© НИКИТА КИРСАНОВ (ИНФОРМАЦИОННЫЙ ПОРТАЛ «ДЕКАБРИСТЫ»)

User info

Welcome, Guest! Please login or register.



Письма декабриста Андрея Евгеньевича Розена.

Posts 21 to 30 of 45

21

19. М.В. Малиновской

Иркутск. 1 августа 1832

Любезная сестрица Мария Васильевна, так начинаю письмо по принятым формам светского приличия, но по искренним чувствам моим обнимаю вас всею душою, ибо в вас имею я после моей доброй Annette лучшего друга и вторую нежную матерь моего Энни.

К чему изъявить вам мою благодарность многословием? Скажу только, что одна причина - разлука моя с Энни, - которая могла бы отравить моё счастливое существование, была устранена вашими нежными попечениями о возлюбленном моём сыне, и, следовательно, благополучием безусловным был я обязан вам. Дружески целую ваши ручки и прошу вас быть убеждённою, что труды ваши и заботы не тщетны и будут увенчаны счастьем для вас самих.

Благодарю вас за заботливость, с которою вы еженедельно сообщаете нам развитие естественных и умственных способностей моего Энни, и должен вам сказать, что я вполне одобряю правила, коими вы руководствуетесь при первоначальном его воспитании. Теперь остаётся мне одно желание: пусть человек добродетельный познает всю цену ваших достоинств, приобретёт взаимную вашу дружбу и доверенность и соединится с вами неразрывными узами счастливого супружества. Тогда вы вместе с благодатью Божьей можете продолжать до времени то, что так успешно было начато вами и добрейшею тётенькою. И если исполнится моё желание, то можете сказать с уверенностью: на малой точке пространной Сибири живёт в безвестности совершенно счастливый человек - мой верный брат и друг постоянный.

Могу вам сказать, добрая Мария, к утешению вашему, что моя Annette счастлива, довольна, что мы более прежнего любим друг друга, если это только возможно. Сии последние строки должны вас необыкновенно обрадовать по беспримерной вашей привязанности к моей единственной Annette. Как часто и с каким участием говорим мы о вас, того едва ли можете себе представить, и после каждого разговора о вас умножалось моё уважение к вам, к вашему характеру, который уже при мне в 14-летнем вашем возрасте начал сильно развиваться и степень коего я безошибочно предвидел. Сохраняйте до могилы ваши качества душевные, и я во всех отношениях, могущих касаться вас, обещаю вам счастье неизменное.

Не препоручаю моего Энни вашей любви, ибо знаю, как вы его любите, и благословляю его жребий. Продолжайте быть его опорою и утешением общей нашей матери Анны Андреевны и всего семейства и будьте сами счастливы. Покройте личико моего Энни самыми нежными поцелуями и примите также мою благодарность за вашу любовь к моему Атию.

Я не забыл данного вам обещания сообщить вам некоторые воспоминания о минувших годах, проведённых в разлуке с вами, и несколько замечаний на дальний путь до места моего нового назначения. Теперь за недосугом мне невозможно исполнить данного слова. До приезда в Курган вверяю всё моей памяти.

Простите, добрая сестрица, поверьте, что постоянными спутниками вашей жизни будут лучшие желания вашего брата и друга

Андрея Розена.

ИРЛИ. Р. III. Оп. 1. Д. 1797-1803. Л. 1-2.

22

20. Е.В. Розену

Иркутск. 2 августа 1832

Со времени моего воссоединения с Аннет,1 мой дорогой отец, для меня началась новая жизнь. Ты знаешь Аннет и должен вполне оценить то счастье, которое она создаёт вокруг себя как хорошая жена и прекрасная мать. Мой дорогой Энни утешает меня своим физическим и духовным развитием; я регулярно, каждые восемь дней, получаю о нём известия. Мой Атий необыкновенно мягкий и милый ребёнок. Не знаю, что ещё пошлёт мне Бог в ближайшем будущем, но знаю, что образование моих детей будет моим главным занятием и потребует много внимания и большой подготовки. Теперь я не стремлюсь к славе: для общества я умер, и пределом моего счастья может быть лишь настоящее счастье моей семьи.

Но не думай, дорогой отец, что я сделался мизантропом в отношении к ближним. Напротив, за время моего заточения в крепости и пребывания в кандалах я, Божьей милостью, сохранил доброе и любящее сердце, интересующееся всем, что происходит в этом мире, радующееся успехам и делам других. Общество ничего со мной не потеряло, но если каждый должен что-то сделать для своей страны, разве у меня недостаточно замечательных соотечественников в благословенной Эстляндии, которые, хорошо делая своё дело, смогут также платить и мой долг? Здесь я останавливаю своё перо, чтобы не дать волю своим чувствам.

Чтобы ещё больше успокоить тебя на мой счёт, должен сказать тебе, отец, что за время моей разлуки с тобой я ни в чём не испытывал недостатка. Я могу быть благодарным за то, , что со мной обращались гуманно, цивилизованно и должным образом. За это я всегда буду хранить глубокое чувство признательности. Из всех денег, высланных мне, из всех писем и вещей не пропало ни одной копейки, ни одной строчки, ни одной нитки.

Прошу тебя, дорогой отец, писать мне время от времени, когда тебе позволят это твои служебные обязанности и твоё слабое зрение. Твои письма будут прекрасным подарком для меня и Аннет, которая чтит тебя столь высоко и которая присоединяется ко мне, заверяя тебя в своей дочерней любви и уважении. Покрывая твои руки нежными поцелуями, прошу тебя верить, что искренняя благодарность за твою доброту ко мне и моей семье никогда не оставят сердце твоего преданного сына

Андрея.

Barratt G. The Rebel on the Bridge: A Life Decembrist Baron Andrey Rozen (1800-1884). Athens, 1975. P. 152. Автограф в частном собрании (Австрия).

1 См. примеч. 1 к письму 6.

23

21. П.Ф. Митькову

Курган Тобольской губернии. 29 сентября 1832

Милостивый Государь Платон Фотиевич!

При расставании моём в Петровском Заводе с почтенным Михаилом Фотиевичем получил я от него поручение к Вам, которое исполняю с большим удовольствием, быв уверен, что Вам приятны будут известия о нём чрез прежнего сослуживца.

Могу сказать Вам, что здоровье Вашего брата, хотя и несовершенное, но поддерживается однообразною жизнью и строгою умеренностью в пище. Михаил Фотиевич Вам в особенности благодарен за Вашу постоянную переписку, доставляющую ему единственное утешение, и за пересылку денег, книг и вещей, которые получает с исправностью. Он убедительно просит Вас, чтобы книги и вещи, выписываемые им, были бы покупаемы из суммы, назначенной Вами и Вашими братцами на ежегодное его содержание, и чтобы сверх покупок следующие деньги были бы отправляемы ежегодно в одни и те же сроки; и ещё просит Вас уведомить его положительно, сколько Вы назначаете на ежегодное его содержание, дабы он по доходу мог располагать свои расходы. Эта известность необходима для него, ибо Вы, без сомнения, знаете его точность во всех отношениях.

Пожелав Вам всех благ и постоянного здоровья для поддержания братца Вашего, узника, имею честь быть, милостивый государь, покорным к услугам.

Андрей Розен.

ИРЛИ. Ф. 625. Оп. 1. Д. 26. Л. 1-1 об.

24

22. И.В. Малиновскому

Курган. 22 сент[ября] 1832

Любезный брат и кум Иван Васильевич, к близкому кровному родству хотел я присовокупить и родство духовное и избрал тебя в крёстные отцы моего младшего сына Василия,1 именующегося сим именем в память нашего незабвенного родителя Василия Фёдоровича.

Благополучно прибыли мы в Курган, в лучшее место Западной Сибири, и сверх этой важной выгоды имею ещё другую, столь же важную, быв поселён в одном городе с Низимовым, Лихаревым, Фохтом, тремя добрыми соизгнанниками; первый из них знает тебя и вспоминает о тебе с большим удовольствием; с Лихаревым познакомился я в Читинском остроге, а с Фохтом знакомлюсь теперь.

Если исполнение просьбы моей Annette тебя затрудняет, то прошу не спешить и не запутать дел своих, а пришли деньги, когда можешь удобно извернуться, до того времени обойдёмся и наёмною квартирою, которая очень хороша, но всё же свой угол лучше чужих палат. С этою почтою пишу также в Ревель к Павлу Фёдоровичу. Дай мне убрать всё и найти добрую старушку няню, тогда буду в силах говорить с тобою так, как того желает сердце брата твоего

Андрея Розена.

ИРЛИ. Ф. 244. Оп. 1. Д. 4900.XXVб.61. Л. 18.

1 Василий (Илий) Розен родился 29 августа 1832 г.

25

23. И.И. Пущину

Курган. 14 октября 1832

Любезный Пущин. Ещё не минуло 100 дней с того времени, как я расстался с тобою и со всеми добрыми и почтенными моими читинскими и петровскими соузниками и уже три с половиною недели живу в Кургане за 4000 вёрст от вас и в 60 верстах от границы Европейской России. С дружбою и любовью протягиваю мысленно к тебе руку и прошу тебя обнять всех моих товарищей; поимённо не называю никого, но пусть сердце каждого скажет, сколько и за что каждого люблю и уважаю. К коим искренним приветствиям присоединяю лучшие для вас желания.

По данному обещанию расскажу тебе, добрый Пущин, как я доехал: простившись с Глебовым в Верхнеудинске, поспешил я в Иркутск, где застал моего Атия опасно больным, а добрую жену мою - измученною от беспокойств; но с самого первого мгновения моего прибытия стало Атию лучше без всяких лекарств, и мать укрепилась. Я не выходил из комнаты, ибо нянчил больного и сам страдал от воспаления в глазах.

В Иркутске я променял жёлтую фуру на укладистый тарантас, в котором хорошо поместились люди и вещи, и 4 августа отправился в дальний путь, от коего маленькому больному становилось с каждым днём всё лучше и лучше, а за Нижнеудинском прорезались у него зубы. 13 августа прибыли благополучно в Красноярск, где отдыхали два дня и откуда я выехал с горестными чувствами, возбуждёнными во мне Пушкиным и Краснокутским. Они оба в самом жалком состоянии; первый из них действительно лишается рассудка и уже помешался на любви к неизвестной мне девице из России. Он сказал мне, что Бог благостью своею открыл ему в молитве, что он должен на ней жениться.

Напрасно старался я разуверить его, напрасно напоминал ему о почтенных его родителях, о брате - он меня слушал с беспримерным равнодушием. Ещё обижается он, что не приняли его советов о средствах против холеры, сибирской язвы и о взятии Константинополя и т.п., а любовь свою оправдывает изречениями из Ветхого Завета. Он живёт теперь в городской больнице в отделении умалишённых; имеет отдельную опрятную комнату, хорошую прислугу, двор и сад для прогулки и не нуждается ни в чём, получая пособие от родных и добрых знакомых. Телесно он совершенно здоров, потолстел много. Прежде позволяли ему ходить по городу, но он делал глупости и грубости, и ему запретили выход. Надеюсь, что Бог и время возвратят ему здоровые силы рассудка.

Краснокутский же свеж умом, твёрд и любезен как нельзя более, но страдает параличом от таза до пяток, так что уже два года не встаёт с постели; испражняется не иначе как с помощью промываний, и всё его движение состоит в том, что через каждые полчаса переворачивается на руках с боку на бок. Родные его не оставляют и ходатайствуют за него. Он сообщил мне, что господин генерал-губернатор Восточной Сибири получал неоднократно высочайшие повеления доставить ему все средства к излечению - но для него нет средств радикальных в Сибири, едва ли найдутся оные и в Европе. Нельзя без слёз смотреть на него и слушать его. С особенной любовью вспоминал он Сергея Петровича и добрую Екатерину Ивановну. Ты можешь себе представить, добрый Пущин, с каким стеснённым сердцем выехал я из Красноярска. Это была первая встреча с изгнанниками и встреча самая горестная. Непрестанные заботы о жене и сыне были лучшим для меня развлечением.

В Таре видел я Флегонта Мироновича Башмакова, который живёт там на общем основании всех поселенцев. Он находится в такой крайней бедности, что иногда не знает, как достать себе хлеба насущного. Он вспоминает Сергея Григорьевича как старого сотрудника в службе и в боях. Там же живёт Грабе-Горский, о нём не умею сказать ничего хорошего. Отъехав от Тары 160 вёрст и остановившись для перемены лошадей, я был благословлён и обрадован рождением третьего сына моего Василия. Я думаю, что никакая мать не рожала так благополучно, как добрая моя Annette.

К счастью нашему, имели мы просторную и опрятную квартиру. Самые бедные из жителей той деревни приняли младенца от купели вместо заочных крёстных родителей брата Ивана и сестры Марьи Васильевны. В десятый день после родов отправились далее и 11 сентября прибыли в Тобольск. Там встретил я Александру Васильевну, приехавшую туда на несколько дней, и Лихарева, который живёт там три месяца по болезни. Не знаю, удастся ли ему вырезать пулю из ноги, во всяком случае, скоро возвратится в Курган. Лихарев всё тот же, каким был в Чите, только скорбит о разлуке с женой и сыном.

После трёхдневного отдыха в Тобольске, где я видел ещё из польских изгнанников Мошинского и Романа Сангушко, перемещённого из поселенцев в солдаты в Томский гарнизонный батальон, поехал опять дальше и, отъехав с лишком 100 вёрст по большой дороге, ведущей в Россию, повернул налево в Ялуторовск, где был у Тизенгаузена, доброго и весёлого старика. Он здоров и занимается постройкой большого дома с колоннами. Там же видел я Ентальцева, который постарел и не может хвалиться счастьем домашним. Враницкого я не навестил потому, что он непрестанно молится, занят всё духовным и не любит, когда ему помешают в его духовных подвигах.

От Ялуторовска в 70 верстах проехал я село Исетское, чрез которое идёт торговый прямой путь из Шадринска на Тюкалинск, оттуда осталось мне 90 вёрст до Кургана, куда я и прибыл благополучно 19 сентября. Здесь я застал Назимова и Фохта; первого ты знаешь, его нельзя не любить и уважать; в особенности вспоминает он тебя, Оболенского, Нарышкина, Никиту Муравьёва и Лорера. Он необыкновенно почитает сестрицу твою Анну Ивановну, от которой получил шарф вязаный. Надобно видеть радость и участие на его лице, когда жена моя заводит речь о твоём семействе, о Набоковой и Пальчиковых. Кстати, поздравляю тебя с новым назначением Ивана Александровича командующим Гренадерским корпусом.

С Фохтом я знакомлюсь, он много и много обязан Сергею Григорьевичу Волконскому и по его доброте душевной не нуждается ни в чём, соблюдая строгий порядок в своём хозяйстве. Я просил его разделить со мною ежедневно мои щи да кашу, но он отказался и ничего не принимает от Назимова, который, впрочем, сам неисправно получает пособие от родных своих. О прочих наших поселенцах могу тебе сообщить только то, что Бриген живёт в Пелыме, Черкасов в Берёзове, Фурман в Кондинском, Мозгалевский и Выгодовский в Нарыме, Матвей Муравьёв в Бухтарминске, Семёнов занимает неважную должность в Туринске, а Шахирёв умер в Сургуте.

Ты пожелаешь знать нечто о Кургане. Скажу тебе в нескольких словах, что город не велик, но необыкновенно чист. Оный построен на равнине при левом береге Тобола, текущего извилинами и весьма лениво. Вода чиста и здорова. В городе считают до 2000 жителей, 370 домов, одну каменную церковь и деревянный гостиный двор. Окрестности однообразны, всё равнины. В северной стороне города видны местами небольшие озёра и берёзовые рощи. По всем направлениям в близком расстоянии видны деревни с многими ветряными мельницами, для сих последних не худо бы иметь молотильную машину Торсона.

На первое время нанял весьма хорошую квартиру за 200 руб[лей] в год, имею шесть комнат, из коих только две менее моего петровского номера. Жена моя думает купить дом, ибо постройка дорога за неимением поблизости строевого леса - бревно 4-саженное стоит 6 рублей - кроме того, постройка сопряжена с большими хлопотами и неприятностями, а в наёмной квартире жить с семейством имеет также свои неудобства, ибо хозяин может продать дом или отдать внаймы другому. Ещё нанял я няньку для Атия, добрую набожную старушку, которая постится все дни без исключения, однако ребёнка и няню не спускаем с глаз.

Съестные припасы чрезвычайно дёшевы: пуд ржаной муки - 90 копеек, пшеничной - 1 руб[ль] 20 коп[еек] (цена по-здешнему высокая, причиной тому сильная засуха, бывшая в последнее лето). Пуд лучшей говядины - 1 руб[ль], живой телёнок четырёхнедельный - 3 руб[ля], пуд масла - 10 руб[лей], мыла - 6 руб[лей], курица - 8 коп[еек], утка - 12 коп[еек], гусь - 20 коп[еек]. Басаргин улыбнётся и скажет: хорошо быть хозяином в Кургане. Сажень берёзовых дров стоит 2 руб[ля]. Поселяне окрестных деревень привозят все припасы на базар по воскресеньям. Прочие необходимые товары можно достать в гостином дворе, а ещё лучше и дешевле на здешних ярмарках, коих ежегодно бывает три: Дмитриевская в октябре, Рождественская в декабре и Алексеевская в марте. О торговле, о промышленности вообще напишу тебе обстоятельно со временем, когда сам всё высмотрю и обживусь.

Вообще я доволен моим пребыванием здесь. Все выхваляют климат нашего округа. Назимов прислал мне на новоселье махровые левкои, резеду, жасмин и других многих благовонных цветов; ещё три ведра вишен и вкусные арбузы, произведения курганских рощ и полей. Однако ты не воображай себе, чтобы вишни наши росли на больших деревьях, нет, это плодоносное деревцо растёт не выше аршина, и вишнёвые рощицы походят на самый мелкий кустарник. Одним словом: вишни курганские, яблоки читинские и абрикосы нерчинские - все пахнут Сибирью. Наши вишни величиною крупной клюквы и годны лишь на хороший салат. Если деревцо пересадить в садовую землю, то растёт оно гораздо выше и плод бывает вкуснее. Арбузы же и дыни произрастают просто на полях без тёплых гряд, без всякого присмотра.

Написал пять страниц и вспомнил любимую твою поговорку: меньше слов! А в моём письме много слов, да толку мало.

Добрая и кроткая жена моя приветствует тебя, любезного кума и всех вас, моих добрых товарищей, родственною любовью и молится за вас; малютки мои Атий и Илий протягивают вам ручки свои с улыбкою. Я вас обнимаю душою, исполненною любви и признательности, вы сокращали и услаждали мне томительную жизнь в тюрьме, будьте здоровы, в искренних молитвах моих вспоминаю вас и никогда вас не забуду.

Будь здоров, мой добрый Пущин, сохраняй свою весёлость - признак чистой души. Проси добрейшую Елизавету Петровну написать мне обстоятельно о тебе и всех мне любезных товарищах, вести о вас - для меня необходимость. Засвидетельствуй моё неизменное почтение всем петровским дамам, желаю им от всего сердца всех возможных благ и чтобы им позволено было иметь свидания с мужьями чаще, нежели в мою бытность у вас. Я обещаю писать к тебе не более четырёх раз в году, следовательно, не наскучу моими письмами.

Обнимает тебя верный твой и любящий тебя

Андрей Розен.

Скажи Николаю Крюкову, что его крестом благословил я новорождённого сына моего Василия и что благодарю его за алгебру Безу.1

РГБ. Ф. 243. Оп. 4. Д. 8. Л. 2-4 об.

Помета И.И. Пущина: «Пол[учено] 9 января 1833».

1 Учебник Э. Безу «Курс математики» (1770-1772, первое русское издание: СПб., 1798-1803. Ч. 1-5).

26

24. М.В. Малиновской

Курган. 21 октября 1832

Любезная сестрица, с особенным удовольствием прочитывал я ваше милое письмо от 28 июля, был тронут вашими добрыми воспоминаниями обо мне и не мог не удивляться вашим правилам и одобрять вполне вашу примерную покорность воле Божьей. Добрая моя Annette, прочитав ваше письмо, сказала: «в Маше узнаю себя, она мыслит, как я». Продолжайте делить с нами всё, что вас занимает, что относится до вас, и будьте уверены в родственном и дружественном нашем участии.

Приступлю теперь к исполнению обещания, но наперёд должен вас предварить, что вы в моём описании не найдёте ничего занимательного, ничего полного; ибо я не был путешественником по воле, а меня возили всё по большой дороге, и все предметы представлялись мне только с одной стороны. После этого необходимого введения начну с начала.

Представьте себе небольшое селение на возвышенном месте, окружённом со всех сторон высокими горами, а с западной стороны ещё речкою, которая в одной версте от селения впадает в реку судоходную, - и вы в Читинском остроге, где при моём прибытии туда было 45 домов, одна деревянная церковь и горное миссионерство с принадлежащими к оному магазинами - провиантским и соляным. Горы все разнообразны высотою и покатостями, покрыты лиственницей, кедрами и соснами, с восточной стороны горы по большей части каменисты, а на юг останавливается взор на сопку, имеющую вид развалины замка. Речка Чита, от коей селение имеет своё наименование, течёт в плоских берегах в Ингоду. Высота, занятая селением, господствует над долиною, в которой в ясный день можно видеть Ононское озеро, лежащее от Читы в семи верстах и знаменитое своими большими и вкусными карасями.

Жители не могут нахвалиться ни богатством, ни опрятностью, что происходит от собственной их лени и безнравственности. Только за тридцать лет до моего приезда в Читу стали заниматься земледелием и весьма успешно, имея к тому земли привольные и плодородные. В огородах своих сажали они только картофель и уверяли нас, что поздние морозы весною, а ранние осенью не допускают созреть капусте и прочим овощам. Они удивлялись нашему упрямству в возделывании огорода, ибо случилось в первом году нашего там пребывания, что мы рано засеяли гряды и мороз, бывший 6 июня, побил все всходы, но мы немедленно перекопали землю и снова засеяли гряды, имели хорошие овощи, имели огурцы и даже цвела у нас нежная цветная капуста. Когда жители увидели, что наши труды были вознаграждены изобилием, то и сами стали заводить свои хорошие огороды. Растительная сила там необыкновенная: в восемь недель всё поспевает.

1827 г. 22 марта приехал я в Читу и застал там уже многих товарищей. Сначала мы были помещены тесно в двух небольших домах, и между тем было повелено выстроить новый острог, который был совершенно окончен в четыре месяца; мы переместились в оный в конце августа того же года, имели четыре большие комнаты, в каждой из оных жили от 10 до 17 человек.

Летом и осенью до мороза занимались мы земляною работою по пяти часов в день; копали сами фундамент к новому острогу, вырыли ров для частокола, подымали дорогу, по главной улице и два лета сряду заваливали овраг глубокий, который был промыт стоком с гор снежной воды и дождя и уже прорезал дорогу через селение; мы так плотно и крепко завалили, что по новой дороге стали ездить. Заступ, лопата, кирка и топор были нашими рабочими орудиями, а песок и землю возили мы в тачках или носили на носилках. Эта работа имела полезное влияние на наше здоровье; никогда не заставляли нас работать сверх силы и в худую погоду не высылали на работу. Относительно здоровья должен вам сказать, что из 72 человек никто не умер в продолжение шести лет, между тем как дознано, по круглому расчёту, что во всех странах из 70 человек умирают ежегодно по два.

С наступлением морозов, когда заступ уже не входил в землю, тогда в особенном доме были устроены для нас ручные мельницы, жернова, на коих мы мололи ржаную муку; эта работа, состоявшая из умеренных уроков, продолжалась так же по пяти часов в день, 2 1/2 часа до обеда и 2 1/2 часа после обеда. Остальное время принадлежало нам исключительно. Я разделял оное на беседы с образованными товарищами, на чтение полезных книг, коих было много, на прогулки в частокольной ограде и самоучкою выучился играть на чекане,1 на инструменте бедном и неблагодарном; но я сам был благодарен своему чекану, сокращавшему мне зимние вечера, когда слабые глаза мои не позволяли мне заниматься продолжительным чтением. В одной комнате со мной жили шестнадцать человек; сначала невольно препятствовали друг другу в занятиях, но со временем привыкли к громкому разговору, к чтению вслух, к пению, что никакой шум не мешал читать или спать тому, кто хотел. С пробитием вечерней зари после переклички запирали наши двери и отпирали оные с утреннею зарёю.

Хозяйство было у нас общее; по очереди дежурили на кухне для надзора над опрятностью изготовления двух простых яств; ещё из среды себя избирали одного хозяина, который должен был выдавать запасы, вести общие и частные расходы и закупать в лавке нужные вещи; шесть месяцев занимал я эту должность. В лавку ходил хозяин не иначе, как в сопровождении дежурного офицера или унтер-офицера; вообще, без вооружённого конвоя не делали ни шагу за острог.

Вот вам, милая сестрица, в нескольких словах описание Читы и моей там жизни: без сомнения, вы не найдёте ничего занимательного в оном, и чего хотеть от тюремной жизни, постоянно однообразной: один день походил на другой, год на год, не было новых внешних впечатлений, и мне осталось только думать о внутреннем моём усовершенствовании, к коему сосредоточивались все мои занятия и размышления.

В 1830 году 7 августа наступила новая эпоха для нашей жизни: нам бы ми объявлены поход-перемещение в Петровский Завод. Поход обещал нам удовольствие, по крайней мере разнообразие, и ожидания наши были исполнены. Для раненых и слабых здоровьем были даны особенные подводы, также все вещи наши были перевезены: я охотно шёл пешком всю дорогу, никогда не знал усталости и немудрено, ибо служил некогда в лёгкой пехоте. По случаю малого числа селений по большой дороге до Верхнеудинска имели мы ночлеги и дневки в бурятских юртах, нарочно для того свезённых на определённые места кочевавшими вокруг бурятами. Юрты эти не иное что, как конусообразные палатки из войлоков; в каждой юрте помещались свободно по четыре человека. В первые шесть дней нашего похода лил непрестанный дождь, но огни, расположенные в середине юрты, высушивали наше платье, и после этого ненастья погода постоянно нам благоприятствовала.

В 39 верстах от Читы перешли мы хребет Нерчинских гор, потом спустились в степь бурятскую и только в нескольких верстах от большой дороги видели рассеянные юрты сего кочующего племени. В бурятах, сколько мог заметить мимоходом, видел я людей добродушных, честных и довольно понятливых, но до крайности неопрятных и беспечных; летом и зимою носят они засаленные шубы на голом теле; как мужской, так равно и женский пол имеют шубы одного покроя.

Бурят, выйдя из своей дымной юрты, не делает ни шагу без коня, на седле сторожит он свое пасущееся стадо, спокойно спит на седле и наслаждается, когда имеет табак, который он курит из гаизы, небольшой и короткой трубки, сделанной из меди, как чубук, так и трубка; курит он не иначе, как глотая дым. Нередко встречал я бурят, перекочующих с места на место; хозяин на коне, с ним жена и дети, также на конях; войлока, тоненькие колышки и решётчатые перила для натягивания юрты; один плоский чугунный котёл, который служит для него вместо чайника и самовара, ибо в оном варят они любимый свой кирпичный чай; деревянное корытце - его блюдо и чаша, весь дом его и всю эту утварь везёт одна лошадь, запряжённая в двухколёсную тележку, коей колёса по большей части без спиц и сделаны из цельной доски.

Таким образом со всем семейством своим и домом гонит он впереди свой табун, рогатый скот и баранов; где находит хорошее пастбище и поблизости ручей или озеро, там живёт он до тех пор, пока имеет корм для своих стад; сам же он неприхотлив, баранина - его лакомство, впрочем, ест он всякое падалище, пьёт кобылье молоко и из сего последнего приготовляет своё вино. Не упоминаю о веровании их, о религиозных обрядах: об этом уже много было написано; я же не мог быть в их кумирнях и никого не встретил из бурят, который хорошо и толково говорил бы по-русски, и на большую часть моих вопросов получал в ответ: «толмач угей» (нет переводчика). Буряты в некоторых местах начинают заниматься земледелием, о чём буду говорить в другом месте. Миновав бурятскую степь, шли мы гористыми местами; горы имеют вид грубый. От самой Читы до Верхнеудинска, 480 вёрст, видел я только две церкви; небольшие деревни по большой дороге находятся в 30 верстах друг от друга; в этих деревнях настроены почтовые дома. По бурятской же степи нет ни одного селения: вы видите только станции, на коих ничего нельзя достать, должно запастись даже хлебом.

Деревня Ононский Бор, находящаяся в 167 верстах от Верхнеудинска, останется навсегда памятной для меня. Она заключает в себе лучшее воспоминание моей жизни: там увидел добрую мою Annette после долговременной разлуки. Она была тогда слаба здоровьем, утомлена от дороги, и я имел утешение видеть, как она с часу на час поправлялась. Я ждал прибытия её ежедневно, но 27 августа имел особенное предчувствие; хотя устал от перехода, не мог уснуть после обеда и при малейшем стуке колёс по мосту, близлежащему от наших юрт, вскакивал мгновенно и сто раз был обманут. Не давал покоя моим добрым сопутникам, двум Бестужевым и Торсону, с которыми занимал одну юрту, поднимая беспрестанно войлочную дверь. Наконец, в четвёртом часу вышел из юрты, увидел вдали почтовую повозку, быстро катившуюся, но я не мог полагать, чтобы Annette в ней ехала; повозка всё ближе и ближе, я заметил дамскую шляпу и зелёное на ней покрывало, выбежал на дорогу и был в объятиях моей несравненной Annelle. Вы, добрая сестрица, можете себе представить моё счастье. Несколько минут были мы безмолвны, сердца одни бились, говорили; после того первое наше слово было Энни, и вместе залились слезами.

Кончаю моё письмо, в следующем получите продолжение. Обнимите моего Энни; целуйте его каждый вечер, каждое утро, когда он собирается спать или когда встаёт и, обращаясь к портретам мамы и папы, говорит: «прощай, папа и мама-душа, я иду спать, и здравствуй, папа и мама, и Атий». С этою почтою мы не имеем письма из Каменки, ожидаем будущей. С лучшими для вас пожеланиями остаюсь навсегда с верною дружбою вашим братом.

Андрей Розен.

ГАРФ. Ф. 1708. Оп. 1. Д. 1. Л. 1-3 об.

1 Чекан (чакан) - деревянный духовой инструмент, род флейты («чешская флейта»).

27

25. М.В. Малиновской

Курган. 26 октября 1832

Любезная сестрица, у нас в Кургане всё исполнено жизни и движения. Народ кипит на площади, слышны громкий говор, и звук монеты медной, и ржание коней: у нас началась ярмарка. По четыре часа в день хожу смотреть на продавцов и покупщиков, на товары; прицениваюсь и покупаю необходимые вещи для моего семейства. Когда ярмарка прекратится, тогда получите об оной некоторые сведения; теперь же должен окончить начатое описание в последнем письме моём к вам. Кажется, я остановился на свидании с доброю Annette в Ононском Бору. От этой деревни шли мы опять степными местами до Верхнеудинска; не было селений на большой дороге, почему Annette уехала вперёд, и я увиделся с нею через пять дней в 12 верстах за городом, в котором я не был, ибо мы прошли предместьем по хорошему плашкотному мосту, наведённому через Уду.

Дорога наша от города вела по пескам и крутым горам, дневку имели мы в селении, но по причине малого числа домов ночевали ещё в юртах; в близком расстоянии от последних текла знаменитая река Селенга, которая доставила нам живых икряных осетров, о коих Annette Вам писала из Саянтуевской деревни. По случаю бывшего в том году необыкновенного разлития Селенги, потопившего поля, сенокосы и многие селения, не могли мы идти по величественному берегу сей реки, коим я удивлялся на обратном пути моём. Мы взяли влево и шли по крутым песчаным горам. Переход был довольно трудный, зато пришли мы на ночлег не в юрты, а в большое селение старообрядцев, называемых также семейскими потому, что были сосланы целыми семействами.

С особенным удовольствием смотрел я на сих людей, различествующих во всём от старожилов сибирских. Они говорят хорошим и чистым русским языком, мужской и женский пол у них отличается статным и высоким ростом, свежестью лиц. Они живут в избытке: дома построены правильно, с хорошими окнами, в горницах соблюдают большую чистоту, полы покрыты коврами или сукманиною (толстым сукном) собственного изделия. Скот у них тучный, повозки все кованые, одним словом, все части, необходимые для исправного домашнего быта, соответствуют друг другу, а избытком своим обязаны они примерному своему трудолюбию. Леса превращают они в поля, пашут по горам вдоль и поперёк, и где иному трудно показалось бы добраться пешком до вершины, там сильная их рука управляет плугом. Кроме земледелия занимаются они рыбною ловлею. Женщины ткут сукманину и прилежно занимаются домашним хозяйством.

Вообще семейские не употребляют вина, не пьют чаю, коему приписывают причину бедности старожилов, утверждая, что семейский начинает пахать с рассветом, когда старожил только что встаёт и хозяйка его начинает толочь кирпичный чай, варить его, что продолжается целый час. Между тем семейский успеет много вспахать и собирается отдыхать с лошадью, когда старожил притащится на поле и принимается за работу, которая в жаркий день идёт медленнее и скорее измучит работника. Итак, по словам семейских, чай причина есть бедности старожила, а мне кажется - леность и безнравственность; ибо кирпич чая стоит 3 рубля и настаивается на целое семейство, заменяя говядину и щи; они выгодно выменивают кирпич чая на одну мерлушку и с малолетства так приучены к употреблению оного, что не могут обойтись без чая, но не здоровее ли было бы употреблять мясную пищу? Это другой вопрос, на который они отвечают, что привычка сильнее их. После этого отступления обращаюсь опять к семейским.

Мы имели ночлег в Пестырево, а дневку в Тарбагатае - это последнее селение Вам знакомо по письмам Мартоса о Восточной Сибири.1 У хозяина моего нашёл я на окне Библию, на внутренней стороне переплёта оной написал отец его: «первый выгон (ссылка) был при императрице Анне Ивановне в 1733 году, второй выгон при императрице Екатерине Алексеевне в 1765 году, подушные подати начали платить с 1771 года». В Десятниковской деревне, куда мы пришли из Тарбагатая, ночевал я у крестьянина Ивана Георгиевича Чистякова, который был сослан в 1733 году. Он прибыл в Сибирь на тринадцатом году своего рождения, с ним была мать его без всякого достатка.

Несколько лет жил он работником, получая по 5 копеек в день, и должен был содержать свою мать. Этот почтенный 110-летний старец сохранил зрение, слух и память, имел четырёх сыновей, младшему было 60 лет, и каждому сыну построил он собственными руками отдельные хорошие дома с принадлежностями и банями, а для всех вместе одну водяную мельницу. Он привык к деятельной жизни до такой степени, чти хотя сам уже не мог работать, но вставал с зарёю, клал топор за кушак и ходил по амбарам будить своих правнуков на работу. На обратном пути моём я уже не застал его в живых.

Мы прошли селение семейских, места гористые и спустились на равнину. Близ деревни Мухоршибир видел я бурят-землевладельцев и был поражён на обратном пути, увидев, как они искусно по глазомеру проводят воду по полям и сенокосам. Они живут в деревянных юртах. Погода благоприятствовала нам с половины августа до самого нашего прихода в Петровский Завод, по утрам были морозы в 10 градусов, но с десяти часов до пяти вечера было тепло и приятно. Не описываю Петровского Завода, ибо Annette в своих письмах к вам и в Ревель сообщала всё примечательное. Работы и занятия наши в Петровском были те же, какие в Чите, не было никакой перемены. Комендант наш, почтенный Станислав Романович Лепарский, был всегда одинаков в своём обхождении с нами, как с первого дня моего приезда в Читу, так до последнего при отъезде из Петровского, у него все устроено с точностью по часам, и мы не знали никаких притеснений.

Не могу вам сказать ничего нового и занимательного о моём путешествии из Петровского Завода до Кургана. Эта дорога была описываема различными путешественниками, а я исключительно заботился о спокойствии моей Annette, Атия, а потом о вашем крестнике. Ожидаю ваших писем, которые все по-прежнему идут в Иркутск; надеюсь, что скоро восстановится переписка прямо через Тобольск, тогда получим известия из Каменки в четыре недели.

Пожелаю вам здоровья, счастья и много радостей от успехов и поведения моего Энни, остаюсь навсегда верным вашим братом.

Андрей Розен.

ИРЛИ. Р. III. Оп. 1. Д. 1797-1803. Л. 3-4 об.

1 Мартос А.И. Письма о Восточной Сибири. М., 1837. С. 108-116 (письмо от 1 января 1824 г. с описанием старообрядческого села Тарбагай в Забайкалье, в 45 верстах от Верхнеудинска).

28

26. М.В. Малиновской

Курган. 18 ноября 1832

Письмо ваше, милая сестрица, от 25 августа обрадовало нас необыкновенно: каждое слово дышит любовью к моей доброй Annette и к милому моему Энни. Не умею вас благодарить за беспредельную вашу нежность и заботливость, с которыми вы стараетесь развивать его силы и умственные и телесные.

Я рад, что он спит один и в некоторых отношениях начинает обходиться без чужой помощи. Желаю, чтобы он сам всегда раздевался и одевался и для белья и платья имел бы собственный комод, дабы мог сам укладывать и доставать своё нужное бельё. Мне так трудно себе представить моего Энни, не слышу его голоса, не вижу его наружности, если бы мог его видеть и обнять хотя на минуту. Трудно мне писать к нему по желанию души, ибо не знаю и невозможно мне сообщить настоящей степени его понятий, которые беспрестанно изменяются и с каждым годом развиваются. Продолжайте быть его второю матерью, ангелом-хранителем, передавайте нам его слова, и со временем моя переписка с ним оживится.

Вы жалуетесь в письме на скоротечность времени, я могу вам вторить в этой жалобе; часы наши, разделённые занятиями, превращаются в мгновения, и благодарим Бога, что следующие за оными бывают так же отрадны для нас, как предшествовавшие: мы здоровы, довольны, дети веселы, растут. Крестник ваш становится со дня на день миловиднее и беспокоится менее, нежели Атий в прежнее время. Теперь Атий отличается резвостью и хорошо переступает ножками, когда водят его за руки.

Благодарю вас за присланную песню. Большое спасибо доброму брату Ивану за милые его стишки. Я по памяти прочёл его походное творение и вижу, что муза песнопений его не покидает.

Скоро переедем на новоселье, и когда дом будет куплен, тогда пришлю план со всеми подробностями, означу службы и сараи на дворе и все аллеи и кусты в саду. Прошу вас, любезная сестрица, засвидетельствовать моё искреннее почтение добрейшей тётеньке, желаю ей быть спокойною во всех отношениях и не знать болезней. Поцелуйте за меня ручки её с такими же чувствами благодарности, с какими я целую ваши ручки.

В конце будущего месяца или в начале нового года отправим Евдокима и Настасью на родину. Они охотно остались бы ещё у нас, но именно за эту добрую волю не должны мы лишать их тех радостей и того счастья, кои ждут их в родной стране и в кругу родных. Мы обойдёмся без них с наёмными людьми, и всё, что только возможно, делаем сами. Отправка же других людей к ним на смену была бы сопряжена с большими расходами и не принесла бы пользы.

От души желаем вам всего лучшего.

Ваш верный брат Андрей Розен.

ИРЛИ. Р. III. Оп. 1. Д. 1797-1803. Л. 5-6.

29

27. М.В. Малиновской

Курган. 6 января 1833

Поздравляю вас, милая сестрица, с новым годом, - обыкновенно прибавляют: с новым счастьем! - но есть люди, довольствующиеся прежним счастьем, которые заботятся только о сохранении оного. Блаженны те люди, которые желают всех благ своим ближним, а сами покоряются безусловно воле Божьей. Я уверен, что вы принадлежите к числу сих блаженных и награда за ваши достоинства, за ваши добродетели вам уготована и в этом мире и в грядущем. У меня для вас одно желание, которое должно быть вам известно из первого письма. Целую ваши руки, не умею благодарить вас словами за вашу любовь к Энни. Благословляю ваши прежние труды, благословляю и предстоящие.

Причины, Вами изложенные относительно новых занятий моего Энни, весьма основательны, и так как он уже понимает и говорит немного по-французски, то, без сомнения, ему не трудно будет выучиться читать на этом языке, но я желаю, как и вы сами, чтобы преимущественно учился он языку отечественному. Если нет книг, которые могли бы доставить ему пользу, которые мог бы он понимать, то уже и в том много выигрывает, что вы на родном языке преподаёте ему священную историю, арифметику и географию. В географии прошу вас обратить особенно его внимание на Россию, потом на границы прочих государств и пр[оч].

Весьма полезно, если вы заставите его нарисовать по памяти границы государств отдельно и потом вместе целой части света. Не знаю, изданы ли карты, означающие только границы, главные реки и горы - такие карты не так испещрены, и глаз ученика вернее схватит все изменения и лучше сохранит в памяти. Для чтения советую вам выписать «Повести и рассказы для детей», новый восхваляемый труд Анны Зонтаг1. Впрочем, не знаю, к чему я всё это вам пишу! Вы лучше меня знаете моего Энни, вы лучше меня будете знать, как его приохотить к учению. Желаю вам успеха в истинном добром деле. На сей раз прошу вас обнять за меня доброго брата Ивана и поздравить с новым годом, желаю ему много утешений, много добра и лучшего успеха в том, что не удалось ему в прошлом году. Я много писал и не расчёл время. Поздравляю Андрея равномерно, с будущею почтою хочу им писать.

Добрая сестрица, будьте здоровы, утешайте добрейшую нашу тётеньку, любите нашего Энни и нас, как любит вас верный ваш брат и друг

Андрей Розен.

ИРЛИ. Р. III. Оп. 1. Д. 1797-1803. Л. 7-8.

1 Зонтаг А.Г. Повести и сказки для детей. СПб., 1832-1834.

30

28. М.В. Малиновской

Курган. 8 февраля 1833

Любезная сестрица, трудно мне изъяснить удовольствие, доставленное мне вашими письмами от 30 ноября и 15 декабря. Неоднократно прочитывал я строки и каждый раз находил новую прелесть в Ваших чувствованиях, в Ваших выражениях. Вы любите мою Annette, понимаете меня, и этим я восхищаюсь. С особенным вниманием читал я все подробности о моём Энни и увидел, что он имеет неуместную чувствительность или, лучше сказать, способность плакать о всякой безделице. Быть может, это недостаток наследственный; до восьми лет я был готов плакать за всякое замечание. Annette рассказала мне, что с нею также было: стоило сказать только - подайте рюмочку, соберу её слёзы - и слёзы были готовы. Я уверен, что Энни скоро исправится.

Относительно же его капризов, прошу вас, милая сестрица, вести его каждый раз к источникам оных, дабы он сам мог убедиться в ничтожной причине и, сообразив все худые последствия - собственное неудовольствие, напрасные слёзы, сделанная вам неприятность, - устранил бы впредь всякое побуждение к детскому упрямству. Недостаток его внимательности и рассеянность мыслей должны вас ставить нередко в затруднительное положение; но знаю вашу нежную, попечительную любовь к нему, знаю и ваше терпение и ваши правила - всё это заставит его во всём быть лучше и внимательнее.

В нашем небольшом кругу идёт всё своим порядком. Ваш крестник много переменился в продолжение нескольких недель: лицом похорошел, живость возрастает, во всём хорошее и доброе дитя. Атий сильно растёт, отчего у него румянец уменьшился. Он отличается ещё хорошею памятью, которая иногда меня удивляет. Погода стоит у нас тёплая, поселяне называют эту зиму сиротскою и видят в ней предзнаменование к будущему хорошему урожаю. Я уже приготавливаю рамы к моей теплице и с нетерпением ожидаю посылки с каменскими семенами.

С этою почтою начинается у нас новый порядок: я просил Annette, чтобы начинала писать свои письма за несколько дней до отправления почты, но как ей приятнее писать накануне по по получении ваших писем, то я положил кончать свою почту по средам, а по четвергам исключительно заниматься детьми и доставлять ей более досуга. Письма отправляем мы по пятницам в 9 часов утра. Вы, наверное, будете довольны этим распоряжением, и добрая Annette моя также довольна.

Целую ручки добрейшей тётеньки и ваши. Прошу вас передать моё братолюбие Ивану Васильевичу.

Ваш верный брат Андрей Розен.

ИРЛИ. Р. III. Оп. 1. Д. 1797-1803. Л. 9-10.