© НИКИТА КИРСАНОВ (ИНФОРМАЦИОННЫЙ ПОРТАЛ «ДЕКАБРИСТЫ»)

User info

Welcome, Guest! Please login or register.


You are here » © НИКИТА КИРСАНОВ (ИНФОРМАЦИОННЫЙ ПОРТАЛ «ДЕКАБРИСТЫ») » Из эпистолярного наследия декабристов. » Полное собрание стихотворений и писем А.И. Одоевского.


Полное собрание стихотворений и писем А.И. Одоевского.

Posts 11 to 20 of 122

11

11. В.Ф. Одоевскому

Великие Луки, 3 июня 1822.

Любезный мой Володя.

Другой воздух! другая жизнь в моих жилах! - Я в отечестве! Я в России! - Лица русские, человеческие. Молодцы русские из подлобия, как жиды, не смотрят, русские девушки нас не избегают, как беловолосые униятки. Я почувствовал, что я человек - в тот самый миг, как мы перешли за роковой столб, отделяющий Белоруссию от нашей милой отчизны. Я отягчён полнотой жизни! Я пламенею восторгом, каким-то чувством вожделения, жаждой наслаждений. -

Всё изменилось во мне - одно только чувство осталось неизменным и всегда останется - дружба к тебе. И в жидовском вертепе был я столько же твоим другом, как и теперь, как я буду в Петербурге. Это чувство не может уменьшится, когда его мерою - твоя любезность. А ты всё так же мил, и ещё более, если возможно, с тех пор как достоин сожаленья за мечтательный свой пламень!

Ты слишком сладострастен, чтобы быть когда-нибудь влюблённым, а пишешь точно так как будто из жёлтого дома. Уверяешь меня что ты худеешь и делаешь непростительную ошибку в физике, принимая кости за существа прозябаемые. Уверяешь меня, что ты совсем сумасшедший и так умно корчишь жителей жёлтого дома, что всякий другой поверил бы тебе, но не я, зная очень, что ты не иное что, как забавный лицемер, что ты столько же здоров, как и был до сих пор; что ты сидишь за пьяно, как и прежде, - по несколько часов, - что ты сочиняешь новые вальсы, или лучше сказать новые способы переплетать руки с девицами милыми как В. - Однако ж прощай, пора замолчать. Зачем ты не пишешь ко мне? Пиши в Петербург.

Твой верный друг

Александр Одоевской.

12

12. В.Ф. Одоевскому

Стрельно, 18 августа 1822.

Милый мой Володя.

Вольно тебе быть умом и сердцем в жёлтом доме! Ты пишешь, пишешь ко мне, я тебе отвечаю, - и я один получаю письмы! Прекрасная переписка! Ты забыл как ты ветрен. Ты забыл прислать мне адрес, переменяя квартеру. И ещё у тому же на меня сердишься! Сам виноват, а меня осуждаешь. - Я должен тебя переругать, я плачу от гнева! Неужели все мои красноречивые увещевания, все мои пламенно-нежные ответы на чувствительно безумные письма остались тщетными? Ах! я несчастный! Но ты ещё более несчастлив. -

Ты лишился таким образом самого действительного лекарства от болезни своей, - ты, может статься, исцелён бы был теперь, если бы получил все мои целебные увещевания, и вникнул в справедливость моих суждений. О варвар! зачем не прислал скорее адреса. Прошу тебя только тогда, когда обниму тебя, безумный и милый Вольдемар!

Твой А. Одоевской.

13

13. В.Ф. Одоевскому

С.-Петербург, 23 января 1823 г.

Мой милый друг и брат Володя.

Ты очень ленив, даже непростительно ленив! Тебе, верно, приятно так долго играть со мною в молчанку, но это только тебе одному приятно! Хоть бы подумал о ближнем своём. О, себялюбие, и проч.! Вот благоприятный случай написать длинную диссертацию об этом свойстве людей XIX века; но я не учился у Давыдова и больше чувствую, нежели говорю. А ты не говоришь, и может быть... Не сердись, Володя, за точки - ей, ей, вырвалось!

Ах! друг мой, мой милый Володя! Зачем ты не пишешь ко мне? Ты целый день сидишь у своего столика, чернильница перед тобой, и ты никогда не выпускаешь пера из рук. Ты философствуешь для журналов, то для девиц! Что бы стоило тебе промарать две строки и надписать: к брату Одоевскому. Не ты ли сам бранил меня за моё молчание, хотя оно было невольное? Я пишу к тебе, когда только могу. Редко, редко бывает перо в руках у меня: тяжёлый палаш заменяет его, и с тех пор, как я в Петербурге, едва ли обидел я одно гусиное крыло - и то ради папеньки и ради тебя, мерзавец!

Ах, Володя, Володя! не забывай меня: по чести, мало людей на свете, которые бы столь же чистосердечно тебя любили.

Но пора кончить мою элегию в прозе. Кто поручиться, что ты уже не рассердился на меня? Может быть, ты переменился с тех пор, как мы расстались. Всё изменяется. Но дай Бог, чтоб долго не изменилось сердце моего Вольдемара. Пора кончить, - а всё то же говорю!

Для перемены вот новости - вряд ли для тебя не старые. У нас в Петербурге было торжественное собрание в Российской Академии. Карамзин читал отрывки из 10-го тома своей Истории и мастерски описал характер Годунова - его происки, его властолюбие: изображение, может быть, красноречивейшее во всей нашей словесности. Потом Гнедич прокричал экзаметры Жуковского и свинцовые александрийские стихи Воейкова; Шаховской пропел две сцены из своей комедии - «Аристофан», а мой наставник, секретарь Академии, Соколов прочёл перевод из Ливия, который мне понравился, - может быть, потому, что он мой учитель: нельзя всегда быть беспристрастным - особливо, когда имеешь сердце. Я могу это сказать, когда о тебе думаю, Володя! Засвидетельствуй моё почтение любезной нашей кузине Щербатовой: ты часто бываешь с нею.

Твой друг и брат Александр Одоевской.

14

14. В.Ф. Одоевскому

С.-Петербург, 2 марта 1823.

Мой милый Володя.

Ты философ хоть куда! Я читал, перечитывал твоё письмо; и понял, сколько можно понять едва ли просвещённому корнету лейб-гвардии Конного полка - глубокомысленные умозрения непонятного Шеллинга, одетые во вкусе Давыдова любимейшим из его учеников-мечтателей. Я читал, читал - и напряжённый ум мой не видел ни зги в дедале Шеллинговой философии; но не менее того мне приятно было, ничего не понимая, смотреть на буквы, начертанные пером твоим. Так, милый друг! рассудок мой, из почтения к Шеллингу, молчал, но за то сердце говорило. Я был доволен уже тем, что письмо от тебя, и не любопытствовал ни мало о истинном содержании оного. Вот как я люблю тебя, Володя мой!

Впрочем, (из того, что я понял) я заметил, что ты не только философ на словах, но и на самом деле, ибо первое правило человеческой премудрости быть счастливым, довольствуясь малым. Ну, не мудрец ли ты, когда ты довольствуешься одними словами, а что касается до смысла, то, по доброте своего сердца, просишь у Шеллинга - едва только малую толику? Ты, право, философ на самом деле! Желаю тебе дальнейших успехов в практическом любомудрии. Мой жребий теперь, моё дело быть весьма довольным новым состоянием своим и обстоятельствами.

И я философ! - я смотрю на свои эполеты, и вся охота к опровержению твоих суждений исчезла у меня. Мне, право, не до того. Верю всему, что ты пишешь; верю честному твоему слову, а сам беру шляпу с белым султаном и спешу - на Невский проспект. Твой верный друг Александр Одоевской.

15

15. В.Ф. Одоевскому

С.-Петербург, 23 декабря 1823.

Если б я не получил твоего письма, я всё молчал бы, да и молчал - не от лени, но от худой памяти; забыл, где ты живёшь. Теперь, мой милый Володя, ты можешь представить себе удовольствие Александра, когда он распечатывал письмо своего друга. Наконец, есть способ начать нашу переписку; она нужна моему сердцу. Ты знаешь, что я не Стерновой секты; верь моим словам: я говорю, что чувствую.

Но к чему сказал я это? Володя и Александр слишком знают друг друга. Я болтлив - по крайней мере, не от старости; - но вот доказательство, как я страшусь общего порока сентиментальности. Оправдываюсь в том, в чём, верно, ты никогда не подозревал меня.

Мой друг! я теперь оплакиваю смерть любезного своего собрата и приятеля, Донаурова; он умер не 19-м году и не сдержал обещаний, которые за него давали - ум его и сердце! Ах! думал ли я, когда я проводил время с ним в Велиже - думал ли я, что придётся нам расстаться с товарищем, достойным общей нашей приязни. Грустно иметь друзей! - невольно навернулась слеза, когда я увидел своего любезного собрата, - надежду, любовь всего семейства своего - в гробу; без чувства, без этой искры, которая столь драгоценна была его друзьям, его матери!

Радость - мгновенна; но горесть возбуждает одно воспоминание за другим; я невольно вспомнил всё, что потерял в этой жизни - я вспомнил ту, которая была для меня матерью, наставником, другом, божеством моим. Я лишился её, когда сердце уже могло вполне чувствовать её потерю; - вот, что судьба определила мне в самые радостные минуты зари нашей жизни. Я помню, когда я увидел, - но, нет! досказать ли? - я увидел, как опускали гроб её в землю - ах! холод разлился по жилам. Мой друг! Это такое чувство, с которым ничего не можешь сравнить. Боже мой! - разлучиться навеки - и с кем? - Будь меня счастливей.

Твой верный Алекскандр Одоевской.

16

16. В.Ф. Одоевскому

С. П. 24 генваря 1824.

Любезный мой Володя!

Шесть билетов сошли уже с рук, и три последние будут скоро иметь ту же счастливую участь. Я тебе сказывал в последнем моём письме, что я получил от тебя только девять билетов вместо десяти. - На каждом билете я подписывал своеручно (какая честь!), что получил 20 или 30 банковскими ассигнациями и выставлял имя своё тремя буквами: К. А. О. Всего имени не могу решиться выставить! Что брат! Феодальная гордость ещё не совсем исчезла! худо, очень худо, но тётушки, да дядюшки - народ самой своенравный, - так много нажужжали мне в уши, что я не захотел выдать себя за твоего приказчика по журнально-коммерческим оборотам.

Прости, и, ради Бога, из великодушия не пиши сатиры на твоего брата. Я верю, всему верю; знаю, что ты мне скажешь на всё это; согласен, но всё же по твоему себя не переделаю, ибо повинуюсь обычаям, но только в мелочах. -

Зачем ты не отвечал мне на моё письмо? Ты верно занимаешься своим календарём. Ты всё же счастливее тех, которые занимаются календарями в самом тесном смысле и которые теряют дни на то, чтобы другие умели называть их. Ты счастливее и истинных журналистов; ты никогда не будешь раскаиваться в том, что ты напишешь, потому что не станешь обмакивать пера своего в густые чёрные чернила, и просто, по обыкновению, будешь писать водяными. Счастливый успех!

Объявление о Мнемозине напечатали в Инвалиде; издатель (т.е. Козлов) у меня просил (за неимением лучшей статьи) великодушного позволения - выставить вывеску твоего магазина в числе товаров, которыми он дарит петербургскую публику. Я ничего не отвечал ему, как он ни умолял меня; я молчал, потому что не имел от тебя открытого листа. Однако пронырливый журналист выхватил у кого-то одно из объявлений Мнемозины, которые роздал я, и с предисловием, напечатал его. Я не виноват.

Твой друг К. А. Одоевской.

17

17. В.Ф. Одоевскому

С. П. 19 марта 1824.

Мой любезный друг Володя.

Я получил от тебя пять экземпляров, из коих один ты мне даришь, и за который весьма благодарю. Твои билеты весьма хорошо расходятся по рукам, но я не со многих ещё получил деньги (ибо и за малостию с трудом в карман ходят) - только: от Столыпина 30 р., которому и доставил экземпляр с золотым обрезом, от Лужина - 30 р., которому ты сам доставишь экземпляр, ибо он в Москве; от отца Долгорукова - 25, которому доставил я также один экземпляр; от князя Голицына - 25 р., которому отдал один. Но от графа Комаровского, Ливена, Мятлева, Донаурова, Гагарина, Ланского, Сухарева ещё не получил денег и по тому самому я и поеду собирать деньги сегодня и всю сумму сполна пришлю к тебе по следующей почте. А между тем пришли ты мне 4 экземпляра с золотым обрезом и четыре без золотого и ещё три или четыре билета.

Стихи пишу и весьма много бумаги мараю не только в продолжение года, но даже ежедневно, смотря по вдохновению. Но этого не довольно: люблю писать стихи, но не отдавать в печать, как Хвостов и как пропасть безмысленных, которым кстати было бы и быть бессловесными. Ты богат прозою; довольно и стихотворений в твоей Мнемозине: стало быть, у тебя недостатка в худом нет. Если бы и нужно было пополнить количеством, а не качеством, - так и быть! по дружбе к тебе, но чуждый журнального славостяжания, я бы прислал к тебе десяток од, столько же посланий, пять или шесть элегий - и начала двух поэм, которые лежат под столом полуразодранные и полусожжённые - по обыкновению.

Твой друг и брат

Александр Одоевской.

Поцелуй Восточного.

18

18. В.Ф. Одоевскому

Спб. 27 апреля 1824.

Любезный мой Вольдемар.

Собирал, собирал и насилу собрал! Учтивые мои знакомые берут билеты, но забывают платить, а я из учтивости весьма, весьма слегка напоминаю о том учтивым должникам. Я думаю, что учтивость есть одна из причин упадка кредита. Так как ты занимаешься теперь торговыми делами, то можешь на деле узнать, правду ли говорю. По крайней мере, ты согласишься со мной, что теперь худо торговать.

Пока ты не прислал ко мне последних двенадцати экземпляров, никто не давал денег за билеты, - всё от всеобщего подрыва кредита. Но, увидев товар, начали уплачивать, и то худо, так худо, что и теперь ещё я не получил денег за пять экземпляров, но так как это не составляет весьма значительной суммы, то я уплачиваю тебе из собственного кошелька.

Я получил от тебя 18 билетов: в первый раз 9, потом 5 и, наконец, 4; но один билет потерял, я думаю 421 номер. Это ничего не значит, если его и найдёт кто-нибудь, то он недействителен, - я не подписал своего имени на нём. Спиши для меня все номера билетов, ко мне присланных; таким образом узнаю, какой именно потерян. За утратой одного осталось у меня 17 они все розданы, ровно как и 7 экземпляров первой части с зол. обрезом, и 9 простых, т.е. все те, которые я получил от тебя. Напиши мне, когда получишь это письмо и деньги.

Твой друг Одоевской.

Присылаю при сём четыреста шестьдесят пять рублей ассигнациями. -

[Сбоку:] При сём приложен реестр подписчикам.

19

19. В.Ф. Одоевскому

С. Петербург, 26 мая 1824 г.

Мой милый Володя.

Что у тебя за война? Перестань журналиться, в этом нет прока! Перебраниваешься, ругаешь кого? и за что? Три вопроса, которые я у тебя же выкрал и которые и теперь очень кстати. Лежачих не бьют, а особливо ослов; ты их тем заставишь только встать и снова лягаться. Приятная война! и славные противники! Скажи, мой друг, как ты судил бы обо мне, корнете, если бы я с палашом своим (тупым или острым, про то не знаю) напал на арлекина с деревянною шпагою? Чем сочёл бы ты меня? Что сказали бы об моём подвиге люди военные, знающие своё благородное ремесло? Что?

Я молчу, но советую тебе презирать достойных презрения, ибо все скажут, что, заводя с ними войну, ты почитаешь их достойными своих усилий и ударов. К чему было заводить ссору между Головиными? Я не имею чести знать их обоих, но ты, как судья на турнире, оставил бы их ломать перья и ссориться за имя, а сам бы как человек правосудный - засмеялся. По крайней мере, я за тебя хохочу. Смейся, смейся, мой друг! Ведь ты не дитя. Перестань играть в воланы. Журнальные статьи не должны высасывать все твои мысли и чувства. Береги свою желчь, ибо и её можно употребить на что-нибудь путное в сей странной жизни.

Но если твоя жизнь - журналы, то я отказываюсь их читать, потому что я слишком люблю тебя и боюсь, чтоб ты не задушился в этом тесном корсете. По крайней мере, не читая журналы, не буду видеть, как ты мучаешься и задыхаешься. Вот истина. Извини брата и друга.

Твой друг Александр Одоевской.

[Сбоку:] Пришли для Лужина, который прибегал, экземпляр с золотым обрезом, первой части. Получил ли ты деньги? отвечай мне.

20

20. А.М. Безобразову

С. Петербург, 20 авг. 1824 г.

Милостивый Государь,

Александр Михайлович!

По лестному ко мне благорасположению Вашего превосходительства, осмеливаюсь прибегнуть к Вам со всепокорнейшею просьбою.

Для устройства дел моих, почитаю необходимым воспользоваться благодетельным учреждением нового Банка. Имение же, доставшееся мне после покойной моей родительницы, не только не справлено и не отказано, но даже и не перечислено за мною. По чему, покорнейше прошу Вас, Милостивый Государь! оказать мне благодеяние распоряжением Вашим о вводе меня во владение, и потом, по прилагаемому при сём прошению, обязать меня истребованием из Гражданской Палаты свидетельства на имение моё, в Ярославской Губернии находящееся.

Наконец, смею напомнить Вашему Превосходительству, что Вы дозволили мне льстить себя надеждою о введении в порядок сей же самой Вотчины, крестьяне которой уклоняются, под разными предлогами, от платежа наложенного на них умеренного оброка. Все меры, какие только угодно Вам будет принять, пребудут для меня законом и в собственных моих будущих распоряжениях.

С совершенным почтением и таковою же преданностью, честь имею быть, Милостивый Государь!

Вашего Превосходительства

Всепокорнейшим слугою

Князь Александр Одоевской.


You are here » © НИКИТА КИРСАНОВ (ИНФОРМАЦИОННЫЙ ПОРТАЛ «ДЕКАБРИСТЫ») » Из эпистолярного наследия декабристов. » Полное собрание стихотворений и писем А.И. Одоевского.