, с. 119] - Сергея Муравьева-Апостола. Подобные показания давались в момент, когда С.П. Трубецкой ожидал восстания на Юге, и, видимо, такими показаниями хотел выиграть время для Васильковской управы.    

Подобный прием С.П. Трубецкой использовал и в показаниях о событиях междуцарствия и 14 декабря. Указанная тактика стала возможна благодаря нехарактерному формату следствия. Как и перед любым следствием, перед Следственным Комитетом не стояла задача выяснения исторической правды. Следствие решало чисто юридическую задачу - определение факта совершенного преступления и степени виновности подозреваемого.

Но Следственный Комитет составляли не профессиональные следователи, в его состав входили военный министр А.И. Татищев, великий князь Михаил Павлович, тайный советник А.Н. Голицын, петербургский генерал-губернатор П.В. Голенищев-Кутузов и четыре генерал-адъютанта: А.И. Чернышев, В.В. Левашов, А.Н. Потапов и А.Х. Бенкендорф. Из всех членов Комитета некоторый опыт имел лишь А.Н. Голицын. У остальных «следователей» не было наработанных навыков ведения следственных дел, а значит, они должны были выполнять свои функции более нарочито: фиксировать избыточную и ненужную информацию и перепроверять приведенные факты.    

Понимая это, во время допросов, посвященных событиям междуцарствия, С.П. Трубецкой направлял следователя в заведомо бесперспективное русло. 27 декабря в письменном показании С.П. Трубецкой предоставляет подробные сведения как об истории общества, так и о петербургском восстании. Но центральным сюжетом показаний С.П. Трубецкого является рассказ о его плане, согласно которому восставший полк должен был двигаться к другому полку и его поднимать, после чего все восставшие полки были бы выведены за город, а затем восставшие планировали начать переговоры с Сенатом.

Так С.П. Трубецкой нарисовал картину своих размышлений в начале декабря. Впоследствии план был скорректирован. Но неопытные следователи вместо того, чтобы отставить этот сюжет, начали подробно выверять малозначительные формальные детали и задавать пояснительные вопросы. В итоге следствие сосредотачивалось на выяснении подробностей размышлений С.П. Трубецкого начала декабря 1825 г., тем самым отдаляя себя от работы по установлению непосредственно окончательного плана на день восстания.  

Придерживаясь такой линии поведения, С.П. Трубецкой не подтверждал основополагающие факты обвинения, касающиеся событий междуцарствия и восстания вплоть до начала мая: факт возможного покушения на Николая I, факт назначения Е.П. Оболенского начальником штаба, факт наличия в плане необходимости штурма Зимнего дворца и Петропавловской крепости.

К этому моменту С.П. Трубецкой так и не дал положительных показаний по центральным вопросам следствия. Но показания большинства участников заговора раскрывали истинное место и значение С.П. Трубецкого и отнимали возможность дальнейшей защиты. Кульминационным моментом стала очная ставка 6 мая с К.Ф. Рылеевым, в ходе которой С.П. Трубецкой признал, что был полностью посвящен в подготовку восстания на Юге и сам принимал в ней активное участие, что после смерти Александра I стал основным организатором Петербургского восстания и распределил функции между его предводителями.

Свое согласие с показаниями К.Ф. Рылеева С.П. Трубецкой так объяснил в мемуарах: «Я имел очную ставку с Рылеевым по многим пунктам, по которым показания наши были несходны. Между прочим, были такие, в которых дело шло об общем действии, и когда я не признавал рассказ Рылеева справедливым, то он дал мне почувствовать, что я, выгораживая себя, сваливаю на него.

Разумеется, мой ответ был, что я не только ничего своего не хочу свалить на него, но что я заранее согласен со всем, что он скажет о моем действии. И что я на свой счет ничего не скрыл и более сказал, нежели он может сказать» [14, с. 176]. Едва ли высокомерием можно объяснить отказ от результатов упорной борьбы в течение пяти месяцев. Скорее всего, на очной ставке С.П. Трубецкому стало окончательно ясно, что Следственный Комитет смог выяснить основные обстоятельства событий междуцарствия и восстания 14 декабря и его отпирательство не сыграет какой-либо роли.     

В заключение подведем некоторые итоги. В историографии за С.П. Трубецким закрепилась малоприятная слава изменника, труса и предателя. Эта линия основывается на прямолинейном восприятии источников, связанных с периодом его нахождения под следствием. Тщательный анализ указанных материалов дает возможность утверждать, что для поведения С.П. Трубецкого на следствии характерен ряд тактических принципов. Он стремился запутать следствие и направить его в русло, в рамках которого можно было бы скрыть основные моменты подготовки восстания.

Перед императором и членами Следственного Комитета С.П. Трубецкой стремился изобразить себя ничтожным человеком: трусливым, нерешительным, сомневающимся. Этот прием дал возможность отвести от себя ряд обвинений. Кроме того, в ходе следствия С.П. Трубецкой в ответ на обвинительные показания отказался от оправдания или контробвинений, чтобы не сообщить следствию дополнительной информации.   

Это, в свою очередь, объясняет, почему С.П. Трубецкой умолчал о многих фактах, представляющих его в более благородном свете. Можно утверждать, что черты своей личности, которые он старательно внушал следствию, он невольно внушил и последующим исследователям. Упорной и изощренной борьбой за свою жизнь С.П. Трубецкой невольно заложил основы историографического мифа, который с течением времени в конце концов через учебную литературу и публицистику вошел в массовое сознание.

Источники и литература       

1. Сафонов М.М. Зимний дворец в планах выступления 14 декабря 1825 года // Декабристы. Актуальные проблемы и новые подходы. М.: Российский гос. гуманитарный университет, 2008. С. 228-292.  

2. Лебцельтерн З.И. Екатерина Трубецкая // Звезда. 1975. № 12. С. 176-194.

3. Корф М.А. Восшествие на престол Николая I. 3-е изд. (1-е для публик.) СПб.: Типография 2-е отд. Собственной Е.И.В. Канцелярии, 1857. 236 с.

4. Лавров Н.Ф. Диктатор 14 декабря // Бунт декабристов. Л.: Былое, 1926. С. 129-222.

5. Восстание декабристов: Материалы по истории восстания декабристов. Т. 1. М.; Л.: Гост. изд., 1925. 539 с.

6. Дружинин Н.М. Трубецкой как мемуарист // Декабристы и их время. Т. II. М.: Изд-во Всесоюзного общества политкаторжан и ссыльнопоселенцев, 1932. С. 23-43.

7. Дружинин Н.М. Трубецкой как мемуарист // Дружинин Н.М. Избр. труды. Революционное движение в России в XIX в. М.: Наука, 1985. С. 357-372.   

8. Нечкина М.В. Движение декабристов. Т. 2. М.: Наука, 1955. 505 с.

9. Павлова В.П. Декабрист С.П. Трубецкой // С.П. Трубецкой. Материалы о жизни и революционной деятельности. Т. 1. Иркутск: Восточно-Сибирское книжное изд-во, 1983. С. 3-70. 

10. Записки Николая I // 14 декабря 1825 года и его истолкователи. М.: Наука, 1994. С. 317-342. 

11. Воспоминание вел. кн. Михаила Павловича о событиях 14 декабря 1825 года // 14 декабря 1825 года и его истолкователи. М.: Наука, 1994. С. 355-370.

12. Восстание декабристов: Материалы по истории восстания декабристов. Т. 17. М.: Наука, 1980. 295 с.

13. Готовцева А., Киянская О. К истории несостоявшейся революции // Россия - XXI. 2007. № 6. С. 102-162.

14. С.П. Трубецкой. Материалы о жизни и революционной деятельности. Т. 1. Иркутск: Восточно-Сибирское книжное изд-во, 1983. 409 с.

II.

Вопрос о времени основания Союза Спасения, его инициаторах и первоначальном составе представляется не совсем ясным. Трубецкой в своих записках определенно указывает, что Союз Спасения был основан 9 февраля 1816 года и что основателями его были Пестель, Никита Муравьев, Сергей Шипов и он, Трубецкой, а позже к ним присоединились А.Н. Муравьев, Новиков, Бибиков, кн. И. Долгорукий, Ф.Н. Глинка, С. и М. Муравьевы-Апостолы, кн. П.П. Лопухин и И.Д. Якушкин.

В одном из показаний на следствии Трубецкой, не сообщая ничего об основателях общества, перечисляет его состав, но не полностью. Дату основания общества он указывает ту же, что и в записках, после некоторого однако колебания, обозначив год - «1816», он написал было «или», но потом зачеркнул. Очевидно год в памяти был непрочно.

В другом показании Трубецкой более подробно рассказывает о зарождении Союза Спасения: «Я был дружен с Александром Муравьевым, с Шиповым; сей был дружен с Пестелем, с которым и я познакомился. Мы часто говорили между собою о бывших событиях, рассуждали что, уже быв каждый по возможности своей полезен отечеству в военное время, не должны быть бесполезны и в мирное... Тогда масонство было в большом ходу.

Александр Муравьев, бывший тогда молодым человеком с пламенным воображением, пылкою душою, видел в нем какое то совершенство ума человеческого, предлагал вступить всем в масоны, но Шипов и я не были масонами, другие, которые у нас в виду были люди, также не были масонами и потому его предложение не было принято, а положено было написать небольшой устав для порядка и формы его. Устав был написан Пестелем. Собрались для прочтения его».

Таким образом, в этом показании Трубецкой говорит о первоначальном составе общества, точнее о его основателях, совершенно сходно с тем, как много позже он изложил это в своих записках. Датирует же возникновение общества он в этом показании лишь годом - 1816.

Иначе сообщает о возникновении Союза Спасения И.Д. Якушкин в своих записках. По его словам первоначально условились о составлении общества Трубецкой, Никита и Александр Муравьевы, а затем предложили вступить в него ему и М. и С. Муравьевым-Апостолам. Даты основания общества он не указывает, но из сопоставления данных его записок видно, что оно относится к 1816 году.

С. Шипов в своих записках, в полном противоречии с Трубецким указывает, что он узнал об образовании Союза в ноябре 1816 года от своего брата Ивана, который был принят в Союз летом 1816 года. Далее С. Шипов сообщает, что, вскоре после разговора его с братом, к нему приезжал Пестель и убеждал вступить в Союз, но он будто бы отказался. Сам Пестель говорит, что переговоры об учреждении Общества с ними вели Трубецкой, Никита Муравьев, Новиков и Ф. Глинка. Самую же организацию общества он относит к январю 1817 г.

Не говоря об инициаторах общества, Пестель перечисляет его состав: Председатель - Трубецкой, надзиратели или блюстители - князь Лопухин и Александр Муравьев, секретарь - Никита Муравьев. Членами общества, кроме него, Пестеля были: Сергей и Матвей Муравьевы-Апостолы, И. Долгорукий, кн. Шаховской, Федор Глинка, Иван Шипов, Новиков, Лунин, Бурцев, Якушкин и М.Н. Муравьев. И, наконец, оба Муравьевы-Апостол, в противоречие с данными Якушкина, указывали на следствии, что они были приняты в Союз Спасения в начале 1817 года, а основание союза Сергей Муравьев откосил к 1816 году.

Было бы безнадежно трудно разобраться в приведенных противоречивых свидетельствах, если бы из этого затруднения не выводило показание Никиты Муравьева. Вот что он сообщает: «В продолжении 1816 года Александр Муравьев предложил мне составить общество, имеющее целью введение в России монархического представительного правления. По сему случаю пригласил он к себе Сергея и Матвея Муравьевых-Апостолов, Якушкина и меня...

После многих совещаний дело разошлось без всяких последствий. Якушкин через непродолжительное время перешел в армию... В это время познакомился я с Пестелем, и найдя в кем те же мысли, сблизил его с Александром Муравьевым, который в тоже время вступил в связь с кн. Трубецким. Пестель взялся написать устав общества, которое и возымело свое начало в феврале 1817 года, под именем Союза Спасения».

Теперь становится ясным, что в образовании Союза Спасения было два разных хронологических момента. Первоначальная попытка возникла скорее всего в первой половине 1816 года. Инициаторами ее следует полагать Никиту и Александра Муравьевых и Трубецкого. О последнем, впрочем, как инициаторе, Никита Муравьев не упоминает. Да и сам Трубецкой говорит об участии в организации союза лишь вместе с Пестелем, а этот последний относит организацию к концу 1816 и началу 1817 года. Но об участии Трубецкого именно в первой попытке определенно говорит, как мы видели Якушкин. Думаем, что память ему не изменила. Трубецкой в ней участвовал, но не столь деятельно, как Никита и Александр Муравьевы.

Возможно, что его участие и ограничилось лишь одним посещением Муравьевых-Апостолов, на котором зашел один из первых разговоров об учреждении тайного общества и о котором вспоминает Якушкин. Н. Муравьев говорит о другом собрании, у А. Муравьева. Трубецкой почти всю вторую, половину 1816 года, лишь с небольшим перерывом, был тяжело болен и естественно не мог принимать живого участия в переговорах. Первая попытка учреждения общества не удалась: некоторые из его инициаторов уехали из Петербурга, в том числе Якушкин, да и болезнь Трубецкого, вероятно, мешала не мало.

Вторую попытку учреждения общества надо относить, согласно свидетельству Пестеля, к январю 1817 года. Основателями общества явились Александр Муравьев, Никита Муравьев, Трубецкой и Пестель. Устав был принят в феврале и к февралю следует относить окончательное оформление союза. Возможно, что это случилось именно 9 февраля. Эту дату, как мы видели, приводит Трубецкой, связывая впрочем ее с 1816 годом. В этом последнем отношении он очевидно запамятовал. В члены Союза Спасения в то время были приняты, кроме указанных выше инициаторов его, Сергей и Матвей Муравьевы-Апостолы, кн. Ф. Шаховской, Федор Глинка, Новиков, Лунин, кн. Илья Долгорукий, кн. П. Лопухин, Иван Якушкин, Иван Шипов, И. Бибиков и несколько позже Бурцев, М.Н. Муравьев, Фонвизин и Калошин.

Высказанное мнение о времени и ходе возникновения Союза Спасения, а также об инициативной группе или, вернее, группах подтверждается розысканиями следственной комиссии, изложенными в ее донесении: «В 1816 году несколько молодых людей, возвратившись из заграницы после кампаний 1813, 1814 и 1815 гг. и знав о бывших тогда в Германии тайных обществах с политическою целью, вздумали завести в России нечто подобное. Первые, сообщившие друг другу мысль сию, были Александр Муравьев, ныне отставной полковник, который сначала полагал cие тайное общество вместить в состав какой-нибудь масонской ложи, Никита Муравьев (капитан) и полковник кн. Трубецкой.

На сих первых совещаниях о заведении Общества были сверх именованных офицеры прежнего Семеновского полка: Якушкин, Сергей и Матвей Муравьевы-Апостолы. Они не приступили тогда к исполнению своих планов и только в феврале следующего 1817 года, когда капитан Никита Муравьев познакомился с полковником Пестелем, сблизил его, как он говорит, с Александром Муравьевым, имевшим тесную связь с князем Сергеем Трубецким, учредилось их первое тайное общество, под названием Союза Спасения или истинных и верных сынов отечеству».

Устав Союза Спасения был составлен по поручению Общества особой комиссией, в которую были выбраны: Трубецкой, И. Долгорукий, Пестель и Шаховской. Трубецкой, по словам его самого, занялся правилами принятия членов и порядком действий их в обществе; Долгорукий целью общества и занятиями его для ее достижения; Пестель формою принятия членов и внутренним образованием Общества. Кроме того Пестелем было написано общее вступление к уставу.

Нельзя не пожалеть, что устав не сохранился. Хотя в уставе в целом, конечно, отразилась коллективная мысль - он был заслушан и принят Обществом - все же мы могли бы по отдельным его частям судить о тех или иных взглядах его составителей. Теперь об этом можно лишь отчасти догадываться. Пестель во вступлении к уставу выразил мысль, как рассказывает Трубецкой, что «Франция блаженствовала под управлением комитета общественной безопасности» т. е. в эпоху террора.

Эта мысль вызвала общее возмущение членов и поселила в некоторых из них недоверие к Пестелю, «ум и отличительные способности которого увлекали многих». В этом инциденте уже сказалось более революционная настроенность Пестеля сравнительно с другими членами, которою он и позже всегда отличался. Трубецкой очевидно не разделял мнения Пестеля и здесь он впервые увидел в кем своего политического противника, с которым впоследствии ему не раз пришлось столкнуться Пестелем кроме того была, как мы видели, выработана часть устава, в которой предусматривались формы приема членов и внутренняя организация Общества.

Прием членов по уставу был обставлен довольно сложной и торжественной обрядностью, присягой, клятвами. Здесь, несомненно сказалось влияние масонства. Пестель, Александр Муравьев и Трубецкой были масонами. Хотя последний на следствии это и отрицал, но теперь в наших руках имеется неоспоримое свидетельство о принадлежности его к ложе «Трех Добродетелей»: протокол того заседания ложи, когда он был принят. Как оказывается, он вступил в ложу 25 января 1816 года, т. е. еще до того времени, как появилась мысль об организации тайного общества и следовательно, вне связи с работой общества, но возможно под влиянием масона А. Муравьева, о котором Трубецкой говорил на следствии.

Александр Муравьев также был членом ложи «Трех Добродетелей». У него первоначально возникла мысль сосредоточить работу Общества в какой-либо масонской ложе. Некоторое время мысль эта приводилась в исполнение. Избрана была с этой целью именно ложа «Трех Добродетелей», возникшая в 1815 году, в которой к тому времени состояли уже членами и Трубецкой и А. Муравьев. Последний был в высших масонских степенях.

В конце декабря 1816 и в начале января 1817 г. в ложу были введены почти все наличные в то время члены Союза Спасения: Матвей и Сергей Муравьевы-Апостолы, Никита Муравьев, кн. Ф. Шаховской, в нее перешли из других лож Пестель и кн. Долгорукий, а надзиратель ложи кн. Павел Лопухин был присоединен к Союзу Спасения. Ал. Муравьев на следствии прямо показал, что он стремился привлечь в ложу «Трех Добродетелей» членов Союза Спасения дабы их «обезопасить».

Возможно, впрочем, что некоторое время члены Союза пытались вести в самой ложе политическую работу. У М. Муравьева-Апостола создалось даже неверное впечатление, что ложа «Трех Добродетелей» была основана с этой целью. Но скоро эти попытки были оставлены, вследствие того, как говорит М. Муравьев-Апостол, что все время заседаний ложи было занято масонскими работами и всякий масон мог приехать в ложу.

Вместе с тем, члены общества встретили, по-видимому, некоторое сопротивление со стороны масонов, чуждых Обществу: один старый масон Р. Кусаков писал Я.Ф. Скарятину в 1826 году по поводу событий 14 декабря: «мне кажется, что если бы покойный император не уничтожил масонских ложь, то не удалось бы карбонарству столько усилиться. На вашей памяти, как мы парализовали карбонариев ложи «Трех Добродетелей», ни в каких правилах сей секты не успели они сделать прозелитов, даже принуждены были выйти из членов от нестерпимости слышать учение истины христианской. Иные же затейливые головы образумились как то: А. Н. М....»

«Затейливые головы» действительно образумились: они скоро отошли от масонства, поддерживая однако, через Трубецкого, связь с ложей «Трех Добродетелей», на которую Союз Спасения и позже Союз Благоденствия смотрели вероятно как на хороший вербовочный пункт. Трубецкой оставался действительным членом ложи до своего отъезда за границу в 1819 году. По возвращении из за границы Трубецкой уже не поддерживал связей с масонами.

Не следует думать, что масонские формы и обрядность, введенные в Устав Союза Спасения, были просто лишь подражанием модному тогда масонству, они имели и определенную практическую цель: надо было создать в тайном обществе твердую дисциплину, которая гарантировала бы его безопасность. Однако, эти формы и обрядность, стесняя деятельность общества и вызывая возражения со стороны некоторых членов, чуждых масонству, не привились в Обществе.

Согласно уставу члены Союза делились на три степени: «Братий», «Муже» и «Боляр». Болярами считались основатели Союза, т.-е. очевидно все наличные тогда члены общества. Имена боляр должны были оставаться тайною для всех других членов. Боляре образовывали Верховный Совет Боляр, которому все члены были обязаны беспрекословным повиновением. Из боляр ежемесячно избирались очередные старейшины, председатель, два надзирателя или блюстителя и секретарь. Первый состав старейшин был таков: председатель - Трубецкой, надзиратели Лопухин и Александр Муравьев, секретарь Никита Муравьев.

Конечными целями Союза Спасения по непреложному свидетельству ряда его членов были: введение монархического конституционного правления и освобождение крестьян. Но достижение этих целей представлялось возможным лишь в неопределенном будущем. В частности введение конституции мыслилось возможным в момент перехода власти после смерти Александра I к его наследнику путем отказа от присяги, пока новый император не согласится на ограничение своей власти представительством Конкретные задачи, которые поставил себе Союз, заключались, во первых, в «воздействии на умы», путем поддержки пропагандой «полезных для общего блага» или порицания «вредных» правительственных мероприятий, разглашение злоупотреблений чиновников и во вторых в вербовке новых членов.

«Воздействие на умы» имело в виду главным образом пропаганду ликвидации крепостного права. Крестьянский вопрос никогда не сходил с русской исторической сцены, а в эпоху декабристов он обострился. Некоторые историки нашего времени это явление ставят в связь с тем подъемом народного хозяйства, который наблюдался после окончания войны 1812-1814 гг.

В частности указывают на то, что рост хлебного вывоза и хлебных цен заставлял русского дворянина искать способа увеличения продукции сельского хозяйства и в этих поисках придти к мысли о большей производительности вольного труда, сравнительно с трудом крепостным. Таким образом ликвидация крепостного права как бы диктовалась экономическими интересами помещиков и естественно стала в порядке дня. Отчасти, и для некоторых местностей России это верно.

Некоторые помещики действительно считали необходимостью освобождение крестьян ради увеличения хлебной продукции. Хорошо известный рассказ Якушкина о предположении его, именно с этой целью, освободить часть принадлежащих ему крестьян, и некоторые сочинения того времени, касающиеся вопросов крепостного труда, вполне подтверждают это. Но столь же неоспоримо однако и то, что такое отношение было свойственно не то, что меньшинству, но можно сказать только лишь единичным представителям землевладельческого класса. Дворянская масса своих крестьян освобождать не хотела. Якушкин сам рассказывает, что когда он поделился мыслями о необходимости освободить крестьян со своим дядей, то тот счел его сумасшедшим.

Есть целый ряд свидетельств, что всякие предположения в этом направлении, даже исходившие от власти, дворянство встречало неудовольствием, и что, если бы. правительство все же сделало попытку ликвидации крепостничества, то дворянство оказало бы сопротивление. Сошлемся еще раз на Якушкина. «Все почти помещики», говорит он в записках, «смотрели на своих крестьян, как на собственность, вполне им принадлежащую и на крепостное состояние, как на священную старину, до которой нельзя было коснуться без потрясения самой основы государства. По их мнению, Россия держалась одним только благородным сословием, а с уничтожением крепостного права уничтожалось и самое дворянство».

Трубецкой в записках говорит о том же: «Император Александр приступил к исполнению двух своих мыслей: 1-е был составлен проект для освобождения крестьян Эстляндских и явно начали говорить, что он намерен дать свободу всем крестьянам помещичьим... проект должен был иметь противниками почти всех помещиков». И дальше: «Государь выехал... через западные губернии и Малороссию. Кажется что цель этой поездки была приготовить мысли жителей этих губерний к свободе крестьян... В речи своей к малороссийским дворянам, государь объявлял о своем намерении, но в сердцах их не нашел сочувствия. Сопротивление изъявилось в ответных речах губернских предводителей Полтавского Ширкова и Черниговского».

Чем же в таком случае, если не экономическими интересами дворянства, объяснить движение в пользу освобождения крестьян, которое наблюдалось не только у декабристов, но и в правительственных кругах? Нельзя не связывать этого движения с подъемом народного хозяйства после Наполеоновских войн и, в частности, с ростом хлебных цен, но только в «конечном счете». Помещики конечно искали способа увеличить производительность крепостного труда, но нашли его по старине в усилении крепостного гнета. А это вызывало усиление крестьянских бунтов. Чтобы убедиться в правильности этого, достаточно указать, что с 1812 года количество бунтов непрерывно возрастает параллельно с ростом хлебных цен вплоть до 1818 года, следующего за годом наибольшего подъема цен.

Усиление волнений крестьян было настолько значительным, что грозило перейти в новую пугачевщину. Трубецкой в своих записках говорит об этом совершенно определенно: «Язва крепостного состояния крестьян располагает Россию к большим бедствиям, в случае внутренних беспокойств, как был тому пример во время Пугачева, нежели всякое другое Европейское государство».

То же самое он говорит и в одном из первых своих показаний: «Свободный образ мыслей укоренился во мне убеждением, которое я имел, что состояние России таково, что неминуемо должен последовать переворот со временем, сие мнение особенно основывал я во-первых на частых возмущениях крестьян против помещиков и на продолжительности оных, равно как умножении таковых возмущений».

Крестьянской революции, пугачевщины, Трубецкой не хотел и боялся ее. «С восстанием крестьян», говорил он, «неминуемо соединены будут ужасы, которых никакое воображение представить себе не может, и государство сделается жертвою раздоров и, может быть, добычею честолюбцев; наконец может распасться на части, и из одного сильного государства обратиться в разные слабые. Вся слава и сила России может погибнуть, если не навсегда, то на многие века». Этой революции не хотел не только Трубецкой. Ее не хотел и Пестель.

Это было общее мнение декабристов, и не только во времена Союза Спасения, но и позже. В этих настроениях сказывалась отчасти конечно, и классовая психология декабристов, вышедших из дворянской среды. Но не только классовая психология. Массовое дворянство в большей степени было ею проникнуто и боялось пугачевщины, вероятно, больше декабристов. И тем не менее оно стояло за сохранение крепостного права, правильно рассуждая, что с пугачевщиной пока существует самодержавие с его войском, можно будет справиться.

Из приведенных выше слов Трубецкого видно, что он не хотел крестьянской революции, «боясь за славу и силу России». Для декабристов чувство национализма чрезвычайно характерно. Но «национализмы» бывают разные. «Староверцы» из помещиков, отстаивая крепостное право, тоже ссылались, как это мы видели из выше цитированных слов Якушкина, на национальные интересы России. Но дело в том, что «староверцы» не мыслили себе Россию иначе, как дворянской. По мнению их, повторяем слова Якушкина, «Россия держалась одним только «благородным сословием».

Декабристы понимали национализм уже в другом смысле, в смысле «общенародном», как толковал это понятие западно-европейский либерализм. Здесь сказалось уже «отщепенство» декабристов от дворянской психологии. Члены Союза Спасения отчетливо представляли себе позицию в крестьянском вопросе дворян «староверцев» и видели, что борьба за освобождение крестьян предстоит серьезная и упорная. Решения вопроса они ожидали лишь со стороны правительства. А правительство колебалось.

Продолжим рассказ Трубецкого, в котором он говорит о путешествии Александра I по западным и малороссийским губерниям: «Сопротивление изъявилось в речах губернского предводителя Полтавского Ширкова и Черниговского. Это кажется поколебало твердость государя, ибо в Москве он удержался от выражения своей мысли касательно этого предмета». Приходилось вместе с тем считаться и с личным деспотизмом Александра, который вовсе не искал для осуществления своих проектов содействия с чьей бы то ни было стороны, а требовал лишь повиновения его воле.

Когда Александр Муравьев представил императору записку по поводу освобождения крестьян, то получил такой ответ: «дурак, не в свое дело вмешался». И декабристы пришли к мысли что, Александр хочет не столько «участья подданных, сколько личной славы». Таким образом, пропаганда освобождения крестьян стала принимать противоправительственный характер.

Остановимся еще на одной конкретной задаче, поставленной Союзом Благоденствия. Мы имеем в виду борьбу с мерами правительства по введению военных поселений, вызывавшими восстания поселян. Трубецкого, как и других его товарищей по обществу, не только возмущали те беспощадные формы подавления восстаний, которые проводились Аракчеевым по приказу Александра. Самый факт учреждения поселений они понимали как создание «особой касты», которая, «не имея с народом почти ничего общего, может сделаться орудием его угнетения». Очерченные сейчас задачи Союза, представлялись Трубецкому, как наиболее существенные.

Работа Союза Спасения однако не ладилась... Некоторые из членов уехали из Петербурга, в том числе наиболее влиятельные: Пестель и Трубецкой. Последний уже в феврале 1817 года был вызван к умирающему отцу, в Нижний Новгород, где оставался до осени этого года.

Среди оставшихся в Петербурге членов Общества можно наблюдать в это время два течения. Одно - более решительное в вопросах тактики, стоявшее за большую дисциплинированность членов, другое - более умеренное, требовавшее «медленного действия» в достижении целей и изменения тех правил устава, которые, как масонская обрядность, присяга, клятвы ил требование повиновения верховному совету, связывали свободу отдельных членов суровой дисциплиной.

С этой последней точкой зрения устав встретил возражение особенно со стороны Якушкина, который, как мы знаем, не участвовал в его обсуждении. Ему устав послали в Москву, одновременно предложив вступить в число «боляр». Изменения устава требовали также Мих. Ник. Муравьев, Бурцев, и Калошин, которых очень хотел привлечь в Общество А. Муравьев.

Осенью 1817 г. гвардия была переведена в Москву. Там собрались тогда из членов Союза: Александр, Михайло, Никита Муравьевы, Сергей и Матвей Муравьевы-Апостолы, Шаховской, Калошин, Бурцев, Якушкин и М.А. Фонвизин. Споры о форме и деятельности Общества возобновились, в результате чего было решено отказаться от устава Союза Спасения и составить новый, руководствуясь уставом Тугендбунда.

Брала верх, очевидно, умеренная группа членов, во главе который, был Михайло Муравьев, Занялись составлением устава. Но внешние события несколько накаляли создавшуюся в Обществе «академическую» атмосферу... «В это время», рассказывает Якушкин, «приступили к введению военных поселений в Новгородской губернии, которые вызвали волнение крестьян, переводимых на военное положение. Для их покорения вызвана была артиллерия и кавалерия, по ним стреляли, их рубили, многих прогнали сквозь строй....

Известия о новгородских происшествиях привели всех в ужас. Все знали, что истинный виновник этих страданий народа император Александр... Тогда же была опубликована польская конституция. В ней было, между прочим, сказано, что никакая часть территории Царства Польского не может быть от него отторгнута, но что к нему по усмотрению императора могут быть присоединены некоторые части России. Все знали, все говорили, что Александр не любит Россию».

Членов Тайного Общества с их националистическими настроениями, все это не могло не волновать. Чашу миролюбия их переполнило письмо Сергея Трубецкого из Петербурга, в котором он сообщал о некоторых новых слухах по поводу намерений Александра, казавшихся подтверждением всех самых худших ожиданий. Мы имеем несколько различных по содержанию рассказов об этом в показаниях декабристов и в их мемуарах.

Ник. Муравьев первый, по-видимому, сообщил подробности этого инцидента следственной комиссии в показаниях от 5 января 1826 г. «В это время т. е. осенью 1817 года», рассказывал Н. Муравьев, «пришло к Якушкину письмо от кн. Трубецкого из Петербурга, в котором он извещал, что государь император решился отделить польские губернии от России, и зная, что таковое предприятие не может исполниться без сопротивления, едет со всею царствующею фамилией в Варшаву, из коей издаст манифест о вольности крепостных людей и крестьян, что тогда народ примется за оружие противу дворян и во время всеобщего смятения польские губернии будут присоединены к новому царству....»

Далее Н. Муравьев сообщает, что это «нелепое» известие произвело «чрезвычайное действие» на Якушкина, который тогда «мучился несчастной страстью» и не раз уже покушался на самоубийство. Якушкин решил принести себя в жертву: «Я убью царя и после застрелюсь». Фонвизин и С. Муравьев-Апостол убедили, однако, Якушкина дождаться объяснений Трубецкого. Последний был вызван в Москву, но не мог подтвердить своих сообщений и вопрос о цареубийстве был оставлен.

Следственная комиссия тотчас же обратилась к Трубецкому за подтверждением сведений, сообщенных Муравьевым, не раскрывая, однако, их полностью. Вопросы комиссии были сформированы таким образом: «На вас есть прямое показание, что в 1817 году вы писали Якушкину, что государь император положил тогда присоединить российско-польские провинции к Царству Польскому.

Комитет требует от вас определительное показание: а) от кого именно вы о сем слышали, b) с какою целью писали о сем Якушкину, с) не упоминали ли в том письме еще о других мнимых намерениях Государя Императора и о мерах, предположенных к исполнению сего присоединения, d) какое действие произвело письмо ваше на умы членов Общества, которым Якушкин оное сообщил, е) кто знал о письме вашем и о намерении, вследствие письма сего».

Трубецкой ответил очень осторожно: «Действительно в сентябре или октябре месяцах 1817 года я писал из Петербурга означенное здесь письмо, но, кажется, не к Якушкину, а к Сергею Муравьеву-Апостолу, а) слышал же я писанное мною от кн. Лопухина, b) писал потому, что по уставу общества полагал себя обязанным уведомить о том членов... с) поистине не могу упомнить упоминал ли я о каких других мнимых намерениях государя императора, о мерах же касательно присоединения российско-польских провинций Царству Польскому, сколько помнить могу, полагал, что об оном будет объявлено при открытии первого сейма в Варшаве, d) означенное письмо мое произвело самое вредное действие на умы членов, коим оно было сообщено, оно чрезвычайно некоторых взволновало до того, что некоторые едва не решились на цареубийство, но бог помиловал их и меня, укротил сердца их, и письмо дальнейшего действия не имело, е) кто именно знал о письме моем я удостоверить заподлинно не могу, равно и о том, кто знал о принятом было вследствие оного намерении».

В этом ответе обращает наше внимание указание Трубецкого на то, что некоторые члены решились на цареубийство. Возможно что он писал так, чтоб не открывать Якушкина, но возможно, однако, что Трубецкой знал, что цареубийство предлагал не один Якушкин. Ответом Трубецкого комиссия не удовлетворилась: «В ответах ваших 10 января вы неопределительно ответствуете.

1) О каком еще намерении покойного государя императора упоминается в письме вашем, писанном в сентябре или октябре 1817 года к Якушкину (а по словам вашим к Сергею Муравьеву - Апостолу)? Комитету же известно, что вы писали, что государь, зная неудовольствие, которое произведет на дворян присоединение к Царству Польскому российско-польских провинций, решился уехать со всею императорскою фамилиею в Варшаву, а оттуда обнародовать сказанное присоединение, дабы в случае сопротивления дворян, мнимо присужденным выездом своим из России возмутить крестьян против помещиков и тем принудить их к согласию на отделение от России польских провинций. Объясните, точно ли вы сие писали.

2) Кто именно первый... возымел посягнуть на жизнь покойного государя?» (на это Комитет уже имеет определительное показание).

Следует отметить разницу между показанием Н. Муравьева и формулировкой вопроса Комитета: Н. Муравьев в своем изложении связывает предположение Александра о присоединении русско-польских губерний к Царству Польскому с намерением освободить крестьян. Комитет же устраняет эту связь, вовсе не упоминая о последнем.

Ответ Трубецкого снова оказался не вполне «определительным».

1) «Нет», показывал он, «я никогда не писал ни в означенном письме, ни в другом каком-либо писанном, что государь император хочет со всею императорскою фамилиею уехать в Варшаву, дабы в случае сопротивления дворян мнимо принужденным выездом своим из России возмутить крестьян против помещиков и тем принудить их к согласию на отделение от России польских провинций. Я надеюсь, что все те, которые читали помянутое письмо мое утвердят, что сего в нем писано не было. Или уже совсем бог у меня память отнял...

Тогда был слух, что государю императору угодно было освободить от крепостности помещичьих крестьян двух малороссийских губерний, в кои его величество и изволил тогда ездить, но сим слухом я был доволен, следовательно и не мог думать основать на нем какое-либо сопротивление. Может быть я писал в письме, что, с намерением отделения российско-польских провинций, отделяют из армии уроженцев сих губерний в Литовский корпус, но заподлинно утверждать сего не могу...

2) Кто именно первый из тогдашнего общества возымел злодейское намерение посягнуть на жизнь покойного государя, я утвердительно сказать ничего не могу, потому что сие я узнал после из рассказов, сколько помню, то мне сказывали, что более всех горячился Якушкин, но он ли первый возымел такую ужасную мысль, я удостоверить не могу».

В первом пункте ответа Трубецкого обращает внимание во первых, упоминание о том слухе, что Александр намеревается освободить крестьян малороссийских губерний  - я заключаю отсюда, что в памяти Трубецкого содержание письма было каким то образом связано со слухами об освобождении крестьян, иначе он не упоминал бы об этом: следственная комиссия его о том не спрашивала, во вторых, упоминание о том., что предполагается выделение уроженцев «российско-польских провинций» в особый Литовский корпус в связи с присоединением этих провинций к Царству Польскому - надо думать, что и в письме об этом намерении Александра упоминалось, и в третьих: категорическое отрицание упоминания в письме о намерении Александра возмутить крестьян против помещиков своим «мнимо-принужденным выездом» в случае сопротивления дворянства присоединению к Польше российско-польских провинций. Во втором пункте ответов Трубецкого следует отметить, новое указание на то, что не один Якушкин возымел злодейское намерение посягнуть на жизнь Александра.

Приведенных данных, однако, мало чтобы уяснить содержание письма Трубецкого и восстановить картину московских настроений. Трубецкой в записках своих, которые, как известно написаны много позже, так вспоминает события 17 года: «Сомнение, что он (Александр) ищет больше личной славы нежели блага подданных уже вкралось в сердца членов общества, сделавшимся им известным откровенным разговором: наедине государя с князем Лопухиным.

Перед самым отъездом из Петербурга государь объявил ему, что он непременно желает освободить крестьян от зависимости помещиков и на. представление князя о трудностях исполнения и о сопротивлении которое будет оказано дворянством сказал: «если дворяне будут противиться я уеду со всей своей фамилией в Варшаву и оттуда пришлю Указ». Когда эти слова были переданы некоторым членам общества, бывшим в Москве, то в первую минуту мысль о том, каким ужасам безначалья могла подвернуться Россия от такого поступка, так сильно поразила одного из членов общества, что он выразил готовность, если бы государь показал себя таким врагом отечества, принести его в жертву, не щадя собственной жизни».

Таким образом, сопоставляя только что приведенный рассказ Трубецкого с его отмеченным мною упоминанием во втором показании о намерении Александра освободить крестьян малороссийских губерний, следует заключить, я думаю, что в письме Трубецкой действительно писал и о предположении общего освобождения крестьян путем, в случае сопротивления дворян, указа из Варшавы, который мог, по мнению Трубецкого, спровоцировать крестьян на восстание. Но есть свидетельства, которые могут еще пополнить сведения, как о содержании письма Трубецкого, так и о тех результатах какое оно имело. Я имею в виду показание Якушкина и его рассказ в записках.

В первом он говорит: «В 1817 году, кажется, в октябре месяце, которого числа не припомню, но прежде прибытия покойного государя императора в Москву, был я вместе с другими сочленами приглашен на особенное совещание, назначенное по случаю чрезвычайных известий, полученных из Петербурга. На сем совещании один из членов сообщил другим письмо, содержание которого до сих пор со всем моим старанием точно припомнить я не мог, но вообще, если не ошибаюсь, то оно заключало в себе извещение, что будто бы покойный государь император, дав конституцию Польше, учредив отдельный Литовский Корпус, присоединяя польско-российские губернии к Царству Польскому, старается сим привлечь к себе привязанность поляков, дабы иметь в них верную опору, в случае сопротивления в России угнетениям, угрожающим ей при учреждении военных поселений и проч. Излагая содержание упомянутого письма я может быть и ошибаюсь, но уверен, вопреки единогласного показания всех бывших моих сочленов, что в это время от князя Трубецкого никакого письма я не получал, что письмо, читанное на совещании, было послано не ко мне, но я его читал.

По выслушании письма, представляющего Россию в самом гибельном положении, я спросил у присутствующих на совещании членов, точно ли они убеждены в справедливости полученных извещений, и по уверении, что они нисколько не сомневаются в достоверности оных, равно как и в том, что для России не может быть ничего несчастнее, как остаться управляемой покойным государем, объявил я им, что в таком случае я готов пожертвовать собой, дабы спасти Россию от погибели и решаюсь покушаться на жизнь покойного государя императора. Присутствующие на совещании члены предложили мне разделить со мной опасность предприятия и предоставить жребию назначить того, кто должен совершить оное; но я отверг их участие, не желая никого из них подвергнуть опасности предложенного мною предприятия».

Отсюда мы видим, что в письме сообщались сведения и о Литовском Корпусе и о присоединении российско-польских провинций к Царству Польскому, причем связывалось это с стремлением императора иметь опору в Польше на случай грозивших волнений в России в связи с введением военных поселений. Но здесь нет никаких упоминаний относительно проектов освобождения крестьян.

В записках же Якушкин очень сходно со своими показаниями говорит о польских симпатиях Александра, о том, что царь влюблен в Польшу, что ненавидит Россию, которую он считает несравненно менее «образованной» по сравнению с Польшей, что он намеревается отделить некоторые земли от России и присоединить их к Польше и что, наконец, он хочет и столицу перенести в Варшаву. Сопоставляя данные, которые, мы имеем из свидетельств Якушкина и Трубецкого о содержании письма последнего, мы кажется? не ошибемся,, если включим в его содержание все те сведения, которые ими (но не Н. Муравьевым) приводятся.

Итак, Трубецкой в своем письме писал: 1) о том, что царь влюблен в Польшу, которую считает несравненно образованнее России и смотрит на нее, как на часть Европы, 2) что он ненавидит Россию, 3) что он намеревается отторгнуть от России польские губернии, чтобы их присоединить к Польше, что видно между прочим и из того, что уроженцев этих губерний выделяют из армии в Литовский Корпус, 4) что он намеревается перенести столицу в Варшаву, 5) что всем этим он хочет создать в поляках опору на случай возникновения волнений в России в связи с введением военных поселений и, наконец, 6) что Александр, как сообщил Лопухин, намеревается освободить крестьян, причем Александр, на возражение Лопухина о трудности этого и возможности сопротивления дворян, заявил, что в таком случае он уедет в Варшаву, и оттуда пришлет Указ о вольности крестьян; а это последнее обстоятельство, по мнению его, Трубецкого, может вызвать крестьянское восстание, «подвергнуть Россию всем ужасам безначалия и поставить ее тем самым на край гибели».

В такой реконструкции письмо Трубецкого не представляется уже таким «нелепым», каким оно действительно кажется из намеренно спутанного изложения Н. Муравьева. Наиболее «невероятными» кажутся последний пункт письма да, по свидетельству Якушкина, сообщение о перенесении столицы в Варшаву, но, говоря словами Якушкина, «после всего невероятного, совершаемого русским царем в России», члены Союза Спасения могли всему поверить. Н. Муравьев, намеренно изложил письмо Трубецкого очень спутано, представив сведения последнего еще более невероятными, чем они были на самом деле. Целью его было стремление отвести подозрения в «злодейском намерении» от Общества в целом.

На самом же деле было совсем не так. Якушкин в записках подробно описывает картину совещания Союза Спасения, на котором было прочитано письмо Трубецкого. Александр Муравьев два раза прочитал письмо, после чего Якушкин спросил присутствовавших - тогда в совещании участвовали: Н. Муравьев, Муравьевы-Апостолы, Фонвизин, Шаховской и Якушкин - точно ли они верят тому, что сообщил Трубецкой и что Россия не может быть более несчастной, как оставаясь под управлением Александра - все отвечали утвердительно. Тогда Якушкин заявил, что «Тайному Обществу тут делать нечего, и теперь каждый из нас должен действовать по собственной совести и собственному убеждению».

После некоторого молчания Александр Муравьев высказался, что для отвращения бедствий, угрожающих России, необходимо прекратить царствование императора Александра и предложил бросить жребий, чтобы узнать кому достанется нанесть удар царю. Якушкин возразил, что «он решился без всякого жребия принести себя в жертву и никому не уступит этой чести».

Вопрос в этом совещании остался нерешенным. Фонвизин отговаривал Якушкина от «безрассудного предприятия». Да и среди некоторых других членов наступила реакция. На другой день они уговорили Якушкина отказаться от цареубийства, ссылаясь на возможную неправильность сообщений Трубецкого. Якушкин, однако, в своем рассказе несколько упростил событие. Есть известия, что не только он, но и Шаховской и Лунин также предлагали себя в исполнители «злодейского намерения».

Мысль о цареубийстве возникла не только в связи с письмом Трубецкого и оставлена была не только в связи с тем, что, когда Трубецкой приехал, то не мог подтвердить сообщенных им в письме слухов. Пестель так рассказывает об этом событии: «В 1817 году в бытность мою в Петербурге, получил князь Сергей Трубецкой из Москвы от одного из членов письмо, в котором извещались члены в Петербурге бывшие, что члены в Москве находящиеся, решились действие начать и поэтому требуют нашего согласия и нашего прибытия в Москву.

Князь Трубецкой в тот же день испросил себе отпуск в Москву с тем, чтобы туда отправиться и тамошним членам сказать, что мы не соглашаемся на их предложение и их удержать от исполнения оного. Но между тем они сами уже сие намерение бросили. Оное возникло между ими, по случаю известий ими полученных о тех ужасах, которые якобы происходили в Новгородской губернии при введении военных поселений».

С. Муравьев-Апостол также возражал против цареубийства по причине «скудости средств их (т. е. общества) и совершенной невозможности начинания какого-либо действия». Указанные факты становятся вполне понятны, если мы вспомним, что в этот момент в недрах Союза Спасения происходила оживленная борьба между правым и левым крылом Союза, по вопросу о его целях и тактике. Эти факты указывают, как кажется, на серьезный натиск, сделанный некоторыми из членов левой группы по одному конкретному поводу. Натиск этот не удался. Возражения последовали не только со стороны «правых», но и со стороны «левых».

Отметим, между прочим то, что тогда, согласно уставу Союза Спасения наступал момент действий для введения конституции.

IV.

«Возвратясь из чужих краев с любимою страстно женою», пишет Трубецкой в одном из своих показаний, «я делил время между ею и должностью моей по службе. Членов прежнего Общества, не нашел здесь почти никого, Общество нашел разрушенным, горячность прежняя во мне простыла, и я уже не думал никогда более заниматься прежним делом. Так и было до того времени, как приехать должен был сюда Пестель... Но когда я с ним увиделся и узнал его мысли, тогда уже я полагал обязанностью противопоставить ему что-нибудь здесь такое, которое могло бы удержать его и препятствовать его действию».

Исходя из данного рассказа Трубецкого следовало бы придти к заключению, что Северного Общества не было до приезда в Петербург Пестеля в 1824 г. То же видно и из другого его показания, в котором он указывает, что попытки Пестеля, через посредство приезжавших в Петербург членов Южного Общества, побудить Никиту Муравьева к восстановлению деятельности Тайного Общества, остались безрезультатны, и что лишь известие о приезде в Петербург самого Пестеля заставило образовать Управу «для узнания мыслей и состояния Общества Пестеля».

В полном противоречии с этими показаниями Трубецкой, в записках своих говорит, что по приезде в - Петербург «первым делом его было соединиться с теми, которые оставались верными Союзу»... Сообщение записок кажется более вероятным по сравнению с несколько тенденциозным рассказом приведенных показаний. Сам же Трубецкой в другом показании сообщает, что Общество вновь сорганизовалось по возвращении гвардии из похода в западные губернии..

Можно с большой уверенностью сказать, что одним из тех членов Союза Благоденствия, которых Трубецкой по возвращении из заграницы нашел в Петербурге и о которых он вспоминает в записках, был Никита Муравьев. Последний как раз в то время хлопотал о принятии его вновь на военную службу и в конце осени отправился в Минск, где тогда квартировал штаб гвардейского корпуса. Н. Муравьев рассказал Трубецкому о судьбах Союза Благоденствия, об официальном закрытии его московским съездом 21 года, о разложении петербургских организаций и о развивающейся деятельности Пестелевской организации в Тульчине...

Были ли приняты Трубецким к Муравьевым в результате их бесед осенью 1821 г. какие-либо решения определенно сказать нельзя. Но можно догадываться, что они решили восстановить Тайное Общество. Мы знаем, по крайней мере, что Н. Муравьев, когда приехал в Минск, постарался встретиться с двумя членами Союза Благоденствия, Оболенским и Нарышкиным. Знаем также, что как раз в это время он усиленно работает над составлением проекта конституции. А затем сразу после того, как гвардия вернулась в Петербург, т. е. осенью 1822 года, Общество было сорганизовано. Об этом совершенно согласно свидетельствуют и Трубецкой и Оболенский и Н. Муравьев.

Кто теперь были инициаторы новой организации общества, остается неясным. Н. Муравьев в одном из показаний говорит, что «виновниками сего» были он, Тургенев и Оболенский, а в другом - что в конце 1822 года он, Трубецкой и Оболенский составили Думу. Это последнее указание Муравьева не точно: он или к 1822 году неправильно относит факт, имевший место значительно позже, или под названием «Дума» разумеет, может быть, инициативную группу. В одном показании Трубецкого можно видеть намек и на первое, организационное собрание нового Общества. «По возвращении гвардии в Петербург из Бешенковичей», говорит он, «я увиделся с Н. Муравьевым, Оболенским и Пущиным, которые объявили мне, что можно вскоре некоторых членов собрать».

Несколько позже, по-видимому, к обсуждению вопроса были привлечены и другие находившиеся в Петербурге старые члены Союза Благоденствия. «По возвращении из похода прежних товарищей наших, рассказывает Оболенский, оставалось не более пяти или шести, кн. Трубецкой, Муравьев, Пущин, Нарышкин, я и еще двое или трое других, коих имена упомнить не могу... Воспоминание прежнего побудило нас возобновить прежнюю цель соединения нашего».

В первоначальном составе Северного Общества, кроме названных поименно Оболенским, из старых членов надо считать еще Н. Тургенева, С. Шипова, отставшего от Общества в 1823 году, а из вновь принятых Рылеева и Поджио. Структура Союза Благоденствия по словам того же Оболенского сохранена не была. Вместо прежних сложных форм, для руководства деятельностью общества, был избран один правитель - Н. Муравьев. Ближайшей тактической задачей Тайного Общества было «распространение просвещения и умножение членов».

Мы знаем уже, что под «распространением просвещения» в петербургских организациях «Союза Благоденствия» разумелась в сущности политическая пропаганда. И теперь, при небольшом пока количественном составе Общества и ради «умножения» его, пропаганда была единственно возможной точкой приложения сил общества, в практическом отношении. Но не эти практические задачи были, в данное время, центров тяжести деятельности Общества. Они стояли даже на втором плане.

По крайней мере прием новых членов происходил довольно медленно. Причина этого с одной стороны внешняя: Муравьев отмечает отсутствие интереса к общественной жизни среди гвардейского офицерства, которое по прежнему считалось членами Тайного Общества главным полем их деятельности. С другой стороны Оболенский указывает на то, что внутри самого Общества, в то время сложились условия, которые делали прием новых членов бесполезным.

Можно догадываться, что в руководящих кругах Северного Общества происходила углубленная работа по выработке политической идеологии и программы тактической деятельности. Если основная конечная цель Общества оставалась той же, как и во времена Союза Благоденствия - переустройство политического и социального быта России - то тактика Общества должна была измениться. Тактика «медленного действия», тактика только лишь пропаганды идей теперь, в условиях сильнейшей не только правительственной, но и общественной реакции, была бы и безрезультатной, и весьма опасной.

Надо было в работе тайного общества переходить на новые рельсы. Надо было вместо прежнего большего по составу и сложного по формам пропагандистского Союза создать конспиративную организацию, способную на революционный переворот. А для этого конечно необходимо было предварительно детально разработать и тактическую программу, и вопросы конечной цели, надо было добиться единства в понимании членами организации ее задач. Словом, нужно было создать революционную, политическую партию.

С большой долею основательности можно предположить, что эта предварительная теоретическая работа выпала на долю Муравьева и Трубецкого. Мы сейчас увидим, что именно тогда были продуманы основные программные вопросы и что в их озарениях есть нечто общее, как-будто указывающее на совместную их разработку. Увидим также, что работа, как в области теоретических вопросов, так затем и в организации политической партии происходила в условиях взаимного воздействия и борьбы с руководителем Южного Общества Пестелем.

Неправильно поэтому думать, что лишь воздействие Пестеля вызвало к жизни организацию Северного Общества, или полагать, доверившись несколько наивному утверждению Трубецкого, что он и его товарищи создали Северное Общество только лишь с целью препятствовать деятельности Пестеля.

Организаторы Северного Общества выработали свою программу и стремились сделать ее также, как и Пестель в отношении своей, обязательной для обеих организаций Тайного Общества: Северной и Южной.