© НИКИТА КИРСАНОВ (ИНФОРМАЦИОННЫЙ ПОРТАЛ «ДЕКАБРИСТЫ»)

User info

Welcome, Guest! Please login or register.


You are here » © НИКИТА КИРСАНОВ (ИНФОРМАЦИОННЫЙ ПОРТАЛ «ДЕКАБРИСТЫ») » Из эпистолярного наследия декабристов. » Полное собрание стихотворений и писем А.И. Одоевского.


Полное собрание стихотворений и писем А.И. Одоевского.

Posts 21 to 30 of 122

21

21. В.Ф. Одоевскому

Спб., 10 окт. 1824 г.

Скажи, Идолопоклонник! Не похож ли ты на какого-нибудь Тевкра, взирающего с благоговейным трепетом на золотое облако, для него не прозрачное и в котором отец и мать богов сами не ведают, что творят. - Всматривайся; что ты видишь? Высокое, высокое, высокое! Восклицание за восклицанием! Но если бы пламень горел в душе твоей, то и не пробивая совершенно твёрдых сводов твоего черепа, нашёл бы он хотя скважину, чтобы выбросить искру. Где она? Видно ты на огне Шеллинга жаришься, а не горишь.

Я буду говорить правду, ибо ты сам принял на себя священное обязательство наставлять меня на путь истинный, хотя ещё никогда за мною не ходил ты на порошу.

Я скажу всё, как виду из-под козырька моей каски, который, однако, не мешает всматриваться в тебя, потому что не нужно для этого (с вашим дозволением) считать на небе звёзды. Ты ещё пока в людской коже, как и не лезешь из неё.

Ты попал в болото и лежишь под целым роем немилосердно квакающих лягушек. Эй, брат! приучишься квакать. Вытяни хоть ногу, чтобы было, за что взяться и вытащить любезного Володю, которого вряд ли можно не любить и не уважать, но не за дело, а за намерения. Худо жить с ракалиею - живой и мёртвой. Корифей мыслит, а в смысле его лепечут. Отличишь ли ты плевелы? Коли нет, то хороша пища! заболит желудок. Но весь философский лепет не столь опасен, как журнальный бред и как круг писак-товарищей, полуавторов и цельных студентов.

Суесловие всегда высокопарно; но убеждает ли оно? Надо спросить у меня по прочтении письма твоего. Из него видно, что, не смотря на слово высокое, привык ты иметь дело с мелкою тварью. Худо перенятое мудрствование отражается на твоих вечных восклицаниях и доказывает, что кафтан не по тебе. Вместо того, чтобы дышать внешними парами, не худо было бы заняться внутренним своим созерцанием и взвесить себя. Мы оба никогда ещё вместе не бывали на ристании или просто на скачке. Никакой английский лорд не бился об заклад о том, кто из нас друг друга перегонит. Зачем же тебя вдруг дёрнул чёрт соревнования? Чему ты радуешься? Зачем ты так себя не щадишь и выказываешь?

Ты желаешь душой своей разлиться по целому, и, как дитя принимает горькое лекарство, так ты через силу вливаешь в себя все понятия, которые находишь в феории полезной м прекрасной (всё, что хочешь), - но не заменяющей самостоятельности. Если услышу хотя один отголосок собственного бытия твоего, то право всем сердцем возрадуюсь. А пока ещё вижу благородные чувства, иногда здравый смысл, ум.

Но истинно возвышенная душа, т.е. творческая, сама себя удовлетворяющая, а потому всегда независимая, даруется свыше Благословенным. Такая душа превращает и чужое в личное своё достояние, ибо архетип всего прекрасного лежит в её глубине. Внешняя сила становится для неё одной только случайною причиною. Она везде берёт свою собственность. Возвышенный ум за нею следует, но как завоеватель. Для него нужны труды высокие и поприще благородное. Иначе всё, что он не присвоит, будет казаться пристройкою лачужки к великолепному храму.

В сей вышней сфере нельзя брать в заём, а иногда почти невозможно постигать размышлением то, что постигается чувством. Одно заменяет другое весьма недостаточно. Итак, учись мыслить, но не говори, что ты достиг цели, стоящей вне круга моей жизни. Ты ещё ничего не достиг. Ты едва ли ещё на пути, хотя ищешь его, как кажется. Откуда же взялась такая смешная самонадеянность. Ты старше летами, но я - перегнал, я старше... чем? душою. Но где душа? Ты как будто ищешь её вне себя, в философии Шел[линга], а я её не искал!

Сойди в глубину своего ума, признайся, что набросать слова звучные, нанизать несколько ниток фальшивого жемчуга, и потом, сев на курульские кресла, с важностью римского сенатора, судить человека совсем незнакомого, - весьма легко. Незнакомого? - да, незнакомого! Он тебя любит (ибо нельзя не любить тебя), уважает твои способности, благородные надежды, но он всегда был тебе также тёмен, как оракул вдохновенной Пифии. (Извини, что я не поставил «исступлённой», но ты приучил меня к самолюбию). -

Я знаю, что ты достоин приязни чистосердечной и всякого откровения; но обстоятельства были виною неясных твоих понятий обо мне. Когда ты видел меня? где? Если бы ты подумал об этом, Вольдемар. Жестокая потеря унесла с собою лучшую часть моих чувств и мыслей. Я был столько же мало твёрд на ногах, как человек, впервые испытавший в бурю грозное колыхание морей. Я был, как шальной. Я грустен был, я был весел, как ни бываю ни весел, ни грустен. Самая тонкая и лучшая струна лопнула в моём сердце, и ты мог думать, что ты извлёк какие-либо странные звуки из этой расстроенной арфы? - Как ты молод!

С тех пор я не совсем оправился, но однако начинаю ступать с некоторою доверенностию к тебе. Как-то мыслю, как-то чувствую, иду, но не считаю, как ты, шагов моих, и не мерю себя вершками. У всякого свой обряд. У меня есть что-то, пусть - идеал, но без меры и без счёту. Шагаю себе, может быть, лечу, но сам не знаю как, и вместе с тем в некоторые мгновенья наслаждаюсь истинно-возвышенною жизнию, всегда независимою, и которая кипит во мне, как полная чаша Оденова мёду. Она льётся через край ни для тебя, ни для света, ты ещё ни капли не отведывал, и в этом ли моя вина? Я дорожу, чем ты не дорожишь; понятно: ты всегда готов заменить своё какою-то примесью. Образумься! Время. Чем же ты меня так перещеголял? Внутренним бытием? - ты моего не знаешь. Печатным бытием? - я его презираю. Ты перещеголял меня самолюбием; верь!

Я отвечал на твоё письмо, - как ты сам меня на то вызвал. Шутку перемешал с делом. Ты сам отличишь преувеличенное от истинного. Но теперь прочтёшь ты для себя нечто весьма лестное: вопросы, которые будут тебе доказывать, что я несколько дорожу твоим мнением.

Скажи мне, кто дал тебе право, без исповеди, ругать меня? Оскорбить совесть мою, чувство моего личного к тебе уважения, мешать меня с какой-то гадиной, которая без цели, без высшего чувства, кубарем вертится и катится, как ёж, и только что колет иглами, часто весьма тупыми; почитать меня в числе какой-то блестящей сволочи - кому позволено? - Никому, если я никак не оправдал предположений, столь же ветреных, как и оскорбительных. Когда я обнажал перед тобою <...> [Конца письма не сохранилось.]

22

22. Отцу

23 декабря, 1824.

Дорогой Папа,

Имею честь поздравить Вас.

Четыре дня тому назад наш полк был на смотру у нашего нового корпусного командира, генерала Воинова. Сначала мы прошли справа по одному, на две лошади дистанции - всем полком; потом повзводно, первый раз шагом, затем рысью. Он изъявил своё удовольствие. Конногвардейский полк шёл впереди нас. Наш смотр происходил в манеже Михайловского дворца без кирас; потому что новые ещё не совсем готовы. Они будут очень красивы, на подобие офицерских, если Вы помните мою. Пригнаты они по каждому человеку. - Полк будет очень хорош, когда обрядится в эти кирасы и в новые каски. Эти последние будут пониже прежних и будут иметь почти римскую форму.

Вы знаете, мой дорогой Папа, что генерал Паскевич сделан генерал-адъютантом, а Варвара Васильевна фрейлиной. Я думаю, Вы уже давно знаете об этом через посредство князя Александра Борисовича.

Простите, мой дорогой Папа, что я написал Вам так плохо. У меня не было времени. Минувшую неделю я совершил подвиг. Два раза ходил на караул, вместо графа Лаваля, который просил меня об этом, а второй раз за себя самого. - Вот что лишило меня удовольствия писать Вам.

Имею честь быть Вашим преданным сыном

Александр.

С.-Петербург,

23 декабря

1824 г.

Прошу засвидетельствовать моё почтение княгине и поздравить её от меня.

23

23. В.Ф. Одоевскому

3 июня [1825].

Милый Володя. Виль[гельм] твой в чрезвычайном был беспокойстве. Он получил твоё письмо, где ты называешь Бул[гарина] твоим церемониймейстером - рассердился, пришёл в отчаяние - хотел непременно предложить Фаддеусу - нечто; он так был взбешён предательством, что наговорил он ему с три пропасти...

Видишь, в чём дело: он отдал твою Мнемозину Гречу, а тот показал Булгарину. Впрочем, тот божится, что слов твоих не списывал. Наконец буря утихла. Я уверил Вильг[ельма] твоего, что ты перенесёшь это мелочное неудовольствие и будешь доволен тем, что за тебя сделал твой Виль[гельм]. Больше ничего нельзя сделать: он так за тебя вступился, что чудо. Прощай.

24

24. Николаю I

[21 декабря 1825 г. Петербург.]

Ваше Императорское Величество,

Государь Всемилостивейший!

Повергая себя к августейшим стопам Вашего Императорского Величества, дерзаю прибегнуть к Вам со всенижайшею просьбою.

Когда я имел счастие удостоиться лицезрения Вашего, то по трёхдневном голоде и бессоннице, я был в совершенном расстройстве и душевных и телесных сил: не только оправдаться, но и говорить не был я в состоянии. По сему самому и показания, написанные рукою генерала Левашова, не могут быть обвинением моим; ибо они, как по сбивчивости своей, так равно и по существу своему, совершенно не основательны.

Не свойственно было бы Твоему правосудию, Государь! принять за доказательства против меня слова человека, ума лишённого. Так, к сожалению должен я признаться, что с самого времени смутных обстоятельств я чувствую беспорядок в моих мыслях: - иначе не умею истолковать всех моих действий. Я скрылся, не знаю зачем; ходил Бог знает где, и, наконец, сам, по собственному побуждению, возвратился в город, и явился к Тебе, Государь.

Теперь начинаю я опамятоваться, и не могу доверить себе: я ли это. Я был в горячке. Я простоял 24 часа во внутреннем карауле; не смыкал глаз; утомился, кровь бросилась в голову, как со мною часто случается; услышал «ура», крики толпы: и в совершенном беспамятстве присоединился к ней. В самом деле, в чём моя вина? ни одной капли крови, никакого злого замысла нет на душе у меня. Я кричал, как и прочие; кричал «ура», но состояние беспамятства может послужить мне оправданием. Если бы у меня малейший был бы замысел, то я не присоединился бы один, а остался бы в своём полку. Я присягнул Тебе: это доказывает, что я не имел никакого намерения.

Истинно, Государь! я поступил, как молодой, сумасшедший человек. Суди меня; но прежде дозволь мне удостоиться августейшего Твоего лицезрения. Я уверен, Государь! что я вполне оправдаюсь перед Тобою. Если же Ты не желаешь видеть меня, то дозволь бывшему моему начальнику, генералу Орлову принять мои объяснения.

Внутреннего сознания в благородстве моих чувств я не утратил, и никогда не утрачу; но внешнее посрамление, которым Ты уже наказал меня, Государь! сильно врезалось мне в сердце. Я хотел скрыться под землю, под лёд, чтобы избавиться от стыда и поношения, и не доезжая крепости, бросился с моста. Люди из любопытства всматривались в меня, как враны заглядывают в глаза умирающего, будущей их добычи.

Сколько у Тебя есть способов наказывать! Неужели нет столько же и средств прощать? Так, Государь! есть они: одно слово Твоё, и минута заблуждения, пятно это, сотрётся с моей жизни. Помысли, Государь! что я в 23 года был добродетелен, всеми уважаем; расспроси всех, кто меня знает: и от Тебя зависит теперь, или чтобы вечный срам лежал на моём имени, или чтобы я обновился жизнию.

При вступлении Твоём на престол, само провидение даровало Тебе способ оказать себя благостным перед всем миром, и одним всемогущим словом привязать к себе сердца тысячи тысяч людей; и таковой первый опыт Твоей благости увенчает Тебя вечным сиянием. Прости заблуждённых; а меня единого казни, если найдёшь сие необходимым: но не лишай меня доброго имени.

Я готов облить Твои колена не слезами, а кровью своею; внемли моему молению. Я и теперь ещё чувствую расстройство в себе: оно было всему причиною. Но если бы Ты знал, сколько людей связано со мною теснейшими узами? - Они вряд ли будут живы! Когда я вспомню об них, тогда я вполне раскаиваюсь в своём беспамятстве. Впрочем да будет Твоя воля. Казни или милуй; я на всё готов: одно приму я с спокойным духом, другое с благодарностию, с чистосердечною благодарностию.

Вашего Императорского Величества верноподданный

Князь Александр Одоевской.

25

25. Николаю I

[31 января 1826 г. Петербург.]

Ваше Императорское Величество!

Государь Всемилостивейший!

Чем больше думаешь об этих злодеяниях, тем более желаешь, чтобы корень зла был совершенно исторгнут из России. Но Вы, Всемилостивейший Государь! при начале Вашего царствования сие и совершите! Желание же каждого подданного, который имеет совесть, споспешествовать, по возможности, сему священному делу: это долг его, ради утверждения государства и для спасения честных людей; ибо когда корень зла пустил ветви, то не трудно запутаться в них и самому честному.

Всемилостивейший государь! следующее всегда я желал донести лично Вашему Императорскому Величеству! Вам единым! ибо от сего зависит участь слишком многих людей, спокойствие государства; и потому, что меры, которые Вы, Всемилостивейший Государь! соизволите, в Вашей мудрости и кротости, предпринять, будут, может быть, совершенно тайны.

Опамятовшись после суток, я немедленно, по возвращении моём, явился к Вам, Государь! чтобы быть чистосердечным, и был искренен с первой минуты, даже лишнее наговорил, как и оказалось; ибо поверил генералу Левашову одни даже и догадки, и оттого, что был ума лишён от стыда, поругания, от совершенного телесного изнеможения, и оттого, что всё видел перед собою вторую мою мать, Ланскую, которая едва не умерла на моих руках. Я сказал всё, что знал, как об этих людях, так и о себе; но перед Вашим Императорским Величеством стоял, как окаменелый. Я же имел и тогда желание донести лично Вам, Всемилостивейший Государь! Вам единым о нижеследующем; особливо теперь, когда возвращена мне память.

Я слышал от этих самых людей, как-то Рылеева, Оболенского, что есть какое-то другое общество, во второй армии; и что их общество ничто иное, как шалость в сравнении с тем. Итак Вы, Всемилостивейший Государь! соизволите усмотреть, как сие важно, обязанность моя только единым Вам донести, первое, потому, что это не моя тайна; ибо Вы теперь уже изволите знать, что я ни в каких совещаниях их общества не участвовал, и что то общество, по их словам, не в связи с этим; - второе, потому считаю долгом донести Вам единым, что Вы, Всемилостивейший Государь! по Вашей ангельской кротости и мудрости, захотите, может быть, только приказать наблюдать за тем обществом. Я слышал, что глава оного какой-то полковой командир, Пестель.

О Государь Премилосердный! сим единым словом, которое я написал, решается, может статься, участь многих, многих людей; долг мой долго боролся с человеколюбием (ибо как его не иметь?); но я слышу много о Вашем милосердии; Вы будете милосердны и ним, Всемилостивейший Государь! есть же человеколюбие ещё большее - ко всему государству; а эти люди ничто иное, как нарушители спокойствия. Эти общества для многих одна только шалость; но шалость до случая; это оказалось. Тайный яд мало-помалу разливается; умы разжигаются; - является случай, и злонамеренные им пользуются.

И так, я помолился Богу от всего сердца, спросил у моей совести, и поверг к всеавгустейшим стопам милосердного моего Государя участь сих людей, Пестеля и сообщников. Ваша ангельская кротость будет спасительна для них; а между тем Ваша мудрость и твёрдость положат преграды их намерениям и разлитию яда. И так, я рад и счастлив, что я имел благополучие донести о сём Вам единым, Премилосердный и Всемилостивейший Государь! Совесть моя легка. Твёрдость же Ваша, при Вашем милосердии, будет благодетельна и для самих преступников!

Но что, кроме благотворений, видит Россия от Вашего Всеавгустейшего Дома? В самом деле, дыбом волоса стоят, как подумаешь, что в продолжении 25-ти лет, кроме добра, Государь Александр Павлович ничего не делал и не замышлял, и что самый день вступления на престол Возлюбленнейшего из Всеавгустейших Его Братии так омрачён был! Но за то всё Ваше царствование воссияет; молю Бога о том, тем более, что и я несчастный, некоторым образом, хотя и слепо и право невольно, участником был Вашего огорчения. О Великодушный Монарх! простите, простите мне! простите меня! припадаю и целую стопы Ваши, благодетель!

Как начнёшь размышлять, где, где государи кротче? Как не быть приверженным всею душою, и благодарным всею душою Всеавгустейшей Фамилии? Все благословляют Вас и все довольны; а если есть неудовольствия, то и рассеиваются они обществами. Чего они хотят? Железной розги. Но эти проклятые игрушки нашего века будут, слава Богу! наконец растоптаны Вашими стопами. Если я и сам, хотя слепое, безумное орудие и безвредное, а не участник их, должен погибнуть, то всё, всё радуюсь всем сердцем для других; и для того я и осмелился донести Вам, Государь! о том обществе.

Зародыш зла всего опаснее; от него, молодые благородные душою люди, которые могли бы быть самыми усерднейшими слугами своего Государя и украшением своих семейств, и жить всегда и в счастии и в чести, - лишаются всего, что есть священного и любезного на свете! и яд этих обществ тем опаснее, что разливается нечувствительно.

И так, если Ваше ангельское милосердие и не спасёт моей жизни и чести; если я погибну, то по крайней мере я желаю всем сердцем, и даже по возможности стараюсь, чтобы прочие молодые люди, невинные, уважения достойные, не имели, не могли даже иметь и случая впасть в подобное моё несчастие. Вот одна из побудительных причин моего донесения.

Также приятно мне и в моём несчастии, Всемилостивейший Государь! подумать, что, не причинив в продолжение моей жизни никому вреда, кроме себя, я могу услужить, принести хотя малую пользу моему Кроткому и Милосердному Императору, и нашему Порфироносному Ангелу, будущему Александру Второму. О если бы моё спасение было первым Его благодеянием! Его черты толь кротки, что если бы Он узнал о моей мольбе к нему, Он умилостивил бы Вас: и с какою любовью, с какою приверженностью благословлял бы я Его во всю жизнь, называя моим Ангелом-избавителем! Вы всего меня знаете. Я всё сказал.

Простите мне мою смелость, что я дерзаю задерживать Ваше всеавгустейшее внимание, и говорить о себе. Но если бы Вы соизволили ещё миг уделить, быть может, на всю мою жизнь? - Вот моя история.

Познакомился я с этими людьми месяцев тому с десять; полк пошёл на манёвры; я с ними сблизился, потому, что один здесь остался; я же слишком легко привязываюсь; потом я поехал в отпуск; возвратился больной от дороги; однако вступил в полковой караул, потом во внутренний; 24 часа не спал почти; сменился с головною болью, и весь ослабел; здоровья же вообще я слабого, потому что от лошадей грудь разбита и голова; кровь беспрестанно кидалась в голову, я весь был в изнеможении; присягнул; потом Вы изволите знать, как я шёл с Исаакиевского моста; как Оболенский схватил меня за руку и подвёл к толпе; к несчастью моему, дом мой напротив Исаакиевской церкви; двадцать раз хотел уйти; то тот, то другой заговорят, конногвардия окружила; тут я совсем потерялся; не знал куда деться; снял султан; у меня его взяли, надевали мою шубу; Щецин вывел меня на показ Конной гвардии: «ведь это ваш».

В другой раз я вышел, и удержал Московских солдат от залпа и спас, может быть, жизнь многим. Потом хотел броситься вам в ноги; пришёл к Жандру; старуха одна, которая меня очень любит, его родственница, завыла: «спасайтесь». Кинула мне деньги. Я пуще потерял голову. Пошёл куда глаза глядят. На канаве, переходя её, попал в пролубь; два раза едва не утонул, стал замерзать, смерть уже чувствовал, наконец высвободился, но совсем ума лишённый; через сутки опамятовался, явился к Вам! О Государь! какие мучения! Те, которые готовит Ваше милосердное правосудие, едва ли жесточе! Но если бы Вы спасли меня, о Государь Всемилостивейший! Боже!

Ваш верноподданный

Князь Александр Одоевской.

31 Ген[варя]

26

26. А.И. Татищеву

[16 февраля 1826 г. Петербург.]

Ваше Высокопревосходительство! Благодать Господа Бога сошла на меня: дух бодр; ум свеж; душа спокойна; сердце так же, как и прежде, чисто и молодо; а всё от совершенно чистого раскаяния и благодати Божией!

Раскаяние моё увидели Вы с первого взгляда, но также заметили, что я несколько колебался, - не ради себя: ибо что слово, то мне спасение; но ради новых лиц. Но при милосердии Государя, при отеческом нашем правительстве, перед такими почтенными людьми - что беречь лица? Кроме добра, нечего ждать. Право, от слабоумия и молодости; но Вы, зная моё неиспорченное сердце, великодушно простите мне в этом.

Допустите меня сего дня в Комитет, Ваше Высокопревосходительство! Дело закипит. - Душа моя молода, доверчива: как не быть ей таковою? Она порывается к Вам. Я жду с нетерпением минуты явиться перед Вас. Я надумался; всё в уме собрал. Вы найдёте корень. Дело закипит. Я уже имел честь донести Вашему Высокопревосходительству, что я наведу на корень: это мне приятно. Но прежде я колебался от слабоумия, а теперь с убеждением.

С истинным почтением и совершенною преданностью; и в совершенной надежде на Ваше ко мне благорасположение,

Честь имею быть, Вашего Высокопревосходительства!

Всепокорнейший слуга Князь Александр Одоевской.

Дозвольте придти мне поранее; ибо дела будет много - я постараюсь всеми силами, Вы увидите. Жаль, что давно сего не исполнил; но Вы изволите знать, что я был слаб, был в уме расстроен. Теперь же в полном разуме, и всё придумал. Являюсь с радостию и убеждением в добром деле.

16-го Фев. 1826.

27

27. А.И. Татищеву

[20 февраля 1826 г.]

Ваше Высокопревосходительство!

Если когда будет свободная минута, то прикажите опять мне явиться. Я донесу Вам систематически: 1-ое о известных мне выбывших членах; 2-ое о тех, коих подозреваю в большом их круге; 3-ье о принадлежащих ко 2-ой армии; 4-ое разберу по полкам: - ни одного не утаю из мне известных, даже таких назову, которых ни Рылеев, ни Бестужев не могут знать. - Скажу также почему я заключаю, что здесь 30, а там 60. Я молод, неосторожен, и забываю, что это дело - самое деликатное; - что всякое слово имеет влияние на судьбу человека.

Например, Рылеев, в самом деле, за несколько дней до происшествия, сказал мне, что здесь членов до 30-ти наберётся. Прежде же он говорил за 2, за 3 месяца, что то общество больше гораздо этого, что вдвое больше: я и заключил, что если здесь 30, то там 60. - Впрочем и Вам не нужно точности совершенной; Вам я нарочно объявил о числе членов, чтобы отвратить ложные показания первых лиц; ибо я уверен, что они, для большей верности, а может быть и из трусости также увеличивают число членов, как меня в продолжение месяцев 4-х оставляли в той мысли, что здесь человек 500, и в России также. - Я их знаю; а чем более думаю, тем более узнаю. (Этого не может быть; членов мало: Россия слишком чиста!) Во 2-й армии я думаю даже, что меньше 60: я скажу причину.

Если сего дня или когда-нибудь я буду позван, то не расстроюсь как в прошлый раз. Ваш добрый взгляд, утешительное слово князя Александра Николаевича, добрая весть, сказанная мне Его Превосходительством, Павлом Васильевичем, за которую вечно на коленях буду благодарить его, ибо она доставила мне первую счастливую минуту в продолжение 2-х месяцев: всё это успокоило, утвердило мой дух.

Однако меня только очень мучает все эти дни: не погубил ли я священника. Он право не виноват в том, что я узнал о Кюхельбекере; я виноват: я стал первый говорить, что зачем Кюх. убежал, что он всех невиннее, ибо он принадлежал обществу дней с 8-мь, что его же схватят, что в России не уйдёшь: а священник кивнул головою. И я заключил, что он здесь. Спасите священника! Эта мысль меня очень мучает, что я погубил его! - Боже! Боже мой! какой я несчастный! Спасите, сделайте милость, спасите его! - Он, кажется, человек почтенный!

Что касается моего показания о членах, то у меня, знаете ли, Ваше Высокопревосходительство! какое было ещё опасение, кроме страха запутать и погубить новые лица? - Опасение прослыть в тайнике души Вашей и всех господ членов - за доносчика. Вы бы, как судьи, воспользовались моими объявлениями; но могли бы подумать: «Как не благодарен этот молодой человек! для своего спасения, губит людей».

Но теперь мне кажется, что вы проникли до глубины моей души; даже мне кажется, что уже и Государю Императору: нашему Ангелу, известна неиспорченность моего сердца, что нет иной побудительной причины моих показаний, как совершенно чистое раскаяние, как убеждение в добром деле; как желание принесть всю ту возможную пользу нашему Императору, какую может доставить моя благодарная душа, - благодарная; ибо я уже и теперь чувствую Его милосердие; наконец ещё причина моих показаний - желание, самое пламенное желание отвратить незаслуженное подозрение правительства от невинных лиц и от всей России: ибо я подозреваю, что главные лица оставляют вас в неизвестности, дабы подозрение летало над невинными головами: а ничего нет ужаснее для сердца, как подозрение кроткого правительства. Вот мои чувства!

Вам много дела, Ваше Высокопревосходительство! Вам некогда читать мои длинные письма; но сердце не терпит немоты. Одно ещё слово. Русский человек - всё русский человек: мужик ли, дворянин ли, несмотря на разность воспитания, всё тоже! Пока древние наши нравы, всасываемые с молоком (особенно при почтенных родителях); пока вера во Христа и верность Государю его одушевляют, - то он храбр, как шпага; твёрд как кремень; он опирается о плечи 50 миллионов людей; единомыслие 50 миллионов его поддерживают: но если он сбился с законной колеи, то у него душа - как тряпка. Я это испытал.

Я с природы не робок. Военного времени не было, то лишнего нечего говорить; но мне и другим казалось, что я в душе солдат; был всегда отважным мальчиком: грудь, голова, ноги - всё избито. Но теперь - Боже мой! я не узнаю себя; или лучше сказать - узнаю: ибо в теперешнем моём состоянии точно так должно чувствовать, как я чувствую. У меня, глядя на почтенных людей, душа замирает! Мне всё кажется, не Государь ли Император из-за вас на меня смотрит? ибо он вам поручил свою волю. Всё боюсь я, нет ли на лицах ваших презрения ко мне? Но теперь я покойнее. - Вы в самом деле проникли до глубины души моей! Слава, слава Господу Богу, Иисусу Христу, моему Спасителю! ибо он спасает меня в ваших сердцах!

С истинным почтением и совершенною преданностию, честь имею быть Вашего Высокопревосходительства всепокорнейшим слугою князь Александр Одоевской.

[На обороте сломанная чёрная сургучная печать и адрес рукою писаря:] Его Высокопревосходительству Александру Ивановичу Татищеву.

[Ниже рукою Одоевского:] От корнета князя Одоевского.

28

28. Николаю I

[2 апреля 1833 г. Тельма].

Всемилостивейший Государь!

Если искреннее и глубокое раскаяние человека, впавшего в преступление не по влечению сердца, но по заблуждению ума и молодости, может обратить на себя высочайшее воззрение Вашего Императорского Величества, то я с полною надеждою на благость Вашу дерзаю повергнуть к престолу Вашего Величества всепреданнейшую просьбу о прощении мне вины моей.

Всемилостивейший Государь. Не опыт семилетних страданий и не желание облегчить участь мою побудили меня прибегнуть к великодушию Вашего Величества: я чувствую, я убеждён сердечно и умственно, что вполне заслужил кару, определённую законом, и с должным терпением переношу свой жребий, но чем более убеждаюсь в вине моей, тем сильнее тяготеет надо мною имя преступника.

Снизойдите, Великий Государь, на просьбу мою, внушённую мне раскаянием, и единым всемогущим словом Вашего Императорского Величества даруйте мне возможность утешить скорбного и нежного отца, усладить преклонные лета его, и принять при  его разлуке с сим миром его прощальный взор и последнее отеческое целование.

Сердечная преданность Августейшей Особе Вашей и непоколебимая верность к Престолу будут отныне направлять все стези моей жизни, и самую жизнь, все силы, сколько осталось их от возрастающего грудного изнеможения, все способности ума и сердца посвящу я на оправдание слов моих и той высочайшей милости, которой просить осмеливаюсь

Всемилостивейший Государь

Вашего Императорского Величества верноподданный

Александр Одоевской.

Апреля 2 дня 1833 года.

Тельминская фабрика.

29

29. Отцу

№ 5. 19 июля, 1833, Елань.

Мой дорогой Папа,

Столь чистое счастье, какое я испытал при получении зараз двух Ваших писем (№№ 11 и 12), можно только почувствовать, а не выразить. Наконец-то получил я доказательство того, что причиной Вашего столь долгого молчания не было нездоровье: то, что огорчало меня до глубины души.

Осень признателен Вам за все добрые советы, которые Вы даёте мне касательно моей грудной боли; но из всех болезней, это, может быть, - самая упорная, потому что она зависит от внутреннего расстройства, по крайней мере, обычно. Я не говорю Вам про свою боль, ибо она не столь опасна, хотя и зависит от слабости лёгких. Если я ускоряю шаг или поднимаюсь на небольшое возвышение, сначала я чувствую одышку.

Впрочем, с тех пор как я приневоливаю себя упражнять мои двигательные способности (что я делаю неохотно), я чувствую себя лучше; говорю Вам это по всей правде, а не для того только, чтобы Вас успокоить, но потому, что и в самом деле с тех пор, как я гуляю и приучаю к движению своё тело, которое к этому мало привыкло, особенно ноги, я не чувствую себя столь плохо, и мои дыхательные органы действуют гораздо лучше, хотя мои лёгкие очень слабы.

Нет и восьми дней, как я получил письмо от дяди Дмитрия Сергеевича и от доброй тёти. Думаю, что я говорил Вам об этом в моём последнем письме; но Вы уже знаете, - судя по тому, что Вы мне говорите, - что они более не поедут в Карлсбад, и что у них есть проект отправиться в Париж, где Дмитрий Сергеевич желает подвергнуться операции камнедробления. Дай бог ему вылечиться.

Тётя известила меня в своём письме, что вы отложили свою поездку в Петербург до другого времени, так как свадьба моей кузины, княжны Аннет, будет только в сентябре месяце; это и Вы подтверждаете в Вашем письме № 11.

Покорнейше прошу Вас засвидетельствовать моё почтение княгине и от всего сердца обнять моего милого друга Никиту, который питает ко мне столь прочную привязанность. Поцелуйте в обе щёки моих братьев и сестёр.

Имею честь быть Вашим преданнейшим сыном

Александр Одоевский

30

30. Отцу

Елань, № 11. 19 сент. 1833.

Мой добрейший Отец!

После более чем пятнадцати дней мучительного ожидания я имел, наконец, огромное наслаждение получить от Вас письмо, датированное 2 августа, из Николаевского, № 17. Сколько предположений делал я в течение всего этого времени, которое показалось мне очень долгим! Я опасался, как бы не ухудшилось положение Мари, как бы нежная любовь, какую Вы питаете к этому милому ребёнку, не повредила состоянию Вашего собственного здоровья.

Каждый день возношу я мольбы за выздоровление моей сестрицы; и я имею почти предчувствие, что Бог услышит их и что он вернёт Вам счастье и радость, равно как и княгине, чьё материнское сердце должно мучительно страдать во время ухода за бедной больной. Очень часто в воображении переношусь я к изголовью её постели, которую я хотел бы оросить моими слезами, - но слезами счастья видеть её опять здоровой.

Известие о свадьбе Софи является для меня очень приятным сюрпризом: я всегда питал к ней очень большую дружбу. Желаю, чтобы она действительно стала счастливой; благодарю Вас за то хорошее, что Вы сообщаете мне насчёт её супруга.

Благоволите верить моей полной преданности

Ваш сын Александр Одоевской.

[На четвёртой странице - адрес:] Его сиятельству Милостивому Государю Князю Ивану Сергеевичу Одоевскому. Владимирской губернии в Г. Юрьев-Польский. В селе Николаевском.

[На той же стороне листа, где адрес, рукою отца сделано несколько приписок (по-французски и по-русски) о времени получения № 12 и 13 и других писем.]

Прошу передать моё нежное почтение княгине, и обнимите за меня моих братьев и сестёр, и Никиту, которого я очень люблю.


You are here » © НИКИТА КИРСАНОВ (ИНФОРМАЦИОННЫЙ ПОРТАЛ «ДЕКАБРИСТЫ») » Из эпистолярного наследия декабристов. » Полное собрание стихотворений и писем А.И. Одоевского.