Восстание декабристов и Киев

Настоящая статья ставит своей задачей собрать воедино разбросанные данные об отзвуках в Киеве восстания декабристов, как выступления их 14 декабря 1825 г. на Сенатской площади, так и более близкого географически восстания Черниговского полка на Киевщине (29 декабря 1825 г. - 3 января 1826 г.). Немногочисленные литературные указания по данному вопросу несколько дополнены на основании архивного материала.

Киев сто лет назад был городом далеким от нынешнего состояния, но городом значительным, широко и просторно раскинувшимся на горах над Днепром. Пятнадцать верст в длину, от двух до шести в ширину тянулся он, весь в садах и огородах. Печерск, Старый город, Подол и Плоское составляли собственно город, а затем шли предместия: Зверинец, Куреневка, Кудрявец, Кожемяки, Глубочица, Лукьяновка, Юрковица, Приорка и Сырец.

Киев почти весь состоял из деревянных «обывательских» домиков, над которыми местами возвышались каменные казенные «учреждения», церкви и монастыри. В 1817 году на 4.000 деревянных домов было только 49 каменных. Население определялось в 40.000 чел.; почти половину его (18.000) составляли «военные команды». В Киеве было 60 заводских предприятий (из них 27 - кожевенных), 600 лавок, около 100 шинков и трактиров.

Перенесенная в 1797 г. из Дубно контрактовая ярмарка, знаменитые «контракты», не мало содействовали экономическому росту города. Они же, наряду с купцами, промышленниками, шляхтой и окрестными крестьянами, привлекали в Киев членов различных тайных обществ, существовавших в крае - русских и польских.

С 1822 г. и до разгрома в 1825 г. члены тайных обществ собирались в Киев, чтобы среди ярмарочной суеты, незаметно для правительственного надзора, объединиться и обсудить вопросы текущей политической жизни. Недаром в дни контрактовой ярмарки усиливала свое внимание местная полиция, обращая пристальное внимание «на образ мыслей, дух и характер» приезжавших на контракты.

Члены Южного Общества постоянно пользовались контрактовой ярмаркой (тогда происходившей в январе) для своих съездов и даже осенью 1825 г., намечая на одном из лагерных сборов план восстания, предполагали окончательно утвердить его на контрактах 1826 года.

Помимо ярмарки, члены тайных обществ бывали в Киеве и в иное время года, а некоторые из них и служили здесь. В частности, в расположенном здесь штабе 4 пехотного корпуса с марта 1825 года служил дежурным офицером будущий неудачный «диктатор» 14 декабря, кн. Сергей Трубецкой. Осенью 1825 г. он, однако, уехал из Киева на север, стараясь объединить работу Южного и Северного Обществ.

Немало членов тайных обществ было в окрестностях Киева, а в 35 в. от него, в тогдашнем уездном городе Василькове, стоянке Черниговского пехотного полка, находилась одна из управ Южного Общества, руководимая подполковником этого полка С.И. Муравьевым-Апостолом и подпоручиком Полтавского полка, расположенного в Ржищеве на Днепре, М.П. Бестужевым-Рюминым. Оба они были переведены сюда из гвардии в связи с бунтом Семеновского полка в 1820 году.

Летом и осенью 1825 г., сначала от унтер-офицера 3-го Украинского полка Ивана Шервуда, затем и от других лиц Александр 1 получил сообщения о заговоре на юге государства. Однако он принял меры к подавлению заговора только перед своей смертью в Таганроге (19 ноября), так что сообщения о ней и первые аресты заговорщиков на Подолии произошли почти одновременно. 4 декабря киевский гарнизон, а за ним, 6 декабря, гражданские чиновники и все остальное население принесли присягу «государю императору Константину Павловичу». От имени его совершались все распоряжения властей, его же поминали в киевских храмах, как и во всем государстве.

Через несколько дней, 14 декабря, в связи с отказом от престола Константина, в Петербурге происходила новая присяга - Николаю Павловичу. Этот день ознаменовался памятным выступлением членов Северного Общества, к вечеру подавленным верными Николаю войсками.

Допросы декабристов дали новые сведения о заговоре на юге. Показания К.Ф. Рылеева, данные им вечером 14 декабря, прямо говорили о возможности там восстания. «Я долгом совести и честного гражданина почитаю объявить, что около Киева в полках существует общество. Трубецкой может пояснить и назвать главных. Надо взять меры, дабы там не вспыхнуло восстание». Эти сведения Рылеева через несколько дней подтверждал на допросе и Сергей Трубецкой.

Южные армии - 1-ая, ген. Остен-Сакена с главной квартирой в Могилеве Белорусском, и 2-ая, ген. Витгенштейна со штатом в Тульчине на Подолии, - еще при жизни Александра I находились под особым тайным надзором правительства. В частности за настроением войск 1-й армии следил через своих агентов генерал Гогель, лицо близкое цесаревичу Константину. После восстания 14-го декабря на юг было послано разными высшими органами несколько новых наблюдателей. Среди них был гвардии капитан Сотников, «доверенное лицо» Остен-Сакена. Он был, 22-го декабря, послан из Могилева в Киев, входивший в пределы расположения 1-й армии.

В инструкции, данной Сотникову, между прочим, говорилось: «Все сомнения на щет существования Тайного Общества и цели оного, оправдались ныне совершенно. Союз обнаружился явно в С.-Петербурге и часть заговорщиков созналась в преступной цели и действиях своих... Остается теперь открыть дальнейшие отрасли и весь круг союза сего».

Поэтому, говорилось далее, главнокомандующий 1 армией «изволил признать необходимым иметь в Киеве непосредственно от себя доверенную особу, сколько для осторожного и неприметного преследования преступников, так и вообще для наблюдения за духом и поступками тамошних чиновников, частных лиц, и в особенности людей в сем отношении подозрительных». Сотникову предписывалось ехать в Киев, явиться там под видом «производства дополнительных исследований относительно карточной игры, которую вел там некогда капитан Федоров» и «стараться зделать обширное знакомство и войти во все различные круги тамошних сословий».

Инструкция предлагала особенно внимательно следить за близкими С. Трубецкому лицами, а также за подозреваемыми в принадлежности к тайному обществу. Среди них был и семнадцатилетний юнкер Ф.Я. Скарятин, племянник высшего в городе военного начальника - командира 4 пехотного корпуса кн. Ал. Гр. Щербатова, недавно перед тем принятый в союз прапорщиком Ф.Ф. Вадковским. Инструкция предлагала Сотникову широко использовать для открытия «особых связей и сборищ» предстоящие контракты и давала ему большие полномочия относительно просмотра переписки и ареста подозрительных лиц. Должно отметить, что возложенное на него поручение Сотников выполнял с огромным рвением, заслужив недовольство высших губернских властей вмешательством в круг их обязанностей.

23 декабря и в последующие дни гарнизон и население Киева принесли присягу Николаю I. Присяга прошла совершенно спокойно. «Служили мы Александру, но раз Константин отрекся от престола, будем служить Николаю», слышал на улице разговор солдат служащий Руликовского, тогдашнего владельца с. Мотовиловки (вблизи Киева) и автора любопытных воспоминаний. В свою очередь ген. Щербатов доносил 23 декабря по начальству, что он в Киеве «не заметил никакого духа, противного благоустройству и покорности властям». Неожиданная присяга Николаю и известия о сопровождавшем ее восстании в столице вызвали в Киеве не мало толков, тем более, что здесь в 1820-х гг. не было еще местной газеты, а столичные и польские издания получались с большим опозданием и в немногих экземплярах.

В связи с событиями на Сенатской площади был произведен в Киеве осмотр квартиры «диктатора» Сергея Трубецкого. Его производил лично кн. Щербатов в сопровождении офицера. Бумаги, обнаруженные при этом, были связаны дворецким Трубецкого - Шпейхстом и положены в сани Щербатова, который и увез их с собою. Впрочем осмотр был довольно поверхностный, и дворецкий после отъезда Щербатова подобрал ряд писем и других бумаг и передал их брату Сергея - Александру Трубецкому. Осведомившись об этом, капитан Сотников учинил следствие и потребовал возвращения бумаг от А. Трубецкого. Бумаги были возвращены, но вполне возможно, что перед тем Александр Трубецкой уничтожил некоторые из них.

Есть сведения, что и кн. Щербатов, расположенный к подчиненному ему Сергею Трубецкому, уничтожил некоторые компрометирующие Трубецкого документы из числа взятых при осмотре. Спокойствие в Киеве было, однако, кажущимся: в самом городе и, главным образом, в разных местах Киевщины шла подготовка к восстанию, правда, не выходившая из стадии тайного обсуждения планов его. В связи с этим, по-видимому, находился и отъезд 26 декабря из Киева в Васильков, к Сергею Муравьеву-Апостолу, члена Общества Соединенных Славян, поручика артиллерии Я.М. Андреевича 2-го, временно работавшего тогда в киевском арсенале. Не застав Муравьева в Василькове, Андреевич, в течении нескольких дней ездил по разным окрестным полкам и, наконец, не достигнув успеха, вернулся в Киев.

Киеву и его крепости заговорщики придавали большое значение: во многих проектах заговора говорилось о необходимости захвата Киева и создания здесь опорного пункта для дальнейших действий против верных правительству войск. Киевские власти были озабочены создавшимися настроениями и опасались каких-либо выступлений, по примеру Петербурга. В частности, гражданский губернатор И.Г. Ковалев 30-го декабря издал по губернии распоряжение незамедлительно сообщать ему о всех «немаловажных случаях». Подобное распоряжение дано было им и киевскому полицеймейстеру полковнику Ф.С. Дурову.

Едва было разослано это предписание, как 31 декабря, в 3 часа дня, губернатор получил от Васильковского городничего И.И. Девильерса следующий, наспех писанный, рапорт: «Сего декабря 30 числа во вверенном мне городе Василькове произошло следующее: командир квартирующего здесь Черниговского пехотного полка г. подполковник и кавалер Гебель прибыл с отлучки (в которой находился несколько дней) в болезни; и сего числа в 6 часов того же полка баталионный командир г. подполковник Муравьев-Апостол с несколькими ротами вооруженными, прибывши в город Васильков, остановя роты против главной гоубвахты, а после пошедши в квартиру командира полка г. подполковника Гебеля, взяв с квартиры его знамя и полковой ящик с сумою; при несении знамь (sic!) и провождении ящика до гаубвахты, военнослужители кричали ура, а по прибытии на место, занимаемое ротами, находящихся на гаубвахте под арестом офицеров и военных арестантов распустил, о каковом происшествии за долг возымел вашему превосходительству донести».

То началось памятное восстание Черниговского полка.

Тотчас киевская администрация - военная и гражданская - приняли меры в связи с восстанием. Кн. Щербатов, «не теряя ни одной минуты», как он доносил своему начальству, задержал, под Киевом, в Броварах, сменившийся с караула батальон Муромского полка, привел в боевую готовность Витебский полк и, при содействии расположенного в Киеве Курского пехотного полка, принял меры к поддержанию «спокойствия» в городе. Гражданский губернатор направил к месту событий «благонадежных чиновников» для наблюдения за настроением жителей, а поветовый (уездный) исправник «в преграду и прекращение проезда неблагомыслящих» в Киев учредили «строгие караулы» из жителей, стремясь помешать восставшим установить связь с Киевом. Эта последняя мера не замедлила себя оправдать.

Выступая 31 декабря из Василькова на Белую Церковь, С. Муравьев отправил в Киев прапорщика А.Е. Мозалевского с унтер-офицером Иваном Харитоновым и рядовыми Павлом Прокофьевым, Александром Федоровым и Акимом Софроновым. Муравьев снабдил Мозалевского несколькими рукописными экземплярами, своего революционного «Катехизиса» для распространения и дал ему некоторые иные поручения. Прапорщик был в «партикулярном платьи», солдаты - спороли погоны с шинелей. Проселочными дорогами посланцы Муравьева отправились в Киев и только под самым городом выехали на большую Васильковскую дорогу, прибыв вечером к месту назначения.

Все в городе было спокойно. Мозалевский прежде всего начал искать майора Курского полка Крупенникова, к которому имел письмо от Муравьева. В полковой канцелярии и от встреченного на улице полкового писаря Кошелева, приглашенного Мозалевским в трактир, он осведомился, что в киевском гарнизоне нет майора Крупенникова, а имеется только поручик. Это известие, а вероятно, и иные сообщенные писарем сведения побудили Мозалевского немедленно ехать из Киева на Брусилов, как приказал ему С. Муравьев. Перед отъездом Мозалевский поручил рядовому Софронову разбросать те немногие, всего три, экземпляры «Катехизиса», что были у него. Тем временем в казармах стали бить тревогу, улицы наполнились войсками и встревоженными горожанами, и Мозалевский поспешил из Киева.

Вот как рассказывал на следствии унтер-офицер Харитонов о своей поездке с Мозалевским: «Полк, собравшись, зарядя ружья, вышел к Житомиру, а его, Харитонова, с Мозалевским и тремя солдатами послали в Киев; приехавши же, Мозалевский, оставаясь сам на повозке, посылал рядового Павла Прокофьева в канцелярию Курского пехотного полка отыскивать майора того полка Крепенникова (sic!), однако оного не нашел; после, отъехавши от канцелярии, повстречали писаря Курского полка, коего Мозалевский взял с собою и были в трактире около четверти часа; причем Мозалевский спрашивал того писаря о майоре Крупникове (sic!) и что в Киеве слышно, а когда писарь отвечал, что майора Крупенникова в полку нет, а есть порутчик Крупенников, тогда, более не расспрашивая, послал рядового Софронова и велел данные ему три бумаги бросить под ворота близь большой дороги, отъехавши от трактира версты две, и после отправились в Брусилов, дабы догнать полк».

Однако в 12 в. от Киева, в с. Петропавловской-Борщаговке, Мозалевский и его спутники были задержаны Войтом и крестьянами, несшими караул, согласно приказу исправника, и доставлены в Киев. «Сего числа пополудни в 2-м часу здешнего повета селения Петропавловской-Борщаговки Войт Иван Пазиченко доставил... при рапорте заехавших в тамошний казенный питейный дом и требовавших двух троеконных подвод, называвшегося князем, Черниговского пехотного полка прапорщиком, Александра Мозалевского, унтер-офицера Ивана Харитонова, и рядовых Павла Прокофьева, Алексея Федорова и Акима Софронова»..... доносил 1 января 1826 г. губернатору киевский исправник Яниковский.

Из приложенного к его донесению рапорта Войта (старосты) выясняются и некоторые подробности ареста посланцев С. Муравьева. Когда Войт и крестьяне предложили им предъявить свои бумаги, то они «объявили, что никаких бумаг у них нету», а затем «начали бежать из трактира в сени и садиться на тройку лошадей». Когда их задержали, Мозалевский предлагал казенному крестьянину Ионе Демиденко тридцать рублей ассигнациями, чтобы выпустили из трактира, но тот денег не принял и рассказал об этом предложении Войту.

У задержанных не было оружия, кроме сабли. При обыске было взято тридцать руб. ассигнациями, 3 руб. 40 коп. сер. и 1 рубль медью. Кроме того вместе с арестованными были доставлены и санки, запряженные тройкой лошадей - «две в хомутах, а третья на шлейке», как сообщал Войт, перечисляя подробно и приметы лошадей В Киеве Мозалевский был немедленно допрошен князем Щербатовым и отправлен затем в Могилев Белорусский, в штаб 1-й армии.

Вслед за арестом Мозалевского и его спутников, киевская администрация приняла меры к отысканию разбросанных по городу экземпляров «Катехизиса» С. Муравьева. Первый экземпляр попал в руки властей без всяких с их стороны усилий. Его доставил 1 января главный надзиратель заведений киевского приказа Общественного Призрения Воронков при рапорте, в котором сообщал: «сего числа пополудни в два часа суконной Киевского приказа общественного призрения фабрики из числа рабочих мастеровых людей Федор Кублицкий и Илья Иванов, отпущены были в город по своей надобности для покупки харчей, за возвращением в фабрику на дороге против дома купца Павла Романовского подняли свернутую бумагу, называемую православный Катехизис, и за прибытием на фабрику объявили оную смотрителю поручику Стенжицкому, а он сейчас доставил ко мне».

Два другие экземпляра были найдены не сразу. Их судьба сильно интересовала штаб 1-й армии, и в архиве киевского губернатора сохранилось отношение начальника штаба армии ген. Толя, который приказывал губернатору «объявить полицмейстеру Дурову: что как из упомянутых мятежных катехизисов по сие время найден только один экземпляр, то за отыскание остальных двух экземпляров, ответствует он непосредственно, под опасением лишения всего, что ему может быть драгоценно».

Отношение Толя было, однако, получено в Киеве, когда и два остальные «Катехизиса» были обнаружены. Второй экземпляр нашел 2-го января пристав в доме мещанина Семена Горбиковского. Сын Горбиковского, проходя по Кирилловской улице, поднял какую-то рукопись и, по возвращении домой, «показал поднятую им бумагу своему отцу, не умеющему читать, но развернув прежде оную, увидя в начале что написано: «во имя отца, сына, и святого духа», не читая далее, ибо чрезвычайно была измочена дождем, отдал оную отцу, который, просушив ее близ топившейся печи, положил за образа, полагая, что то должна быть молитва, которая там и лежала, доколе пристав, узнав, что была поднята какая-то бумага, взял оную оттуда». Третий лист, также очень измоченный и измятый, нашел, 3 января вечером, по его словам, лично полицмейстер в одном из переулков Кирилловской улицы.

Словом, прокламация Муравьева быстро попала в руки киевских властей и не получила распространения. Из донесения властей видно, что «Катехизис» был распространен в одном месте Киева - по Кирилловской улице, на Подоле, и что экземпляры его попали первоначально в руки рабочих и мещан. Видно далее и отношение нашедших к своеобразному воззванию Муравьева, более похожему на церковное обращение, чем на революционное воззвание. Надежды Муравьева и его друзей, что их «Катехизис» воспламенит читателей к борьбе за свободу, не оправдались в Киеве, как и в других местах Киевщины. Полученные экземпляры «Катехизиса» полиция передала местным военным властям «для уничтожения».

Тем временем, после нескольких дней, когда киевлянам был неясен исход восстания в Василькове и его окрестностях, губернатор Ковалев получил 4-го января от одного из посланных им «благонадежных чиновников» - Долинского, рапорт, в котором тот поздравлял губернатора и сообщал, что «победа над возмутителями свершилась». Действительно, 3 января, на Устиновских высотах, в районе с. Трилесы восставшие под предводительством Сергея Муравьева-Апостола роты Черниговского полка были разбиты отрядом ген. Гейсмара и взяты в плен. Созданное восстанием черниговцев тревожное настроение в Киеве однако не улеглось и с подавлением восстания. В городе и в губернии было произведено не мало арестов среди помещиков и офицерства. Многих из них содержали в киевской крепости, некоторых везли далее - в Петербург и Варшаву по требованиям следственных комиссий.

Среди этих последних были глава Каменской управы Южного общества В.Л. Давыдов, Александр и Иосиф Поджио, кап. Маевский, Александр и Николай Раевские, гр. Густав Олизар, Чарковские, Анзельм Ивашкевич, Ст. Иотейко, Гродецкий, Цишевский, Оссолинский, Карпинский, Голеевский, Плессель (по дороге отравился), Любовицкий, К. и С. Проскуры и француз Фурнье, воспитатель Раевских.

В Михайловский монастырь был доставлен в конце января священник Черниговского полка Даниил Кейзер и до суда содержался там под строгим присмотром. Немало членов тайных обществ были провезены через Киев с юга. «Генералов, штаб и обер-офицеров из войск 1-й и 2-й армий схватывают и везут через Киев в С.-Петербург по пяти и шести человек ежедневно; но фамилии их при провозе скрыты и в подорожных значутся только те, которые их везут», доносил ген. Гогелю один из его тайных агентов - подполковник Бакуревич.

Находившиеся в Киеве члены тайных обществ, по возвращении к ним из поездки по соседним полкам Я.М. Андреевича, намеревались поднять здесь восстание и тем помочь Муравьеву. Среди приготовлений к этому они узнали о разгроме восставших черниговцев. Тогда было решено устроить побег Сергея Муравьева и Михаила Бестужева-Рюмина из заключения. Для этого начали собирать деньги и закладывать вещи. Нашли и людей, которые соглашались за 2.000 руб. освободить арестованных. Однако, сбор денег подвигался медленно и еще не был закончен, как Андреевич был арестован, и его предприятие не осуществилось.

Все эти дни между киевскими властями и высшим командованием шла оживленная переписка. Штаб 1-й армии то и дело давал свои указания не только военным, но и гражданским властям Киева. В частности, штаб тревожило то, что губернский маршал (предводитель дворянства) и многие помещики Киевщины не успели еще присягнуть Николаю. Отписываясь по этому поводу, губернатор сообщал, что присяга уже выполнена, и, как бы успокаивая штаб, подчеркивал, что киевский губернский маршал Шимановский «при весьма ограниченных способностях своих не способен, кажется, ни к каким предприятиям», а в поведении б. маршала Густава Олизара, находившегося уже и ранее под подозрением, «никаких вредных предначертаний и ничего предосудительного не замечено».

Впрочем, на всякий случай, губернатор пригласил в Киев «под благовидными предлогами» многих видных помещиков, а иные и сами спешили в город, чтобы быть на глазах начальства и тем избежать возможных неприятностей. Действительно, по словам официального рапорта, «в городе Киеве полиция действует весьма сильно, берут каждого под стражу за одно неуместное слово, распечатывают на почте все письма».

Результатом этих мероприятий была «видная тишина, опаска в разговорах и во всяких сходбищах», отмечаемая тем же донесением.. Контрактовый дом, в связи с ярмаркой, привлекал усиленный наряд пехоты, жандармов и полицейских. Корпусный командир кн. Щербатов и губернатор Ковалев по несколько раз в день бывали на контрактах. При создавшихся обстоятельствах ярмарка прошла малооживленно, при небольшом съезде. Сделки совершались наспех и по заключении их помещики и купцы тотчас уезжали из города.

Город был полон слухов, к которым чутко прислушивались местные власти, заботливо собирая их для правительства и, помимо своей воли, для будущего историка. Говорили от том, что число участников заговора превышает пятнадцать тысяч человек, что Муравьев роздал 200.000 р. солдатам и офицерам, для привлечения их на свою сторону и т.п. Слышались и «необыкновенные похвалы» уму, способностями и обращению Муравьева.

Личности Константина и Николая служили частыми темами бесед. «Между помещиков в разговорах не устала речь, что они более бы желали иметь на троне цесаревича Константина, чем государя императора». Одновременно шли слухи об осложнениях, какие будто бы вызвала в Москве присяга Николаю, и о том, что войска, находившиеся в Польше под начальством Константина Павловича, имеют приказ быть готовыми к походу на Петербург.

В середине января 1826 г., как раз в то время, как в Киеве производил расследование по делу о тайных обществах ген.-ад. Н.И. Демидов, в городе появились слухи о смерти Николая I. В связи с ними было произведено дознание. Его начали с майора гусарского принца Оранского полка Челищева. Он сослался, как на источник слуха, на однополчанина корнета гр. Ржевусского. Тот - на свою двоюродную сестру гр. Потоцкую. Эта последняя на допросе «отозвалась, что она сказала о том графу Ржевусскому наедине будто в шутку, хотевши его только испугать». Дальнейшее расследование показало, что указанный слух был широко распространен среди прибывших на ярмарку лиц.

Наряду со слухами, передаваемыми тайком, по городу ходили и «громкие слухи», как определяет их правительственный наблюдатель. Среди них он отмечает слух, что постоянно живший в Киеве ген. Раевский, отец жены декабриста С. Волконского, выехал в Москву, где получил от Николая I письмо с сообщением о невинности арестованных после 14 декабря его сыновей - Александра и Николая.

Далее, говорили о назначении Раевского, главнокомандующим I армией, что не оправдалось впоследствии, и многое иное. Все эти и им подобные слухи достаточно характерны для той военно-помещичьей среды, в которой они возникали. Остались, к сожалению, почти в стороне от наблюдений настроения других общественных групп Киева. Только единичные и случайные данные позволяют сказать, что и здесь средоточием внимания была неожиданная замена на троне Константина Николаем и связанная с этим новая присяга.

Много, конечно, было разговоров в связи с ней среди войск киевского гарнизона, при чем по дошедшим до нас отрывочным сведениям можно наметить различные настроения солдат. Здесь и недоумение («у нас теперь два государя, двум присягали», говорил, например, солдат Низовского пехотного полка), и покорно-безразличное отношение к смене царей («служили мы Александру, но раз Константин отрекся от престола, будем служить Николаю») и, наконец, даже явно сочувственное Константину («наш государь не Николай Павлович, а Константин Павлович»). Это последнее настроение претворилось местами на Киевщине среди крестьянского населения в своеобразную «константиновскую легенду», где цесаревич Константин, якобы насильно отстраненный от трона, неожиданно преображается народной молвой в защитника крестьянских прав от помещиков.

Социально-политические идеи, выдвинутые декабристами, в частности Сергеем Муравьевым, не дошли до широких народных кругов или не были ими, как совершенно отвлеченные, ясно поняты и осознаны. Это видно хотя бы на отношении киевских фабричных рабочих и мещан к революционному «Катехизису» С. Муравьева. Отсюда или безразличие народных низов к восстанию или даже, местами, враждебное отношение к черниговцам («рабуси», т.е. грабители - черниговцы, отзывались в одной деревне).

Дальнейшие события, связанные с декабристами, - суд и исполнение приговора происходили вне Киева - в Петербурге, Могилеве, Белой Церкви и, для членов польских обществ, в Варшаве. Вслед за казнью в Петербурге (13 июля 1826 г.) пяти декабристов, в Киеве был, как и в других городах, при торжественной обстановке отслужен молебен «на испровержение крамолы, угрожавшия междуусобием и бедствиями государству всероссийскому», с провозглашением многолетий Николаю, царской семье и верным войскам, а также поминовения гр. М.А. Милорадовича и других, погибших в дни восстания, сторонников Николая.

Осенью 1826 года несколько офицеров - участников восстания Черниговского полка, по пути в сибирскую ссылку, пробыли почти две недели в Киеве (23 августа - 5 сентября). То были Соловьев, Сухинов, Быстрицкий и, посланец Муравьева в Киев, Александр Мозалевский. Все они были закованы в кандалы и сильно бедствовали, не имея денежных средств.

Несколько киевлян через полицмейстера Дурова передали им некоторую сумму, прося принять ее «не как подаяние, но как пособие из человеколюбия и участия соотечественников». Однако ссыльные отклонили передачу, хотя все вместе имели только два рубля серебром, да и из тех почти все они роздали встреченным здесь нескольким солдатам - участникам восстания. 5 сентября 1826 г. декабристов с партией уголовных отправили из Киева через Козелец, Нежин, Глухов, Орел и Калугу в Москву и далее в Сибирь...

Таковы были отголоски в Киеве восстания декабристов. Их выступление еще долго беспокоило киевскую администрацию, еще долго мелькали в канцелярских бумагах имена декабристов, пока польское восстание 1831 г. не оттеснило их на второе место, создав новые заботы для киевских властей.

В. Базилевич