© НИКИТА КИРСАНОВ (ИНФОРМАЦИОННЫЙ ПОРТАЛ «ДЕКАБРИСТЫ»)

User info

Welcome, Guest! Please login or register.


You are here » © НИКИТА КИРСАНОВ (ИНФОРМАЦИОННЫЙ ПОРТАЛ «ДЕКАБРИСТЫ») » Мемуарная проза. » Декабристы в неизданных мемуарах А.И. Штукенберга.


Декабристы в неизданных мемуарах А.И. Штукенберга.

Posts 1 to 3 of 3

1

Декабристы в неизданных мемуарах А.И. Штукенберга

З.И. Власова

Автор публикуемых ниже мемуаров Антон Иванович Штукенберг (1816-1887) был выдающимся инженером путей сообщения. Он участвовал в изысканиях для строительства Кругобайкальской дороги в Восточной Сибири и Петербургско-Московской железной дороги и в течение двух лет работал по строительству военных дорог в Крыму во время Севастопольской кампании. Ему принадлежат статьи и исследования по теории и практике железнодорожного строительства в России.

А.И. Штукенберг был строителем и профессором  архитектуры. Им были построены старые Каменноостровский и Крестовский мосты, он был членом строительной комиссии по сооружению Ли­тейного моста и руководил его постройкой; создал проект по улуч­шению канализации Петербурга. Его многочисленные научные труды издавались книгами и брошюрами, публиковались в виде статей в «Журнале Министерства путей сообщения», «Хозяйственном строителе», «Инженерном журнале», «Деятельности», «Северпой  пчеле», «Сыне отечества», «Зрителе».

А.И. Штукенберг был писателем и поэтом. Ему принадлежат сборники стихов «Сибирские  мелодии» (СПб., 1846), «Мелодии» (СПб., 1852), «Осенние листы» (СПб., 1866, под псевдонимом Антония Крутогорова), комедия «Уголовное дело» (СПб., 1855), биографии О.И. Корицкого и И.Ф. Штукенберга. Его стихотво­рения и литературные статьи печатались в «Русской старине», «Литературной газете», «Литературных прибавлениях к Русскому инвалиду» и др.

Первый сборник стихов Штукенберга был очень сурово принят Вал. Майковым, опубликовавшим рецензию на него в «Отечест­венных записках». «Природа, любовь, дружба, игры, пляски - вот из каких тонов сливаются сибирские мелодии. Слава чародею, воскресившему аркадскую поэзию на пустынных берегах Ангары и Индигирки! Вдали от искушений современности, чуждый инте­ресов падающего человечества, сибирский Орфей довольствуется самым простым содержанием для своих вдохновенных песен»,1 - иронически замечал рецензент.

Более положительно была встречена комедия Штукенберга «Уголовное дело». Она получила хороший отзыв у известного актера Ф.А. Бурдина, была одобрена к постановке Театральным комитетом, но представление ее было запрещено цензурой. В 80-х годах стихи Штукенберга о Сибири привлекли внима­ние сибирского литературоведа и этнографа H.М. Ядринцева. Рассматривая сборник «Сибирские мелодии», изданный без имени автора, Ядринцев писал о нем: «Очевидно, это был ссыльный. По крайней мере, во многих стихах своих он выражает свои изгнаннические чувства и свою тоску».2  На ошибку Ядринцева указал М.К. Азадовский, отметив среди сибирской лирики Шту­кенберга произведения, представляющие «вспышки подлинного поэтического чувства». «С большой силой передает он суровый колорит сибирского пейзажа, - писал Азадовский. - Автор не был в Сибири невольным изгнанником, но, видимо, те четыре года, что он провел в ней, воспринимались им как ссылка, как добровольное изгнание <...> Восприятие Сибири и ее природы через призму изгнанника отразилось и на характере тех образов, в которых он передает свои впечатления, и это составляет особую прелесть этих пьес.

С этой стороны его творчество созвучно лирике декабристов Одоевского и Кюхельбекера».3 Лучшими среди сибирских стихов Штукенберга Азадовский считал «Воспомина­ния о Селенгинске» и «Воспоминания о Монголии». Он отмечает в его лирике тему былого величия Сибири, характерную для сибирской поэзии 20-30-х годов. Лирика Штукенберга, по мнению Азадовского, - «последний отзвук романтических восприятий Сибири».

О существовании мемуаров Штукенберга было давно известно. М.И. Семевский заканчивает свою заметку о нем в альбоме «Знакомые» следующим упоминанием: «Вел свои мемуары с 1836 г., которые лежат под спудом».4 Авторы статей о Штукенберге в «Русском биографическом словаре» и «Энциклопедическом словаре» (изд. Брокгауза-Ефрона) отметили: «Он оставил неиз­данными свои мемуары, которые вел с 1836 г.».5

С вопросом о судьбе мемуаров автор данной заметки обра­тился к внучке А.И. Штукенберга Виргинии Сильвиевне Квашниной. Она сообщила, что после смерти мемуариста они долгое время хранились в семье, а впоследствии были переданы в би­блиотеку Ленинградского института инженеров железнодорожного транспорта (поскольку автор их был его воспитанником), где хранятся и в настоящее время.

Мемуары составляют три больших тома в старинных перепле­тах (1048 страниц). На титульном листе первого тома крупный заголовок чернилами: «Мемуары Антона Штукенберга». Ниже помечено: «Начаты в 1836 г.». Это год окончания А.И. Штукенбергом Института путей сообщения и отъезда его на изыскательскую работу в Восточную Сибирь в чине подпоручика.

Он пробыл в Сибири четыре года, занимаясь изысканиями для строительства дорог в Забайкальских горах и Кругобайкальской дороги. Впоследствии он получил за эти труды крест св. Анны третьей степени. По долгу службы А.И. Штукенбергу приходилось жить в Ир­кутске и Селенгинске, бывать в Петровском заводе, Верхнеудинске, Посольске. Он не только встречался, но и подружился со мно­гими ссыльными декабристами. Встречи и беседы с декабристами произвели большое впечатление на 20-летнего инженера и в из­вестной мере определили особый изгнаннический тон и образную систему его сибирских стихотворений:

И вас я чту моим помином,
Вас, гор безлесные хребты,
Восставших там тюремным тыном,
Как стражей вечной темноты;
И вас, картины век живые;
Когда увидел я впервые
Сквозь пыль, метели и туман
Песком ряд хижин занесенных,
Как ураганом погребенных
В степи верблюдов караван!

(«Воспоминание о Селенгинске»)6

В Сибири будущий поэт начал записывать свои впечатления о малоизвестном крае. В письме к матери из Иркутска от 1 марта 1837 г. он сообщает: «Я был в Кяхте, видел китайцев с их бытом, видел Иакинфа и с ним довольно говорил и пишу об этом поря­дочную тетрадочку, которую окончу, так же как и поездку за Байкал, написанную до половины».

А.И. Штукенберг упоминает в своих мемуарах, что на основе сибирских заметок им были написаны очерки (судьба их не из­вестна).

Мемуары были переписаны набело в 1861 г. одним лицом, о котором на с. 699 говорится: «Переписывал Иван Сергеевич Петропавловский, мой литературный дядька». На страницах имеются карандашные пометы рукой А.И. Штукенберга. К пред­последней странице первого тома приклеено упоминавшееся письмо А.И. Штукенберга к матери.

Содержание томов составляют заметки об истории семьи Штукенбергов, воспоминания о детстве в Вышнем Волочке и годах учения в Петербурге, о работе и жизни в Сибири, встречах с де­кабристами и поэтом Ф.И. Бальдауфом, о строительстве Петер­бургско-Московской железной дороги, двухлетнем пребывании в Крыму и возвращении в Петербург. Мемуары заканчиваются 1861 годом.

При жизни А.И. Штукенберг опубликовал из мемуаров три отрывка.7  Публикуемые ниже воспоминания его о встречах и дружбе с некоторыми декабристами оставались до настоящего времени неизвестными. Они начинаются 1836 г., когда А.И. Шту­кенберг поселился в Иркутске в доме В.Ф. Раевского, и заканчи­ваются  1839 г. В конце этого года Штукенберг уехал в Петербург, исхлопотав себе отпуск.  Мемуары о декабристах  заканчиваются рассказом о встрече в Петербурге с женой А.3. Муравьева, кото­рая помогла Штукенбергу добиться перемены места службы, чтобы не возвращаться в Сибирь.8

2

*  *  *

... Мы с товарищем переехали подальше в улицу, в дом ссыль­ного Раевского,9 человека очень замечательного. Он был прежде где-то начальником школы кантонистов и еще до бунта 14 де­кабря 1825 г. действовал в этом же духе, сочиняя для своих школьников либеральные прописи и проч. и проч. Его из майоров разжаловали и сослали на поселение. Будучи человеком умным, дельным и оборотливым, он нажил разными спекуляциями день­жонки и завел себе двухэтажный деревянный домишко, женился на простой девушке, и бог благословил его большим семейством - все прехорошенькими малютками.

Как сейчас помню эту бледную и исхудалую физиономию с озлобленным выражением лица и рысьими глазами, в которых видно было много внутренней жизни. В его-то доме наверху квар­тировали мы рядом с хозяином...

Вскоре я познакомился с начальником завода, горным капи­таном Александром Ильичом Арсеньевым и комендантом Лепарским.10 Осмотрев выплавку чугуна и выделку железа и наслу­шавшись досыта стука ужасных молотов, раздававшегося как мерный подземный гул из кузницы вулкана и преследовавшего всюду, - я пожелал познакомиться и с декабристами. Персин11 был у них давно вхож и пользовался полной доверенностью.

Сперва показали мне с высоты горы, смежной с заводом, на четырехугольную желтую казарму с большим, замкнутым ею двором, расположенную у подошвы этой горы, где содержались или просто жили несчастные узники. Видно было, как некоторые из них расхаживали по двору, радуясь тем, что у них хоть не от­няли воздух; но потом я встречал многих и по улицам; их пу­скали прогуливаться, но всегда с конвоем, состоявшим из двух или трех солдат, которые шли сзади поодаль. Женатым, у ко­торых жены поселились на заводе, было дозволено проводить дома и по нескольку дней, но неразлучно с провожатыми, кото­рые их преследовали, как тень, оставаясь в доме же, и за ними зорко сторожили, впрочем, совершенно напрасно; они сами присматривали друг за другом, зная, что побег одного сделал бы положение других во сто раз хуже. Так, было, задумывал бежать на Амур Ивашев; 12 но его остановили, как мне известно, его товарищи.

Прежде всего познакомил меня Персин с Юшневским,13 быв­шим генерал-интендантом Южной армии, женатым на племян­нице нашего инженера К.Я. Рейхеля. У Юшневского сходились все: Трубецкой, Волконский, Бестужевы Николай и Михаил, Яку­бович, Вадковский, Барятинский и др. Разумеется, общество их было для меня чрезвычайно любопытно, и я не проронил ни одного слова из их разговора. Это были все люди, принадлежащие истории, это были люди, составлявшие некогда блеск и цвет Петербургского лучшего общества и знати - не этой вялой, раболепной знати, по свободной, самостоятельной, пошедшей смело за свои, хотя пересоленные, идеи в Сибирь и не потерявшей бодрость духа и гордость свою, хотя имена их были опозорены, смешаны с грязью, а шпаги изломаны руками палача. Вина их в том, что идея их явилась преждевременно; но не тем ли Петр I сделался великим? Они оправдывают исторический вывод, что Россия развивается не постепенно, а скачками:  Петр I - скачок, потом застой: Ека­терина II - скачок, потом застой; Александр I - скачок, потом застой; Александр II - скачок - и великий! (30 марта 1861 г.).

В России новых идей вообще не любят, и только царям по­добает их провозглашать, а другим за это стягивают шею или срывают голову. Взгляните в историю: с кого началось припи­сываемое Петру преобразование России?  Вы удивитесь, если я скажу, что с Дмитрия Самозванца...

Политических мнений декабристов я не разделял, и как ни был молод, а хорошо понимал, что в их предприятии, несвоевре­менном и, главное, преувеличенном, было более донкихотства, нежели обдуманности, но донкихотства, кончившегося тем, что они завоевали себе зАмки (а пожалуй и замкИ) покрепче волшеб­ных и были суждены первые испытать их крепость. Теперь непо­стижимо, как могли они не понять, что такого рода предприятие без участия народа или кого-нибудь из пользующихся особою популярностью - пустая химера; а мог ли участвовать народ в том, чего он не понимал?

Декабристы, не имея почти никакого основания сделать что-нибудь для России доброе, подготовили ей много бед страшным произведенным впечатлением на характер императора Николая, так что все последующие 30 лет его царствования прошли под их тяжким влиянием. Характер его сделался подозрительным, ему стали постоянно чудиться заговоры. Он тоже стал похож на известного рыцаря, сражавшегося с привидениями, только это не смешно было для народа. И правимая таким машинистом, Рос­сия, как поезд по железной дороге, опасаясь толчков спереди, пошла на всех парах Задним ходом!!!

Словом сказать, декабристы, избравшие своей звездой поляр­ную звезду, отодвинули нас к цепенеющему полюсу; только с Александром II взошла для нас другая  звезда, только на раз­валинах Севастополя мы заметили наш задний ход и быстро его переменили.

Впрочем о политических мнениях своих господа действователи неудавшегося переворота мало со мною говорили, считая меня слишком молодым и, вероятно, несколько опасаясь; зато очень много рассказывали случаев из своего заключения и прежней жизни в большом свете. Постараюсь кое-что передать.

Прежде всего их посадили в крепости Петропавловскую и Шлиссельбургскую, где некоторые сидели до 10 лет, между прочим Поджио.14  Николай Александрович Бестужев сидел в Шлиссельбурге. Потом большинство отправили в Нерчинские рудники, где они провели тяжких полтора года.

Начальником Нерчинских заводов был тогда Бурнашев, обходившийся с ними немилосердно и грубым обращением оскорблявший их на каждом шагу, например, вечером, когда они возвращались в казарму, им не давали даже свечей. Положение их улучшилось, когда жены некоторых, пожертвовав петербургским спокойствием и титулами, решились разделить участь своих мужей и усладить их положение. Эти достойные женщины были: Марья Николаевна Волконская, Екатерина Ивановна Трубецкая, Марья Казимировна Юшневская (урожденная Рейхель) и даже одна приехала сюда невестой. Это была сестра нашего офицера Ледантю.15 

Живя гувернанткой у родителей Ивашева,16 симбирского помещика, в богатом барском доме, она понравилась старшему сыну - молодому кавалергарду, но отец Ивашева ни за что не позволил ему на ней жениться, пока, наконец, грянул над ними декабрьский гром 1825 года и сын, хоть очень слегка замешанный в заговоре, был также сослан. Тогда бедная девушка, вполне выказала свою прекрасную душу, оставшись верною сердцу. Она письмом просила дозволения государя ехать к своему жениху, получив заранее согласие родителей, на что царь ответил, что не имеет права ее удерживать. Они обвенчались в Нерчинском заводе, и при венчании жених был в кандалах. Часто толкуют о брачных узах; на теперешний раз это была не метафора и бряк цепей сопровождал их свободный обет. Не правда ли, из этого можно составить целый роман?

Я видел их через три года, при выезде на поселение; у них было двое детей, она кормила маленького и очень похудела.17

Как я уже сказал, жены, прибыв на место заключения, много содействовали улучшению положения вообще всех заключенных: таково влияние женщин - оно благотворно как теплота, конечно, женщин добродушных. Они энергически восстали против худого обращения, разными путями стали сообщать об этом в Петербург, где между самыми приближенными лицами к императору были близкие родственники сосланных: Волконский, Чернышев (зять Вадковского) и проч., и проч. И хотя им было от Николая строжайше запрещено даже говорить о своих злополучных родственниках, по все же они могли говорить другим, имевшим влияние, как Бенкендорф (кажется и ему были родственники) и прочим.

Бурнашев был сменен и назначен другой, кажется Татаринов - человек мягкий, сострадательный и не считавший обязанностью, в угоду правительству, тиранить безответных, отданных ему на жертву людей.

Потом устроили для них на Петровском заводе, как я уже сказал, особую казарму, а для работы какую-то мельницу, куда их ежедневно водили на работу на несколько часов; но это было более для виду, нежели для дела.

Заключение оставило резкие следы на гордых благородных лицах участников знаменитого заговора, и только задушевный разговор увлекал их и на время смягчал морщины.

Они рассказывали, что когда сидели в Петербургской крепости, то придумали разговорный язык посредством стука в оконные решетки их темниц, и, объясняясь числом ударов, довели это до такого совершенства, что свободно обо всем передавали друг другу мысли, и это им много помогало согласно отвечать при допросах; даже нередко переданные этим путем острота или каламбур вдруг возбуждали дружный общий смех во всех казематах, отделенных толстыми стенами, так что это приводило в изумление стоявших внизу около стен часовых. Тут рассказал мне Н.А. Бестужев, что он читал после того о подобной же выдумке заключенных в одной тюрьме во Франции: «les beaux esprits se rencontrent».18

Тяжелее всего было заключение в Шлиссельбурге: перед, глазами только небо да обширное озеро с вечным прибоем волн. В 1857 г. я был к этой знаменитой крепости и смотрел на этот самый вид с верха стен и вспоминал, что мне рассказывали. Об этом, впрочем, скажу потом.

Более всего я сошелся с Николаем Александровичем Бестужевым и Якубовичем или вернее они более всего рассказывали - Якубович про Кавказ, а Бестужев - про Петербург. Странно и крайне занимательно было слушать этих людей, вырванных из общества, но еще столь полных жизни.

Недавно (в 1860 году) вышли в свет мемуары Бестужева: Записки старого моряка, и я с наслаждением их перечитывал и думал, что если бы он сделался писателем во-время, то далеко превзошел бы своего братца - Марлинского - натянутого фразера, которому я, впрочем, в юности так любил подражать.19

Николай Александрович имел, можно сказать, золотые руки и гениальную голову. Не было ремесла или искусства, которого бы он не знал и не изучил почти в совершенстве и, главное, не по одной теории, по и на деле.

Начать со смешного - он превосходно шил башмаки, делал серьги, кольца и прочее, как лучший ювелир, делал ружья и придумал даже свое пистонное с ударом, на манер детских ружей, имеющих винтовую пружину на продолжении ствола, с затравкой, ввинченной в казенник А., так что снаружи никакого замка не видно и ружье било в полтора раза далее, так как воспламенение и удар пороху и всего взрыва происходил прямо по направлению дула, а не сбоку. Он также превосходно рисовал миниатюрные портреты, которые нельзя было отличить от работы знаменитого Изабе.

Все эти разнообразные произведении его таланта я видел сам и удивлялся им вдвойне. Все это делалось в каземате казармы Петровского завода кое-какими инструментами у окна с железной решеткой, и я думал, что бы мог сделать этот человек на свободе! Всем приезжавшим к ним дарились железные кольца из оков, оправленных золотом. Гениальный Николай Александрович рассказал мне для шутки, что в Петербурге сестра его, большая модница, выписала из Варшавы башмаки, считавшиеся тогда лучшими, и один дорогой попортился. Николай Александрович взялся сделать новый; все смеялись его самохвальству, но когда он принес готовый башмак и его сличили вместе с другим, то никто не мог отличить, который подделан Бестужевым. Но кроме всего этого, будучи 25 лет, он был сделан историографом Русского флота, что, верно, произошло недаром.

В 1838 г., занимаясь в Селенгинске проектом Кругобайкальской дороги, я ездил урывками в гости в Верхнеудинск и в один из таких приездов нашел здесь всех декабристов, которым кончился срок заключения, и их развозили на поселения. Все они через Персина познакомились с Орловым и не раз у него обедали. Здесь показал мне Николай Александрович портреты его работы со всех своих товарищей по заключению, сделанные на бристольской бу­маге: лица длиною дюйма два. Я еще посоветовал их все разло­жить вместе на столе. «Вот сейчас видно знатока!» - сказал он мне. Работа была исполнена акварелью с удивительной тон­костью.20

Очень любопытная история, как после 14 декабря 1825 года захватили Н.А. Бестужева, помешав ему улизнуть за границу. Передам по его рассказу.

«Как только несчастный день прошел, столь для нас неудачно, я тот час же удалился в Кронштадт, где служил и имел свое жилище, - говорил мне Николай Александрович. - Дело было окончательно проиграно и оставалось одно - спасаться. Я задумал бежать за границу и для того отправиться сперва в Ревель, а оттуда на купеческом корабле в Любек и т. д. Сообразив, что скоро будет известно мое участие в заговоре и что меня здесь (в Кронштадте) все знали, я задумал преобразиться и нарядился кем бы вы думали? - старухой, мастерски накрасив морщины - и приняв новый, хотя вместе и старый вид, я отправился в контору за получением паспорта, которые раздавал хорошо меня знавший чиновник. Но он был в больших хлопотах и, но узнав меня, выдал мне паспорт.

Получив таким образом отпускную, с сильным затаенным волнением в душе и биением сердца я спешил к пристани, чтобы переправиться в лодке на корабль и таким образом оторваться от родной земли, за которую должен был погибнуть. Но тут в ожидании, когда лодка наполнится должным числом седоков, я совершенно забыл новую роль и принял свое настоящее лицо. На беду мою в эту же лодку попала одна женщина - жена служившего у меня матроса, которому я еще в добавок покровительствовал. Узнав меня, она вдруг всплеснув руками и воскликнула: «Батюшка ты наш, Николай Александрович, тебя ли это я вижу? Что с тобой родимый»? Я был ужасно напуган ее возгласом и не знал что делать; а в это время узки было дано знать о моем побеге и приказе схватить меня, где найдут, и доставить в Петербург. Поэтому сыщики бродили тут по пристани и, заслышав мое имя, поспешили ко мне. В одну минуту я был выведен из лодки и окружен и, кроме досады на неудачу, был страшно смущен своим новым одеянием.

- Куда же вы поведете меня теперь? - было моим первым вопросом.

- Прямо в Зимний дворец к государю, - отвечали мне. (Бедный Бестужев! Один раз в жизни может быть он был бабой - и тут попался!).

Насилу-то я умолил, - продолжал Николай Александрович Бестужев, - чтобы меня завели домой и дозволили переодеться в настоящее платье. На это согласились и меня уже в капитан-лейтенантском мундире, но с связанными руками в тот же день к вечеру представили пред лицо грозного царя.

- И ты в комплекте? - накричал он мне.

- Да, - ответил я.

- Ну, рассказывай, как у нас было? - продолжал император.

- Прежде чем буду рассказывать, прикажите, Ваше величество, меня накормить, я два дня не ел.

Меня отвели в другую комнату и мигом явился поднос с разными вкусными закусками, и два генерала прислуживали, не давая мне самому встать разрезали и клали мне в рот куски, опасаясь вооружить меня вилкой и ножом, тем более, что руки мои были связаны. Когда я насытился, то снова привели меня пред царевы грозны очи.

- Ну, теперь говори!

- Прежде чем говорить, прикажите развязать мне руки, ведь я не в полиции, смело сказал я. Руки развязали, и разговор начался и долго продолжался».21

Лицо у Николая Александровича было чрезвычайно выразительное, особенно профиль, - что он хорошо знал, и потому свой портрет сделал так, как он срисовывает себя в зеркало, в котором виднелся в профиль, в рисовался в ¾ оборота. Он имел отчасти орлиный нос, высокий лоб, тонкие губы, выдающийся подбородок и чрезвычайно подвижные черты лица, придававшие ему особенную занимательность и вполне выражавшие его многосторонние способности, которыми он умел усладить свое заключение и сохранить себя морально и физически. На поселении он жил с братом Михаилом в Посольске у Байкала, где я у них бывал. Позднее его перевели в Селенгинск, где он и скончался за два месяца до прощения, т. е. 15 лет после того, как я его знал. Вот опять сюжет для трагедии!

И пока на Руси такие люди будут изнывать в темной неизвестности, окруженные или крепостными стенами или пустынею, а бездарные - всем двигать - нейти ей - родимой вперед, а только сидеть сиднем, как Илье Муромцу, в ожидании - что бог даст ноги.

Якубович был совсем другая личность. Хоть не такой людоед, каким его выставляли, как в современном описании бунта по донесению Следственной комиссии, так и в недавно вышедшем (1860) сочинении барона Корфа;22 но все же, можно сказать, он был страшен на вид, хотя имел не совсем черствую душу. Ростом высокий, худощавый, бодрый мужчина с большим открытым лицом, загорелым и огрубленным как у цыгана, с большими совершенно на выкат глазами, налитыми кровью, с подбородком необыкновенно выдающимся вперед и раздвоенным, как рукоятка у черкесского ятагана, которым он так хорошо владел на Кавказе, говорил он увлекательно и в один час мог заставить рассмеяться и расплакаться. Каламбуры и остроты сыпались у него изо рта, как батальонный огонь. Служил он прежде уланским ротмистром и был сослан на Кавказ за дуэль, там своей отчаянной храбростью скоро сделался он известным и даже любимцем Ермолова, который держал его при себе и называл: моя собственность. Не черкесов он навел такой ужас, что они в горах пугали им детей, говоря «Якуб идет».

На Кавказе он имел еще дуэль с знаменитым Грибоедовым, которая так похожа на известный рассказ Пушкина «Выстрел», что не знаю, что было чему основанием и боюсь, не выдумал ли Якубович. Подобная же история есть на немецком языке: «Der Schutz».

Только вот рассказ самого Якубовича:

«Мы с Грибоедовым жестоко поссорились - и я вызвал его на дуэль, которая и состоялась. Но когда Грибоедов стрелял первый, дал промах, я отложил свой выстрел, сказав, что приду за ним в другое время, когда узнаю, что он будет более дорожить жизнью, нежели теперь. Мы расстались. Я ждал с год, следя за Грибоедовым издали, и, наконец, узнал, что он женился и наслаждался полным счастьем. Теперь, думал я, настала моя очередь послать противнику свой выстрел, который должен быть роковым, так как все знали, что я не даю промаху. Боясь, что меня по примут, если назовусь настоящим именем, я оделся черкесом и назвал себя каким-то князем из кунаков Грибоедова.

Явившись к нему в дом, велел о себе доложить, зная, что в это время он был дома и занимается в своем кабинете один. Велено меня просить. Я пошел в кабинет и первым моим делом было замкнуть за собой на ключ дверь и ключ спрятать в карман. Хозяин был чрезвычайно изумлен, но все понял, когда я обратился к нему лицом и он пристально взглянул мне в глаза, и когда я ему сказал, что пришел за своим выстрелом.

Делать было нечего, мы стали по концам комнаты - и я начал медленно наводить свой пистолет, желая этим помучить и подразнить своего противника, так что он пришел в сильное волнение и просил скорее покончить. Но вдруг я понизил пистолет, раздался выстрел, Грибоедов вскрикнул и когда рассеялся дым, я увидел, что попал куда хотел: я раздробил ему два больших пальца на правой руке, зная, что он страстно любил играть на фортепиано и лишение этого, будет для него ужасно. Вот Вам на память! - вскрикнул я, отмыкая дверь и выходя из дому. На выстрел и крик сбежались жена и люди; но я свободно вышел, пользуясь общим смущением, своим костюмом и блестевшими за поясом кинжалом и пистолетами».

Якубович уверял меня, что когда потом Грибоедова убили в Тегеране, то изувеченное тело его только и узнали по двум отшибленным им, Якубовичем, пальцам. Правда или нет, не могу заверить.23

На лбу Якубовича был глубокий шрам после раны, полученной на Кавказе. Эта рапа была отчасти виновата, что он попал в заговор. На Кавказ он был удален с тем, чтобы его не производить в чины и не увольнять в отпуск, но после этой раны он получил за отличие крест Св. Владимира с бантом и дозволение ехать лечиться в Петербург (что, наоборот, делают раненые в Петербурге, приезжая лечиться на Кавказ). Возвратись в столицу, он нашел в молодежи новое настроение, и даже тайное общество и попал в заговор.

Он мне рассказывал про свою двуличную роль в самый день 14 декабря, когда император поманил его на площади и, считая в числе преданных, велел состоять при себе. Государь беспрестанно посылал Якубовича к толпе бунтовщиков, чтобы их уговаривать. Якубович носился по воле царя, но не для воли его, на своем коне в фуражке, по праву раненого и с черной повязкой через лоб, но вместо исполнения приказания, наоборот, уговаривал и подстрекал бунтовщиков не сдаваться: «Смелее ребята», - кричал он им вполголоса. Вот это-то именно и было причиной того озлобления и омерзения к Якубовичу, которое почувствовал государь, когда узнал о фальшивости своего случайного ординарца.

Якубович воспитывался в Московском университете и очень бойко и мило писал, а еще лучше рисовал акварелью - более всего черкесов и из кавказского быта.

От раны у него часто болела голова, тогда он страшно тосковал и никто не смел к нему подступиться. «Теперь не троньте меня, - говорил он, - я герцог Тосканский». Каламбуры сыпались у него, как я уже сказал; впрочем часто видясь с ним, можно было встретить между ними много старых знакомых. Потом поговорю о моем знакомстве с ним в 1839 году, когда Якубович был поселен поблизости Иркутска.

... Скоро были в Иркутске.

Здесь пошла снова обычная жизнь, обновленная тем, что мно­гие из декабристов поселились в окрестности - Трубецкие и Му­равьевы в Урике (18 верст от Иркутска) на истоке Лены. Я часто у них бывал с Персиным. Здесь я познакомился с семейством Трубецкого и его добродушной, удивительно простой в обращении супругой Катериной Ивановной и с Волконским и его еще и тогда красивой супругой Марьей Николаевной, урожденной Раевской. Она хорошо пела.

Сохранив привычку своего счастливого времени, они любили лакомо покушать, и многие умели сами готовить самые лакомые блюда, и особенным искусником в этом был называвшийся в дру­гое время людоедом Якубович. Я часто бывал у них на их дру­жеских обедах, сготовленных бывшими вельможами и петербург­скими львами; за столом они же сами и прислуживали, особенно любил обносить блюда и угощать Волконский.

Спросят: откуда они брали средства? Конечно, многие бедство­вали, не имея богатых родных, и особенно бедствия эти вступали в силу, когда кончилось заключение и узники разбрелись в раз­ные стороны из Петровского завода, где жили общественно, друг другу помогая; потом это сделалось и труднее к исполнению и легче для отказа; эгоизм брал свое.

Им вообще было дозволено получать из дому от родных не более 2000 р. ассигн. в год; но Трубецкой проживал тысяч 30, так как она, урожденная графиня Лаваль или Борх, имела огром­ное состояние. Чтобы не присылать деньгами, им присылали из Петербурга все, что только возможно для жизни, - вещами, даже чай, и многое, что они продавали, - шелковые материи и проч., чтобы выручать деньги. Часто им посылали и деньги при случае, тайком; но от этого их отучили добрые люди, обманывая самым подлым образом.

Между декабристами был один - Артамон Захарович Мура­вьев, занимавшийся от нечего делать медициной и так хороша изучивший ее, что Персин часто у него советовался.

Жена этого Муравьева Вера Алексеевна жила в Петербурге и по болезни не могла разделить участь мужа, но часто ему писала. Она была близкая родственница нашему генералу Девятнину,24 игравшему при графе Толе (1836 г.) большую роль. Артамон Захарович сказал мне, что если мне что-нибудь нужно выхлопотать у Девятнина - только бы я сказал, и он все сделает через жену. Я принял это к сведению и, как увидим после, этой дивной женщине обязан я своим освобождением из Сибири.

Впрочем, этим господам, еще наводившим и тогда ужас своим именем, было запрещено жить в Иркутске; но Якубович иногда под вечер приезжал ко мне тайком на лодке с угольщиками. Бывало, иногда сидишь себе под вечер у окна и любуешься, как пред глазами несется мимо величавая река (я жил тогда на бе­регу), как вдруг пристанет черная лодочка, из ней выйдет еще чернее человеческая фигура - и через минуту предо мною явля­ется отставной кавказец «Якуб - большая голова», как его там звали, - и всегда у него на устах или острота или каламбур. «Я к вам явился как настоящий карбонарей», - говорил он.

Тотчас мною посылался гонец за друзьями: Яшей Безносиковым, Пауфом;25 заводилась беседа с самым скромным угощением, и иногда только рассветный крик петухов разгонял наше ориги­нальное общество, в котором, по воле магического рассказчика, все то смеялись гомерическим смехом, то волновались гневом и печалью.

И этот замечательный человек, оставленный под конец дру­зьями и родными, дошел до того, что жил тем, что помогал ры­бакам тянуть невод или ходил на охоту. Но это было позднее, а в мое время и он иногда приглашал нас к себе и угощал им самим сготовленным изысканным обедом из рыбы и дичи, им са­мим добытых.

Еще был один из них Давыдов. Никогда не забуду его малютку-сына, имевшего удивительную способность к рисованию. Где-то он теперь?26

Странно, что у всех женатых декабристов, например Трубец­кого, Волконского, Давыдова, когда они жили в России в доволь­стве, не было детей, а здесь бог награждал их каждый год, чтобы усладить их горькую судьбу, - и никогда слово  «награждал» не бывало более кстати.

На дорогу я запасся письмецом от Артамона Захаровича Му­равьева к его жене, где он обязывал ее сделать для меня все, что только она может, как бы для него самого, и это письмецо, как увидим после, спасло меня от неотразимого без того возвра­щения в Сибирь опять.

Итак, 7 ноября 1839 г. мы уселись в огромный рогожный крытый возок...

Отец и я  - мы стали бросаться во все стороны и умолять, чтобы меня оставили (в Петербурге, - 3.В.). Он просил похло­потать Крафта, я допекал Логинова,27 который служил при нашем штабе, но все было тщетно.

Всеми делами тогда управлял генерал Девятнин, товарищ главноуправляющего, данный ему для руковождения, как к ди­кому слону приставляют ручного. Девятнин этот - иезуит и ста­рый враг моего отца - вымещал свою ненависть и на мне. Латраверс,28 бывший здесь, тоже просил и все безуспешно, так что я и родители сильно приуныли. Но светлый луч блеснул, и я был спасен!

Я вспомнил про письмо Артамона Захаровича Муравьева к жене его, Вере Алексеевне, родственнице Девятнина, - и по­летел к ней, как к своей избавительнице, извинясь сперва, что ранее не доставил письма. Она приняла меня очень ласково. В ее нежных болезненных чертах лица живо выражались все страдания, которые она перенесла из-за мужа. Стены были уве­шаны картинами, изображавшими темницы с несчастными заклю­ченными, истязания и проч. При ней была молодая девушка, очень хорошенькая, такая же нежная, как ее дама.

Прочтя письмо, Вера Алексеевна сделалась еще ласковее и смотрела на меня с таким участием, что я увидел, будто в зер­кале, в ее лице отражение всего хорошего, что было писано в мою пользу. Она долго меня расспрашивала о муже и потом спросила, что для меня может сделать. Я рассказал ей в коротких словах, что желаю не ехать в Сибирь и остаться или в Петербурге или поблизости.

-  Извините, - сказала она слабым голосом, - я больна и стала очень забывчива. Напишите коротенькую записку, чего вы просите. Александр Петрович Девятнин у меня часто бывает - и это будет непременно исполнено.

Ее наперсница подала мне почтовый листок и чернила, записка была готова, и я раскланялся. Не прошло трех дней, как за мной прислал Девятнин и встретил меня с весьма недовольным лицом.

-  Где это вы познакомились с Муравьевым?  - спросил он сразу.

Я рассказал.

-  Ступайте. Я постараюсь исполнить желание Веры Алек­сеевны.

Этим, конечно, он дал мне почувствовать, что если что сде­лается, то не для меня, а для нее.

Не прошло еще трех дней, как вышел приказ, что я назна­чаюсь в первый округ, которого резиденция тогда была в Нов­городе.

3

Примечания:

1.  Майков Вал. Критические опыты (1845-1847). СПб, 1889, с. 179.

2.  Сибиряк <Ядринцев Н.М.>. Судьбы сибирской поэзии и старин­ные поэты Сибири. - В кн.: Литературный сборник. СПб., 1885, с. 415.

3.  Азадовский М. Бурятия в русской лирике. - Жизнь Бурятии, 1925, № 1, стр. 17-19. (Азадовский ошибочно приписывал упомянутую выше статью В.Н. Майкова о Штукенберге  В.Г. Белинскому).

4.  Знакомые. Альбом М.И. Семевского. 1867-1888. СПб., 1888,  с. 214.

5. Ястребцев Е. Штукенберг А.И. -  В кн.: Русский биографиче­ский словарь. Т. Шебанов-Шютц. СПб., 1911, с. 450; Энциклопедический словарь изд. Брокгауза-Ефрона. T. XXXIX. СПб., 1903, с. 935.

6.  Мелодии. СПб., 1852, с. 10-11.

7.  Штукенберг А.И. 1) Воспоминания о постройке Николаевской железной  дороги. - Русская старина, 1885, № 5-6, с. 309-322; 2) Николаев­ская железная дорога. Заметки к очерку ее сооружения. - Там же, 1886, № 5, с. 443-448; 3) Пастор Зейдер до и после его ссылки в Сибирь. - Там же, 1887, № 1, с. 251-262.

8.  Автор выражает глубокую благодарность В.С. Квашниной и внуку А.И. Штукенберга В.С. Данини за ценные указания и помощь в работе.

9.  Раевский Владимир Федосеевич (1795-1872)  - член Союза Благоденствия и Южного общества, за пропаганду в войсках и школе юнкеров был арестован (1822) и после 6-летнего заключения сослан на поселение в Сибирь (с. Олонки около Иркутска), где занимался земледелием, торго­вал хлебом и брал подряды на разные работы; был женат на олонской крестьянке Е.М. Середкиной, имел трех сыновей и трех дочерей.

10.  Арсеньев Александр Ильич - начальник Петровского завода, горный инженер, друг и покровитель декабристов, которые сочинили в его честь два шуточных гимна  (Воспоминания Бестужевых. М.-Л., 1951, с. 170-172). Лепарский Станислав Романович (1754-1837) - комендант Нерчинских рудников и Петровского завода с июля 1826 г.

11.  Персин Иван Сергеевич - «медико-хирург», врач Пограничного управ­ления Иркутской губ. Орлов Александр Иванович, упоминаемый далее, - медик при Кяхтинской таможне.

12.  Ивашев Василий Петрович (1794-1840) - член Южного общества; в 1830 г. задумал побег из Читинского острога; П.А. Муханов и Н.В. Ба­саргин усиленно отговаривали его. Осуществить побег помешало известие о возможном приезде в Сибирь невесты Ивашева - К.П. Ле-Дантю (Буланоа О.К. Роман декабриста. Декабрист В.П. Ивашев и его семья. Из семейного архива. М., 1933, с. 126-130).

13.  Юшневский Алексей Петрович (1786-1844) - член Союза Благоден­ствия и Южного общества, один из активнейших его организаторов, гене­рал-интендант Второй армии.

14.  Поджио Иосиф Викторович (1792-1848) - член Южного общества, был узником Шлиссельбургской крепости с 1827 по 1834 г.

15.  Камилла Петровна Ле-Дантю - сестра Евгения Петровича Ле-Дантю, получившего одновременно с Штукенбергом назначение в Восточную Си­бирь, где они вместе занимались изысканиями для строительства Круго­байкальской дороги (Мемуары Антона Штукенберга, т. 1). О них упоми­нает С.И. Черепанов: «Молодые инженеры путей сообщения Ле-Дантю и Штукенберг <...> изыскивали улучшить дорогу вокруг Байкала» (Отрывки из воспоминаний сибирского казака С.И. Черепанова. - Древняя и новая Россия, 1876, № 7, с. 259).

16.  Гувернанткой в доме Ивашевых была не сестра, а мать Е.П. Ле-Дантю, Мария Петровна. С нею жили дочери Луиза и Камилла.

17.  При выезде на поселение у  К.П. Ивашевой была одна дочь Мария полутора лет. В 1837 г. у нее родился сын Петр.

18.  Перевод: Великие умы сходятся (франц.).

19.  Точное название книги Н. Бестужева (не мемуаров, а сборника новелл и очерков) - «Рассказы и повести старого моряка Н. Бестужева» (М., 1860).

20.  О деятельности Н.А. Бестужева в Сибири см.: Барановская. М.Ю. Декабрист Николай Бестужев. М., 1954; Зильберштейн И.С. Николай Бестужев и его живописное  наследие. - В кн.: Литературное наследство. Т. 60, кн. 2. М., 1956. - О ружье, усовершенство­ванном Н.А. Бестужевым, см. специальную статью: Мавродин Вал. В. Ружейный замок декабриста Николая Бестужева. - В  кн.: Освободительное движение в России. Вып. 2. Саратов, 1971, с. 104-107.

21. Об аресте Н.А. Бестужева существует множество почти легендар­ных рассказов (мемуары Н.И. Греча, Д.И. Завалишина, А.Е. Розена, С.П. Трубецкого, В.И. Штейнгейля, И.Д. Якушкина и др.). Легендарный характер имеет и рассказ А.И. Штукенберга. М.К. Азадовский заметил, что рассказы об аресте Н.А. Бестужева «превратились в своеобразный фольклор»: «Все эти сообщения, как и запись М.А. Бестужева, восходят несомненно к рассказу самого Н. Бестужева, и однако все они противо­речивы, что объясняется длительностью времени, прошедшего от самого со­бытия до записи его мемуаристами» (Воспоминания Бестужевых. М.-Л., 1951, с. 716 -717).

22. Барон Корф М.А. Восшествие на престол императора Николая I. ППГ.-М. 1835.

23. Рассказ о дуэли А.С. Грибоедова с  А.И. Якубовичем близок к ле­генде. Дуэль состоялась в 1818 г., женитьба Грибоедова - в 1828 г., когда Якубович находился в Сибири. Сведения о дуэли см. в рассказе Н.Н. Муравьева-Карского, бывшего секундантом Якубовича (А.С. Грибоедов в воспоминаниях современников. М., 1929, с. 58-64).

24. Девятнин Александр Петрович - генерал-лейтенант, директор де­партамента путей сообщения.

25. Безносиков Яков Иванович - адъютант В.Я. Руперта, военного генерал-губернатора Восточной Сибири; в молодости писал стихи; впослед­ствии золотопромышленник и владелец пароходства на Амуре. Сведений о Пауфе обнаружить не удалось.

26. Давыдов Василий Львович (1780-1855) - один из выдающихся дея­телей декабристского движения, член Южного общества, близкий друг А.С. Пушкина, поэт. Был женат на А.И. Потаповой, последовавшей за ним в Сибирь, где у них родилось четыре сына и три дочери. Старший, Васи­лий, о котором, по-видимому, говорит А.И. Штукенберг, в 1843 г. был определен в Московский кадетский корпус.

27. Полковники Крафт Николай Осипович и Логинов Александр Мат­веевич служили чиновниками по особым поручениям при Карле Федоро­виче Толе, главноуправляющем путями сообщения.

28. Латраверс Яков Николаевич - подполковник, член департамента по рассмотрению проектов и смет при Главном управлении путей со­общения.


You are here » © НИКИТА КИРСАНОВ (ИНФОРМАЦИОННЫЙ ПОРТАЛ «ДЕКАБРИСТЫ») » Мемуарная проза. » Декабристы в неизданных мемуарах А.И. Штукенберга.