[img2]aHR0cHM6Ly9zdW45LTM4LnVzZXJhcGkuY29tL2ltcGcvYXpuMTU0b0tiVEsyV2RDRDhuMWs1TnR4djZ6empRdURRR1V1bncvalIzYjM4TDNjd0EuanBnP3NpemU9OTcweDE1NzAmcXVhbGl0eT05NSZzaWduPTU4ZjY2ZGU3MjhiMTc3OWE5ZGQ3YmVhMWE3ZWQ5MThmJnR5cGU9YWxidW0[/img2]
Иван Иванович Войно-Оранский. Портрет Александра Викторовича Поджио. Санкт-Петербург. [1898-1909; пересъёмка с оригинала 1860-х.] Фотобумага, картон, альбуминовая печать. 5,5 х 4,1 (изображение, овал); 9,0 х 5,7 (фотография); 10,0 х 6,1 (паспарту). Государственный исторический музей.
Н.П. Матханова
Декабрист Александр Викторович Поджио (1798-1873): проблема национальной (и не только) самоидентификации
Интерес к декабристам сохраняется в течение многих десятилетий, рассматриваются разные аспекты темы, и все больше внимание исследователей привлекает персональная история. Такая яркая и колоритная личность, как А.В. Поджио, не могла не вызвать интереса у историков. В 1989 г. в серии «Полярная звезда» издан том, содержащий его записки и письма.
В постсоветский период его имя периодически появлялось в книгах и статьях о декабристах, специально ему были посвящены глубокие и содержательные статьи В.В. Пугачева и В.С. Парсамова, В.П. Бойко и Л.Л. Бойчук (последние - о жизни и деятельности Поджио в Сибири и после ссылки), а также основанные на материалах тома из серии «Полярная звезда» кандидатская диссертация И.И. Бродской и статья О.Н. Полянской.
Вопрос о национальной и социальной / сословной самоидентификации в них не затрагивался. Вообще тема национальной идентичности и самоидентификации и даже национального состава участников движения декабристов практически не рассматривалась - за единственным исключением. Не поднималась она и в статье, посвященной «национализму декабристов». Сохранение подобной лакуны вполне объяснимо.
Во-первых, вопросы национальной идентичности в первой четверти XIX столетия только начинали всерьез дискутироваться. Во-вторых, поскольку в то время в официальных документах (в т.ч. в делах Следственной комиссии) национальность не фиксировалась, «единственным источником, позволяющим (правда, со значительными оговорками) судить о национальном составе участников движения», являлись сведения о вероисповедании.
И все же вопрос был поставлен исследователями применительно к декабристам-немцам. С.Н. Чернов в книге, посвященной П.И. Пестелю, подчеркивал характерное для его героя «тяжелое внутреннее признание себя по крови и культуре нерусским». В статье о немцах-декабристах в Сибири Е.И. Матханова утверждала: «Как можно судить по сохранившимся источникам, они, как правило, не выделяли себя из общего понятия “русский народ”. Думается все же, что это ощущение было очень индивидуальным». Далее отмечается, что «никак не выделяли немцев из общего коллектива “государственных преступников” и составлявшие большинство ссыльных русские декабристы».
Национальная принадлежность братьев Поджио не вызывала сомнений: и они сами, и другие декабристы, и вообще представители внешнего мира всегда указывали на их итальянское происхождение. Однако, как выясняется, ответ на этот вопрос не так уж очевиден. Далее речь пойдет почти исключительно о младшем из братьев - Александре Викторовиче.
В.В. Пугачев, вслед за Ф. Вентури и Ю.Г. Оксманом, не склонен переоценивать значение итальянского происхождения Поджио. Он считает, что братья Поджио явились «конкретным воплощением единства русского национального и общеевропейского сознания декабристов», «сочетание космополитического и национального» было «характерной чертой начала XIX века», сама культура была и русской, и европейской. Эти авторы особенно выделяют значение для становления мироощущения А.В. Поджио специфики его родины - Одессы, с ее интернациональным («космополитическим») составом населения, духом коммерции и свободы.
В.С. Парсамов, отмечая особый «интерес А.В. Поджио к проблемам взаимоотношения русской и европейской культуры», также подчеркивает: «Итальянец по происхождению, католик по вероисповеданию, он родился в Новороссии, где <…> проводилась активная политика европеизации». Версия Ю.Г. Оксмана и его последователей подтверждается сведениями из дневника польского ссыльного Ю. Сабиньского, знавшего братьев Поджио по Сибири: «Образованные, вежливые, очень хорошо говорят по-французски, но и по-польски все понимают», - записано 28 декабря 1840 г.
И все же вопрос о национальной самоидентификации остается открытым. Кем ощущал себя А.В. Поджио - итальянцем? русским? Для ответа надо установить, считал он своей родиной Италию или Россию; какой язык использовал в своих письменных текстах и устном общении; употреблял местоимения первого лица («мы», «нас», «нам») применительно к русским или итальянцам; и, наконец, именовал себя русским или итальянцем. Некоторые материалы для решения этой задачи содержатся в его показаниях на следствии, записках и письмах, а также в мемуарах его ученика и друга Николая Андреевича Белоголового.
Александр Викторович не раз недвусмысленно указывал, что родина его - Россия. М.В. Нечкина подчеркивала: «У Поджио крепки связи с Россией, он ощущает себя ее сыном»; оба брата постоянно называют Россию своей родиной. В ответах на вопросные пункты следствия А.В. Поджио писал, что «стал убеждаться в необходимости видеть свое отечество, как бы каким волшебством стать на ряду с просвещеннейшими народами», не раз писал о России - «отечество мое».
В «Записках», объясняя свое участие в движении декабристов, он писал: «…Мне хотелось, как русскому и по русскому делу, непременно ворваться в свою отечественную историю». Именно как русский он критически оценивает национальный исторический опыт: «…Нам, т.е. народу, не приходится ссылаться на вече из посадских, на правление чисто народодержавное». О России и русском народе в «Записках» неизменно говорится в первом лице. Например, «Как предшествующие нам исторические поколения жили своею жизнью, так своею заживем и мы». Но в данном контексте могла иметься в виду не национальная принадлежность и/или самоидентификация, а подданство / гражданство.
В пользу подобного предположения имеются такие аргументы. А.В. Поджио был довольно близок к П.И. Пестелю, находился под сильным его влиянием и, по собственному признанию, «многое знал и многое слышал». Пестель же в «Русской правде» серьезно размышляет о сути понятия «нация» и судьбе подданных России - «иностранцев». По разделяемому мною мнению А.И. Миллера, Пестель воспринимал нацию «как этнически открытую общность, связанную политическими узами гражданства и культурно-языковым единством».
Иностранцам же следовало сделать, подтвердить «выбор российского подданства… русского языка и русской идентичности», иначе они лишались русского подданства. С.Н. Чернов отмечал несколько нарочитое подчеркивание своего тяготения ко всему русскому у самого Пестеля и объяснял его пониманием препятствия для политической карьеры в виде немецкого происхождения, и «горячей любовью к России», «искренним национальным самоопределением себя русским».
Пестелевская рефлексия на эту тему явно оказала влияние на Поджио, который еще и поэтому в показаниях и в записках подчеркивал свою русскость, преданность интересам России. Однако подобные обороты встречаются в личных письмах в ином контексте.
Летом 1864 г. Поджио писал давнему товарищу Е.П. Оболенскому о новом выезде за границу после пребывания в России, в Воронках (имении Е.С. Кочубей, урожд. Волконской): «Прошлогодний заграничный холод при прохладительном зодчестве вовсе не содействовал поправлению здоровья русского человека, пустившегося в погоню за италианским солнцем».
И далее: «…Мне придется одному скитаться по чужбине». Это же самоощущение более подробно описывается в письме к Н.А. Белоголовому: «Как одиночество высказывается на чужбине - космополитизируй, как хочешь, а свое подай, да и только!» Более того, тогда, вскоре после отъезда из России, Поджио с присущей ему привычкой к преувеличениям даже отрицал интерес к исходу борьбы итальянцев против австрийского владычества в Венеции и восклицал: «Какое мне дело до этого яблока раздора между Австрией и Италией?» Правда, далее он все же сокрушался: «Торговли, промышленности, работ общественных нет, и судите о городе, который только мог жить при развитии этих условий! Все это грустно, безотрадно».
Неизменно в письмах звучит один и тот же мотив: Россия - моя, остальное - чужбина. Собираясь в очередную поездку из Швейцарии в Россию, Александр Викторович писал дочери С.Г. Волконского Е.С. Кочубей: «…Уехать, покинуть чужбину, вечно чужбину». В размышлениях о своей смерти Поджио писал И.С. Трубецкому, сыну декабриста и давнего друга: «…Я же отправлюсь с одними надеждами, полный веры в судьбы моей России».
Слова эти приведены в связи с рассуждениями о неправильных, непродуманных действиях русского правительства, распустившего Петербургское земское собрание. Патриотические надежды Поджио связаны с его уверенностью в блестящих перспективах российской экономики, причем основанной на развитии промышленности. «Хочу и только видеть Россию государством промышленным и потому независимым, самобытным», - писал он в начале 1869 г. М.С. Волконскому.
В последних письмах временами все же проскальзывает о русских: «вы», «ваши». Так, в октябре 1870 г., в разгар Франко-прусской войны, Поджио писал М.С. Волконскому из Женевы: «Между тем как здесь истребляют во имя германской культуры жизнь во всех ее проявлениях, вы, мои русские, сохраняете, сберегаете ее». Отмечу - «вы», но все же - «мои русские». Через полтора года в письме к Н.А. Белоголовому, радуясь успехам русских врачей, он призывает: «…И да увеличится это число, насколько мое русское сердце желает», - но продолжает, - «…у вас, у русских». Однако имелись в виду русские врачи, поэтому, быть может, и появилось «у вас».
Понятно, что при определении национальной самоидентификации и идентичности одним из самых важных, если не важнейшим, является вопрос о языке. Скорее всего, первым для братьев Поджио был язык родителей - итальянский. Живя в русском, точнее, в русскоязычном окружении, они знали и русский. Как гвардейские офицеры и светские люди, владели французским. В формулярном списке Александра Викторовича значится: «По-российски, по-французски и по-немецки читать и писать, географии, истории и математике знает». Здесь, очевидно, отражены сведения из полученного документа об образовании - не случайно итальянский не указан, т.к. ему наверняка не учили.
Русским языком А.В. Поджио владел хорошо - ответы на вопросные пункты на следствии, в отличие от некоторых товарищей, он писал по-русски, с небольшими французскими вкраплениями, как правило, передававшими чьи-то слова. То же можно сказать и о его «Записках». Его лексика богата и разнообразна, изобилует оригинальными образными выражениями («поддельные судьи заказные», «кровавая чернильница», «плоть и кость династическая»), ему присущ яркий самобытный стиль (об А.И. Чернышеве: «Нет хитрости, нет коварства, нет самой утонченной подлости, прикрытой маскою, которых бы не употреблял без устали этот непрестанный деятель для достижения своей цели»). Примеры можно было бы продолжать до бесконечности.
Абсолютное большинство писем написано по-русски и также ярко, образно, с использованием обширного словарного запаса. Есть, что обычно для эпистолярия этой среды и этого времени, и написанные на французском, и вкрапления французских фраз и слов. По-французски Поджио писал с ошибками, что отмечали переводчик Н.Д. Голубятникова и ответственный редактор тома С.В. Житомирская.
Писем на итальянском не обнаружено. Отдельные слова и выражения на итальянском встречаются в письмах последних лет к М.С. Волконскому из Швейцарии и Италии. В сибирской «каторжной академии», где декабристы занимались взаимным обучением, Поджио преподавал итальянский. О сохранении языка свидетельствует и информация Сабиньского о том, что он получил от Поджио «итальянские книги: Biblioteca di prose italiane, собрание сочинений древних и современных авторов».
Представляется очень важным ответ на вопрос о национальной принадлежности А.В. Поджио, данный его воспитанником и другом Н.А. Белоголовым. В воспоминаниях, писавшихся в те годы, когда эта тема стала предметом обсуждения и рефлексии в русской общественно-политической мысли, Белоголовый констатировал: «Хотя в жилах его текла итальянская кровь, и к Италии он испытывал естественную нежность, однако в душе он был чисто русский человек и безгранично любил Россию». Подчеркивал он «страстность и живость южного темперамента», «итальянскую пылкость» своего учителя.
Белоголовый неоднократно утверждал, что и живя в Италии, Поджио «оставался тем же чисто русским человеком, и все красоты Италии, высокая ее культура и внешнее и внутреннее изящество ее сынов не могли вытеснить из сердца его глубокую и преобладающую привязанность к России». В одном из последних писем, из Флоренции осенью 1871 г. сам Поджио восхищался природой, «чудным солнцем», «живительным воздухом», «обворожительными вечерами».
Подобному представлению не мешает в глазах ученика и друга и то обстоятельство, что после нескольких лет жизни во Флоренции Поджио не только ознакомился с ее достопримечательностями, восхищался ее роскошной природой, но и «усвоил ее жаргон», переводил русским друзьям и знакомым шутки актеров местных народных театров. Важнейшим аргументом для такого понимания национальной идентичности Поджио Белоголовый считал его неизменное желание «умереть непременно в России». Известно, что так и случилось: А.В. Поджио умер в Воронках, имении Е.С. Кочубей, и был похоронен подле М.Н. и С.Г. Волконских.
Национальная тема, национальные взаимоотношения в империи, начиная с середины XIX в., все более бурно обсуждались в правящих кругах России, обществе, прессе. Довольно остро стоял вопрос о национальности отдельных авторов политической и общественной жизни. Возможно, под влиянием подобной обстановки Белоголовый столь горячо и безапелляционно доказывал, что его учитель и друг, несмотря на его итальянское происхождение, – русский.
Важнейший для понимания самоидентификации Поджио вопрос - о его вероисповедании и ощущении себя католиком. Понятно, что как сын католиков он был крещен в этой вере. В показаниях 1826 г. Поджио на вопрос о вероисповедании указал: «Я римско-католической веры. Лет несколько не был на исповеди. В темнице лишь при раскаянии моем исполнил мой долг християнский».
А.В. Поджио в 1820 г. был восприемником старшего племянника, названного также Александром. Поскольку мать ребенка была православной, мальчик был крещен в православии. В Киевской губернии с ее специфической религиозной ситуацией его мог крестить дядя-католик. Следует учитывать, что А.В. Поджио почти всю свою сознательную жизнь прожил среди русских православных - это относится и к семье, и к друзьям, и вообще к окружению.
В 1850 г., еще ссыльным, Александр Викторович женился на Ларисе Андреевне Смирновой, классной даме Иркутского Девичьего института. Женясь на православной, он по закону обязан был венчаться по православному обряду и крестить дочь (Варвара Поджио родилась 22 октября 1854 г.) в православии. В одном из писем к М.С. Волконскому есть рассуждение о католицизме как о чем-то внешнем, чужеродном, не своем. «Ты говоришь, - обращается к нему Александр Викторович, - католицизм есть еще враждующая причина!
Именно католицизм, как его понимают одни клерикалы, и есть более звено, чем это другое к упрочению союза; Россия, чуждая папизму, не может быть препятствием или усилением для их притязаний». В письме идет речь о польском вопросе и о возможности прекращения русско-польской вражды. Н.А. Белоголовый утверждал, что «Поджио не был религиозным человеком <…> его мировоззрение скорее приближалось к пантеистическому, и он с одинаковым уважением относился ко всем религиям, сам в церковь не ходил, никаких обрядов не соблюдал».
К вопросу о национальной самоидентификации примыкает вопрос о социальном/сословном происхождении и самоощущении. В источниках он освещается одновременно с историей семьи и того, как она оказалась в России. В формулярном списке, вошедшем в следственное дело, указано кратко: «Из дворян». В мемуарах Н.А. Белоголового изложена версия о происхождении Поджио «из древней итальянской фамилии».
Скорее всего, со слов самого декабриста или его вдовы и дочери, утверждается: «Отец его имел именье и жил в верхней Италии, в провинции Новара, в конце прошлого (т.е. XVIII. - Н.М.) столетия, когда началась французская революция, нарушившая по соседству и в Италии весь строй мирной обывательской жизни.
Он был дружен с кем-то из числа тех французских легитимистов, которых волна первой революции выбросила в Россию, и именно в Одессу, и этот приятель стал зазывать Поджио-отца перебраться из Италии, волнуемой постоянными смутами, в мирную Одессу». Эти слова не находят подтверждения в официальных документах Департамента герольдии (о них чуть позже).
Может быть, правдоподобнее свидетельство Н.А. Белоголового о пребывании А.В. Поджио во Флоренции в последние годы жизни. По его словам, между флорентийцами «бывали и такие, которые предъявляли права на дальнее родство, так как фамилия Поджио принадлежит старинным флорентийским и до сих пор много имеет представителей в Италии». Единственная дочь А.В. Поджио вышла замуж за русского, В.С. Высоцкого, но почти всю жизнь прожила в Италии, там же остались и ее (и Александра Викторовича) потомки, в отличие от потомков Иосифа Викторовича.
Самим А.В. Поджио биография отца освещена в небольшом тексте, сохранившемся в копии. Она начинается словами: «Отец мой, Виктор Яковлевич Поджио, был выходец из Пьемонта. Темные сказания матери моей не объяснили мне ясно причины, побудившей его оставить свое отечество. Я мог догадываться, что, преследуемый за нанесенную опасную рану в порыве ревности какому-то счастливому сопернику в любви, он воспользовался предложением Рибаса, отплыл с ним из Ливорно и, таким образом, избегнул преследования уже и без того ненавистного ему правительства».
Важно, что отец назван Виктором Яковлевичем, как именовали его в России, а не его итальянским именем Витторио Амедео. Сведения явно получены уже после его кончины, от матери, и ничего не говорится о принадлежности к «древнему и благородному роду». Подтверждено мнение Белоголового о том, что Поджио были «выходцами» из Пьемонта (Новара - одна из пьемонтских провинций), нет явно неверных утверждений Белоголового о бегстве отца в Россию вместе с монархистами («легитимистами») после Французской революции.
Как следует из формулярного списка, Витторио Амедео Поджио вступил в русскую армию в 1783 г., т.е. задолго до начала революционных событий во Франции. То же относится и к его покровителю, крестному отцу его старшего сына Иосифа, Хосе де Рибасу, находившемуся на русской службе с 1769 г. Кстати, свидетелем при крещении в 1798 г. младшего, Александра, являлся сын Хосе де Рибаса, майор Феликс Рибас.
Формулярный список В.Я. Поджио и сведения о его родословной отложились в деле о дворянстве сына Иосифа Поджио Александра. Именно по инициативе Александра Осиповича (так он именуется в документах, и так его звали родные и знакомые) Псковское дворянское собрание ходатайствовало о включении А.О. Поджио в 4-ю часть дворянской родословной книги, как происходящего из иностранного дворянского рода, - ранее он был отнесен во 2-ю часть, по офицерскому чину отца.
Департамент герольдии не признал убедительными представленные А.О. Поджио документы и решил, что родословная «рода Поджио, признанная генуэзским правительством, о происхождении сего рода из древнейших генуэзских фамилий, и метрические выписки о крещении не есть доказательство дворянского достоинства». Тем не менее находящиеся в деле «Родословное древо благородной фамилии Поджио» и «Свидетельство» о происхождении рода, весьма интересны.
Так, в родословной названо имя матери «Джузеппе и Алессандро» - Мадалина Даде, в метрическом свидетельстве старшего сына она названа Магдалиной Кватрокке, в России ее обычно именовали Магдалиной Осиповной, в расписке о получении денег и вещей сыновей после суда над ними она подписалась: M. Poggio. Среди ближайших родственников Александра Викторовича и Иосифа Викторовича Поджио названы их троюродные братья адвокат Бенвенуто, почт-директор Джиорджи, служащий карантина Андреа, студент-юрист Спиридон.
Возможно, такие незначительные должности не вписывались в русские представления о знатных и благородных дворянах.
Свидетельство официальных лиц Генуи гласит: «Мы, адвокат Карло Кунео, инспектор королевских публичных архивов в городе Генуе и герцогстве Генуэзском, сим свидетельствуем всем тем, до кого сие касаться может, что из документов, записок и бумаг, хранящихся в оных архивах, явствует, что фамилия De Podio, а ныне Поджио, есть одна из древнейших благородных генуезских фамилий, о коей с 1188 г. упоминается в родословной книге и значится в мирном трактате, заключенном между Республикою и Пизанцами, что впоследствии члены сей фамилии занимали важнейшие места в том государстве и что в 1528 г. фамилия сия присоединена была к Альберго Чибо (Albergo Cibo)».
Документ был составлен в Генуе в 1835 г. «по просьбе г. Бенвенуто Поджио <…>, жительствующего в Новаре», выдан и переведен на русский язык в Департаменте внутренних сношений Министерства иностранных дел по прошению Г.М. Челищевой - тещи А.О. Поджио. Итак, родственник жил в той самой Новаре, откуда, по словам Белоголового, и выехал В.Я. Поджио.
Однако до 1835 г. ни сами будущие декабристы, ни их родители не пытались доказать своих прав на иностранное дворянство. Более того, определением Киевского Дворянского депутатского собрания в 1829 г. было подтверждено его же решение от 1820 г. о внесении Александра и Иосифа Поджио (а также сыновей последнего) в 3-ю часть родословной книги по чину их отца майора Поджио, внесенного некогда в ту же часть. Аргументами для данного решения стало, наряду с отцовским чином восьмого класса, владение населенным имением.
Важные сведения содержатся в прошении «отставного секунд-майора штаб-лекаря Виктора Яковлева сына Поджио» об определении его штаб-лекарем при Одесской портовой карантинной конторе, поданном на высочайшее имя 16 ноября 1800 г. Проситель указывал, что в русскую службу он вступил в 1783 г. подлекарем, в 1787 стал «гошпитальным лекарем», в 1789 - штаб-лекарем, в 1789 - секунд-майором, а в 1796 г. вышел в отставку.
Из документа следует, что в 1783 г. он «употреблен был при чумном гошпитале для искоренения сей болезни, где и сам имел на себе сию болезнь, а потому и все имение <…> было предано огню». Через некоторое время последовал перевод в «Украинскую армию, а затем на гребной Черноморский флот». К прошению приложена копия аттестата от дежурства Главной Украинской армии от 20 сентября 1789 г., свидетельствующего, что Поджио «должность свою исправлял с усердием, рачением и искусством».
Де Рибас, аттестуя своего подчиненного, подчеркивал, что тот «как при сражениях, так и посреди оных, во время перевязки раненых и подания им всевозможной помощи вел себя с мужественным духом, подвергаясь беспрестанной опасности от выстрелов неприятельских, и во все время бытности под моим начальством при всех возлагаемых от меня ему препоручений в пол[ь]зовании и призрении бол[ь]ных исправлял должность свою с отличным усердием и искусством».
Все перечисленные заслуги не помогли штаб-лекарю и секунд-майору вернуться на службу и получить прибыльную и престижную должность. Скорее всего, и сам отказ, и сопровождавшее его суровое указание - впредь мимо врачебной управы не обращаться, - объясняются опальным положением при Павле I покровителя, де Рибаса.
Находясь в отставке, В.Я. Поджио занялся коммерцией, стал синдиком городского магистрата Одессы, имел макаронную фабрику в Крыму. Он получил подряд от города на строительство в 1804-1809 гг. первого театра в Одессе, в 1805 г. построил там для своей семьи большой каменный дом. За три года до смерти, последовавшей 29 августа 1812 г. в Одессе, В.Я. Поджио купил имение (Яновка Чигиринского уезда Киевской губернии) с 429 душами крепостных крестьян и стал помещиком.
Все это имеет прямое отношение к вопросу о самосознании и самоощущении А.В. Поджио. Период коммерческой деятельности В.Я. Поджио пришелся на время детства и отрочества его младшего сына. До 1810 г. Александр жил в Одессе, учился в непривилегированном «институте» - это была частная гимназия, состоявшая в это время только из приходского и уездного училищ. С 12 до 16 лет будущий декабрист находился «при матери в имении», а затем, в 1814 г. уехал в Петербург и вступил в гвардию.
Только теперь он оказался в дворянской среде, в свете. «Преображенский капитан Поджио» как один из «трех известных тогдашних красавцев» числился среди завсегдатаев слона С.Д. Пономаревой. «Любезного офицера Преображенского полка» многие годы помнили и другие дамы. Хотя материальное положение семьи к этому времени было уже угрожающим, в расходах он себя явно не ограничивал.
Известный декабристовед и археограф О.В. Эдельман, составитель и автор вступительной статьи к тому «Материалы об имущественном положении декабристов» из документальной серии «Восстание декабристов», справедливо указала: «Набор обиходных вещей, содержимое чемоданов арестованных, как и сумма бывших при них наличных денег, наглядно показывают уровень жизни и статус арестантов». При аресте А.В. Поджио у него были изъяты 1200 руб., золотые часы, а также одежда, постельное и носильное белье, одеяло и т.п.
Конечно, молодой офицер не только служил и развлекался, но и много читал, занимался самообразованием - изучал труды по политической экономии, праву, слушал лекции А.П. Куницына и т.д. Огромную роль в его жизни играли политические интересы и занятия, которые привели его в ряды декабристов.
Именно в эти несколько петербургских и последовавших за ними лет, до суда, лишившего его прав состояния, самоощущение и поведение А.В. Поджио соответствовали типичным дворянским нормам. Но относится ли это к владению имением? Интересные материалы для размышления на эту тему имеются в уже цитировавшемся XXIII томе «Восстания декабристов». Информация о состоянии, прежде всего - имениях декабристов («Записка о состоянии и домашних обстоятельствах ближайших родных государственных преступников, по приговору Верховного уголовного суда осужденных») была известна и ранее и использовалась исследователями.
Ознакомление с получавшимися от арестованных сведениями позволяет сделать некоторые новые наблюдения. Так, Иосиф Поджио сразу же заявил, что имение заложено в Опекунский совет, что долги составляют до 40 тыс. руб. и срок платежей был в январе. А вот Александр Поджио на вопрос о долгах и заложенности имения первоначально заявил, «что на сей вопросный пункт показаний не имею».
И только на дополнительный вопрос сообщил, что имение с 394 душами (за отцом числилось 429) заложено от имени матери в Опекунском совете, и подробно охарактеризовал имущественное положение семьи. Яновка находилась в нераздельной собственности наследников В.Я. Поджио (вдовы и сыновей). Управляла им Магдалина Осиповна, может быть, после отставки старший, Иосиф, принимал участие в ведении хозяйства. У младшего на это просто не было времени. Так что вряд ли Александр Поджио мог чувствовать себя владельцем, помещиком.
Все же несколько попыток заняться сельским хозяйством Поджио предпринял после возвращения из Сибири. Это было управление имениями сибирского знакомого К.Я. Дарагана (оно было взято в аренду) и малолетнего внука С.Г. Волконского Сергея Молчанова. В этой роли, довольно сурово критикуя соседей-помещиков, он иронически упоминал о себе: «…Я, недовольный, распухший, надутый, как будто и впрямь тот же помещик». Опыт оказался вполне успешным, последовала попытка приобрести или взять в аренду какое-нибудь имение. Но при этом о «дворянах-владельцах» говорится - «вы», себя к ним автор явно не относит.
Подведем итоги. Итальянец по происхождению, Александр Викторович Поджио подчеркивал свою принадлежность к русскому народу, был патриотом России, прекрасно владел русским языком (не забывал итальянский) и использовал его в устной речи и письменных (официальных и частных) текстах, подчеркнуто именовал себя русским, употреблял местоимения первого лица применительно к русским. Оставался католиком, хотя жил в православной семье и православном окружении. По социальной / сословной принадлежности являлся беспоместным дворянином и таким себя и чувствовал.
Вероятно, наиболее верно было бы определить национальную идентичность и самоидентификацию Поджио следующим образом - это был русский итальянец. И он такой был в России не один. Так же, как русские немцы или русские евреи, жили в стране и русские итальянцы.
