© НИКИТА КИРСАНОВ (ИНФОРМАЦИОННЫЙ ПОРТАЛ «ДЕКАБРИСТЫ»)

User info

Welcome, Guest! Please login or register.



М.В. Нечкина. «Грибоедов и декабристы».

Posts 11 to 20 of 32

11

Глава IV

Грибоедов на Востоке. Ермолов «ермоловцы»

Грибоедов провел на Востоке время с 21 октября 1818 г. по самое начало марта 1823 г. - то есть 4 года и 4 с лишним месяца. Это и есть, говоря обобщенно, «восточный период» работы над комедией. В это время была проведена общая разработка замысла и композиции пьесы и были в основном написаны ее первые два акта.

Указанный период представляет собою чередование пребываний в Грузии и в Иране: 1) с 21 октября 1818 по 28 января 1819 г. - Грузия (Тбилиси, около 3-х месяцев); 2) с февраля 1819 по сентябрь того же года - Иран (около 7 месяцев); 3) с 3 октября 1819 по 10 января 1820 г. - Грузия (более 3-х месяцев); 4) с января 1820 по ноябрь 1821 г. - Иран (около 1 года и 10 месяцев); 5) с ноября 1821 по начало марта 1823 г. - Грузия (Тбилиси, около 1 года и 4-х месяцев). Начало оживления работы над давним, лелеянным замыслом надо отнести, как указывалось выше, к четвертому из перечисленных периодов - к Ирану (1820), самый же разгар работы над первыми двумя актами комедии падает на пятый - грузинский - период, проведенный в основном в Тбилиси.

В основу «Горя от ума» Грибоедов положил ведущее противоречие времени, центральную коллизию эпохи - столкновение передового молодого человека, врага крепостничества, сторонника «свободной жизни», - с лагерем крепостников. В силу этого существенно уяснить себе вопрос, прервался ли в этот восточный период жизни Грибоедова тот поток жизненных впечатлений, который ранее питал замысел? Прекратилось ли общение с передовым лагерем? Приостановилось ли то идейное кипение вокруг писателя, которое, на наш взгляд, сыграло столь существенную роль в его предшествующей жизни?

Важность этих вопросов усугубляется особенностями всего исторического облика 1818-1823 годов. Именно в это время особо напряжено русское общественное движение, взволнованно реагирующее на такие существенные явления русской жизни, как восстания военных поселений и волнения Семеновского полка. Именно в эти годы (1818-1819) обостряется революционная ситуация в Европе, именно в эти годы (1820-1821) переходит она в революцию.

В плане основных задач настоящего исследования далеко не безразличен вопрос о том, мог ли Грибоедов воспринять эти исторические события? Доходил ли отзвук их до далекой Грузии? Может быть, она вообще ничего не знала о происходящем в Европе и в центре России или, узнав с большим запозданием, воспринимала события равнодушно и вяло?

Грибоедов избрал себе художественную тему, насыщенную самым жгучим политическим содержанием, тему высокого социального значения. В силу этого постановка формулированных выше вопросов имеет величайший, первостепенный смысл для анализа творчества. Избранная им тема отражала исторический процесс, можно сказать, с научной точностью, по основной его магистрали.

Ответить на все эти вопросы, однако, далеко не легко, а с желательной степенью полноты и невозможно. Скудость документов и тут дает себя знать, но и эти скудные документы, будучи погружены в историческую среду своего времени, могут дать более полное понятие об атмосфере, в которой протекала жизнь Грибоедова в первый «восточный период». Необходимо сделать то, что возможно. Возможно же следующее: уяснить себе особенности той живой человеческой среды, в которой вращался Грибоедов, осветить вопрос об осведомленности этой среды в развитии исторических событий времени, составить представление об идейной атмосфере, в которой создавалось «Горе от ума».

Томительные периоды иранского одиночества сменялись для Грибоедова радостными периодами жизни в Грузии. В центре людской среды, которая окружала его в периоды пребывания на Кавказе, высится монументальная фигура Алексея Петровича Ермолова. Вокруг него складывается своеобразный коллектив приверженцев и единомышленников, которых друг Грибоедова В.К. Кюхельбекер тепло назвал «ермоловцами». Кюхельбекер поставил их в один ряд со столь дорогими для него «лицейскими» (так себя называли лицеисты) и, назвав всех вместе «товарищами», придал своим строкам особенно глубокий и сердечный оттенок. В стихотворении на смерть Якубовича Кюхельбекер писал:

Лицейские, ермоловцы, поэты,
Товарищи! Вас подлинно ли нет?
А были же когда-то вы согреты
Такой живою жизнью...

Прежде всего, необходимо напомнить о некоторых общих особенностях Кавказа и о самом процессе постепенного подбора в Кавказском корпусе человеческого коллектива особого склада, с которым непрерывно общался Грибоедов.

Александр I называл Кавказ «теплой Сибирью». Это было место ссылки политически неблагонадежных элементов, тех, кто проявил себя каким-либо беспокойством и нарушением порядка. На Кавказе шли непрерывные военные действия, и послать неблагонадежного под пули горцев нередко означало легко и быстро избавиться от него навсегда, без всякого смертного приговора.

Петербургское правительство неясно представляло себе жизнь далекой окраины, интересуясь преимущественно чисто военной информацией. Между тем на этой отдаленной «окраине», еще не всецело «замиренной» и по размерам превосходившей большое европейское государство, складывалась своеобразная жизнь, создавался годами особого характера человеческий коллектив, в политических своих настроениях далеко не благоприятный глыбе реакционного царизма. На далекой окраине был слабее политический надзор, а большое скопление неблагонадежных элементов питало разнообразные нежелательные для правительства настроения.

Побывал на Кавказе, еще до Грибоедова, декабрист Петр Григорьевич Каховский, учившийся вместе с ним в Московском университете; он был разжалован в рядовые в декабре 1816 г. и сослан на Кавказ. Были на Кавказе В. Кюхельбекер, А. Авенариус, П. Черевин, Г. Копылов, П. Устимович - члены тайного общества. В корпусе Ермолова побывали до восстания декабристы братья Борисовы, основатели Общества соединенных славян. До восстания побывал на Кавказе и декабрист Петр Муханов (1825). На Кавказе оказался еще ранее Грибоедова его знакомец Якубович, сосланный за участие в дуэли Шереметева с Завадовским и оказавшийся в рядах того же Нижегородского драгунского полка.

Масса всяческих «нарушителей порядка», конечно, отнюдь не представляла собою строго верноподданнической среды, которая свято блюла бы традиции стародворянской преданности престолу и устоям дворянского быта. На Кавказе скопилось столько разжалованных, что Ермолов даже просил императора Александра I прислать какое-либо общее положение об их чинопроизводстве.

*  *  *

Алексей Петрович Ермолов, «его превосходительство господин проконсул Иберии» (так называл его Грибоедов)288, гроза горцев, глава как военной, так и гражданской жизни Кавказа, давал ей тон, был ее центром.

Когда Грибоедов познакомился с Ермоловым? Старые предположения биографов относили их знакомство к концу ноября 1818 г., когда Ермолов приехал в Тбилиси из Дагестана после экспедиции против горцев. Не так давно опубликованы новые письма Грибоедова, где мы встречаем более точную и, что особенно интересно, - более раннюю датировку. Судя по письму Грибоедова к Мазаровичу из Моздока от 12 октября 1818 г. (подлинник на французском языке), Грибоедов до этой даты уже дважды виделся с Ермоловым: «Представлялся его превосходительству господину проконсулу Иберии: нельзя быть более притягательным (on n’est pas plus entrainant).

Безрассудно было бы с моей стороны полагать, чтобы мог я справедливо оценить его достоинства в те два раза, что его видел, но есть такие качества в выдающемся человеке, которые с первого раза обнаруживаются и как раз в вещах на вид мало значительных: в самостоятельной манере смотреть, судить обо всем остро и изящно, но не поверхностно, а всегда оставаясь выше предмета, о котором идет речь; нужно сознаться также, что говорит он превосходно, отчего в беседе с ним я должен бывал прикусить язык, несмотря на всю свою уверенность, от самолюбия происходящую», - пишет Грибоедов.

Самые первые впечатления Грибоедова от встреч с Ермоловым идут в одном ряду и с первыми впечатлениями от важных нововведений социального характера в столь привлекавшем его внимание новом крае; в путевом дневнике 1818 г. на пути от Моздока до Тбилиси Грибоедов записал: «Даданиурт, Андреевская, окруженная лесом... Там, на базаре, прежде Ермолова выводили на продажу захваченных людей, - нынче самих продавцов вешают». Отмена рабства была прогрессивной чертой русской политики. Заметим еще, что Ермолов ввел право выкупа крепостных с торгов, что практиковалось только в Грузии. Однако общая линия резкого утеснения местных народов и безжалостного подавления восстаний бросалась в глаза Грибоедову, жестокая политика «замирения» не раз была темой его встревоженных размышлений.

В ноябре Ермолов приехал в Тбилиси после экспедиции против горцев, и Грибоедов, как сам пишет в своих путевых записках, адресованных С.Н. Бегичеву, видел его «каждый день по нескольку часов» и «сказками прогонял ему скуку». Так длилось до 28 января 1819 г., когда миссия вместе с Грибоедовым выехала в Иран. Таким образом, Грибоедов в это время общался с Ермоловым непрерывно около двух месяцев. «Что за славный человек, - писал Грибоедов Бегичеву, - мало того что умен, нынче все умны, но совершенно по-русски на все годен, не на одни великие дела, не на одни мелочи, заметь это. Притом тьма красноречия, и не нынешнее отрывчатое, несвязное наполеоновское риторство, его слова хоть сейчас положить на бумагу».

Грибоедов сразу понравился Ермолову: «Кажется, что он меня полюбил», - писал Грибоедов. Провожая Грибоедова в Иран в январе 1819 г., Ермолов шутливо назвал его повесой: «объявил, что я повеса, однако прибавил, что со всем тем прекрасный человек». «Коли кого жаль в Тифлисе, так это Алексея Петровича. Бог знает, как этот человек умел всякого привязать к себе и как умел...» - писал Грибоедов в Петербург Я. Толстому и Всеволожскому накануне отъезда из Тбилиси в Иран - 27 января 1819 г. По свидетельству Дениса Давыдова, Ермолов полюбил Грибоедова, «как сына».

Итак, Грибоедов сразу «влюбился» в Ермолова, с первых же шагов своего пребывания на Востоке. Его общение с Ермоловым неразрывно переплелось с начальными годами работы над «Горем от ума». Поэтому, изучая общественную среду, окружавшую писателя в период создания его пьесы, необходимо вдуматься в облик этого необыкновенного русского человека. Его яркая личность и выдающаяся талантливость - органический элемент этой общественной среды.

«Поэты суть гордость нации», - говорил Ермолов. Кажется, не было поэта, вошедшего в орбиту его притяжения, который не написал бы о Ермолове стихов, не запомнил бы его, не облек бы поэзией его своеобычный и обаятельный образ. Пушкин нарочно сделал 200 верст крюку, проезжая в 1829 г. на Кавказ, но «зато» увидел Ермолова, - его образ запечатлен на страницах «Путешествия в Арзрум». Лермонтов был под обаянием Ермолова, и лермонтовский образ Ермолова остается одним из лучших. Александр Дюма перевел стихотворение Лермонтова и прислал свой перевод Ермолову с восторженным письмом.

По-видимому, даже Грибоедов чуть было не написал стихов Ермолову: в путевых записках 1819 г., в средине характеристики Ермолова, Грибоедов пишет: «Или я уже совсем сделался панегиристом, а кажется, меня в этом нельзя упрекнуть: я Измайлову, Храповицкому не писал стихов...», и далее в рукописи оставлено белыми три четверти страницы, очевидно, для вставки уже почти что законченного стихотворения.

Биограф Ермолова М.П. Погодин, лично его знавший, говорит о «неизменно веселом» нраве Ермолова. Кюхельбекер во втором послании к Грибоедову называет Ермолова «старцем вечно молодым». В.А. Жуковский, воспевая героев 1812 года, воскликнул: «Ермолов, витязь юный!» - Ермолову было тогда уже чуть ли не сорок лет. Ему было почти пятьдесят, когда эти же слова повторил Рылеев, призывая его идти на поддержку греческого восстания. Эта внутренняя молодость была особой, присущей Ермолову чертой.

Ермоловские остроты повсеместно запоминались и ходили в широком кругу: то просьба «произвести его в немцы» в награду за подвиги во славу русского оружия, то наименование историка 1812 г. Михайловского-Данилевского после Крылова первым «русским баснописцем», то меткое словечко о запинающемся ораторе Паскевиче - пишет-де без запятых, зато говорит с запятыми («остроты сыплются полными горстями», - замечает о Ермолове Грибоедов).

Целый ряд поступков и предложений Ермолова отмечен печатью яркого своеобразия: то вдруг предложит уничтожить звание первоприсутствующих в сенате, кои, по его мнению, могли лишь одно иметь в виду, - угодить министру юстиции; то, будучи позван к императорскому столу, едва не навлечет на себя гнев государя «приятием участия в некоторых польских генералах»; то вдруг предложит царю ввести гласность в военных судах; Московский университет выразил желание избрать Ермолова почетным членом, - он отказался, говоря, что не заслужил этой чести, но обещался со временем заслужить.

Ермолов был человеком широкого кругозора и обширного образования. Грибоедов, который, по собственным словам, «пристал к нему вроде тени», никак не мог с ним наговориться. Ермолов постоянно и неустанно пополнял круг своих знаний. Наблюдавший его на Кавказе испанский революционер дон Хуан Ван Гален пишет, что Ермолов ежедневно, нередко ночами, читал, постоянно интересовался новой литературой. Еще в костромской ссылке Ермолов основательно изучил латынь; он не только легко читал и перечитывал латинских классиков, но даже мог свободно объясняться на латинском языке.

На столе у Ермолова постоянно лежал Тит Ливий, «воспитанников» своих (сыновей) он назвал именами Клавдия и Севера. Увлечение античностью, ее политическими деятелями - неотъемлемая черта его политического облика, роднящая его вообще с передовыми людьми века просвещения. Да и сам он постоянно вызывал у знавших его лиц сравнение себя с героями античности, - у Грибоедова ассоциация от Ермолова непосредственно ведет к «плутарховым героям»; кн. П. Долгоруков в своей книжке о Ермолове также вспоминает героев древности, на которых похож Ермолов «своей суровой цельностью и благородной простотой жизни».

Кроме французского языка, которым Ермолов владел в совершенстве, кроме знакомства с немецким языком (не имею точных сведений об английском), Ермолов хорошо знал итальянский язык. Круг тем - политических и культурных, которых Ермолов касался в своем поучительном, своеобразном, ярком и всегда запоминавшемся разговоре, был чрезвычайно широк. Ермолов был по-настоящему глубоко осведомлен в международных вопросах, глубоко знал историю, в частности историю Наполеона - полководца, которым он чрезвычайно интересовался; однажды зашел разговор о «разделении Польши», и Ермолов, по свидетельству Н.Н. Муравьева, «говорил очень долго, с таким красноречием и с такими познаниями, что мы все удивлялись и заслушались его».

«Ермолов был человек государственный в обширном значении этого слова», - справедливо замечает биограф Ермолова М.П. Погодин. Беседы с ним были тем интереснее, что Ермолов много путешествовал. Кроме Востока, на котором он бывал и до своего «консульства», Ермолов хорошо знал и Западную Европу. Еще в молодости он побывал в Париже, в Австрии, в Италии. Он рассказывал о посещении Неаполя и о своем свидании с леди Гамильтон. Заметим, что с Грибоедовым у него могли найтись и такие общие темы, как одно учебное заведение: Ермолов также учился в Московском благородном пансионе под руководством того же профессора Гейма, у которого учился и Грибоедов.

Ермолов любил музыку. Ермолов обладал богатой библиотекой: «Библиотека его была отборная, особенно что касается до военного дела, до политики и вообще новой истории. Он выписывал и получал тотчас все примечательное, преимущественно на французском языке. Значительная часть книг испещрена его примечаниями на полях», - пишет его биограф. Переписка с издателями новых книг встречается в его архиве. Там же имеются выписки, сжатые изложения целых обширных произведений (например, французское рукописное изложение обширного немецкого труда Шмидта «Европа и Америка»). Когда Ермолов в письме к Денису Давыдову от 1819 г. жалуется, что ему «нечего читать» и что в каком-то предназначенном для книг шкапу висит оружие, - это отражает прежде всего объем его требований.

Политический облик Ермолова противоречив и сложен. Грибоедов называет Ермолова «сфинксом новейших времен». В ермоловском архиве - особенно кавказского периода, а иногда и более позднего времени - немало самых лестных личных писем к нему от цесаревича Константина, от Аракчеева, от императора Александра I и ближайших ко двору лиц. Он может послать в подарок персидскую шаль великой княгине Екатерине Павловне и получить от нее личное благодарственное письмо, может в шутку назвать цесаревича Константина «иезуитом патером Грубером» и получить от него обратно то же наименование; Аракчеев в одном из поздравительных писем «просится» к Ермолову в «начальники штаба» (1818).

И вместе с тем у Ермолова резкие столкновения с Аракчеевым, несомненно сыгравшим отрицательную роль в ермоловской биографии, а после - неуклонная ненависть к военным поселениям. До этого - тюрьма, Алексеевский равелин, павловская ссылка, а после - близость к декабристам, царская опала, более тридцати лет тяжелого, вынужденного бездействия, похожего на политическую ссылку. Подобно Кутузову, Ермолов - суворовский ученик - отличался той особой хитростью, о которой Суворов говорил: «Хитер, хитер! умен, умен! никто его не обманет».

Самодержавие, правда, «обмануло» Ермолова и в конце концов победило его, - последняя часть изречения нуждается в оговорках. Но проницательность, уменье лавировать, разгадывать планы врага, побеждать хитростью и при нужде надевать маску, - несомненно, присущие Ермолову черты. Это лавирование породило немало противоречий в его поведении. Однако черты политической оппозиционности и вольнодумства все же складываются в облике Ермолова в такое прочное и ясное целое, что становится вполне понятно, почему этот человек мог быть зачислен декабристами в ряды «своих».

Истоки вольнодумческого мировоззрения Ермолова восходят, несомненно, к просветительной философии XVIII в. Вот перед нами тщательно переписанная тетрадь стихов из его архива - стихи большей частью относятся к девяностым годам XVIII в., то есть ко времени, когда Ермолову было двадцать лет или около того. Эта тетрадь - энциклопедия вольнодумства и политического вольномыслия XVIII в. Списывались стихи, которые понравились, совпадали с настроением и мыслями. Вот Истина появляется перед лицом человека и говорит:

Не бойсь, она сказала мне,
С умильностью подавши руку:
Забудь чертей и ад и муку,
Как будто видел их во сне.
Не мни, что четки и вериги
Любила я когда-нибудь;
Что спряталась в священны книги,
Стараясь смертных обмануть,
Что милы постные мне хари,
Обманщики и дураки,
И эти ползающи твари,
Носящи черны клобуки;
Что я загадку загадала,
Которой смысл прямой на смех,
Скрывая тщательно от всех,
Лишь этим гадинам сказала,
И что одних нелепых врак
Умы людские тмящий мрак
Для всех единственное средство
Достать небесное наследство.

Мысль о природном равенстве людей, противопоставленная феодальному утверждению первенства родовой аристократии, глубоко занимала Ермолова и была одним из самых стойких элементов его мировоззрения. В упомянутой выше энциклопедии вольнодумства XVIII в. мы найдем такие, например, вольные стихи о достоинстве и истинной цене придворной аристократии:

Сам[ойло]ва себе представим крайне бедство,
Что б был он, ежели б не дядино наследство?
И Раз[умовский] Петр, Рум[янцев] Михаил,
Которых мозг умом творец не отягчил,
Что б были бедные, когда бы не порода
И тысяч по сту в год им каждому дохода?

За три года до смерти Ермолов получил на просмотр свою биографию, написанную для кавказского сборника. В начале биографии прославлялись его предки, превозносился его дворянский род. Ермолов написал в ответ: «Алексей Петрович [Ермолов] не может иметь обширной родословной и разумеет происхождение свое ничего особенного в себе не заключающим». Личная цена человека, присущие данному лицу качества, а не порода и знатность были его критерием в оценке людей. Он был полон негодования и презрения к убийце Лермонтова Мартынову и говорил: «Уж у меня бы он не отделался. Можно позволить убить всякого другого человека, будь он вельможа и знатный: таких завтра будет много, а таких людей, каков Лермонтов, не скоро дождешься».

Именно отсюда выросла та особая, несомненно демократическая по духу, манера обращения с людьми, которая была свойственна Ермолову. Он взял за правило никогда не отвечать на приветствие сидя, - здороваясь, всегда вставал, хотя бы перед младшим армейским чином. Все знали, что торжественное обращение «Ваше Высокопревосходительство» вызывало его ироническое замечание о предпочтительности «титла» «Ваше Высокоблагополучие». Простота обращения немедленно распространилась и на Грибоедова: Ермолов чуть ли не сразу стал говорить с ним на «ты» и затрагивать щекотливую тему о высших петербургских сферах, которым он предоставил все почести, а себе взял «одни труды». Ермолов совершенно просто говорит Грибоедову: «Чего, братец, им хочется от меня?..»

Любопытная черта: демократический оттенок обращения Ермолова с подчиненными выливается в слово «товарищи», обращенное к солдатам. Ермолов гордится этим и пишет Денису Давыдову: «Немногие смели называть солдат товарищами»... Обращение «товарищи» Ермолов применял даже в приказах. Его приказ по войскам от 1 января 1820 г. с этим обращением привел офицерскую молодежь в восторг: «Мы беспрестанно читали, повторяли этот приказ и вскоре знали его наизусть», - пишет один из «ермоловцев». Это помогает комментировать одно место письма Грибоедова к Катенину из Тавриза от февраля 1820 г.: Грибоедов пишет, что проводит время то «с Лугатом персидским», то «с деловыми бездельями», то в разговорах «с товарищами». Подчеркивание у Грибоедова, как и у Пушкина, несет функцию кавычек: нет сомнений, что Грибоедов употребляет тут именно ермоловское слово.

Презрение к придворной клике и ненависть к бюрократии были постоянной чертой Ермолова, играли роль устоя в его мировоззрении. В записях 1816 г. он писал, что придворные всего мира должны составлять «нацию особенную» - «разность ощутительна только в степени утончения подлости, которая уже определяется просвещением». Под некоторыми его мыслями о взаимоотношениях феодальной верхушки и простого народа подписался бы любой декабрист и даже более поздние революционные деятели: привилегированные захватывают богатства, золото, а самому простому народу «если и останется кусок железа, и тот безжалостная судьба исковывает в цепи рабства и редко в острый меч на отмщение угнетения». 8 июля 1815 г. Ермолов записал в своем дневнике: «Торжество возвращения Людовика XVIII в Париж. Не приметно ни малейшей радости в народе».

Все только что изложенное говорит за то, что политическая оппозиционность Ермолова далеко не была в узком смысле слова «фрондой»: нет, она проистекала из определенных, противоположных режиму принципов мировоззрения - сложного и противоречивого, но в основах - противостоящего режиму. От изложенных выше устоев был уже один шаг до политической критики правительства и до деятельности против него.

*  *  *

Кюхельбекер не случайно придумал слово «ермоловцы». Нет сомнений, что это широкое содружество людей было объединено какими-то общими принципами свободолюбия и общими политическими настроениями. Вопрос о «ермоловцах» совершенно не изучен в литературе и нуждался бы в специальном исследовании. Естественно, что последующий процесс декабристов и поиски так и не открытого «тайного Кавказского общества» притушили свидетельства о «ермоловцах» и их настроениях в рукописном наследии эпохи, спрятали концы в воду, покрыли все молчанием. Поэтому исследователь оказывается в особо затруднительном положении.

Однако, пристально вглядываясь в первоисточники, можно уловить кое-какие остатки тщательно сглаженных черт, услышать еле доносящиеся отзвуки разговоров и настроений «ермоловцев».

Многочисленные данные свидетельствуют о наличии какого-то дружеского круга, объединенного общими настроениями. «Согласись, мой друг, что, утративши теплое место в Тифлисе, где мы обогревали тебя дружбою, как умели, ты многого лишился для своего спокойствия», - пишет Грибоедов Кюхельбекеру 1 октября 1822 г.; очевидно, он не случайно употребляет множественное число.

Неизвестный «ермоловец» сообщает в своих воспоминаниях, что приказ Ермолова со словом «товарищи» «привел всех нас в восторг» (1820). Знаменитое место грибоедовского письма к А. Бестужеву (от 22 ноября 1825 г.) об «оргиях Юсупова», которое обошло всю грибоедовскую литературу, характеризуя отношение Грибоедова к крепостникам, также содержит явное указание на наличие этого круга: «Одно знаю, что оргии Юсупова срисовал мастерскою кистью, сделай одолжение, внеси в повесть, нарочно составь для них какую-нибудь рамку. Я это еще не раз перечитаю себе и другим порядочным людям в утешение. Этакий старый придворный подлец!..»

Письмо, содержащее резкие политико-социальные мотивы, будет читаться и перечитываться Грибоедовым в каком-то кругу единомыслящих «порядочных людей». Сам Ермолов примерно в том же тоне пишет Денису Давыдову в феврале 1819 г., что его письма прочитывает «с приятелями, которые понимать их могут»; контекст письма явно говорит о политической тематике переписки: тут и «ропот твой против конгресса» (очевидно, Аахенского), и низкая оценка крупных деятелей, близких ко двору (Дибича), и необходимость писать к Давыдову не по официальной почте, а «для верности чрез Закревского».

Дон Хуан Ван Гален свидетельствует, что сразу приобрел, попав в ермоловский корпус, «очень много друзей» (1819-1820), - очевидно, это были «друзья», знавшие об его нашумевшем революционном прошлом. В Тбилиси разжалованных декабристов Оржицкого, Мих. Пущина и Коновницына немедленно стали приглашать на офицерские обеды - это также характеризует политические настроения кавказского офицерства ермоловского времени.

Заметим заодно, что Грибоедов напечатал написанные в 1824 г. «Случаи Петербургского наводнения», в частности, для того, чтобы его друзья в Грузии узнали, что он жив. Когда Грибоедова арестовали по делу декабристов, его сослуживцы порекомендовали фельдъегерю, если он не довезет его до Петербурга целым, более не приезжать на Кавказ, «ибо сие может быть ему (то есть фельдъегерю) вредно». Дибич в одном из позднейших рапортов Николаю I доносил: «Дух сообщества существует, который по слабости своей не действует, но с помощью связей между собою - живет. Сие с самого начала командования моего здесь не было упущено от наблюдений моих».

Вглядываясь далее в отдельные лица людей, побывавших на Кавказе в ермоловское время, нет-нет да и приходится заметить то ту, то другую черту вольнодумства, политического свободомыслия или особого интереса к крупным принципиальным политическим вопросам. Биографии этих лиц не изучены в литературе, сведения крайне скудны, сторона, нас интересующая, нарочито затушевана в документальном материале по причинам, изложенным выше, - тем ценнее дошедшие до нас отдельные черточки и отзвуки.

Отметим прежде всего, что нередко кавказцы прошли через тождественные этапы, роднящие их биографию со свободолюбивой молодежью столиц: они нередко являются участниками войны 1812 г., заграничных походов, они побывали в Париже, потом служили в тех же гвардейских полках, где находились и будущие декабристы. Генезис их вольнодумства разительно общ со всей массой свободолюбивой молодежи времени.

Общий облик Якубовича, Кюхельбекера, а также еще ранее побывавшего в кавказской ссылке П. Каховского - с этой стороны общеизвестен. Из декабристов, которые прошли через службу у Ермолова до декабрьских событий, кроме указанных Каховского, Якубовича, Кюхельбекера и других, надо отметить еще любопытную фигуру дяди декабриста Якубовича - Петра Максимовича Устимовича, принятого в тайное общество декабристом Перетцом еще в 1821 году. Грибоедов был коротко с ним знаком.

Отметим члена Союза Благоденствия, а затем и Северного общества - Гермогена Ивановича Копылова, служившего у Ермолова. Николай и Александр Раевские проходят через ермоловский корпус также в грибоедовские годы. Ермолов по связям с Самойловыми н Давыдовыми - старый друг и родственник семьи Раевских (в одном из рапортов Александру I он пишет, что Александра Раевского знает «с самых молодых лет его»). В 1819-1820 гг. Александр Раевский - спутник Ермолова по Кавказу; в одном письме к Давыдову Ермолов пишет, что Александр Раевский перескажет Давыдову все важные новости и заодно передаст знаменитый приказ, где солдаты названы «товарищами».

Но дело не ограничивается только декабристскими именами. Известно, что Ермолов предупредил Грибоедова об аресте и дал ему возможность уничтожить компрометирующие его бумаги. По свидетельству Дениса Давыдова, Ермолов доверил это дело своему адъютанту - Ивану Дмитриевичу Талызину, - ясно, что подобное дело можно доверить только политическому единомышленнику.

В этой связи интересно и упоминание Грибоедовым имени Талызина (письмо от 27 ноября 1825 г.) в ряду товарищей, сочувственно помнящих о В. Кюхельбекере. Поскольку другой адъютант Ермолова - Николай Васильевич Шимановский, по собственному признанию (в своих воспоминаниях), также участвовал в сожжении бумаг Грибоедова перед его арестом, надо упомянуть и его в среде «ермоловцев».

У Пестеля были сведения, что третий адъютант Ермолова - Николай Павлович Воейков - является членом тайного «ермоловского общества». Не решая тут вопроса о политическом тайном обществе, учтем, что это, несомненно, может свидетельствовать об его политических настроениях. Старший брат Воейкова - Александр Павлович - был членом Союза Благоденствия. Знакомец Грибоедова - Ренненкампф - близко сдружился с испанским революционером Ван Галеном. Пестель упоминает и второе имя известного ему члена Кавказского тайного общества - Василия Федоровича Тимковского, бывавшего на Кавказе в ермоловские времена. Сведения о тайном обществе в Кавказском корпусе были почерпнуты декабристом Волконским не только от Якубовича, но и непосредственно от Тимковского.

Несомненно восприятие новых политических веяний близким знакомцем Грибоедова, князем Давидом Осиповичем Бебутовым. Бебутов в своем эскадроне еще до службы на Кавказе уничтожил телесные наказания, причем сделал это демонстративно: велел на смотру вывезти все розги и палки, сложил их перед построенными солдатами и торжественно сжег. Бебутов «явно осуждал тиранство» над солдатами некоего штабс-капитана Попова, имел с ним столкновение перед фронтом, - тот оцарапал ему руку саблей, а горячий Бебутов «начал валять его по голове и плечам фухтелем».

Расположение полкового лагеря в провинциальной глуши и покровительство подполковника Алексеева позволило закончить все дело одним арестом Бебутова, а затем - дуэлью, после чего дело было совершенно замято. Позже Бебутов служил в ермоловском корпусе в Нижегородском полку и также дружил с испанским революционером Ван Галеном, служившим там же. Ермолов очень любил брата Д.О. Бебутова - Василия - и позже писал ему шутливо: «Некогда ты был моею собственностью», заканчивая словами: «Чувства дружбы моей к тебе всегда постоянны». Кюхельбекер также знал Д.О. Бебутова на Кавказе и был вхож в его семью; Грибоедов в одном из писем сообщает ему о смерти отца Бебутова.

Добавим к этому же кругу лиц князя Евсевия Осиповича Палавандова, лично знавшего Грибоедова (его воспоминания о Грибоедове записаны С. Максимовым). Е.О. Палавандов позже оказался в числе лиц, причастных к грузинскому заговору 1832 г. Он близок и с А.Г. Чавчавадзе. Интересно, что Палавандов был в числе тех грузинских друзей Грибоедова, перед которыми, вернувшись невредимым из петербургского заточения, Грибоедов был вынужден, хоть и в шутливой форме, «оправдываться» уже не в близости к заговорщикам, а в «непричастности к заговору».

Интересна фигура начальника штаба ермоловского корпуса - Алексея Александровича Вельяминова, несомненного «ермоловца». В одном из герценовских «Исторических сборников» имеется интереснейшая анонимная запись какого-то декабриста (Цебрикова?), где изложены надежды декабристов на поддержку восстания корпусом Ермолова. В этой записи Алексей Александрович Вельяминов отнесен к числу тех людей, которые «не сварили в желудке самодержавие и деспотизм».

До восстания надежда полагалась не только на Ермолова, но и на Вельяминова: «Что эти два человека могли бы сделать!» - восклицает аноним. Это свидетельствует о политических настроениях А.А. Вельяминова. Очевидно, эти настроения в каких-то существенных моментах совпадали с ермоловскими. Это и естественно, - нельзя предположить, чтобы всесильный «проконсул Кавказа», самостоятельно подбиравший себе ближайших помощников, выбрал бы в начальники штаба человека инакомыслящего.

Ермолов знал Вельяминова отлично и смолоду, - это был его старый сослуживец по гвардейской артиллерийской бригаде, затем по гренадерскому корпусу в Кракове; в 1815 г. в Париже Ермолов был неразлучен со своим «тезкою», - они вместе осматривали «все любопытное», посещали театры. Вельяминов отличался исключительными способностями и, по словам Дениса Давыдова, «редкой самостоятельностью характера». У него была обширная библиотека, в которой он, по свидетельству современников, проводил значительную часть времени.

Грибоедов хорошо знал Вельяминова и неоднократно передавал ему в письмах к Н.А. Каховскому свое «искреннее почтение». Сохранилось самое дружеское письмо А. Вельяминова к Якубовичу (из Баталпашинска от 18 августа 1823 г.). Прекрасный отзыв о Вельяминове дает испанский революционер Ван Гален. Шелковод А.Ф. Ребров, по-видимому, также относился к ермоловскому лагерю. По крайней мере, Грибоедов, узнав о перемене царей на престоле, именно Реброву доверяет в декабре 1825 г. крайне опасное в политическом отношении мнение: «В настоящую минуту идет в Петербурге страшная поножовщина».

О тесной дружбе Реброва с Ермоловым свидетельствует то обстоятельство, что в 1827 г., в самый тяжелый момент своей жизни, опальный Ермолов, уезжая с Кавказа, по пути завернул не к кому иному, как к Реброву, и пробыл у него несколько дней. Характерно, что в ермоловском дневнике, опубликованном частями и с жестокими цензурными пропусками и искажениями в погодинских материалах, именно это место было удалено.

Но особенно интересна фигура Александра Гарсевановича Чавчавадзе, одного из крупнейших грузинских поэтов, будущего тестя Грибоедова. Самое понятие «тесть» немедленно влечет за собою представление о значительной разнице возрастов, о принадлежности тестя и зятя к двум разным поколениям. В данном случае это представление надо значительно смягчить. Тесть Грибоедова родился в 1787 г., то есть был старше Грибоедова только на 8 лет.

Сын знаменитого князя Гарсевана Чавчавадзе, полномочного министра грузинского царя Ираклия при русском дворе, Александр Чавчавадзе родился в Петербурге, и его крестной матерью была царица Екатерина II. Он получил образование в одном из лучших петербургских пансионов и впервые приехал в Грузию в 1799 г. В самые юные годы его втянули в грузинское национальное движение, и он отдал дань дворянскому национализму: в 1804 г. пятнадцатилетний Чавчавадзе тайно бежал к царевичу Парнаозу. В том же году участники заговора были захвачены и арестованы, в их числе был и Александр Чавчавадзе.

Из общеполитических соображений, а также из уважения к заслугам отца Александр I помиловал молодого князя (приговоренного первоначально к ссылке в Тамбов на 3 года). А.Г. Чавчавадзе вызвали в Петербург и определили в Пажеский корпус, откуда он был выпущен в лейб-гвардии гусарский полк. Побыв некоторое время в Грузии адъютантом князя Паулуччи, А. Чавчавадзе принял затем участие в войне, в заграничных походах, побывал он вместе с русской армией и в Париже и, вернувшись в Россию в составе лейб-гвардии гусарского полка, был в Петербурге до 1817 г.

Таким образом поручик, а затем ротмистр Чавчавадзе некоторое время побыл в том же полку, в котором служили П.Я. Чаадаев, Н.Н. Раевский и П.П. Каверин. Только в 1817 г. Чавчавадзе вернулся на Кавказ в чине полковника, переведенный из лейб-гусарского в Нижегородский драгунский полк. Эти годы были серьезной жизненной школой для А. Чавчавадзе, - по-видимому, именно тогда начало формироваться его передовое мировоззрение.

А. Чавчавадзе входит вместе с Гр. Орбелиани, Н. Бараташвили и Вахтангом Орбелиани в плеяду передовых, прогрессивных грузинских романтиков, и творчество его отмечено вольномыслием и политическим свободолюбием. В широком потоке его страстной и нежной любовной лирики, тесно связанной с лирическим народным творчеством, встречаются и стихи на социально-политические темы. Историк Кавказа В. Потто пишет об А. Чавчавадзе, что муза его соединила в себе «обширное европейское образование с духом истого грузина... она одинаково сроднилась и со скептицизмом Вольтера... и с удалью грузинских народных бардов». Исследователи поэзии А. Чавчавадзе отмечают его свободолюбие, роднящее его с Байроном и Шелли.

В его застольной песне - блестки вольтеровского остроумия и кипящей полноты ощущения жизни:

Святоши должны подтвердить,
Что долг христианский - кутить:
           Вино Магомет запретил, -
           Назло ему будемте пить.

Наиболее острые в политическом отношении строки мы встречаем в стихах Чавчавадзе «Горе этому миру»:

Царь, чья судьба так завидно-беспечна,
Мрачными мыслями мучится вечно,
Ищет он новых богатств бесконечно,
Их добывая
Грабежом и насилием над простолюдином.

И царедворцы корыстной толпою
Братоубийственной встали войною
Друг против друга, деля меж собою
Все, что добыли
Грабежом и насилием над простолюдином.

Вы, бедняков затравившие псами,
Вы, что хотели их сделать рабами,
Знайте - вот так же случится и с вами!
Не вечно жить вам
Грабежом и насилием над простолюдином.

(Перевод Мих. Фромана)

Когда в Тбилиси было получено приказание об аресте Н.Н. Раевского (младшего) за сочувственное отношение к разжалованным декабристам, выполнить это приказание было поручено кн. А.Г. Чавчавадзе, но он уклонился от поручения, сказавшись больным.

В Грузии изучаемой эпохи можно наметить не менее трех центров, где велось оживленное обсуждение политических вопросов времени и развивалась передовая идейная жизнь. Это прежде всего Тбилиси, основной центр, затем Караагач - стоянка Нижегородского полка, где служил и некоторое время был полковым командиром А.Г. Чавчавадзе, где служили Якубович, Д. Бебутов, Мадатов, испанский революционер Ван Гален. Третьим центром был Цинандали, имение Чавчавадзе, где, как пишет историк Кавказа В. Потто, грузинское передовое общество сближалось с русским офицерством. Грибоедов бывал во время длительных своих пребываний в Грузии во всех этих трех центрах.

Грибоедов рано познакомился с А.Г. Чавчавадзе. Неизвестно, был ли он знаком с ним в Петербурге по лейб-гусарскому полку, где служили его близкие друзья - Чаадаев, Каверин и Раевский. Близко сошлись они уже на Кавказе. Дочь Прасковьи Николаевны Ахвердовой - Дарья Федоровна Харламова, неразлучная с семьей Чавчавадзе, помнит Грибоедова с детства, а В.К. Кюхельбекера называет «давнишним другом нашей семьи». Следовательно, знакомство Грибоедова с семьей Чавчавадзе и Ахвердовой уже имело характер прочной дружбы и постоянных посещений, во всяком случае в его пребывание в Тбилиси в 1821-1823 гг.

К.А. Бороздин, автор очерка о Нине Александровне Грибоедовой, относит близкое знакомство Грибоедова с домом Чавчавадзе уже к тому времени, когда Грибоедов перевелся из персидской миссии в Тбилиси чиновником по дипломатической части при Ермолове, то есть к периоду 1821-1823 гг. По воспоминаниям той же Харламовой, Грибоедов познакомился с Прасковьей Николаевной Ахвердовой даже раньше, еще в 1818 г., по всей вероятности, в дни самого первого приезда в Тбилиси, а именно тогда, когда состоялась его дуэль с Якубовичем. А.Г. Чавчавадзе служил в Нижегородском полку с 1817 г., а с конца января 1821 по лето 1822 г. исполнял должность командира Нижегородского полка, стоявшего в Караагаче.

Таким образом, в годы пребывания Грибоедова в Тбилиси, А.Г. Чавчавадзе мог постоянно общаться с ним то в городе, то в своем имении Цинандали, расположенном недалеко от Телави, то, может быть, и в самом Караагаче.

У Ахвердовых в Тбилиси на склоне горы, близ потока Салалык, был дом и «чудный волшебный сад». Чавчавадзе жили у Ахвердовых во флигеле; как пишет Д.Ф. Харламова, А.Г. Чавчавадзе, который был «соопекуном моей матери над сестрой Софи и братом Егорушкой, нанимал небольшой наш флигель рядом с нашим большим домом: в нем жила его мать, жена - княгиня Саломе, и дети Нина, Катенька и Давид. Целый день находились у нас девочки, а Катенька даже и жила у нас в одной комнате со мной и гувернанткой нашей Надеждой Афанасьевной, которой Грибоедов в одном из писем к матери шлет целый акафист приветствий». Грибоедов почти ежедневно обедал у Ахвердовых и Чавчавадзе и после обеда играл детям танцы.

Летом свидания переносились в имение Чавчавадзе, где всегда было шумно и полно гостей, главным образом из Нижегородского полка. Княжеский дом стоял на крутом берегу реки Чебохури, и с его балкона открывалась вся долина Алазани, покрытая бесконечными садами. Вдали белели стены и сакли старого Телави, высился величавый древний Аллавердынский монастырь, а на горизонте стеною вставали снеговые горы. С широкого и всегда чисто прибранного двора цинандальского дома посетитель вступал в старый сад. Испанец Ван Гален оценивал цинандальский виноград выше лучшего винограда Малаги. Нижегородцы жили дружной семьей, обычно обедали у полковника, часто съезжались в Цинандали. Тут происходили споры, живой обмен мнений, обсуждение политических событий, чтение литературных произведений, игры, конные состязания, шумные и веселые трапезы с застольными песнями.

12

*  *  *

«Тифлис скоро стал для меня вторым Петербургом», - замечает Ван Гален в своих мемуарах. Это был основной культурный центр Грузии. Тут стараниями Ермолова был открыт богатый офицерский клуб с библиотекой, которая выписывала не только русские, но и иностранные газеты, например, «Constitutionnel» - обычный источник информации о западноевропейских делах и для передовой молодежи Петербурга и Москвы. Выписывались и немецкие газеты. Среди русских газет и журналов выписывался, конечно, и «Сын отечества». «Газетные ваши вести я читаю с жадностью», - писал Грибоедов в своем письме в редакцию «Сына отечества» (1819).

О библиотеке этого клуба вспоминает в своих мемуарах Ван Гален. «Я член того клуба, который всякие газеты выписывает», - пишет о себе Грибоедов, очевидно, имея в виду именно этот клуб. Нельзя не вспомнить, что декабристы нередко ссылались на иностранную прессу как на источник своего вольнодумства; так, декабрист Фонвизин пишет, как влияли на него «иностранные газеты, в которых так драматически представляется борьба оппозиции с правительством в конституционных государствах». Матвей Муравьев-Апостол показывает: «Чтение иностранных журналов, а наиболее „Constitutionnel“, их (вольнодумческие мысли. - М.Н.) укореняли».

Новые документы из ермоловского архива рисуют живую картину того, с какой жадностью и с каким горячим сочувствием к революции передовая молодежь из Кавказского корпуса читает французские газеты, доносящие сведения о революционных европейских событиях. Неизвестный «ермоловец», имя которого друзья по понятным причинам скрыли под общим названием «молодого москвича из хорошей семьи», пишет Ван Галену (подлинник по-французски): «Дорогой конституционалист! Прими мою горячую благодарность за оба твои письма, принесшие столь хорошие новости. Здесь у нас европейские вести имеют цену, в других местах вовсе неизвестную. Сомневаюсь, чтобы существовал в мире еще какой уголок, где испанские события могли бы так поразить читателя, как нас они поразили в маленьком нашем собрании П... (en notre petite réunion de P........).

Когда европейские газеты появляются еженедельно и извещают о каком-либо политическом кризисе, каждый строит свои предположения, вслед за сим приходит развязка, и, если она совпадает с предсказаниями, ничего удивительного в том нет, ибо она уже обозначалась со всеми своими возможностями в многочисленных дебатах, где выставлялись все «за» и «против». Но вот для нас, столь чуждых делам мира христианского, вдруг сразу газеты за три месяца!

Мы читаем о восстании храбрецов на острове Леоне и видим, еще не дойдя до последнего номера, что Фердинанд приобрел популярность, что краеугольный камень Конституции положен торжественно в центре блестящей столицы, что нация, доселе считавшася бездейственной (taxée d’apathie), просыпается, потрясая........... (далее в подлиннике проставлено 11 черточек, соответствующих, по-видимому, числу пропущенных слов. - М.Н.) своим примером! Чуть успели мы перевести дыхание, как вот памфлет Шатобриана, - и мы видим, что он все еще не перестал лжепророчествовать (prophétiser à faux...).

Сколь счастливые перемены в твоем отечестве... история не являет нам ничего подобного, - это против всех теорий...»

Этот замечательный текст не нуждается в комментариях, - так и чувствуется в нем не только взволнованный и сочувствующий революции человек, но за ним и целая группа сочувствующих друзей, горячо обсуждающих европейские события. К сожалению, нельзя пока догадаться, кто именно скрыт под наименованием «молодого москвича из хорошей семьи» и что означает таинственная буква П.

В описанной атмосфере обсуждается не только положение России, но и западноевропейские события. Тут знают о положении Польши, конгрессах, об убийстве Зандом писателя Августа Коцебу. Сюда, на Кавказ, является и живое напоминание об этом взволновавшем всю Европу событии - сын покойника, Морис Августович Коцебу. Он женился на дочери Ховена, и Грибоедов, посмеиваясь в письме к Н.А. Каховскому над тем, что «покойник Август Коцебу» породнился с Ховеном, добавляет: «Следовательно, в Тифлисе нельзя будет откровенно говорить об его литературном пачканье? Нет нигде уже в Русском царстве свободы мнения». Явный намек на то, что Тбилиси - единственное место в «русском царстве», где признается «свобода мнения»...

Живым вестником событий, связанных с европейской революционной ситуацией, был на Кавказе испанский революционер дон Хуан Ван Гален. Фантастическая биография этого человека притягивала к нему сердца и возбуждала особое внимание. Ван Гален родился на родине испанской революции - на острове Леоне (1790). Юношей он вошел в народную испанскую борьбу против Наполеона и сражался вместе с «герильерос». Когда рухнула конституция 1812 г. и Фердинанд VII в 1814 г. возглавил реакцию, начались аресты конституционалистов и передовых деятелей. Испания покрылась сетью революционных обществ, подготовлявших открытое выступление. Ван Гален был другом полковника Квироги, его полковым товарищем.

Будучи членом тайного общества, готовящего переворот, Ван Гален был арестован в сентябре 1817 г. и заключен в тюрьму святейшей инквизиции, где подвергался мучительным допросам и пыткам (на особом станке ему выкручивали руки), но никого не выдал. Друзья организовали его побег из тюрьмы, участница герильи скрывала его некоторое время в своей квартире, наконец его переправили в Лондон. Терпя тяжелую материальную нужду, Ван Гален решил искать службу в такой стране, «которая никогда бы не была замешана в борьбу против Испании». Россия представилась ему именно такой страной. Через посредство банкира Тасте Ван Гален был представлен бывшему в то время в Лондоне Блудову и, заручившись письмами к графу Румянцеву, братьям Тургеневым и Бетанкуру, выхлопотал русский паспорт и отправился в Россию, захватив довольно легкий багаж, состоявший из «небольшого чемодана, хорошего здоровья и твердых решений...».

В 1818 г. он добрался наконец до Петербурга. Ходатайство о поступлении на военную службу встретило сначала решительный отказ Нессельроде: «и так слишком много иностранцев». Но друзья - а их вскоре немало оказалось около бежавшего от испанской инквизиции революционера - надоумили Ван Галена сразу проситься на военную службу в «теплую Сибирь», на Кавказ, куда и так попадают инакомыслящие. Посредничество адъютанта Александра I Андрея Голицына помогло делу, и Ван Гален был принят на службу к Ермолову майором в Нижегородский драгунский полк. Ермолов принял его отменно приветливо в той же станице Андреевской, где бывал у него и Грибоедов, и с первых же шагов Ван Гален начинает знакомиться, а потом и дружить с грибоедовскими знакомыми: Николай Самойлов, адъютант Ермолова, провожает его в кибитку главнокомандующего, Якубович, Бебутов, Чавчавадзе, Мадатов, Ренненкампф - его лучшие знакомые и сослуживцы.

Пути его и Грибоедова могли скреститься: последний возвратился из Ирана и пробыл на Кавказе с 3 октября 1819 по 10 января 1820 г., а Ван Гален, побыв недолго у Ермолова в Андреевской станице, переехал затем в Тифлис и отправился оттуда в Караагач, в Нижегородский полк 16 декабря 1819 г. Трудно предположить, чтобы друзья Грибоедова не осведомили его о прибытии нового и столь необыкновенного сослуживца. Сам Ван Гален знал о Грибоедове, что видно из его мемуаров: имя Грибоедова - в характерном испанском произношении «Гриваедов» («Grivaiedow», ср. «Jakouvowich») - дважды им упомянуто (в рассказе о дуэли с Якубовичем). Эта любопытная, сильно приукрашенная фантазией редакция, очевидно, восходит к рассказу Якубовича и выставляет обоих противников в лестном виде, оттеняя высокое чувство чести обеих сторон.

Узнав о победе испанской революции, Ван Гален немедленно принял решение вернуться на родину. Просьба отпустить его в революционную Испанию вызвала возмущение легитимистских чувств Александра I. Александр приказал Ермолову немедленно изгнать (expulser) мятежного испанца из русской армии, арестовать и под конвоем препроводить на границу, где выдать австрийскому правительству, которое в лице Меттерниха отнюдь не было склонно поощрять революционеров 1820 г. Несколько дней Ермолов скрывал приказ, наконец, вызвал Ван Галена, сообщил о случившемся и... о своем решении царского приказа не выполнять. Он собственноручно выписал Ван Галену паспорт до границы, своею рукою написал ему французский аттестат о подвиге при Хозреке, скрепил его своею личной печатью и подписью, перечислив вереницу своих высоких должностей.

Понимая, как опасно затеянное им дело и оберегая испанца, Ермолов посоветовал ему ни в коем случае не ехать ни через Петербург, ни через Москву, а ехать через Ростов-на-Дону и южные города прямо к самой границе - в Дубно, где находился в это время приятель Ермолова генерал Гогель, - Ермолов дал Ван Галену личное письмо к последнему. Узнав, что у Ван Галена нет денег на дорогу, Ермолов выгреб из ящика стола все свои деньги, какие у него были, - 300 золотых голландских дукатов (3300 франков), заставил испанца взять их, обняв его «с отеческою нежностью».

В английском тексте мемуаров Ван Галена содержится выразительная фраза: «Не нахожу возможным дать тут полное объяснение великодушного поведения со мною генерала Ермолова...» Книга выходила из печати при жизни Ермолова, и автор, очевидно, боялся ему повредить, хотя и сказанного в ней, разумеется, было больше чем достаточно для того, чтобы возбудить недоброжелательство царского правительства.

Приведенный тут материал вносит новое в освещение той общей обстановки, в которой создавалась на Востоке рукопись «Горя от ума». Мы видим, что здесь, в далекой Грузии, находит свой отклик русское революционное движение, европейская революционная ситуация и переход ее в революцию. В Грузии неожиданно встречаем мы и живого представителя европейской революционной борьбы, сюда приходят письма революционного генерала Мины, имя которого не менее известно, чем имя Антонио Квироги. Неожиданно встречаем мы тут не только полную осведомленность и горячую реакцию на европейские события, но и наличие передовых настроений и смелых поступков, вызванных революционным движением.

Укажем, что в тбилисском клубе, открытом Ермоловым, бывали путешественники из Индии, Греции, Хоросана. В декабре 1819 г. на службу в Нижегородский полк приехал капитан Унгерн, только что вернувшийся из заграничного путешествия; годом позже Караагач посетил известный французский путешественник Гамба с сыном, поручиком французской кавалерии. В порядке курьеза добавим, что на Кавказе в ермоловских войсках можно было встретить людей оригинальнейшей биографии: у Ермолова служил, например, карабахский татарин, принадлежавший к наполеоновскому корпусу мамелюков и входивший в личную стражу императора; он побывал с Наполеоном в Египте и Мадриде, получил из рук императора крест Почетного легиона за битву при Ваграме; во время отступления Наполеона из Москвы он был взят в плен и вернулся на родину, в Карабах.

*  *  *

Уже в связи с Неаполитанской революцией 1820 г. стали ходить слухи о том, что правительство предполагает послать русскую армию на усмирение восстания и что возглавит ее Ермолов. В конце 1820 г. Ермолов отправился посетить старика отца в Орле, а затем в Петербург, по служебным делам, ожидая, что Александр I тем временем вернется туда из Лайбаха.

Александр I вызвал Ермолова из Петербурга в Лайбах, предполагая поставить его во главе армии, направляемой на усмирение Пьемонтского восстания.

Ссылаясь на болезнь, Ермолов, получив рескрипт о вызове в Лайбах 19 марта, оттянул отъезд на целых две недели и явился туда лишь в самом конце апреля, когда Неаполь уже был взят австрийцами. Об отмене своего назначения Ермолов услышал тут, как сам он пишет в дневнике, «без сожаления», мотивируя это «робостью» явиться на той же сцене, где незадолго до этого действовали Суворов и Наполеон. Трудно поверить этому, зная характер Ермолова, - он как будто бы без «стеснения» орудовал против Наполеона на Бородинском поле в 1812 г. и не «робел» действовать на Кавказе, где некогда действовал Александр Македонский... Подобное «соперничество» с великими именами лишь вдохновляло его.

«Рассуждения мои, вероятно, казались основательными», - едко пишет он в своем дневнике.

Уже в это время Ермолов был, несомненно, осведомлен о существовании декабристского тайного общества. Более того, он совершает поступки, которые никак нельзя оценить иначе как самое бесспорное сочувствие декабристам. Проезжая обратно на Кавказ через Москву, Ермолов, как показывал Никита Муравьев на следствии, вызывал к себе декабриста Фонвизина, которого хорошо знал, и предупреждал его, что правительство осведомлено о тайном обществе. Действительно, правительство уже в конце 1820 г. получило сведения о Союзе Благоденствия.

Вероятно, осведомленность Ермолова восходила к его разговорам с императором и представителями высших сфер: положение его там в конце 1820 г. было чрезвычайно прочно и тайн от него не было. Ермолов не пожелал в данном случае хранить правительственную тайну и предупредил своего бывшего адъютанта Фонвизина, а по показанию Рылеева, и П.Х. Граббе, также бывшего адъютанта Ермолова, о том, что правительству все известно.

При встрече с Фонвизиным в Москве Ермолов воскликнул: «Поди сюда, величайший карбонари!» - и продолжал: «Я ничего не хочу знать, что у вас делается, но скажу тебе, что он (то есть Александр I. - М.Н.) вас так боится, как бы я желал, чтобы он меня боялся». Подобное предупреждение звучало почти поощряюще. Это слова друга декабристов, а не принципиального противника их движения. Разговор этот происходил, очевидно, в сентябре 1821 г., когда Ермолов проезжал через Москву, едучи обратно на Кавказ.

В это же время Ермолов, в сущности говоря, спас В.К. Кюхельбекера. В сентябре 1820 г., когда Грибоедов томился в Тавризе, Кюхельбекер выехал из Петербурга за границу, сопровождая камергера двора Александра Львовича Нарышкина в качестве секретаря. Европа уже бурлила. Сведения об испанской и неаполитанской революциях задолго до этого потрясли Петербург. Кюхельбекер готовился погрузиться в кипящую политическими волнениями, охваченную грозой Европу, заранее предвидя впечатление от «борьбы народов и царей». В стихотворении «Прощание» он писал перед отъездом за границу:

Пируй и веселись, мой Гений!
Какая жатва вдохновений!
Какая пища для души -
В ее божественной тиши
Златая, дивная природа...
Тяжелая гроза страстей,
Вооруженная свобода,
Борьба народов и царей.

Сначала Кюхельбекер побывал в Германии, незадолго до этого взволнованной убийством Коцебу; там же в ноябре 1820 г. он посетил в Веймаре Гете; в Ницце Кюхельбекер был как раз во время Пьемонтской революции. Значительное время он провел в Париже и на юге Франции. «Общественная жизнь здешняя поглотила меня», - писал он матери из-за границы. К сожалению, «Путешествие» или «Европейские письма» Кюхельбекера о его заграничном пребывании в 1820-1821 гг. остались неизданными, но дошедшие до нас отрывки этих путевых заметок, цитированные Ю.Н. Тыняновым, стихи Кюхельбекера и его письма к родным доносят до нас совершенно бесспорные доказательства того, как глубоко захватила его именно политическая и общественная жизнь Европы, потрясаемой революцией.

Предчувствия, выраженные в его стихотворении при прощании с Россией, полностью сбылись: он стал свидетелем «борьбы народов и царей». Поэтическое вживание в эту борьбу делало его самого действующим в ней лицом. Он как поэт был всецело на стороне борющихся с царями народов. Неразлучная с его поэтическим мировоззрением тема жизненного призвания поэта и жизненного подвига активного деятеля прекрасно воплощена в его стихах того времени. Эти переживания возникли еще в Германии, охваченной общественным брожением, как отклики на волновавшее всех греческое восстание. В стихотворении «К друзьям на Рейне» (1821) Кюхельбекер писал:

Да паду же за свободу,
За любовь души моей,
Жертва славному народу,
Гордость плачущих друзей.

В стихотворении «Ницца» Кюхельбекер предвидит гибель Пьемонтской революции, скорбя об этом неизбежном конце и горячо сочувствуя вольности:

Гром завоет. Зарев блески
Ослепят унылый взор.
Ненавистные тудески
Ниспадут с ужасных гор.
Смерть из тысяч ружей грянет,
В тысячах штыках сверкнет,
Не родясь, весна увянет,
Вольность, не родясь, умрет.

По приезде в Париж в марте 1821 г. Кюхельбекер сразу погрузился в кипящую политическую жизнь этой столицы мира. Сюда стекались все новости о ходе революционного движения, тут жарко и страстно, на все лады, обсуждались вопросы европейской политики. Кюхельбекер посещал заседания палаты депутатов, собрания политических деятелей, писателей, журналистов. Его приняла и оценила эта общественная среда. Бенжамен Констан, с которым он познакомился, организовал лекции Кюхельбекера, посвященные истории российской словесности, «в королевском Афинее в Париже».

Лекции Кюхельбекера (на французском языке) имели громкий успех, - позже он вспоминал, что ему «рукоплескал когда-то град надменный, соблазн и образец, гостиница вселенной». После одной из лекций, где Кюхельбекер говорил о значении вольного Новгорода и его веча в истории России, русское посольство приказало ему лекции немедленно прекратить и вернуться в Россию. Директор лицея Энгельгардт писал о Кюхельбекере: «Черт его дернул забраться в политику и либеральные идеи, на коих он рехнулся, запорол чепуху, так что Нарышкин его от себя прогнал, а наш посланник запретил читать и, наконец, выслал его из Парижа. Что из него будет, бог знает».

Кюхельбекер был выслан на родину в очень опасный политический момент: в жизнь уже проводилась тяжелая система реакционных мероприятий, вызванных восстанием Семеновского полка (октябрь 1820 г.). В армии была усилена слежка, обе столицы были под особым надзором, копились сведения о недовольных, об агитаторах. Судьба Кюхельбекера могла быть чрезвычайно тяжелой, если бы не помощь Ермолова. Кюхельбекер показывает об этом на следствии:

«В 1821-м году, возвратясь в С.-Петербург, вскорости после того, когда возвратился туда же из Лайбаха генерал от инфантерии Ермолов, я был рекомендован ему Александром Тургеневым и управляющим министерством иностранных дел графом Нессельродом и принят им на службу для особых поручений в Грузии с чином коллежского асессора».

Александр Тургенев, принявший столь живое участие в судьбе Кюхельбекера, писал П.А. Вяземскому о своих хлопотах в пользу попавшего в беду поэта. Переговоры кончились успешно, удалось добыть согласие императора. 6 сентября 1821 г. А. Тургенев писал Вяземскому: «Кюхельбекер едет сегодня или завтра с Ермоловым. Мы устроили его дело. Государь знал все о нем; полагал его в Греции и согласился определить к Ермолову. Я этому душевно рад и еду благодарить Ермолова».

Он гордо презрел клевету,
Он возвратил меня отчизне:
Ему я все мгновенья жизни
В восторге сладком посвящу,

писал Кюхельбекер о Ермолове.

Обо всей этой истории дано крайне неточное представление в биографии Грибоедова, предпосланной академическому изданию его сочинений. Там сказано, что, вернувшись в Россию, Кюхельбекер, «по рекомендации петербургских друзей и по личному желанию Ермолова (несомненно, поддержанному Грибоедовым)», получил место в Тбилиси. Грибоедов никак не мог высказаться по этому вопросу и «поддержать желание Ермолова», ибо в августе - сентябре 1821 г., когда разыгрывалась вся эта история, он был еще в Иране, а Ермолов - в Петербурге.

Кюхельбекер приехал в Грузию вместе с Ермоловым в конце 1821 г. Он быстро и близко вновь сошелся с Грибоедовым, для которого он был как бы живым посланцем революционной Европы, человеком, полным самых свежих новостей и впечатлений, тем, кто мог донести до него европейскую атмосферу во всей ее непосредственности и полноте.

Какую роль играли эти вести? Как для Кюхельбекера и Грибоедова, так и для декабристов они обостряли вопрос о России. Вести с революционного Запада были прежде всего, так сказать, «катализатором» - ускорителем созревания русской передовой общественной идеологии. Страстное желание принять участие в революционной борьбе Запада было лишь новым проявлением стремления к активному переустройству действительности.

«Я встретил здесь своего милого петербургского знакомого Грибоедова, - писал Кюхельбекер матери 18 декабря 1821 г. - Он был около двух лет секретарем посольства в Персии; сломал себе руку и будет жить теперь в Тифлисе до своего выздоровления. Он очень талантливый поэт, и его творения в подлинном, чистом персидском тоне доставляют мне бесконечное наслаждение».

Как указал Ю.Н. Тынянов, речь идет тут о восточной поэме Грибоедова «Странник», от которой дошел до нас лишь отрывок, известный под названием «Кальянчи». Кюхельбекер еще не пишет матери о чтении «Горя от ума», но можно предположить, что это чтение, вероятно, и началось тогда же или вскоре. Кюхельбекер был свидетелем возникновения комедии. «Грибоедов писал "Горе от ума" почти при мне, по крайней мере, мне первому читал каждое отдельное явление непосредственно после того, как оно было написано», - записал Кюхельбекер в своем дневнике.

Несколько произведений Кюхельбекера отражают желание участвовать в борьбе восставшей Греции:

            Века шагают к славной цели -
            Я вижу их, - они идут!
            Уставы власти устарели:
            Проснулись, смотрят и встают
            Доселе спавшие народы.
О радость! Грянул час, веселый час свободы.
Друзья! Нас ждут сыны Эллады!
Кто даст нам крылья? Полетим!..

Стихотворение «Пророчество» также призывает к участию в греческом восстании. Оно содержит упоминание и о месте, где было написано: Тбилиси. Характерна его связь с темой о пророке - о призвании поэта (1822).

Глагол господен был ко мне,
За цепью гор на Курском бреге:
«Ты дни влачишь в ленивом сне,
В мертвящей душу вялой неге!
На то ль тебе я пламень дал
И силу воздвигать народы?
Восстань, певец, пророк свободы!
Вспрянь! возвести, что я вещал».

В этой же сюите находится стихотворение «К Ахатесу», требующее особого внимания. Данная Ю.Н. Тыняновым датировка (1821) приблизительна и вызвана лишь тематикой стихотворения, посвященного греческому восстанию. Ахатес - Fidus Achates - друг Энея, верность которого стала символическим образом дружеской верности. Кто другой в эти годы, кроме Грибоедова, мог получить от Кюхельбекера столь лестное и высокое наименование? Мы не встречаем в 1821-1822 гг. около Грибоедова какого-либо иного человека, который был бы связан с Кюхельбекером столь же тесными узами дружбы.

Поэтому мне представляется правдоподобным, что стихи «К Ахатесу» адресованы именно Грибоедову, тем более что только что исколесивший Европу Кюхельбекер вполне может подойти под сравнение с Энеем. Если это так, то естественно сделать вывод, что Грибоедов и Кюхельбекер были одних политических настроений в бурные 1821-1822 гг. и оба горели желанием принять участие в борьбе. Каковы бы ни были индивидуальные окраски политических взглядов обоих друзей, не дошедшие до нас в утраченных документах, имеются все основания предположить, что близкая дружба была обусловлена общностью основных политических настроений:

         Аха́тес, Аха́тес! ты слышишь ли глас,
          Зовущий на битву, на подвиги нас?
          Мой пламенный юноша, вспрянь!
О друг, полетим на священную брань.
      Кипит в наших жилах веселая кровь,
      К бессмертью, к свободе пылает любовь,
          Мы смелы, мы молоды: нам
Лететь к Марафонским святым знаменам.
..................
И в вольность и в славу, как я, ты влюблен,
Навеки со мною душой сопряжен!
          Мы вместе помчимся туда,
          Туда, где восходит свободы звезда...

Обращает на себя внимание и биографическое совпадение: Грибоедов, несомненно, был влюблен и в вольность и в славу. Опять стихи Кюхельбекера оказываются зеркалом, в котором отражается уже не только тематика разговоров с другом, но и политические настроения Грибоедова, относящиеся к периоду интенсивной творческой работы над «Горем от ума».

Восстанавливая тут идейную среду, окружавшую Грибоедова во время создания «Горя от ума», отметим и его состояние в это время: он был на подъеме, полон сил и энергии. В 1821 г. в Тбилиси Кюхельбекер запечатлел его в творчестве - это полный жизни и подъема портрет: деталью этого портрета явилась даже «резво-скачущая кровь», насмешившая Пушкина:

Но ты, - ты возлетишь над песнями толпы!
       Певец, тебе даны рукой судьбы
       Душа живая, пламень чувства,
Веселье тихое и светлая любовь,
       Святые таинства высокого искусства
       И резво-скачущая кровь.

Перед нами - пример глубокой творческой дружбы, взаимодействия поэтов. В дружеском общении раскрывалось немало тем, касавшихся творчества: постоянно занимала Кюхельбекера и Грибоедова тема высокого призвания поэта и гражданского служения, вопрос о русском языке, об особенностях поэтического русского слога, о высоких формах гражданской поэзии; обсуждались вопросы народности в литературе и особенности реалистической драматургии. Но для настоящего исследования необходимо подчеркнуть тему высокой политической идейности.

Такова была подлинная атмосфера создания национальной русской комедии, которая писалась в такие необыкновенные годы революционного подъема. В этом отношении поэзия Кюхельбекера - как бы зеркало тематики разговоров с Грибоедовым. И Кюхельбекер и Грибоедов, несомненно, прекрасно осведомлены о политических событиях. Кюхельбекер сокрушенно каялся на следствии в 1826 г.: «Клянусь и обещаюсь воздержаться впредь от всяких дерзких мечтаний и суждений касательно дел государственных, ибо уверился, что я для сего слишком недальновиден...»

Отсюда можно умозаключить, что раньше он никак не воздерживался от дерзких мечтаний и суждений касательно дел государственных и полагал себя в суждениях дальновидным. Поэтому кое-когда ясно звучащая для нас в его стихах политическая тематика - лишь часть, осколок разговоров с Грибоедовым. Разговоры были еще богаче и, несомненно, касались «дел государственных».

И Кюхельбекер и Грибоедов были в политическом отношении чрезвычайно образованными и хорошо осведомленными людьми своего времени. Отдельные отзвуки, мелкие признаки этой осведомленности то тут, то там мелькают в документальном материале. Стихотворение Кюхельбекера «Пророчество», относящееся к 1822 г., - отзвук прекрасной осведомленности о международном положении: он вполне в курсе дел, ему прекрасно известна позиция по отношению к восставшим грекам, которую заняла Англия, известна английская оценка положения в Турции.

Осведомленность в революционной истории прошлого прорывается даже в ответах Кюхельбекера следствию: «Высочайше учрежденному Комитету известно, какое различие, какая противоположность даже мнений, видов и целей открылась в течении Французской революции между членами одного и того же первоначально Политического клуба». Можно усомниться, чтобы эти тонкости были хорошо известны членам следственного комитета, но Кюхельбекеру-то они, несомненно, были ясны. «В навруз (первый день иранского Нового года. - М.Н.) мы, как революционные офицеры, перед нами церемониймейстер, проезжаем несколько улиц...» - пишет в 1819 г. Грибоедов в своих путевых записках. И тут случайная ассоциация ведет к сложной сумме конкретных сведений о революции, ее истории и быте.

Как видим, общение Грибоедова с Кюхельбекером далеко не ограничивалось чтением Библии, восторгом перед ее поэтическими красотами, пристрастием к славянизмам и обсуждением легенд Востока. Пушкин, обращаясь к Кюхельбекеру в стихах, посвященных лицейской годовщине, писал:

Приди; огнем волшебного рассказа
Сердечные преданья оживи;
Поговорим о бурных днях Кавказа,
О Шиллере, о славе, о любви
.

Что означают «бурные дни Кавказа»? Неужели они «бурные» только потому, что Кюхельбекер тут дрался на дуэли с Похвисневым и падал с лошади? Не шире ли и не глубже ли этот пушкинский образ? Впечатления от великих европейских событий, замысел бежать к восставшим грекам - не входит ли и это все в пушкинский эпитет?

*  *  *

Подведем некоторые итоги. Мы обрисовали общественную атмосферу первого восточного периода жизни Грибоедова, когда загорается особым творческим пламенем замысел «Горя от ума» и, загоревшись, вступает в период своего окончательного становления. В это время детализируется, разрабатывается общая композиция пьесы и пишутся два ее первых акта.

Особо надо подчеркнуть обычно упускаемый из виду или мало характеризуемый первый творческий момент - разработку общей композиции. Логически этот процесс, очевидно, сначала предшествовал, а затем и сопутствовал работе над двумя первыми актами. Нельзя было, оживив старый замысел, сразу сесть за первый акт, не продумав еще и еще раз предполагаемого хода действия в целом. Нельзя было набросать первую сцену с Лизой и часами у закрытой комнаты Софьи, не соотнеся ее с последующим развитием действия, не осознав внутреннего взаимодействия следующих сцен пьесы с первой.

Конечно, работа над композицией - органический элемент всего последующего творческого труда Грибоедова: существенные моменты развертывающегося сюжета, которые для нас полностью срослись с пьесой и совершенно от нее неотделимы, приходили ему в голову и в самом конце творческого периода; так, известно, что сцену под лестницей в последнем акте он придумал уже в 1824 г., когда ехал из Москвы в Петербург. Но, конечно, основная разработка композиции логически не может не относиться в самой значительной своей части именно к началу усиленной работы над пьесой. Поэтому первая половина работы над «Горем от ума», протекшая на Востоке, имеет особое значение. Отсюда и важность восстановления той общественной атмосферы, в которой она протекала.

Мы видим, что интересующее нас время полно глубоких впечатлений общественного характера и возбужденных ими ответных волнений. Творчество Грибоедова развертывалось в годы живого общения с такой передовой товарищеской средой, которая взволнованно и глубоко реагировала на общественные процессы в своей стране и на революционные события. Это ободряло, напрягало, углубляло работу мысли Грибоедова над положением своей родины. Это вызывало к жизни обоснованные соображения о возможности революционного взрыва и в России.

Страстное желание принять участие в европейских событиях - прийти на помощь восставшей Греции, например, - было прежде всего проявлением жажды деятельности и для своей родной страны, формой неудовлетворенного желания быть активным. Конечно, в этом сложном процессе, в восприятии действительности такой своеобразной и глубокой личностью, какой был Грибоедов, было целое море индивидуальных оттенков, которое исследователь не в силах восстановить, несмотря на все свои труды, - иногда по причине гибели драгоценных документов, которые это отражали, иногда и в силу того, что эти особенности вообще не были запечатлены в документальном материале. Однако основная линия ясна и в результате изложенного выше. Совершенно ясно, что распространенный вывод о том, что Грибоедов на Востоке будто бы «терял связи с политическим движением», полностью неправилен.

Однако ряд индивидуальных и немаловажных моментов творчества в изучаемый восточный период все же дошел до нас: напомним прежде всего об особой сосредоточенности мысли Грибоедова на ходе исторического процесса, на движении истории. Мысли об этом предшествовали творческой вспышке, разгару творчества над комедией, были ее спутником и фоном творчества. Важно и непрерывное восприятие восточных впечатлений - Кавказа и Ирана - в историческом плане, в соотношении их к историческому процессу. Поистине, «от одного конца Европы до другого», как говорил Пестель, было видно «везде одно и то же»...

Исторический процесс шел вперед, развивался, каждая страна находилась на каком-то закономерном этапе развития, Иран пребывал на уровне наблюдений Олеария, шах походил на Елизавету, дщерь Петрову... Хлынувшие далее впечатления от европейских революций только усилили и углубили этот же процесс и, главное, обострили восприятие самой России - родины - в ее историческом движении.

Сравнение родины с волнующимся Западом, понимание человека как активной силы, творящей историю, требование активности от себя, восприятие признаков нового в истории родины, понимание ее настоящего как движущегося к какому-то разрешению комплекса событий и напряженное ожидание их исхода - Пестелево «должно же что-нибудь произойти», столь свойственное всему декабристскому кругу, - таковы были важные черты творческого процесса.

Память неизменно уводит Грибоедова в Россию. В отдалении от родины он воспроизводит ее образы с особой яркостью. Творческая работа над «Горем от ума» была для Грибоедова жизнью на родине и участием в ее борьбе.

В это время Грибоедов еще был полон веры в радостный, положительный исход работы исторических сил и веры в себя. Пока еще - на изучаемом этапе - нет признаков никакого политического «скепсиса». Он пока все еще похож на Александра Одоевского 1825 г., о котором также можно было бы сказать, что у него «резво-скачущая кровь».

Особенности творческого процесса «Горя от ума» связаны с острым чувством иранского одиночества и тоски по родине. «Процветаем в пустыне, оброшенные людьми и богом отверженные», - пишет Грибоедов Н.А. Каховскому из Тавриза в декабре 1820 г. Он мечется и томится в иранской пустыне. «Что ж ты скажешь, мое золото, коли я вытерплю здесь два года?» - пишет он Бегичеву в 1819 г. Тем острее были воспоминания о родине, желание жить в ней хотя бы в воображении. Вспоминалась она вся - в деталях и конкретных картинах.

Вспоминался чердак Шаховского, сам Шаховской, его «горячность в спорах», Катерина Ивановна - «не поверишь, как память об этом обо всем иногда развеселяет меня в одиночестве, в котором теперь нахожусь». Известия из России шли мучительно медленно и не могли насытить жажды сведений о родине: «До меня известия из России доходят, как лучи от Сириуса, - через шесть лет», - пишет Грибоедов Катенину в феврале 1820 г. «Письма тех, которые меня помнят, томятся целый век на почте, пока мне удастся их оттуда получить».

Грибоедов - глубоко общественный человек - жадно ловил известия из России: «Наведываюсь у приезжих обо всем, что происходит под вашим 60 градусом северной широты; все, что оттуда здесь узнать можно, самые незначащие мелочи сильно действуют на меня, и даже газетные ваши вести я читаю с жадностию», - пишет Грибоедов в редакцию «Сына отечества» (1819). В отличие от Грузии, в Иране Грибоедов не имеет нужной ему сочувствующей, воспринимающей людское среды. Он, хорошо знавший себя, предвидел эту сторону, когда в разговоре с Нессельроде еще до своего отъезда в Иран говорил: «Музыканту и поэту нужны слушатели, читатели; их нет в Персии...»

В письме к Катенину в феврале 1820 г., хоть и в шутку, а не без горечи приводит он арабский стих: «Худшая из стран - место, где нет друга». Он с горечью вспоминает и о том, что в Петербурге «много было охотников до моей музы». Творчество Грибоедова на глубоко русскую тему требовало именно русской среды: читать некому, сотруженники не русские. Творчество вспыхнуло и долгое время длилось, когда он попал в Тбилиси, общественная среда которого описана выше. Это уже не было иранским одиночеством, - тут была жизнь, связанная с родиной, сюда стекались вести из России, тут были сочувствующие и друзья, первым из которых был Кюхельбекер.

Мы знаем, что Грибоедов, закончив «Горе от ума», многократно и охотно читал его товарищам и литераторам в разнообразных кружках Петербурга (подчас «в закоулках», как говорил сам) и даже уставал от этих чтений. Но, очевидно, чтение законченного произведения - это было для него одно, а чтение в процессе еще незавершенного творчества только что созданных сцен - совсем другое.

Он читает вновь созданные сцены и в процессе творчества, но только очень близким друзьям - Кюхельбекеру, позже Бегичеву и его семье, в деревне Бегичевых, где он тогда жил. Но читать еще не завершенное произведение, только что созданные его сцены не столь близким людям, как Кюхельбекер и Бегичев, он явно не мог: когда в мае 1822 г. Кюхельбекер после дуэли с Похвисневым вынужден был уехать с Кавказа, Грибоедов писал ему (в октябре 1822 г.): «Теперь в поэтических моих занятиях доверяюсь одним стенам. Им кое-что читаю изредка свое или чужое; а людям - ничего: некому».

Только бы не остаться на Востоке, только бы вернуться в Россию - такова постоянная мысль Грибоедова. Он то просит об отставке (1820), то тревожится, как бы Ермолов не нашел ему места судьи или учителя в Тбилиси. Однажды он его просил об этом, но это может закрепить его в Грузии, и он пишет Н.А. Каховскому письмо с просьбой помешать исполнению своего прежнего желания.

Из очерченного ясно: творческая работа над «Горем от ума» была для Грибоедова жизнью на родине и участием в ее борьбе. Он включался через нее именно в то историческое движение времени, которое он так остро ощущал и над которым так много думал на Востоке.

Замысел развивался и ширился, вставали образы, воспроизводившие дорогую - и столь недостижимую - русскую жизнь. Автору было только двадцать пять лет или немногим более. Иранские степи, чужие дома, плоские кровли выжженного солнцем Тавриза, грузинские сакли и горы Кавказского хребта, Арарат, тбилисские улицы, виноградники Цинандали и старый монастырь у Телави, раскаленный от солнца воздух иранской пустыни, духота летней грузинской ночи и томящая жара полудня - все это исчезало. Зимнее утро смотрело в московский дворянский дом сквозь щели ставен.

Играли большие часы в столовой. По московским улицам давно валил народ, в доме поднимался шум и ходьба - мели и убирали. Те семьсот верст, которые отделяли Москву от Петербурга, - их можно было пролететь на русских полозьях сквозь снежную бурю и ветер за сорок пять часов для свидания с любимой девушкой. Вечером слышалась музыка, танцевали под фортепьяно в московском барском доме. Старуха битый час ехала с Покровки - бушевала московская метель. Старый барин, член «Английского клоба», хлопотал о выгодном для дочери женихе.

Все было по-особому мило, все это было родным, русским, московским, с «особым отпечатком». Но вместе с тем в этом родном и знакомом мире сейчас же рождалось отталкивание и притяжение, ненависть и любовь, презрение и восхищение: он двигался, этот родной и любимый мир образов, двигался по тонко подмеченному, уловленному, схваченному в действительной жизни направлению - вместе с движением всего человечества. В силу этого движения любимая родина шла к своей высокой судьбе.

В этом движении родины, в борьбе за ее новую жизнь, за ее высокую судьбу надо было участвовать со всею страстью. Молодой герой, которому были доверены мысли и чувства молодого автора, защищал их от суда старого мира. «А судьи кто?» - гневно спрашивал он, бросаясь в бой. Единый мир образов, милый в целом, как мог он быть мил только художнику, двигался коллизей двух противостоящих миров, двух лагерей. «Дух времени» заставлял «умы клокотать». Поднимался занавес. Начиналась Комедия.

13

[img2]aHR0cHM6Ly9wcC51c2VyYXBpLmNvbS9jODUwNTI0L3Y4NTA1MjQ2NzAvMTYwYjMzL0wyTGViNlMxS2Y0LmpwZw[/img2]

Художник А.А. Дронов. Портрет Александра Грибоедова (юноши). 1994 г. Бумага, акварель. 45 х 35,2 см. Государственный историко-культурный и природный музей-заповедник А.С. Грибоедова "Хмелита".

14

Часть II

«Горе от ума»

«...будущее  оценит достойно сию
комедию и поставит ее в число первых
творений народных».   
 
                             

Декабрист А. Бестужев.

Глава I

Два лагеря

«Драматического писателя должно судить по законам, им самим над собою признанным», - писал Пушкин А. Бестужеву после чтения «Горя от ума». План и завязку комедии он относил далее именно к области этих законов. В чем же существо завязки пьесы, ее плана, а стало быть, и того композиционного стержня, на котором держится развитие сюжета? Автор волен придумать любую завязку и избрать любой композиционный стержень, но, выбрав их, он уже признает их внутренние законы и покоряется тому внутреннему движению, той причинности, которую они порождают.

Вдумываясь в композицию пьесы «Горе от ума» и порожденные ею внутренние законы взаимодействия героев, мы ясно различаем в пьесе два лагеря: лагерь молодой России, представленный Чацким, и лагерь крепостников, защитников косной старины, представленный Фамусовым, Скалозубом, Хлёстовой и многими другими. Пафос героя в том, что он борется один против многих. Но тем не менее нужно говорить о лагере, к которому принадлежит герой, а не о герое-одиночке.

За Чацким с большим искусством и тактом художника беглыми и тонкими линиями второго плана очерчены его сторонники. Это не только двоюродный брат Скалозуба, который оставил вдруг службу, хотя ему следовал чин, «крепко набрался каких-то новых правил» и «в деревне книги стал читать». Это не только князь Федор, племянник княгини Тугоуховской, который обучался в вольнодумном Петербургском педагогическом институте и в силу этого «чинов не хочет знать».

Очевидно, к тому же лагерю принадлежат и «профессоры» Педагогического института, упражняющиеся в «расколах и безверьи». Отнесем сюда и студентов, обученных «расколам и безверью», представленных уже упомянутым князем Федором. Сюда же относятся сторонники «ланкарточных взаимных обучений», а также какие-то люди, руководящие ученьем и обучающиеся в этих - «как бишь их» - пансионах, школах, лицеях, от которых старуха Хлёстова впрямь готова сойти с ума.

Не забудем, что, по словам Софьи, Чацкий «в друзьях особенно счастлив», очевидно, эти друзья - его единомышленники, ведь не Скалозубы же они. В жизни Чацкого наступил момент, когда ему стало «скучно» в доме Фамусовых, даже несмотря на любовь его к Софье, - и он «съехал» оттуда - очевидно, не в пустыню и одиночество, а в какой-то оживленный мир единомышленников, тех самых «друзей», о которых говорит Софья.

«Теперь пускай из нас один, из молодых людей, найдется: враг исканий, не требуя ни мест, ни повышенья в чин, в науки он вперит ум, алчущий познаний», - говорит Чацкий во множественном числе о представителях молодого поколения, - явно не об одном из них, а о многих. Тот «недруг выписных лиц, вычур, слов кудрявых», у которого в голове найдутся здравые мысли и который будет протестовать против раболепства перед иностранцами, - этот недруг может найтись, по мнению Чацкого, «и в Петербурге и в Москве». «Вот то-то, все вы гордецы! Спросили бы, как делали отцы? Учились бы на старших глядя!» - восклицает Фамусов, не случайно употребляя выразительное множественное число.

Когда Фамусов говорит: «Ужасный век!» - и добавляет: «Все умудрились не по летам», - он явно говорит о каких-то многих представителях молодежи. Когда Чацкий говорит, что нынче «вольнее всякий дышит», он тоже говорит о каких-то многих своих сторонниках, ощущающих нужду в этом вольном дыхании. «Где - укажите нам - отечества отцы...» - говорит Чацкий Фамусову, и это множественное число - отнюдь не риторическая формула. Когда Фамусов говорит, что «нынче пуще чем когда безумных развелось людей и дел и мнений», - он явно говорит о многих, а не об одном Чацком.

«А? как по-вашему? По-нашему смышлен», - восклицает Фамусов о низкопоклонном Максиме Петровиче, и это множественное число с большой выразительностью говорит именно о двух лагерях. Очевидно, уже существуют многие люди, готовые осмеять придворного низкопоклонника, отважно жертвующего затылком для потехи власть имущих, - иначе Чацкий не употребил бы выражения: «Нынче смех страшит и держит стыд в узде». Ведь пугал, очевидно, не смех какого-то одного человека, а смех многих, расходящимися раскатами звучавший по России. Множественное число многих глаголов и существительных - своеобразный персонаж комедии, и персонаж немаловажного значения.

Таким образом, круг единомышленников Чацкого гораздо шире, чем кажется с первого взгляда. Необходимо говорить именно о двух лагерях в пьесе. И лишь пафос героя и драматизм его положения оттенен тем, что вот тут, в доме Фамусова, он борется один против многих.

Наличие двух лагерей в пьесе представлялось важнейшим композиционным моментом и самому автору. Грибоедов пишет в своем известном письме к Катенину о «Горе от ума», характеризуя позицию героя в пьесе: «Этот человек разумеется в противуречии с обществом, его окружающим». «Разумеется» не взято в запятые, это не вводное слово, - это глагол в роли сказуемого данного предложения. Дополнительно углубляет и комментирует эту же сторону дела В.К. Кюхельбекер: «В "Горе от ума", точно, вся завязка состоит из противоположности Чацкого прочим лицам... Дан Чацкий, даны прочие характеры, они сведены вместе, и показано, какова непременно должна быть встреча этих антиподов, - и только».

Кюхельбекер справедливо полагает, таким образом, что движение в пьесе дается антагонизмом двух лагерей. Мы вправе предположить, что это мнение - не случайное умозаключение далекого читателя, а результат многократного обсуждения пьесы и ее замысла с другом - Грибоедовым. Употребляя выражение Леонардо да Винчи, «il primo motore» («первый двигатель») пьесы - общественная коллизия, наличие двух лагерей.

В каком отношении к ней развивается любовная драма? Раскрытая в своих глубоких пружинах и тонко прокомментированная И.А. Гончаровым, она стала общепризнанным элементом сюжета. Нередко отношение любовной драмы к общественному содержанию пьесы формулируется в грибоедовской литературе так: она-де существует «самостоятельно», «кроме» социального содержания. Никак нельзя с этим согласиться. Любовная драма развивается в глубокой связи с коллизией двух лагерей. Эта коллизия как бы кольцом охватывает любовную драму и несет ее в себе, соединяя свое движение с ее развитием и придавая ей особую остроту. Герой принадлежит тому социальному миру, который противостоит лагерю его соперника.

Представим себе на одну минуту, что соперник Чацкого - человек одного с ним лагеря, одних убеждений, некий Чацкий № 2, какой-либо Каховский или Якушкин, личные романы которых теперь хорошо известны. Мы немедленно чувствуем, как начинает колебаться самый костяк композиции пьесы. Мы потрясаем самую систему событий и хотим извлечь из нее нечто такое, на что пьеса опирается, на чем держится все соотношение ее частей.

В самом деле: Чацкий, вернувшись в Москву, находит, что сердцем Софьи овладел Чацкий № 2, собрат по убеждениям. Любовное столкновение сейчас же теряет элементы общественной коллизии, и, что самое важное, пьеса вообще останавливается. Перестают действовать именно те признанные самим автором над собою законы, которые пустили в ход движение пьесы. В предположенном нами случае исходов любовного конфликта могло бы быть только два: Чацкий мог бы противодействовать благородному сопернику или содействовать ему.

В первом случае Чацкий мог бы вступить в борьбу с соперником лишь на «общечеловеческой» основе противопоставления одного сильного чувства другому, и «Горе от ума» немедленно исчезло бы вообще, полностью переродившись в чисто любовную пьесу. Во втором случае, если Чацкий, движимый чувством благородного самоотречения, в силу каких-то особых поводов отказался бы от своей любви и стал бы помогать другу отбивать Софью у лагеря Фамусовых, Чацкий немедленно стал бы второстепенным лицом, а пьеса также перестала бы быть «Горем от ума».

Держит любовную интригу в том виде, в каком она раскрывается в пьесе, именно общественное противоречие - столкновение двух лагерей. Социальная коллизия охватывает любовную драму, несет ее в себе и вместе с тем движется в ее эпизодах, как кровь в сосудах организма. Если соперник Чацкого принадлежит одному с ним лагерю, Чацкий уже не может сказать Софье: «Когда подумаю, - кого вы предпочли...» Он уже не имеет никаких оснований воскликнуть о сопернике: «Она его не уважает!» или: «Шалит, она его не любит...»

Более того, - новое обстоятельство начинает касаться прямо всех деталей пьесы, даже мелких этапов ее внутреннего хода, и пожирать их, как пламя пожирает рукопись. Не будем уже говорить о том, что пьеса рухнула бы еще до приезда Чацкого: Якушкин не ответил бы озадаченному Фамусову, что спешил на его голос «с бумагами-с», а, застигнутый отцом врасплох, конечно, действовал бы открыто и прямо, - и приехавший Чацкий застал бы бурную развязку пьесы вместо начала первого акта.

И первый разговор Чацкого с Софьей существеннейше меняется, и даже не столько меняется, сколько полностью исчезает: она, привыкшая к таким же разоблачительным речам Чацкого № 2 и, очевидно, любящая эти речи любимого человека, не будет иметь решительно никаких оснований воскликнуть: «Гоненье на Москву!» или: «Не человек, змея!», или язвительно предложить Чацкому свести его с тетушкой, «чтоб всех знакомых перечесть». Да и на балу не произошло бы никакого скандала, потому что Чацкий не имел бы повода смеяться над Молчалиным - «громоотводом», умеющим моську вовремя погладить...

Не менее двух лагерей должно существовать во всяком драматургическом произведении. Автор волен силою своей художественной фантазии создать любые сталкивающиеся группы, выдумать их. Существенным качеством «Горя от ума» является то, что конфликт противоборствующих групп не выдуман автором, а кровно принадлежит исторической действительности. Лагери, с огромной новаторской смелостью выведенные на сцену Грибоедовым, были явлением самой русской жизни.

Более того - дифференциация двух лагерей дошла до быта, до повседневности. За ней не надо ездить на квартиру к Никите Муравьеву или выискивать ее на сборищах у декабриста Глинки. Нет, она налицо, в сущности, повсюду, так глубоко захватила она дворянское общество. Тончайшей художественной чертой «Горя от ума» является именно то обстоятельство, что общество делится на два лагеря, собственно говоря, в первой попавшейся и самой обыкновенной дворянской гостиной. Никаких особых сборищ нет в доме Фамусовых - это рядовой дворянский дом. Чацкий приезжает туда не сражаться со староверами, а на свидание с любимой девушкой. И, приехав совсем для другого, он немедленно выявляет собою деление общества на два лагеря.

Но это еще не все. Создавая глубоко реалистическое произведение, Грибоедов воспользовался формой классической светской комедии: он сохранил и внешние ее признаки - пресловутые «три единства» - места, времени и действия. Но, заставив эту форму служить новой эпохе и новым целям, он сейчас же оказался новатором и в области самой формы. Явившись автором русской национальной комедии, отражающей новую эпоху и служащей ее задачам, Грибоедов развернул действие прежде всего силой реального исторического конфликта двух общественных лагерей.

Продолжим приведенную ранее цитату Кюхельбекера: «Дан Чацкий, даны прочие характеры, они сведены вместе, и показано, какова непременно должна быть встреча этих антиподов, - и только. Это очень просто, но в сей-то именно простоте - новость, смелость, величие того поэтического соображения, которого не поняли ни противники Грибоедова, ни его неловкие защитники». Кюхельбекер тут совершенно прав. Поэтому и форма классической комедии не мешает нам не только признать Грибоедова реалистом, писателем новой эпохи, но одновременно и новатором формы.

Карл Маркс пишет: «Обычной судьбой нового исторического творчества является то, что его принимают за подобие старых и даже отживших форм общественной жизни, на которые новые учреждения сколько-нибудь похожи». Основная мысль этого утверждения применима и к данному случаю. Новаторство в старой классической форме отметили и современники, - выше цитирован Кюхельбекер.

Напомним П. Вяземского: «Самые странности комедии Грибоедова достойны внимания: расширяя сцену, населяя ее народом действующих лиц, он, без сомнения, расширил и границы самого искусства. Явление разъезда в сенях, сие последнее действие светского дня, издержанного на пустяки, хорошо и смело новизною своею». Прекрасные слова! Конфликт двух общественных лагерей и потребовал «народа» действующих лиц. Это - момент создания социального портрета общественной группы. Пустоту светского дня, издержанного на пустяки, можно было подметить и понять, лишь противопоставив его мысленно иному идеалу человеческого времяпрепровождения. Этот критерий должен был существовать в сознании зрителя, если он хотел и мог понять комедию.

Сторонники Грибоедова, раскрывая достоинства пьесы в своих критических статьях, одновременно высмеивали и законы классического трафарета: «Есть и в Петербурге украшенные лаврами литераторы, которые не понимают, как может существовать комедия, в которой по обыкновению никто не женится, где нет пролазов-слуг, шалунов-племянников, старого опекуна, хитрого любовника и нежной любовницы, которой свадьба предшествует закрытию завесы. Наши письменные люди, дамы и мужчины, обученные мудрости по курсу Лагарпа, точно так же рассуждают». Действительно, комедия Грибоедова двигалась по иным законам.

Таким образом, проблема реализма в «Горе от ума» требует обязательного обращения к истории. Без этого обращения реализм пьесы может быть воспринят поверхностно и сведен к плоскому утверждению, что комедия отразила московский дворянский быт таких-то годов - и только. Освещенная же историческим светом, проблема реализма существенно изменяется.

Чтобы понять, какие исторические процессы отразила в себе комедия, надо вдуматься в действительные, реальные процессы, чтобы сопоставить их с комедией. Задача анализа реализма состоит прежде всего в том, чтобы понять, были ли отражены автором закономерности исторического процесса, и если да, то какие именно закономерности были отражены. Надо уяснить себе, как глубоко они были взяты. Надо ответить и на вопрос, сколь длительна была историческая судьба отраженных процессов и какую нагрузку они несли в деле продвижения вперед своей страны. Всего этого нельзя изучить без привлечения истории.

Вопрос дополнительно углубляется и расширяется, если учесть, что общественные лагери, столкнувшиеся в пьесе Грибоедова, были всемирно-историческим явлением. Они создались к моменту революционной ситуации и в Италии, и в Испании, и в Португалии, и в Греции, и в Пруссии, и в других европейских странах. Всюду они принимали своеобразные формы. Так, в Испании, Португалии, Италии партии реакции были зачастую возглавлены и руководимы реакционным католическим духовенством. В лагере «староверов» там постоянно можно было встретить испанского Фамусова - католического монаха в сутане, и инквизиция с ее тюрьмами выступала на помощь старому миру, цепко державшемуся за власть.

Острота столкновения и резкость деления двух лагерей была такова, что испанские революционеры писали: «В Испании существуют две враждебные нации...» В странах, порабощенных чужеземным завоеванием, лозунг борьбы с иностранцами приобретал особую остроту. Крик «Fuori lo straniero!» («Прочь чужеземцев!») был боевым лозунгом итальянского революционного движения. Два лагеря: реакционеры - сторонники австрийского владычества - и страстные сторонники самостоятельной и свободной Италии находились в непрерывной схватке.

Орсини пишет о формах итальянского общественного движения двадцатых годов: «В то время Романья страдала от борьбы двух партий, носивших название "бандьеров" и "либералов". Первые - сторонники правительства и австрийцев - были известны под именем партии "двух", ибо папская кокарда состоит из двух цветов: белого и желтого, между тем как кокарда либералов имеет три цвета: белый, красный и зеленый, и было весьма в обычае, что при встрече двух молодых людей на улице один обращался к другому с вопросом: "К кому принадлежишь ты: к двум или к трем?"

Если ответ был удовлетворителен, каждый мирно шел своей дорогой; в противном случае происходила драка на ножах, пока один из них не бывал убит». В Германии оживленно развивалось студенческое движение, резко враждебное принципам Священного Союза. Выражаясь образно, Чацкий в Италии был бы карбонаром, в Испании - «эксальтадо», в Германии - студентом.

Далеко не любая история литературы европейской страны может гордиться крупным художественным произведением, запечатлевшим эту борьбу. Грибоедов создал такое произведение для России. Запечатленные им исторические процессы были схвачены глазом художника почти что с научной точностью. Два лагеря в русской общественной жизни стали образовываться ранее, нежели Грибоедов задумал «Горе от ума», и продолжали развиваться, стягивая общественные силы к двум полюсам и после того, как комедия была написана.

В русской действительности это явление восходит к концу XVIII в., ко времени Радищева. Грибоедов словом художника воссоздал схваченное им из жизни явление в процессе его развития. Он выделил как важное и основное то, что и в реальной жизни было основным и важным, что имело значительную судьбу дальнейшего развития, а уменье выделить ведущее - это первый признак высокохудожественного творчества.

Как же образовались и выявились эти лагери в русской жизни и какие характерные черты были им присущи?

*  *  *

Уже во второй половине XVIII в. в ходе исторического развития России явственно обнаружено нарастающее в своем движении новое, важнейшее явление: устарелость старого феодально-крепостного строя. Старые общественные отношения, старые формы жизни тормозят развитие страны. Ростки нового мощно пробиваются сквозь толщу устарелого строя, надламывая кору старых общественных форм.

Рождается историческая необходимость замены его новым, в ту эпоху прогрессивным, буржуазным строем. Все нарастая, еще резче и явственнее, нежели в конце XVIII в., обнаруживает себя этот процесс в первой четверти XIX в. Он явно имеет большую историческую судьбу, он растет, усиливается, становится все более заметным. Необходимость замены старого новым ощущается тем более отчетливо, что одновременно выявляется огромная мощь страны, ее необъятные силы.

Не слабая и хилая страна стонет под гнетом феодализма, а сильный, молодой, полный необъятных возможностей народ бьется в его путах. Дважды потрясенная в войнах с Наполеоном в 1805 и 1806-1807 гг., Россия становится победительницей непобедимого в 1812 г., дает сигнал к освобождению народов Европы от ига Наполеона и сама становится огромной силой в процессе этого освобождения.

Внутренние процессы, протекавшие в стране, были по историческому своему существу те же, которые были характерны и для Западной Европы. Старый феодально-крепостной строй ветшал и мешал развитию нового. Страна производила все большее количество жизненных благ, и производила их во все более значительной доле по-новому. Росло число промышленных предприятий, увеличивалось применение вольнонаемного труда, возрастала товарность хозяйства, прибавлялось городское население.

В недрах крепостного строя развивался новый, в то время прогрессивный - капиталистический - уклад, вступая в резкое противоречие с давящими на него феодально-крепостными отношениями. Крепостное право оказывалось тормозом дальнейшего развития. Эпоха мировой истории, отграниченная датами 1789-1871 гг. - от Великой французской революции до франко-прусской войны, - это, по словам Ленина, «эпоха подъема буржуазии, ее полной победы. Это - восходящая линия буржуазии, эпоха буржуазно-демократических движений вообще, буржуазно-национальных в частности, эпоха быстрой ломки переживших себя феодально-абсолютистских учреждений».

Россия также была на переломе от феодального строя к капиталистическому. Это время сильнейшего исторического движения и борьбы против старого, время бурного зарождения новых идей и «клокотания умов» является вместе с тем временем сложения нации. Самый состав общественной идеологии резко обогащается и усложняется. «Дух времени» проявляется в кипении умов.

В России эпохи декабристов не завершился, не дошел до конца процесс создания революционной ситуации. В этом - глубочайшая подоснова неудачи восстания 14 декабря. Однако революционная ситуация создавалась, хотя и не создалась. Она была в процессе становления, но не вызрела, не завершилась. Но самое возникновение и развитие ее компонентов прочно включает Россию в общеевропейский процесс - многократного возникновения революционных ситуаций в общеевропейском революционном движении в исходе десятых - начале двадцатых годов XIX в.

В России налицо были все те исторические процессы, которые подготовляли создание революционной ситуации, и шли они в направлении к ее возникновению, убыстряясь, усиливаясь в своем развитии. Согласно учению Ленина, революционная ситуация обязательно предшествует революции. Не может быть революции без революционной ситуации. Однако не всякая революционная ситуация переходит в революцию.

Ленин указал на следующие признаки революционной ситуации: «1) Невозможность для господствующих классов сохранить в неизмененном виде свое господство; тот или иной кризис "верхов", кризис политики господствующего класса, создающий трещину, в которую прорывается недовольство и возмущение угнетенных классов. Для наступления революции обычно бывает недостаточно, чтобы "низы не хотели", а требуется еще, чтобы "верхи не могли" жить по-старому. 2) Обострение, выше обычного, нужды и бедствий угнетенных классов. 3) Значительное повышение, в силу указанных причин, активности масс, в "мирную" эпоху дающих себя грабить спокойно, а в бурные времена привлекаемых, как всей обстановкой кризиса, так и самими "верхами", к самостоятельному историческому выступлению.

Без этих объективных изменений, независимых от воли не только отдельных групп и партий, но и отдельных классов, революция - по общему правилу - невозможна».

Ближайшим исходным моментом для создания европейской революционной ситуации накануне 1820-х гг. был период наполеоновских войн. Во время военных действий против Наполеона направление удара, наносимое Наполеону народным движением и европейскими правительствами, было общим: внешне это совпадение могло быть принято за одну общую цель у народов и правительств - свергнуть иго Наполеона.

Это совпадение скрадывало внешнее проявление различий. К одной ближайшей цели были направлены военные действия союзных правительств - свалить Наполеона хотел и Александр I, и Веллингтон, и Блюхер, и Аракчеев, и Фридрих Вильгельм Прусский, и австрийский император, и жадно насторожившиеся по ту сторону Ла-Манша Бурбоны - гости английского правительства.

Этого же - свержения Наполеона - хотели народные массы России, выгнавшие захватчика со своей родной земли в 1812 г. и давшие сигнал народам Европы начать борьбу за свое освобождение. Этого же хотели народные массы Испании, Италии, Пруссии, Австрии... Однако ближайшая общая цель не означала единства целей более отдаленных: удар правительствами и удар народами наносился во имя разных конечных целей.

Правительства воевали во имя восстановления старого и укрепления старого, народы шли на борьбу под лозунгами завоевания нового. Правительства боролись против Наполеона как против узурпатора законных престолов, народы шли на борьбу против тирана и угнетателя. «Вольнолюбивые видели в нем тирана, истребителя свободы; царелюбцы называли его хищником престола», - метко заметил о Наполеоне Ф.Ф. Вигель.

Сохранить феодально-крепостные устои, вернуть на престолы законных королей, укрепить господство дворянства и основать этот застой на дележе богатого наполеоновского наследства, напитавшись кровью народов, - такова была основная цель правительств. Свергнуть феодально-крепостное иго, ликвидировать абсолютистскую форму верховной власти, добыть себе купленную кровью политическую свободу, идти вперед по линии молодого, нового, прогрессивного строя, а не гнить в старой феодальной колее - таковы были цели народов. Правительства демагогически пользовались народными настроениями, и воззвания правительств, пока шла борьба, походили на революционные прокламации. Русский Сенат даже запроектировал было медаль в память 1812 г. с надписью: «Зарево Москвы освятило свободу и независимость», да, по-видимому, вовремя спохватился.

Наконец Наполеон был свергнут, цели разъяснились, народы увидели, что они обмануты правительствами. Отсюда растет конкретный процесс борьбы правительств и народов («борьба народов и царей», по метким словам В. Кюхельбекера!), на котором и воспитывались декабристы. Они остро и отчетливо сознавали его. «Скоро цель конгрессов открылась, скоро увидели народы, сколь много они обмануты, монархи лишь думали об удержании власти неограниченной, о поддержании расшатавшихся тронов своих, о погублении последней искры свободы и просвещения. Оскорбленные народы потребовали обещанного, им принадлежащего, - и цепи и темницы стали их достоянием! Цари преступили клятвы свои...» - писал декабрист Каховский из тюрьмы в своем письме к Николаю I.

Процесс был так отчетлив, что его прекрасно сознавали и люди противоположного лагеря. Вигель пишет, что после Венского конгресса началась «постоянная борьба народа с правительством», а Греч, вращавшийся тогда в декабристских кругах, писал, что после 1815 г. «не в одной России, - во всех государствах Европы народ был разочарован и обманут. Тонули - топор сулили, вытащили - топорища жаль. Низвержение преобладания Наполеонова произошло при восклицаниях: «Да здравствует независимость, свобода, благоденствие народов, владычество законов!..» Венский конгресс показал, что о народах и правах их никто не заботится».

Декабристы с замечательной ясностью понимали, что и русский народ не исключение, что и он обманут. Он боролся за родину, которая могла дать ему освобождение, он надеялся на это освобождение от крепостного права. «Мы избавили родину от тирана, а нас опять тиранят господа», - говорили вернувшиеся с фронта русские солдаты; эти слова записаны декабристом. Народ не хотел жить по-старому: об этом говорили учащающиеся крестьянские волнения, восстания в армии - это было новым для Александра I. Об этом же говорили донские волнения 1820 г., волнения в военных поселениях. Тот русский ополченец, который был выведен Грибоедовым в пьесе «1812 год», тоже не хотел жить по-старому: он боролся за отечество, надеясь на освобождение от крепостного гнета, но вынужден был вернуться на родину «под палку господина» и кончил жизнь самоубийством.

Правительство в России уже начало сознавать, что оно не может управлять по-старому. Сознавая надвигающуюся опасность, оно резко усиливает свою борьбу с нарастанием нового, усугубляет реакционную политику и в то же время мечется среди проектов реформ. Александр I, поддерживая Аракчеева, одновременно поручает Новосильцеву написать проект конституции. Он сознает, что правительство не может управлять по-старому. Еще накануне 1812 г. Карамзин убеждал его, что полное спасение - в сохранении старого, что Россия может и должна жить, как при Екатерине, и что нет программы «преобразований» лучше, чем 50 хороших губернаторов.

Карамзин уверял, что полное и неограниченное самодержавие - «палладиум России». Однако самодержец после 1812 г. видит объективную невозможность отстоять старое: эта невозможность проистекает не от качеств характера царя, не от степени его европейского образования и не от влияния воспитателя Лагарпа, - она рождается российской действительностью. Ее вызывает к жизни объективный ход развития России. И если реформы суть побочные продукты революционной борьбы, то и проекты реформ тоже не могут быть ничем иным, как побочным продуктом того же процесса, только продуктом более незрелым, зеленым, недоразвившимся. Генезис их один. Они также результат объективно складывающегося процесса, независимого от воли отдельных людей.

Сознание близости надвигающегося кризиса возникает у самих представителей государственной власти - это также доказательство нарождающейся невозможности управлять по-старому: сенатор Дивов, первый советник иностранных дел, помощник Нессельроде, так характеризовал общее состояние управления страной в ноябре 1825 г.: «Если проследить все события этого царствования, то мы увидим полное расстройство внутреннего управления - мы увидим, что во всех отраслях управления накопился огромный горючий материал, который может каждую минуту вспыхнуть.

Исаакиевский собор в его нынешнем состоянии разрушения является верным подобием правительства. Его испортили, потому что хотели построить на старом фундаменте новый собор из массы нового материала и в то же время сохранить ничтожную часть старого мраморного здания... Точно так же обстоит дело и с государственными делами: нет твердого плана, все делается в виде опыта, на пробу, все двигается ощупью...»

Секретарь императрицы Марии Федоровны Н.М. Лонгинов в переписке с С.Р. Воронцовым полагал: «В порядке вещей, что рано или поздно Россия не избегнет революции, так как вся Европа прошла через это. Пожар начнется у нас с этих пресловутых военных поселений, даже в настоящее время достаточно одной искры, чтобы все заполыхало». Близкий к русским правительственным кругам Жозеф де Местр, посланник при русском дворе от лишенного владений Сардинского короля, приходил к выводу, что перед Россией стоят только две возможности: рабство или революция.

Дальнейший ход событий показал, что в России того времени революционная ситуация еще не вызрела до конца, революционный класс не оформился, массовые революционные действия оказались невозможными. «Страшно далеки они от народа», - сказал Ленин о декабристах; однако они, «лучшие люди из дворян», «помогли разбудить народ», «их дело не пропало».

Отсутствие революционной буржуазии в России - одна из существенных особенностей ее общественного движения. Не буржуазия, а дворяне-революционеры выступают в России на заре ее революционной истории как деятели буржуазно-революционного переустройства страны, борцы против самодержавия и крепостного права. Происходит выделение из дворянской среды дворян-революционеров, идейная поляризация дворянства. На одном полюсе - сторонники борьбы со всем отжившим в социальном и политическом строе, сторонники боя за новое, за движение страны вперед. На другом полюсе группируются и консолидируются защитники старого. Грибоедов не выдумал двух лагерей, не изобрел их в своей поэтической фантазии, - он увидел их в жизни, переработал в творческом сознании и как защитник нового отразил, воссоздал в комедии жизнь.

История классовой борьбы показывает, что в периоды революционной подготовки враждующие классы все отчетливее стягиваются к двум полюсам - к будущему лагерю революционного действия и к лагерю борьбы с революцией. Таким образом, самый факт нарастающей дифференциации двух лагерей оказывается проявлением предпосылок революционной ситуации. С этой точки зрения «Горе от ума» отразило всемирно-исторический процесс. Вместе с тем оно художественно отразило это всемирно-историческое явление в его своеобразной, русской форме - идейной поляризации русского дворянства, формировании русского дворянско-революционного лагеря.

Комедия дает этот процесс в его многообразии и глубине, отразив его, в основном, на рубеже 1820-х годов, когда и наблюдал его Грибоедов. Герой действует более всего словом - такова и была в тот момент тактика ведущей организации передового лагеря - Союза Благоденствия. Ленин назвал декабристов людьми, осуществлявшими «руководство политическим движением» своего времени; говоря о 1825 г., он писал: «Тогда руководство политическим движением принадлежало почти исключительно офицерам, и именно дворянским офицерам».

Грибоедов, как мы видели, был кровно, теснейшим образом связан с этой средой и в идейном отношении.

15

*  *  *

Исторические документы декабристского времени многократно констатировали факт образования двух лагерей, лежащий в основе комедии Грибоедова. Один из ярких примеров имеется в архиве «Зеленой лампы» - побочной управы Союза Благоденствия.

Грибоедов был в Иране, и работа над комедией еще не вступила в период творческого оживления, когда на заседаниях «Зеленой лампы» читался любопытный документ - «Письмо к другу в Германию», рисовавшее петербургское общество:

«Мой дорогой друг!

Вы спрашиваете у меня некоторые подробности о петербургском обществе. Я удовлетворю Вас с тем большим удовольствием, что лишен всякого авторского самолюбия и правдивость - единственное достоинство, на которое я претендую.

Посещая свет в этой столице хотя бы совсем немного, можно заметить, что большой раскол существует тут в высшем классе общества. Первые, которых можно назвать правоверными (погасильцами), - сторонники древних обычаев, деспотического правления и фанатизма, а вторые, - еретики - защитники иноземных нравов и либеральных идей. Эти две партии находятся всегда в своего рода войне, - кажется, что видишь духа мрака в схватке с гением света...

Все различия и видоизменения, которые чувствуются в тоне и в манере здешних домов, могут быть сведены к этому главному различию».

Этот текст - прямой комментарий к «Горю от ума».

Современник декабристов А.И. Кошелев дает особо резкий критерий в делении двух лагерей: «Одни опасались революции, а другие пламенно ее желали и на нее полагали все надежды».

Факт возникновения двух лагерей в русском обществе засвидетельствован и в реакционных записках Греча: «Офицеры делились на две неравные половины. Первые, либералы, состояли из образованных аристократов. Последние были служаки, - люди простые и прямые (!) исполняли свою обязанность без всяких требований. Аристократы либеральные занимались тогдашними делами и кознями, особенно политическими, читали новые книги, толковали о конституциях, мечтали о благе народа...»

Никита Муравьев в своей рукописи «Мысли об "Истории Государства Российского" Н.М. Карамзина» полагал: «Не мир, но брань вечная должна существовать между злом и благом; добродетельные граждане должны быть в вечном союзе против заблуждений и пороков». О тех же двух лагерях свидетельствует в своих «Записках» И.Д. Якушкин: «В 14-м году существование молодежи в Петербурге было томительно. В продолжение двух лет мы имели перед глазами великие события, решившие судьбы народов, и некоторым образом участвовали в них; теперь было невыносимо смотреть на пустую петербургскую жизнь и слушать болтовню стариков, выхваляющих все старое и порицающих всякое движение вперед. Мы ушли от них на 100 лет вперед».

В этом замечательном тексте пропасть между двумя лагерями даже образно измерена временем: их разделяет целое столетие. «Как посравнить да посмотреть век нынешний и век минувший - свежо предание, а верится с трудом», - как бы вторит ему Чацкий. Отсюда, из этого чувства протекшего между лагерями исторического времени, - ироническое название «староверов» и даже «готентотов», а у Николая Тургенева - «печенегов Английского клоба». Защитники косной старины столь же отдалены от молодого авангарда, как готентоты или печенеги от настоящего времени. Грибоедов употребляет ту же терминологию. Он пишет Бегичеву из Москвы в 1818 г.: «Здешние готентоты ничему не аплодируют, как будто наперекор петербургским», или: «Ты жалуешься на домашних своих казарменных готентотов...».

Декабрист Якушкин пишет: «То, что называлось высшим образованным обществом, большею частию состояло тогда из староверцев, для которых коснуться которого-нибудь из вопросов, нас занимавших, показалось бы ужасным преступлением». Там же у него мы встречаем: «По мнению тех же староверов, ничего не могло быть пагубнее, как приступить к образованию народа». Та же терминология в тексте «Горя от ума»: «Пускай меня отъявят старовером...»

Позже лагерь староверов и «погасильцев» прямо осознавался декабристами в грибоедовских образах. Якушкин пишет в «Записках»: «На каждом шагу встречались Скалозубы не только в армии, но и в гвардии, для которых было непонятно, что из русского человека возможно выправить годного солдата, не изломав на его спине несколько возов палок». Декабрист Штейнгель, вспоминая о своем аресте, говорит, что генерал-адъютант Чернышов кричал на него «скалозубовским басом».

До катастрофы 14 декабря численность передового лагеря преувеличивалась возбужденными сторонниками нового и стала преуменьшаться после, в эпоху мемуаров. Отголоском первого впечатления является показание Александра Бестужева на следствии: «Едва ли не треть русского дворянства мыслила почти подобно нам, но была нас осторожнее». Но Н. Басаргин в своих «Записках» пишет: «Конечно, малое число юных последователей новых идей сравнительно с защитниками старого порядка, между коими находилось, с одной стороны, закоснелое в невежестве большинство, а с другой - люди, предпочитавшие всему личные выгоды и занимавшие высшие должности в государстве, - было почти незаметно».

Истина по-видимому, где-то посредине. Но то обстоятельство, что Грибоедов противопоставил старому лагерю только одного борца, чуть заметно нарисовав за ним плеяду единомышленников, - очевидно, проявление тонкого чувства исторической истины. Их было все же не так много, этих борцов за новое, и чаще был случай столкновения одного со многими, нежели многих со многими. Мир Фамусовых, Скалозубов, Коробочек, Собакевичей, конечно, был неизмеримо многочисленнее передового лагеря.

Молодость Чацкого - историческое отражение факта юности членов передового лагеря. Там, конечно, встречались и представители старшего возраста (декабристы Фонвизин, Пассек). Однако молодежь решительно преобладала - самому «старому» основателю Союза Спасения Александру Муравьеву было 24 года. Чацкий - сверстник декабристов. Молодой возраст как черту передового лагеря подметили, кажется, все мемуаристы эпохи. «Да и кто из тогдашних молодых людей был на стороне реакции? Все тянули песню конституционную», - писал Н. Греч, называя, кстати, имя Грибоедова в качестве примера подобного молодого человека и помещая его в следующий ряд имен: «Бестужев, Рылеев, Грибоедов...»

Каясь в тюрьме и оплакивая свое вольнодумство, более «старый» по возрасту Матвей Муравьев-Апостол писал: «Первые вольнодумческие и либеральные мысли я получил во время пребывания нашего в Париже в 1814 г. По возвращении нашем в отечество... видал только молодых людей - самое вредное общество...» Характерно описание самого впечатления о восстании 14 декабря, переданное в «Записках» Басаргина: «Старики генералы ужасались... Молодежь молчала и значительно переглядывалась между собою». Декабристы ставили себе сознательной целью завоевать молодежь: «В разговорах наших мы соглашались, что для того, чтобы противодействовать всему злу, тяготевшему над Россией, необходимо было прежде всего противодействовать староверству закоснелого дворянства и иметь возможность действовать на мнение молодежи».

Среда передового лагеря была, разумеется, неизмеримо шире, нежели численность членов тайного общества, - последние были лишь его авангардом. Декабристы были лишь выразителями мнения передовой России. Пущин говорит о том, что они лишь явно говорили между собою «о возможности изменения, желаемого многими втайне». Якушкин оставил в «Записках» ряд имен не членов общества, действовавших в духе общества (молодых Левашовых, Тютчева): «В это время таких людей... действующих в смысле Тайного общества и сами того не подозревая, было много в России».

Идейная дифференциация начинает в это время поляризировать многие, ранее более или менее монолитные организации: дифференцируется «Арзамас» на активно-политическое и нейтральное течения, - характерно в этом отношении известное выступление в нем Михаила Орлова. Идет дифференциация в масонстве, - резче выделяется политическое направление от светски-нейтрального или консервативно-аристократического, - процесс этот заметен на истории той же ложи «Соединенных друзей», к которой принадлежал Грибоедов; в ней постепенно обозначался раскол, часть членов отделилась, образовав ложу «Трех добродетелей».

Процессы этой дифференциации коснулись даже Английского клуба - его членами были и декабристы (Николай Тургенев), и самые заядлые староверы. «Ну, что ваш батюшка? Все Английского клоба старинный верный член до гроба?» - спрашивает Чацкий Софью. А в третьем действии с взволнованной иронией восклицает: «Потом, подумайте, член Английского клуба, я там дни целые пожертвую молве про ум Молчалина, про душу Скалозуба». И Чацкий и Фамусов - члены Английского клуба!

Два лагеря сознательно стоят друг против друга. Чуть заговорил по-настоящему Чацкий с Фамусовым, последний сейчас же нашел нужные обобщения и квалификации, с предельной ясностью определяющие, с точки зрения старого барина, позицию Чацкого: «Боже мой! он карбонари!», «Опасный человек!», «Он вольность хочет проповедать!». Все эти категории отлично известны Фамусову, - он не ищет их, не колеблется в определениях, он не раз, очевидно, оперировал ими, если нашел их с такой легкостью. Даже княгиня Тугоуховская, мать шести княжон, сейчас же находит для Чацкого определение: «Я думаю, он просто якобинец», и полагает, что его «давно бы запереть пора». И даже глухая графиня-бабушка с беднейшим запасом слов - и та, недослышав, все же что-то улавливает и сразу вытаскивает нужное слово из арсенала пугающих ее понятий: «Ах, окаянный вольтерьянец!»

После всего сказанного выше ясны теснейшие связи, которые соединяют рождение пьесы в творческом сознании Грибоедова с бытием, его окружавшим. Грибоедов положил в основу пьесы не только отражение важнейших явлений времени, не только существеннейший процесс в истории своей родины в годы своей жизни, - он взял явление в его развитии и художественно обобщил и воссоздал его тогда, когда оно, возникнув не так уж задолго до этого, было полно потенций дальнейшего движения.

В 1811 г. двух лагерей в интересующей нас форме еще не было: Якушкин воспринимает офицерство как более или менее однородную дворянскую среду - пили, курили, играли в карты. Лишь после 1812 г. и освобождения Европы появляются отчетливые признаки ясного формирования двух лагерей в форме, нас интересующей. Появляются офицерские «артели», серьезное времяпрепровождение, чтение газет, обсуждение политических новостей: реакционер Ф. Вигель, привыкший к «свету» и дворянской среде еще до 1816 г., был поражен происшедшими переменами.

Вот его впечатления 1816 года: «Трудно мне изобразить, каким неприятным образом был я изумлен, оглушен новым, непонятным сперва для меня языком, которым все вокруг меня заговорило. Молодость всегда легковерна и великодушна и первая вспыхнула от прикосновения электрического слова. Довольно скромно позволял я себе входить в суждения с молодыми воинами: куды тебе! Названия запоздалого, старовера, гасильника так и посыпались на меня, и, никем не поддержанный, я умолк».

Вот один из архивных документов - донос на передовой лагерь. Доносчик пишет: «Поселившись в Петербурге сперва для окончания процесса, а после по литературе, я в 1819 году уже имел обширный круг знакомства, составленный из знатных домов, которые я посещал прежде, служа здесь в полку, из бывших товарищей и совоспитанников, из коих все почти или служили отлично, или отличались на литературном поприще.

С удивлением заметил я, что в Петербурге все занимаются политикою, говорят чрезвычайно смело, рассуждают о Конституции, о образе правления, свойственном для России, о особах царской фамилии и т. п. Этого прежде вовсе не бывало, когда я оставил Россию в 1809 году. Откуда взялось это, что молодые люди, которые прежде не помышляли о политике, вдруг сделались демагогами?

Я видел ясно, что посещение Франции Русскою Армиею и прокламации союзных противу Франции держав, исполненные обещаниями возвратить народам свободу, дать конституцию, произвели сей переворот в умах». П.А. Вяземский хорошо подметил нарастающую динамику явления: «Ограниченное число заговорщиков ничего не доказывает, - единомышленников много, а в перспективе десяти или пятнадцати лет валит целое поколение к ним на секурс».

Самое явление дифференциации двух лагерей, взятое во всемирно-историческом масштабе, возникло, как уже указывалось, задолго до «Горя от ума» - отнести его надо к начальной эпохе буржуазных революций. Время, о котором сейчас идет речь, - лишь внутренний этап большого всемирно-исторического периода, относящийся ко времени после наполеоновских войн и взятый Грибоедовым в его специфически русской форме. Явление дифференциации общественных лагерей существовало, осложняясь, и после «Горя от ума».

Грибоедов обрисовал явление, за которым было большое прошлое и перед которым стояло большое будущее. Не был даже завершен тот обособленный и характерный этап существования и развития двух лагерей, который укладывался в период от возникновения тайных обществ до восстания 1825 г., - «Горе от ума» возникло посереди этого периода, само став фактором дифференциации лагерей, силой, их разводящей, формирующей революционную идейность.

В 1825 г., еще до восстания, самое обсуждение комедии после напечатания ее отрывков в «Русской Талии» (1824) показало эту дифференциацию лагерей: Дмитриев и Писарев говорили против пьесы, как бы от «староверов», А. Бестужев, Полевой, В. Одоевский, Сомов защищали ее от имени передового лагеря, мы подробнее остановимся на этом ниже. И цензура, выйдя на сцену как представитель господства и власти «староверов», не пропустила пьесу Грибоедова ни в театр, ни в печать. Замечательное качество пьесы состоит именно в том, что она запечатлела развивающееся явление с большою судьбой и сама воздействовала на него.

Ничто так не оттеняет развития этого явления, как сопоставление самой комедии и взрыва 1825 г.: Чацкий пока еще только держит гневные речи в гостиной, разговаривает со Скалозубом. Но пройдет несколько лет, и они встретятся на Сенатской площади с оружием в руках.

*  *  *

В комедии есть одна существенная деталь, дополнительно оттеняющая остроту зрения Чацкого, эта деталь осталась непонятной литературоведам и даже была зачислена в разряд тех «курьезных противоречий», которые встречаются подчас у самых крупных художников. У Лермонтова «Терек прыгает, как львица, с косматой гривой на хребте» (у львицы нет гривы), у Гоголя Чичиков летом разъезжает в шубе, а у Грибоедова Чацкий, три года бывший за границей, почему-то в прошлом году в полку виделся со своим другом Платоном Михайловичем Горичем.

Один из мемуаристов (П.А. Каратыгин) находил, что слова: «Не в прошлом ли году в конце в полку тебя я знал» - «стих явно ошибочный». «Мог ли Чацкий в прошлом году его знать, когда сам три года был за границей?» Н. Пиксанов солидарен с этим мнением, характеризуя это же обстоятельство как «несообразность» и относя его к главе «Мелкие недостатки сценария». Разберемся в этом обстоятельстве.

В пьесе многократно говорится о трехлетнем отсутствии Чацкого: «Бедняжка будто знал, что года через три», - говорит в первом действии Лиза. «Три года не писал двух слов», - говорит Фамусов. Сам Чацкий восклицает: «Ах, тот скажи любви конец, кто на три года в даль уедет». В музейном автографе слово «три» в последнем упомянутом стихе выскоблено, и по нижней петле, оставшейся от выскабливания, можно догадаться, что сначала было написано слово «два».

Этот срок сближается с периодами реального пребывания русской армии за границей после войны 1812 г. 1 января 1813 г. русская армия перешла границу, в 1814 г. она была в Париже, в 1815-м - опять двинулась за границу, и многие полки пробыли там еще порядочное время, участвуя в смотре в Вертю. «Трехлетняя война, освободившая Европу от ига Наполеона», - говорит декабрист Сергей Муравьев-Апостол.

Оккупационный корпус Воронцова пробыл во Франции даже значительно дольше и вернулся лишь после Аахенского конгресса. Слова Чацкого Платону Михайловичу: «Не в прошлом ли году в конце в полку тебя я знал» - ни в малейшей мере не противоречат заграничному пребыванию Чацкого, ибо вся русская армия в это время была за границей, и было бы, наоборот, удивительно, если бы военный человек мог увидеть друга год тому назад не там, где находилась вся армия, а в глубоком российском тылу.

Таким образом, эта деталь полностью соответствует историческим обстоятельствам и никак не является «ошибкой» автора. Она родилась из общей ситуации, из тогдашней исторической действительности. Заметим, что эта деталь также свидетельствует о том, что Чацкий прежде сам служил на военной службе и что знал он Платона Михайловича Горича «в полку», то есть тогда, когда сам был военным. Они были полковыми товарищами. Нам придется вернуться к этому обстоятельству при разборе проблемы чести и службы в «Горе от ума».

Вместе с тем длительное отсутствие Чацкого и внезапное его возвращение играют самую существенную роль в сюжете. В самом деле, - живи Чацкий все это время в Москве или Петербурге, - была бы неоправдана свежесть его реакции на российские нравы и порядки, непосредственность его впечатления. Некоторое удивление, что все в Москве осталось по-старому, своеобразно окрашивает его эмоциональную позицию. Иначе он должен был бы говорить о возмущающих его обычаях как о чем-то привычном, а не внезапно его поразившем, и ему нечего было бы ответить на вопрос - а раньше-то почему он молчал и что, собственно, его удивляет, если он видел это и третьего дня, и полгода тому назад? Поэтому автору не обойтись без его трехлетнего отсутствия, дающего герою возможность с особой страстью и силой обрушиться на старый мир.

*  *  *

Никакое описание невозможно без определенного критерия, - это непосредственно относится и к художественному образу. В соответствии с художественным критерием совершается отбор характерного для создания образа, - и поэтому критерий автора и есть первое, что надо определить, анализируя образ. Ничто не может быть зарисовано без определенной точки зрения. Где же, в каком лагере находится автор, описывающий образы старого мира в «Горе от ума»? Это и поможет определить его критерий отбора явлений.

Автор, творчески отобравший все характерное для создаваемого им образа Фамусова или Хлёстовой, находится в противоположном им лагере - в лагере Чацкого.

Образ Хлёстовой, Скалозуба и прочих увиден глазами Чацкого, вернее, глазами автора, находящегося в лагере Чацкого, - в этом одна из замечательных и простых тайн, раскрывающих образы «Горя от ума». Ни Фамусова, ни Хлёстову нельзя нарисовать именно такими, как нарисовал их Грибоедов, если поместить себя в лагерь Фамусова и принять фамусовскую точку зрения на вещи. Как опишет Фамусова князь Петр Ильич, играющий с ним в вист?

Как обрисует Скалозуба господин N. или господин D., распространяющие слух о сумасшествии Чацкого? Они обрисуют их весьма положительно, благодушными и симпатичными людьми, справедливо протестующими против вольнодумца, но отнюдь не такими, какими нарисованы они в «Горе от ума». Чацкий иронически рисует Скалозуба в разговоре с Софьей именно в том виде, в каком он представляется старому миру: «Но Скалозуб? Вот загляденье, за армию стоит горой, и прямизною стана, лицом и голосом герой». В этих словах не схвачено ни единой реальной черты Скалозуба, хотя весьма вероятно, что он действительно держался прямо, как аршин проглотил, и обладал чрезвычайно громким голосом («голосом герой»).

Вот так его примерно и описали бы с точки зрения старого лагеря. Для Хлёстовой Скалозуб прежде всего - «трех сажен удалец». Лиза очень точно описывает Скалозуба с точки зрения Фамусова, когда относит его к сорту зятьев «с звездами да с чинами», да еще и с деньгами: «и золотой мешок и метит в генералы». Сам Фамусов характеризует Скалозуба довольно подробно: для него это «известный человек, солидный, и знаков тьму отличий нахватал»; у него не по летам завидный чин - он «не нынче-завтра генерал». Если сложить все перечисленные приметы, подмеченные, выделенные самим старым лагерем, то получится нечто вроде следующего: «не жених - загляденье, - удалец, станом стройный, голос громкий, звезды да чины, в генералы метит, человек солидный, известный и при деньгах - "золотой мешок"».

Вот и все. В этом изображении нет ни грана грибоедовского Скалозуба. Чтобы подметить скалозубовские черты, надо смотреть на Скалозуба из лагеря Чацкого, - только тогда получится «хрипун, удавленник, фагот, созвездие маневров и мазурки», который даст вам фельдфебеля в Вольтеры, а «пикнете, так мигом успокоит». Все образы старого мира, столь ярко выписанные мастерской кистью автора, только потому и могли быть созданы Грибоедовым, что критерий отбора характерных черт был рожден в лагере Чацкого. Автор сам находился именно там, - потому-то он и увидел их такими.

Замечательной особенностью этой занятой автором позиции наблюдения является то, что только с этого места и можно видеть движение идущей вперед жизни. Выше обрисованный в старом лагере образ Скалозуба лишен качеств какой бы то ни было точной эпохи - это вообще выгодный военный жених, и все: так его могла бы охарактеризовать дочери и какая-нибудь заботливая мамаша екатерининского царствования, и любая хлопотливая тетушка накануне русско-японской войны 1904 г. Но «хрипун» и «удавленник», дающий вам фельдфебеля в Вольтеры, - это точные исторически слова Александрова царствования. Весь грибоедовский образ, содержа высокое обобщение тупого фрунтомана и врага всего нового, презирающего просвещение и передовую мысль, вместе с тем является образом военного аракчеевского лагеря. Поэтому в пьесе Грибоедова и выявлено с такою огромной силой именно историческое движение родины.

Анализ образа Скалозуба приводит к важному выводу: в составе противостоящего Чацкому реакционного лагеря наличествует аракчеевщина. Мы встречаем тут ее живых представителей. Подробнее придется коснуться этого в следующей главе, пока же отметим, что комедия отразила чрезвычайно важное явление русской исторической действительности: после Отечественной войны и заграничных походов реакционный лагерь настолько сформировался, что выдвинул уже свою особую систему управления, и Скалозубы являются частью этой системы.

По мере того как крепла аракчеевщина, она все планомернее выделяла Скалозубов как желательных ей ставленников из военной среды, на которых она могла бы опереться в своей реакционной политике. И не только подбирала подходящих ей людей, но формировала их. Политическому вольнодумству передовой молодежи надо было противопоставить грубого и не очень размышляющего молодого солдафона, понимающего толк в идеях ровно настолько, чтобы учуять вольный дух и усмотреть то место, куда надлежит поставить фельдфебеля в качестве «вольтера».

Наличие отражения аракчеевщины в лагере сторонников реакции придает его общему образу особую остроту и настороженность. Это наличие говорит об уже возникшей борьбе, а не только о грядущей вражде, говорит о готовности врагов Чацкого употреблять особо жестокие и крутые способы сопротивления новым идеям, преследования представителей нового поколения. Окончательно проявятся все эти качества на Сенатской площади и в последующих событиях, но образ, созданный художником, уже полон этих потенций.

Аракчеевщина представлена не только Скалозубом. Другое ее орудие - Молчалин. Это - молодой человек, сложившийся примерно в те же годы, что и Чацкий. Но в то время как Чацкий вырос в яркого представителя одного общественного идейного полюса, Молчалин представил собою противоположный. Система, породившая Молчалина, сложилась во всей своей характерности уже в послевоенное время, и система эта - та же аракчеевщина. Молчалин - ее порождение, безгласный и безмолвный, однако отнюдь не автоматический, а вполне «сознательный» исполнитель ее поручений, драгоценное ее орудие. Вот таких чиновников Аракчееву и надо.

В комедии тонко, чуть заметно оттенено постепенное развитие молчалинского типа, его вырастание, эволюция от мало выявленного к более выявленному и развитому состоянию его качеств. Молчалин не дан сразу уже решенным - он развился. Чацкий знал Молчалина еще до отъезда за границу, - он сам вспоминает о нем при первом свидании с Софьей, сопровождая его имя вопросом: «Где он, кстати? Еще ли не сломил безмолвия печати?» Чацкий уехал из Москвы за границу три года тому назад, а Молчалин, как говорит Софья, «при батюшке три года служит». Следовательно, они познакомились перед отъездом.

Но знал ли Чацкий Молчалина во всей его характерности до отъезда за границу? Нет, не знал. Он помнил только три признака Молчалина - бессловесность, глупость и любовь к песенкам: «Где он, кстати? Еще ли не сломил безмолвия печати? Бывало, песенок где новеньких тетрадь увидит, пристает: пожалуйте списать». Это еще Молчалин в коконе, не развившийся в бабочку. Он сформировался и развернулся в отсутствие Чацкого. Лишь теперь, по приезде, Чацкий знакомится с его философией: «В мои лета не должно сметь свое суждение иметь» - и со всем продуманным планом его карьеры.

Молчалин служит именно лицам, а не делу, ему не тошно прислуживаться, это - его стихия. Но он прекрасно понимает как сущность своей позиции, так и существо разнообразных бюрократических мер, не вызывающих его протеста. Он несет Фамусову бумаги «для докладу, что в ход нельзя пустить без справок, а в иных противуречья есть и многое не дельно». Он вникает в существо бумаг, соображает их соотношение, подмечает и устраняет «противуречья», находит справки - золотой, понимающий человек!

Сделайте Молчалина одним из «малых сих», которые «не ведают, что творят», и сами забиты породившим их бюрократизмом, - Молчалин исчезнет. Ведь Фамусов пригрел Молчалина «затем, что деловой». Сложность новой исторической ситуации была такова, что старым канцелярским служакой, механически скребущим по бумаге гусиным пером, уже не обойдешься, - нужны «деловые», опытные люди. Эта порода чиновников воспитана аракчеевским режимом, она впитала и воплотила на практике его требования к исполнителю.

Грибоедов и Чацкий неоднократно называют Молчалина глупцом, но это потому, что с умом человека (а Ум они нередко писали с большой буквы) они привыкли соединять высокую принципиальную позицию протеста против мрака и окружающих его низостей и угнетения. Ум для них - это прежде всего пушкинское «бессмертное солнце ума». Мы давно отвыкли от такого словоупотребления и чаще всего придаем слову «ум» более расширенное и упрощенное понимание бытового порядка. Поэтому, говоря на языке нашего времени, мы не согласимся с Чацким, что Молчалин глуп, - нет, он по-своему умен и, главное, он «деловой».

Тип подобных прислужников не возник и не мог возникнуть во всей своей характерности ни во времена сумасшедшего Павла, которому не мог бы угодить никакой Молчалин, ни в годы «дней александровых прекрасного начала». Его породила именно аракчеевщина - новое течение реакции, закономерное проявление самодержавного режима, продуманная система заграждений и укреплений прусского образца, выдвинутая против революционного натиска в годы Священного Союза.

Эта система и отличалась особой планомерностью, безжалостностью и чрезвычайно аккуратным проведением реакционной линии. Придайте молчалинской «аккуратности» и «умеренности» государственный масштаб - и перед вами возникнет система аракчеевских учреждений. Тут будет и Грузино с его чистейше подметенными дорожками, точно высчитанным количеством метел, потребным для годичного круга аккуратности (2200 - ни больше, ни меньше), с кошками на цепи (чтоб не жрали соловьев, которых любил Аракчеев, - так же, как и Молчалин, он не был чужд музыкальности), с письменным столом Аракчеева, где перья, чернильница, песочница должны были располагаться на абсолютно точных расстояниях друг от друга; со списками посылаемых в Петербург к Аракчееву из его вотчины яиц, в коих списках отмечен не только размер, но и цвет скорлупы посылаемых яиц!

В этой аккуратности - заимствование прусской системы, которая воспитала и вдохновляла Аракчеева. Эта «аккуратность» воплощена в массе характерных явлений аракчеевщины. Но вслед за Грузиным возникает образ жизни в военных поселениях - люди, бредущие за сохой в узких военных мундирах, барабанный бой, извещающий час выхода на полевые работы, шестилетние дети, затянутые в военную форму, приказ всем ложиться спать точно в десять часов вечера и совершенно одинаковые купидончики на всех чугунных печных заслонках военных поселений. Аккуратность! («Укуратность» - с ужасом говорили о барине аракчеевские дворовые.)

«Умеренность» же выражалась прежде всего в отказе от собственного мнения: «В мои лета не должно сметь свое суждение иметь». Это принципиальное безличие при хорошем вникании в дело, по существу, и было важнейшим требованием Аракчеева при воспитании нужных чиновников.

Молчалинское признание высшего начальника непогрешимым соответствовало аракчеевским тезисам: «Я - царский друг, и на меня можно жаловаться только богу», «я - первый человек в государстве», «наместник в империи». Культивирование молчалинского низкопоклонства входило в аракчеевскую систему. Все обязаны были являться к нему на поклон, - не столь важно было даже, удавалось ли низкопоклонникам лицезреть самого первого человека в государстве или просто, так сказать, побыть у его «крыльца».

Литератор Свиньин, услужливо предложивший себя в историки Грузина, так и писал Аракчееву в сентябре 1818 г.: «Я имел честь три раза быть у крыльца вашего сиятельства, засвидетельствовать мою сердечную признательность...» «Убогий Паисий, архимандрит Соловецкий о Христе с братиею», собственно, не имел к Аракчееву никаких дел и конкретных просьб, но на всякий случай, в «могущих встретиться обстоятельствах», он хотел заручиться его поддержкой:

«Изливаемые и многоплывущие милости вашей особы дотекли слухом и до нашей отдаленной Соловецкой обители, почему и осмеливаемся покорнейше просить при удобнейших случаях оказать и оной возможные ваши благодеяния и пособия в могущих встретиться обстоятельствах и делах», - так писал архимандрит, подкрепляя платоническую просьбу далеко не платоническими реальностями: «При сем почтеннейше препровождаю вашему сиятельству в знак благословения от святых угодников божиих Зосимы и Савватия, соловецких чудотворцев, нашего лову боченочек сельдей и две семги. Дай бог во здравие вам оные скушать».

Для постоянных приездов на поклон в Грузине нужны были средства передвижения, и в Полном собрании Законов Российской империи сохранился под № 27390 любопытный именной указ Александра I министру внутренних дел «О содержании на станции села Грузина сверх положенных четырех почтовых лошадей еще четырех троек из сумм почтового ведомства» (от 26 июня 1818 г.).

Противоположный Чацкому лагерь - это вовсе не вообще лагерь защитников старины, а лагерь, мобилизовавшийся на борьбу с новаторами, стянувший силы для нападения и обладающий определенной системой реакционных мер особого характера.

*  *  *

Но кто такая Софья? Как определить ее положение в системе двух противостоящих лагерей? Не является ли она тут «нейтральным» лицом, введенным лишь для возникновения и развития тонкой любовной драмы? Ее образ особо труден и сложен. На сцене она справедливо считается «голубой ролью», и число артисток, которым она удавалась, очень невелико. Пушкин правильно заметил: «Софья начертана неясно...»

Может быть, Софья принадлежит всецело лагерю Фамусова (так думают некоторые историки)?

Отметим прежде всего, что Молчалин - не первая, а вторая любовь Софьи. Ее первой любовью был Чацкий. Софья - вовсе не девушка, начитавшаяся французских романов и сочинившая по ним своего героя. Дело обстояло сложнее: она полюбила сначала живого человека - Чацкого, товарища своих детских игр, жившего в их доме, которого она ежедневно видела и хорошо знала. Любовь Софьи к Чацкому была чистым и глубоким девичьим чувством.

Чацкий был ее первой любовью, - это несомненная предпосылка всего любовного сюжета, о которой хорошо известно многим лицам в пьесе. На это намекает Лиза: она знает, что воспоминание о Чацком может «смутить» Софью: «Не для того, чтоб вас смутить; давно прошло, не воротить...» Лиза говорит, что у Софьи «Чацкий как бельмо в глазу...» Даже Молчалину это известно: «Любила Чацкого когда-то...» - говорит он о Софье. Чацкий, расставаясь с ней, обливался слезами и говорил: «Кому известно, что найду я, воротясь, и сколько, может быть, утрачу?»

Это слова Чацкого в передаче Лизы, но есть и прямые слова об этом самого Чацкого: «Чтоб равнодушнее мне понести утрату...» Он чувствовал себя ранее обладателем чего-то дорогого, если сам говорит об утрате: утрата предполагает предшествующее обладание. Чацкий недаром говорит: «Ах, тот скажи любви конец, кто на три года в даль уедет», - то есть прямо говорит о своей любви и о любви к нему Софьи. Это их взаимное чувство. Что-то дало ему право вбежать прямо к ней с дороги утром, после трехлетней разлуки, и с первых же слов просить: «Ну, поцелуйте же...»

«Ни на волос любви...» - грустно говорит Чацкий. Он прямо говорит о чувствах, о движениях сердца «в обоих нас». «Зачем меня надеждой завлекли?» - спрашивает он. Но нигде в пьесе Софья его не завлекала надеждой, - он говорит о чем-то бывшем ранее, вынесенном за скобки действия, подразумеваемом в жизни, предшествовавшей пьесе.

Зачем меня надеждой завлекли?
          Зачем мне прямо не сказали,
Что все прошедшее вы обратили в смех?!
          Что память даже вам постыла
Тех чувств в обоих нас, движений сердца тех,
Которые во мне ни даль не охладила,
Ни развлечения, ни перемена мест...

Итак, Софья когда-то любила Чацкого первой девичьей любовью, которая никогда не забывается. Но Чацкий уехал - сначала из фамусовского дома, в круг новых друзей, а затем и совсем из Москвы - в чужие края. Софья осталась одна в пустом и душном фамусовском доме. Она не могла доверить своего горя ни отцу, ни матери, - у нее не было матери. Значит, Чацкий не любил ее, раз мог покинуть, стала думать она: «ах, если любит кто кого, зачем ума искать и ездить так далеко?» Так возникло ее «горе от любви». Она была оскорблена отъездом любимого человека.

Установим второе бесспорное положение: Софья любит не реального Молчалина, а выдуманный ею самою образ, не соответствующий действительности. Кого же она выдумала? Софья сама очень тонко обрисовала придуманный ею образ в рассказе о «сне», в разговорах с Лизой и Чацким. Основная черта придуманного ею образа - это всепоглощающая любовь Молчалина к ней, к Софье. В ее воображении Молчалин живет и дышит ею одной.

Софья наивно уверена, что без нее он будет целый день скучать («Идите, целый день еще потерпим скуку»). Выдуманный ею Молчалин якобы преданный семьянин - он может «семейство осчастливить», он сидит и будет сидеть у ее ног, никогда не покинет ее. Она более всего любит эту воображаемую любовь его к ней. В одном из вариантов текста «Горя от ума» она особенно ясно говорит об этой молчалинской якобы всепоглощающей и беззаветной любви:

Грущу - он без ума помочь мне ищет средство,
Смеюсь, тужу ни по чему, -
Посмотришь, в том и жизнь и смерть ему.

Реальный Молчалин не имеет ничего общего с выдуманным: это - подхалим и карьерист, злой обманщик и себялюбец, низкопоклонник и подлец. Он вовсе не любит Софью и не обладает качествами семьянина. Надо отдать справедливость Софье: когда в последнем акте на нее обрушилась беспощадная действительность, она не пряталась от правды и не сломилась под ее тяжестью: она прозрела в одну минуту, гордо отшвырнула от себя презренного подлеца, не проявила «жалости», когда он валялся у нее в ногах, и выгнала его, не дав ему даже простой уступки - возможности сложить чемоданы при дневном свете, нет, Молчалин должен уйти сейчас же, «чтобы в доме здесь заря вас не застала». Она «собой не дорожит», она готова криком «разбудить весь дом» и погубить и себя и его. Софья под пару Чацкому.

Что же было двигателем в отборе этих выдуманных качеств сочиненного Софьей, нереального Молчалина? Двигателем этого отбора была, несомненно, ее первая - раненая любовь, ее чувство к Чацкому. Она выдумала своего Молчалина по контрасту с уехавшим, бросившим ее ради «поисков ума» Чацким. Молчалин - это Чацкий наоборот. Раненая любовь к Чацкому лежит в основе образа выдуманного ею Молчалина. Если первое чувство к Чацкому является основным двигателем в создании нового чувства и нового образа любимого человека, значит, это первое чувство не умерло, а живо.

Если был бы нужен совет артистке, как истолковать эту трудную и «неясно начертанную» автором роль, - совет, на мой взгляд, может быть только один: глубоко подсознательно, сама этого не сознавая, Софья любит Чацкого. Это и есть глубокая подоснова образа и поведения героини. Только с этой позиции весь словесный материал роли получит истинное и - надо признаться - совершенно новое звучание. Вместе с тем для внимательного читателя нетрудно будет заметить, что между подчеркнутым выше положением и прямолинейной формулировкой «Софья любит Чацкого» - имеется существенная разница.

Глубокий эмоциональный конфликт, заложенный, таким образом, в существе образа Софьи, неизбежно ведет к противоречивости ее поведения. Основная ее вина - активная роль в истории с клеветой о сумасшествии Чацкого. Ю.Н. Тынянов первый разобрал самое возникновение мотива о сумасшествии, исток которого в сюжете комедии ранее оставался как-то в тени для читателя и зрителя.

В своей (опубликованной посмертно) статье «Сюжет "Горя от ума"» Ю.Н. Тынянов отмечает, что первым о «сумасшествии» заговорил сам Чацкий, назвав так свою любовь к Софье. Он решил «вынудить» ее признанье - «кто наконец ей мил? Молчалин? Скалозуб?». Задерживая Софью у дверей ее комнаты, он стремится перед нею же раскрыть существо ее чувства к Молчалину, заставить ее самое понять, в чем дело: «Быть может, качеств ваших тьму, любуясь им, вы придали ему... Но вас он стоит ли?» Чацкий молит ее ответить на этот вопрос.

Если Молчалин и Софья любят друг друга, тогда, говорит о себе Чацкий:

От сумасшествия могу я остеречься,
Пущусь подалее - простыть, охолодеть,
Не думать о любви...

Вот первое упоминание о сумасшествии в пьесе - оно принадлежит самому Чацкому. Софье принадлежит второе, - она подхватывает мотив и сейчас же восклицает «про себя», как отмечает Грибоедов: «Вот нехотя с ума свела!» Свидание у дверей комнаты кончено почти разрывом - Софья отказывает Чацкому даже в просьбе войти в ее комнату на несколько минут. «Он не в своем уме», - роняет Софья на балу, в сущности, повторяя в разговоре с господином N. свои же, только что сказанные слова - уже из мести за Молчалина. Так рождается клевета.

В более раннем тексте «Горя от ума» первая попытка мщения была присвоена Чацкому: «О, давешнее так вам даром не пройдет», - говорил он Софье в объяснение своей гласной насмешки над Молчалиным на балу. Мщение Софьи Чацкому было, таким образом, в первоначальном варианте лишь ответом на мщение Чацкого Софье. Но при окончательной обработке текста Грибоедов вычеркнул этот текст Чацкого и тем самым уничтожил его поступок, несколько отемняющий образ героя, - он оставил мщение только Софье. Композиционно - Чацкий тут потеснил Софью.

Нечего и говорить, что Чацкий прекрасно знает Софью: это у него не внезапно вспыхнувшая страсть к промелькнувшей красавице, не любовь к неведомой женщине, а глубокое и много раз проверенное чувство к другу детства, девочке - девушке, выросшей у него на глазах. Исключен ли тут момент умственного общения? Конечно, нет! Чацкий при первой встрече обращается к Софье как к единомышленнице. Нельзя не признать, что Софья Павловна относится к лагерю не «глупых», а «умных». Сам Грибоедов пишет о ней Катенину: «Девушка сама не глупая предпочитает дурака умному человеку».

Добавим к этому авторскому пониманию героини объективные данные текста: только с Софьей Чацкий говорит как с равной. Он даже со старым другом Платоном Михайловичем Горичем не развивает социально-политических тем, а с Софьей говорит о них. С Фамусовым, Скалозубом и прочими он борется, с Софьей он делится. Уж как она его обижала, начиная с первого свидания до третьего действия, а все-таки перед монологом о французике из Бордо он именно к ней подходит и говорит: «Душа здесь у меня каким-то горем сжата».

Именно на ее вопрос: «Скажите, что вас так гневит?» - Чацкий начинает обращенную к ней речь о французике из Бордо, где с особой глубиной развита тема русского национального сознания, - одна из серьезнейших тем его идеологии. Именно с нею, при первой встрече, не обинуясь и ничего не поясняя, может он сразу говорить о политике Ученого комитета, в который «поселился» «родня ваш, книгам враг», с криком требующий присяг, «чтоб грамоте никто не знал и не учился».

Софья Павловна Фамусова - в сущности, один из самых первых появившихся в литературе художественных образов русской женщины. Вторая глава «Евгения Онегина», где впервые появляется Татьяна Ларина, стала известна широкому кругу читателей лишь в 1826 г., - года на два позже появления Софьи. Среди национальных черт художественного образа русской женщины имеется своеобразное качество: ум героини постоянно выделяется как авторская тема, как особо поставленная автором задача характеристики.

С этой особенностью тесно связана и вытекает из нее другая: самостоятельность линии поведения. Ум русской женщины - особая тема нашей литературы, создавшей национальный женский образ. В русской действительности того времени уже возникли эти женские типы - умных женщин с самостоятельной линией поведения, отмеченных новыми чертами эпохи.

Однако мог ли Грибоедов развить эту сторону характеристики Софьи - ее ум, ее осведомленность в вопросах, о которых говорит Чацкий? Не пришлось ли бы ему тогда дать Софье слово по вопросу о политике Ученого комитета, о грамотности, о «враге книг»? Но тогда Софья потеснила бы Чацкого, в пьесе оказалось бы два героя. Грибоедов решил вопрос, потеснив Софью, «начертав» ее не вполне ясно. Но она еще тем несомненно противопоставлена старому миру, что не «торгует собой в замужество», желает самостоятельно решить вопрос о выборе мужа, пренебрегает не только «золотым мешком» - Скалозубом, но и «мнением света»: «Что мне молва - кто хочет, так и судит».

Образ Софьи редко кому удавался, и роль ее редко бывала «коронной» ролью. Еще актрисе А.М. Каратыгиной, лично знавшей Грибоедова, не нравилась предназначенная ей роль Софьи, она предпочитала сыграть Наталью Дмитриевну. Однако бывали и удачи. Они выросли из толкования, существо которого изложено выше. Знаменитая Вера Васильевна Самойлова, из прославившей Александринский театр семьи Самойловых, замечательно исполняла роль Софьи.

«Роль Софьи Павловны в "Горе от ума" была одной из самых бесподобных разработок Веры Самойловой, - писал крупный знаток театра В.А. Крылов. - Мне говорили люди с художественным пониманием, видевшие это исполнение в лучшую пору артистки, что более цельного лица невозможно было представить. Ни единая фраза Грибоедова, ни единый намек не пропадали, хотя ничего не было подчеркнуто, все дышало живой природой».

Знаток театра Арапов писал, что В.В. Самойлова была в этой роли «отчетливо хороша». Поколение Самойловых хранило традицию: Вера Аркадьевна Мичурина-Самойлова дала нам в своих воспоминаниях проникновенное истолкование роли: «Софья любила Чацкого. Об этом говорит и сам Чацкий. На это же не раз намекает Лиза. Но я утверждаю, что Софья и продолжает любить Чацкого. Женское самолюбие Софьи ранено тем, что он оставил ее.

Чтобы забыть Чацкого, она старается полюбить Молчалина, но это не удается... Все тяготение Софьи к Молчалину, в сущности говоря, является только призмой, сквозь которую преломляется подлинная и глубокая любовь девушки к Чацкому... Она оскорблена его отъездом. Прежде всего Чацкого называет Софья, вспоминая свой обморок. Только Чацкого любила моя Софья. Моя Софья была вся в Чацком».

Ученица В.В. Самойловой И. Гриневская развернула указанное «самойловское» понимание в двух статьях: «Кого любит Софья Павловна?» и «Оклеветанная девушка».

Вдумываясь в текст роли, замечаешь, как много возможностей он дает для нового интонирования. Почему Софья не смотрит в лицо Чацкому при первой встрече? Кажется, так естественно при разговоре с другом детства после долгой разлуки смотреть ему в лицо. Но Чацкий просит Софью: «В лицо мне посмотрите». Значит, предыдущие слова Софьи о Чацком, адресованные Лизе, должны быть так произносимы, чтобы самый тон их мотивировал, отчего Софья не может смотреть в лицо Чацкому при встрече.

Лиза вспомнила об отъезде Чацкого, рассказала, как он «слезами обливался», расставаясь с Софьей, - кажется, еще ничего обидного в этом для Софьи нет. Лиза продолжает: «Бедняжка будто знал, что года через три...» - больше она ничего не успела сказать. Тут Софья внезапно взрывается, обрывает Лизу, в сущности, без мотива:

Послушай, вольности ты лишней не бери.
Я очень ветрено, быть может, поступила,
И знаю и винюсь; но где же изменила?
Кому? чтоб укорять неверностью могли.

Кто же укорял ее «неверностью»? Когда и кто упрекал ее в «измене»? Лиза не сказала об этом ни слова. Софья взорвалась в ответ на предполагаемую, а не действительно нанесенную ей обиду, в ответ на то, что внутренне мучит ее самое. Перед нами типичный случай так называемой инадекватной реакции.

На Софью тяжело обрушилась действительность в последнем акте, когда она узнала истинного Молчалина. Но как ей ни тяжело, она не плачет перед ним, она гордо бросает ему: «Упреков, жалоб, слез моих не смейте ожидать, не стоите вы их». Но перед Чацким она расплакалась: «Не продолжайте, я виню себя кругом», - восклицает она, обращаясь к нему, и Грибоедов делает тут авторскую ремарку: «вся в слезах».

Думается, что Софью надо играть по-новому. Только новое понимание донесет до нас дыхание эпохи, вернет образу его краски, а вместе с тем и его глубину.

Как правило, Софья затрудняет не только артисток, но и режиссеров. Каковы обычные советы артистке со стороны затрудненного и внутренне колеблющегося режиссера? Обычно типовых режиссерских ответов два: первый - играть Софью как кисейную барышню, начитавшуюся романов, наивную девочку, которая еще сама толком не знает, чего ей надо; второй - играть Софью как злую и мстительную истеричку.

Первая Софья неубедительна, вторая же не только неубедительна, но и оскорбительна как для Чацкого, так и для Грибоедова. Оба неубедительные решения вместе с тем поражают своим убогим содержанием. Не в таких решениях раскрывается дарование артистки. В обеих указанных трактовках артистке душно и страшно тесно, подобные советы режиссера не вдохновляют к работе, - в предлагаемых трактовках образа артистке, собственно, нечего делать.

Поэтому, определяя цену предложенного выше толкования, против которого режиссеры спорят гораздо чаще, чем артистки, обязательно надо задавать вопрос, - какое же толкование надо противопоставить «самойловскому» пониманию, изложенному выше? Нельзя же удовлетвориться негативным решением, что данное выше толкование неправильно, и все. А какое же правильно? Получив ответ о якобы правильном толковании («кисейная барышня» или злобная мстительница), законно сопоставить его с «самойловским» и спросить себя: какое же богаче? Какое содержит в себе более творческих возможностей? Думается, на этот вопрос не может быть двух ответов: «самойловское» толкование богаче.

Таким образом наиболее правильным представляется вывод: Софья - человек лагеря Чацкого, который в силу сложных причин продвинулся в обратном направлении - от передового лагеря к лагерю «староверов» - и оказывается первопричиной в распространении клеветы о сумасшествии Чацкого. Это крайне обостряет любовную драму героя. Можно сказать, что трагедия горя от ума раскрыта и в том обстоятельстве, что умная героиня в силу сложных причин «предпочла дурака умному человеку», не могла простить любимому человеку, что он бросил ее и уехал «ума искать», выдумала новый образ возлюбленного и была жестоко покарана действительностью: истинно умный и истинно любимый человек уехал, порвал с нею.

Но допустите на одну минуту обратную исходную позицию: Чацкий полюбил человека, принадлежащего другому лагерю, хотя знал его с детства и имел возможность судить о его качествах: тут нет горя от ума - тут самый ум героя ставится под сомнение... Где же он был, куда смотрел? Почему не разобрался в действительности?

Графиня Ростопчина в своем продолжении «Горя от ума» («Возврат Чацкого в Москву») решила вопрос иначе - она выдала Софью замуж за Скалозуба, но она существенно ослабила свой вывод особой заинтересованностью Софьи в адъютантах мужа. Софья вышла замуж и завела любовников? Сомнительное решение.

В.А. Мичурина-Самойлова, решая вопрос о том, к какому же лагерю принадлежит Софья, правильно писала, характеризуя ее общий облик: «Кем же создана Софья? Конечно, Чацким. Она говорит буквально языком Чацкого. Только она одна умеет по-настоящему парировать реплики Чацкого. И только с ней говорит Чацкий как с равной».

Нельзя не вспомнить и того, что М.Е. Салтыков-Щедрин, гениальный художник, давая теме «Горя от ума» дальнейшее самостоятельное развитие, женил Чацкого на Софье и с некоторым ехидством пояснил: «Сам Александр Андреевич впоследствии сознался, что погорячился немного. Ведь он-таки женился на Софье-то Павловне, да и как еще доволен-то был!»

16

Глава II

Честь и служба

Два лагеря стояли друг против друга. Новаторы измеряли расстояние между собою и «староверами» по меньшей мере целым столетием: «Мы ушли от них на сто лет вперед» (Якушкин). «Век нынешний» и «век минувший» было трудно сравнивать: «Свежо предание, а верится с трудом», - говорил Чацкий. Пропасть между двумя лагерями выражалась и в глубоко различном понимании их представителями своего места в мире. Понимание смысла жизни, роли человека как деятеля, его жизненной задачи - вот что глубоко их разделяло.

У представителей молодой России взгляд на свое место в мире связывался с высокими задачами общественного порядка, отсюда сейчас же возникал в их самооценке вопрос о чести. Честь - это прежде всего понимание своего высокого жизненного назначения, утверждение его; отсюда и охрана его от врагов или сомневающихся. Эпоха декабристов, переломная по характеру, отмечена возникновением нового понятия о чести, резко противоположного понятию старого лагеря. Иначе и быть не могло, ибо новый, передовой лагерь по-новому понял и свое место в жизни, свое высокое назначение.

Новая эпоха, разрывавшая путы сословной подчиненности и не признававшая «благородства» в силу рождения от «благородных» родителей, противопоставляла этим отношениям новое понятие свободной личности, ценимой по своим личным достоинствам. «Самойлова себе представим крайне бедство - что б был он, ежели б не дядино наследство?» - иронически спрашивала ермоловская тетрадь стихотворений еще в исходе XVIII в. Так острая мысль философов-просветителей пробивала брешь в феодальном сознании. «Оставаясь честным, нельзя достичь ничего из того, что в свете условились считать благом... Почести и титулы - не всегда достояние честности», - пишет знакомец Грибоедова кн. Ив. Д. Щербатов в 1818 г.

Противостояние новаторов лагерю «староверов» и «готентотов» не было принято новаторами как фатальная неизбежность. Нет, они воспринимали это противостояние как результат своего собственного свободного выбора и гордого решения. Они не просто стояли против, они хотели стоять против, более того, они бросались в борьбу. Борьбу эту они со всей страстью понимали как свою обязанность и назначение в жизни, как результат деятельности своего ума.

«Понимая под свободным образом мыслей привычку не руководствоваться мнением других, а рассуждать по собственному своему рассудку, не мог я оный заимствовать от кого другого, как от самой природы, давшей мне способность рассуждать», - гордо показывал на следствии декабрист Оржицкий. «Помилуйте, мы с вами не ребяты; зачем же мнения чужие только святы?» - спрашивал Чацкий Молчалина. Обе позиции разительно совпадают. Это не просто случайная реплика человека, который удивлен низкопоклонным афоризмом «В мои лета не должно сметь свое суждение иметь», - это исповедание важнейшего убеждения в том, что свободный образ мыслей - это «не руководствоваться мнением других, а рассуждать по собственному своему рассудку».

Как же развивалось исторически это новое понятие чести у передового поколения?

Мысль о жизненном назначении, о своей высокой и ответственной роли в жизни встала перед поколением Грибоедова и декабристов особенно ясно и остро, а для иных, может быть, и впервые, в июньские дни 1812 г., когда Наполеон перешел Неман. Дворянство в 1812 г. могло служить или не служить по собственному желанию. Огромнейшее пополнение офицерского состава, вступление на службу новых, еще не служивших офицеров (в их числе был и корнет Грибоедов) было делом добровольным, свидетельствовало о патриотическом порыве.

Сроки вступления или возвращения на службу были индивидуальны - вернулся же генерал А.С. Кологривов на военную службу только 2 октября 1812 г., значительно позже Бородинской битвы, когда французы уже целый месяц хозяйничали в Москве. Были примеры и уклонений от службы, - не стал же, например, военным злобный реакционер Ф.Ф. Вигель, не без цинизма рассказавший в своих воспоминаниях, как мать ему сказала, что на войну ему лучше не идти, - в доме нужен мужчина, и он хоть и «лядащий», но все-таки мужчина, так пусть уж побудет дома. Но подобный случай лишь резче оттеняет общий патриотический порыв молодежи. Никита Муравьев писал, что в 1812 г. «не имел образа мыслей, кроме пламенной любви к отечеству». Сознание долга преодолевало личные обстоятельства - семейные условия, привычку к уютной и привольной жизни, подчас и влюбленность, наметившиеся браки.

Молодежь, уходя на войну в 1812 г., пела:

Итак, любовь должна быть славе данью.
Спеши, герой, прославься славной бранью,
Лети к честям...

«Все порядочные и образованные молодые люди [дворяне], презирая гражданскую службу, шли в одну военную; молодые тайные и действительные статские советники с радостию переходили в армию подполковниками и майорами», - пишет М.А. Фонвизин.

1812 год был массовой школой деятельного патриотизма, стало быть, чести. Защита родины понималась как жизненная миссия, как призвание. Служение родине и вошло как основное содержание в новое понимание чести. Оно заполнило его, стало его критерием. Само поколение декабристов ясно осознавало это. «В продолжение двухлетней тревожной боевой жизни, среди беспрестанных опасностей, они [молодые офицеры], - пишет декабрист Фонвизин, - привыкли к сильным ощущениям, которые для смелых делаются почти потребностию. В таком настроении духа, с чувством своего достоинства и возвышенной любви к отечеству, большая часть офицеров гвардии и генерального штаба возвратилась в 1815 году в Петербург». «Возвышенная любовь к отечеству» требовала и особого - возвышенного - служения ему.

Наблюдая за солдатской массой, декабристы отмечали огромный рост ее сознания. Якушкин писал: «В рядах даже между солдатами не было уже бессмысленных орудий; каждый чувствовал, что он призван содействовать в великом деле». Этот же рост сознания был отчетливо заметен среди молодого передового офицерства. Служба стала служением отечеству, участием в истории Европы, освещенном светом великих целей: освободить родину, победить поработителя народов, обеспечить народам свободную жизнь. Заполняясь великой целью общего дела, она стала делом чести: передовая молодежь не просто служила - она служила великому делу. Она чувствовала себя активной силой, спасшей родину и Европу. «При такой огромной обстановке каждый из нас сколько-нибудь вырос», - пишет в своих «Записках» Якушкин.

Пребывание за границей обострило тревогу за положение любимой родины, косневшей в крепостничестве, в самодержавном произволе. Отшумели великие битвы, армия вернулась на родину. Молодые военные, вернувшиеся из-за границы, были, как пишет декабрист Басаргин, еще «покрыты дымом исполинских битв 1812-1814 годов».

Что же им предстояло в России? Кому же теперь служить? Аракчееву?

Прежнее высокое содержание понятия службы начинало исчезать. Служить ради карьеры? Сознательно подчиняться солдафонскому произволу, «шагистике», фрунтомании? Но жизнью можно было жертвовать во имя спасения народов, во имя крушения тирана, во имя торжества свободы, а теперь? «Ты, надеюсь, как нынче всякий честный человек, служишь из чинов, а не из чести», - иронизирует Грибоедов в письме к Бегичеву в апреле 1818 г.

Матвей Муравьев-Апостол показывал на следствии: «После кампаний 1812, 1813 и 1814 годов, после существования, столь исполненного происшествиями, последующая единообразная жизнь не могла быть достаточною для тех, которые производили сии кампании». К хору свидетельств о том же еще раз присоединяет свой голос и декабрист Фонвизин: «Возвратясь в Петербург, могли ли наши либералы удовлетвориться пошлою полковою жизнию и скучными мелочными занятиями и подробностями строевой службы, которые от них требовали строго начальники, угождая тем врожденной склонности Александра и братьев к фрунтомании, солдатской вытяжке...»

Знакомец Грибоедова декабрист Оржицкий в 1819 г. опубликовал стихотворение «Прощание гусара». Герой стихотворения покидал военную службу. Правда, сам Грибоедов не уходил в отставку, но гусарам пришлось прощаться с боевой жизнью, наполненной высоким смыслом. Воспоминание о прежних подвигах и контраст с бездействием настоящего - основная тема стихотворения:

Товарищи! На ратном поле,
Среди врагов, в чужих краях
Встречать уже не будем боле
Мы смерть, столь славную в боях!

Уж вместе чашу золотую
Вином не будем наполнять:
Не будем боле круговую
За здравье храбрых осушать.

Я броню скинул, меч мой ржавит,
В бездействии душа моя;
Конем рука моя не правит,
И славы путь не для меня.

От вас отторгнутый судьбою,
Один средь родины моей,
Один - с стесненною душою
Скитаться буду меж людей!..

Отсюда и шла новая дорога, которую торила непрерывная работа сознания: как понимать свое истинное место в жизни, свое жизненное назначение? «После событий 1812, 1813 и 1814 годов, когда мы возвратились в Петербург, - пишет один из декабристов, - гарнизонная жизнь не могла удовлетворить нашим желаниям и заменить прежних ощущений. Это самое заставило иных вдаться мистическим идеям, а других - политическим наукам». Проторено было, как видим, два пути: один вел в лагерь «староверов», а другой - в лагерь новаторов. Идейная поляризация вступала в действие.

Новаторы унесли с собой величайшее завоевание бурных и высоких лет, - понимание службы не как дела личной выгоды, а как служения гражданина отечеству. Отсюда разнообразные формы протеста против «пустой» и пошлой жизни. Царская служба перестала быть заполненной содержанием великого служения отечеству и угнетенным народам Европы: заговорили об «оковах службы царской». Пушкин в своей надписи к чаадаевскому портрету (1817) употребил новое для молодой России выражение: «Он вышней волею небес рожден в оковах службы царской».

Молодые люди в 1812-1814 гг. не сказали бы так о службе, - это они теперь, в эпоху аракчеевщины, стали так говорить о ней. Весь комплекс вопросов чести повертывался против самодержавия. Именно в это время лицей, общающийся с лейб-гусарами - передовыми людьми, придумал слово «шагистика», как свидетельствует об этом известный донос Булгарина, а за несколько лет до этого лицеисты прерывали уроки, чтобы выйти прощаться с идущими на фронт полками, - «и в сень наук с досадой возвращались, завидуя тому, кто умирать шел мимо нас...» (Пушкин). Так родилось новое отношение к службе.

*  *  *

Бывает, что новые понятия развиваются неприметно, но в данном случае было иначе: современникам бросилась в глаза новизна понятия чести. Начальник штаба кн. П.М. Волконский в 1820 г. писал о протесте офицеров против грубостей и произвола начальства в Измайловском полку с растерянностью и удивлением: «Почему никто из нас при покойном императоре (Павле I. - М.Н.) и не подумал оставлять службы из-за того, что нами командовали и нас учили Куприяновы, Каракулины, Малютины и проч.?

Мы исполняли свою обязанность, не делая никогда возражений и не рассуждая о способе обучения этих господ. Почему же теперь необходимо, чтобы господа офицеры имели право рассуждать и обижаться?» «Век нынешний» не походил, следовательно, на «век минувший», и князь Волконский был встревожен тем новым, что внезапно предстало перед ним: новым понятием чести.

Аракчеевщина мало изучена как система борьбы крепостного строя с движением молодой России. Мало исследованы и отдельные случаи движения в армии до восстания декабристов. Именно в сфере борьбы аракчеевщины с молодой Россией росло, обогащалось и закалялось у передовых военных элементов новое понятие о чести и о служении родине. Крутость аракчеевщины была между прочим и показателем силы движения вольнодумства в армии. «Государь... всю армию свою казнил Аракчеевым», - писал Вигель.

Отрывать реакцию Александрова царствования от той силы, с которой она боролась, значит скатываться к либерально-идеалистической концепции аракчеевщины как случайной ошибки правительства, обрушившегося на невинные формы либерализма, ранее этим же правительством насаждавшиеся. Ничего опасного для правительства якобы и не происходило, правительство зря обрушилось с репрессиями на невиновных людей и этим усилило недовольство и вызвало своими неосмотрительными действиями ответное движение, - такова либеральная схема. Она в корне неправильна и бессильна внести ясность в истинный процесс. Он рос из глубоких сдвигов во внутренней жизни страны и был закономерен.

Рождались элементы нового в экономике и социальной жизни, находились люди, отстаивавшие это новое в области идей и политических требований. Старый мир выставлял своих защитников против борцов нового лагеря. Правительственно-аракчеевский лагерь боролся с «вольнодумцами» в армии, с «вольным духом», который укреплялся в передовом офицерстве. Поэтому аракчеевщина понятна лишь во взаимодействии с этим лагерем. Она не просто личный произвол царского любимца, а закономерное развитие самодержавия, продуманная система принимаемых царизмом мероприятий внутренней политики.

В армии аракчеевщина сказалась, например, в планомерной смене командиров полков, зараженных вольным духом после заграничных походов. Либеральные начальники были заменены аракчеевскими ставленниками. Сюда же входят общие меры по передвижению и замене высшего командного состава. Иногда речь шла даже не о замене любимого начальника, но просто об обновлении командного состава - видимо, по принципу «новая метла чище метет». Новые ставленники были нередко немцами, сторонниками «фридриховой» системы палочного «воспитания» солдата.

Царские братья - свирепые солдафоны и парадоманы, увлеченные шагистикой, прочно заняли места в руководстве гвардией: расширились служебные функции вел. кн. Николая Павловича, будущего императора, - он был назначен бригадным командиром 1-й гвардейской дивизии; вел. кн. Михаил, столь же нелюбимый в гвардии, как и первый, был также назначен командиром гвардейской дивизии.

Печально знаменитый полковник Шварц весной 1820 г. сменил популярного командира лейб-гвардии Семеновского полка Потемкина. Аракчеев при назначении поставил ему цель: «Надо выбить дурь из головы этих молодчиков». Вместо любимого командира лейб-гвардии Преображенского полка Розена был назначен полковник Карл Пирх. Еще в апреле 1819 г. полковым командиром лейб-гвардии Московского полка был назначен барон П.А. Фредерикс, тот самый, который позже пытался помешать участию своего полка в восстании 14 декабря и которому декабрист Щепин-Ростовский раскроил за это саблей голову.

Отметим, что пресловутый Ф.Е. Шварц в январе 1820 г. уже побывал короткое время полковником лейб-гвардии гренадерского полка (он сменил П.Ф. Желтухина) и был переброшен в лейб-гвардии Семеновский только в апреле. Во главе лейб-гвардии гренадерского полка встал полковник - опять-таки немец - Н.К. Стюрлер, тот самый, который в день восстания 14 декабря будет убит на Сенатской площади декабристом Каховским за то, что пытался помешать восстанию лейб-гвардии гренадерского полка и соединению его с основными силами восставших на Сенатской площади.

В лейб-гвардии Измайловском полку полковой командир генерал-майор С.С. Стрекалов в ноябре 1821 г. был сменен ненавистным П.П. Мартыновым, который уже встречался нам в 1808 г. в пародии П. Семенова на оду Державина «Бог» («...чей крик двор ротный оглашает, десница - зубы сокрушает, кого Мартыновым зовут»); но еще более, нежели руку Мартынова, чувствовал на себе полк тяжелую руку будущего императора Николая Павловича, который в качестве командира 2-й бригады 1-й гвардейской пехотной дивизии вплотную занимался полком.

В 1821 г. генерал-майор В.Н. Шеншин принял командование лейб-гвардии Финляндским полком, причем историк полка Ростковский глухо намекает на связь этого назначения с «тогдашними большими переменами в составе начальствующих лиц гвардии». В августе 1821 г. был назначен новый командир, генерал-майор Головин, в лейб-гвардии егерский полк; позже именно он репрессировал участников известной «норовской истории», о которой речь будет ниже.

Можно привести подобные же примеры и из жизни не гвардейских - «армейских» частей. В Одесском пехотном полку также был сменен командир и назначен грубый фронтовик Ярошевицкий. Появляющийся около того же времени в Черниговском пехотном полку подполковник Гебель - также аракчеевский ставленник. Сын Гебеля прямо пишет в своих мемуарах об отце, что того специально назначили, чтобы он «подтянул полк. За это подтягивание и невзлюбили его» (курсив в обоих случаях принадлежит сыну). Добавим, что даже сын признает отца «вспыльчивым до крайности», каково же было солдатам? Командирами становились Скалозубы.

Система замены полковых командиров аракчеевскими креатурами - важный элемент аракчеевщины. С 1815 г. (декабрь) вообще вся военная часть при переходе на мирное положение получила новое устройство: за новым военным министром были сохранены лишь хозяйственные функции (денежная, счетная, продовольственная части); он был подчинен начальнику главного штаба (генерал-адъютанту П.М. Волконскому), который распоряжался всеми прочими делами военного министерства.

С 1821 г., после Семеновского восстания, в армии была учреждена специальная тайная военная полиция. Настроение в армии, особенно в гвардии, тревожило Александра еще в годы заграничных походов. Насаждалась строгая дисциплина для искоренения вольного духа. Еще в 1815 г., в первый день «царского выхода» в Зимнем дворце после возвращения Александра I из-за границы, артиллерийских офицеров не пустили во дворец, так как бригадный командир полковник Таубе донес царю, что офицеры его бригады «в сношении с ним позволили себе дерзость».

Как сообщает Якушкин в своих «Записках», царь прогнал со смотра вернувшийся из-за границы Апшеронский и 38-й егерский полки, недовольный их выправкой. В августе 1818 г. Милорадович был назначен санкт-петербургским генерал-губернатором, - одной из его функций была слежка за настроениями гвардии. Существенно, что в это время в гвардии растет недовольство военными поселениями, особенно острая вспышка которого связана с восстанием военных поселений в 1819 г. и с жесточайшим их усмирением Аракчеевым. «В 1819 г. говорили, и не одни мы, о жестоком усмирении чугуевцев», - свидетельствовал декабрист Поджио. Ходила по рукам новая пушкинская эпиграмма на Аракчеева: «В столице он - капрал, в Чугуеве - Нерон, кинжала Зандова везде достоин он».

Еще до «семеновской истории» в августе или сентябре 1820 г. произошла громкая «история» в Измайловском полку: оскорбленные вел. кн. Николаем Павловичем офицеры начали один за другим подавать в отставку - движение захватило, как говорят современники, 52-х офицеров. Измайловский полк был известен «вольнодумными» настроениями офицерства (в нем имелась особая Измайловская управа Союза Благоденствия).

Офицеры Семеновского полка, где командир Потемкин был сменен Шварцем, устроили демонстративные проводы любимому полковнику, не пригласив на прощальный обед нового командира - Шварца. За обедом вслух бранили Шварца, затем офицеры, «разгоряченные шампанским», как пишет Греч, подходили к квартире Шварца и вслух громко ругали его. В письмах к приятелю Грибоедова кн. И. Щербатову товарищи по полку называли Шварца «алчным зверем в человеческой гордой и благородной коже», очевидно полагая, что самая кожа человека унижена таким «содержанием». По-видимому, еще во второй половине 1818 г. в полку шло какое-то брожение среди офицерства и что-то затевалось.

По крайней мере, в сентябре 1818 г. осведомленная об этом Натали Щербатова писала своему брату - семеновскому офицеру: «Друг мой! не забудь сообщить нам о том, что происходит в вашем полку? Твои сослуживцы - вернулся ли к ним здравый смысл, и каково решение? Новости, которые обсуждают в Москве, - прискорбны». В сентябре 1818 г. в полку что-то произошло, какое-то выступление имело место, ибо друг И. Щербатова Д. Ермолаев писал ему, что «сентябрь немножко унял» начальство.

Настроение рядового состава в Семеновском полку становилось все напряженнее. В частности, усиливались побеги (в том числе повторные); нижние чины произносили «хулительные слова насчет г. полкового командира». Щербатов и его товарищи, сочувствуя солдатам, которых тиранил Шварц, допускали в своем присутствии проявления солдатского недовольства против Шварца, как говорится в документальном материале, разрешали солдатам «забавляться неприличными шутками насчет командира полка». Полковник Ермолаев после выхода своего в отставку (еще до возмущения полка) заготовил «вчерне» письмо Шварцу, в котором в резкой форме протестовал против его поведения.

После возмущения Семеновского полка слежка за армией была усилена. Самое возмущение имело значение стимула движения. В Преображенском полку разбрасывались прокламации, говорившие о сочувствии семеновцам. Усиление репрессий, связанное с усилением движения, характерно для правительственной политики. Выразительны самые заглавия архивных дел, возникающих в генеральном штабе. Вот одно из них: «О вредном направлении умов военных людей и о мерах, принятых для отвращения в войсках духа вольнодумства» (1821-1822).

Объективно, все перечисленные выступления отражали более широкое брожение в армии, были какими-то проявлениями всего процесса в целом. Рядовой лейб-гвардии егерского полка Гущеваров, как доносили осведомители, говорил: «Коли за семеновцев не вступится великий князь, то вся гвардия взбунтуется и сделает революцию... Ведь здесь не Гишпания: там бунтуют мужики и простолюдины, их можно унять, а здесь взбунтуется вся гвардия - не Гишпании чета, все подымет». Один из солдат-конногвардейцев говорил: «Ныне легко чрез семеновских служить; нам теперича хорошо и надо молчать». Осведомитель спросил у одного солдата: «Разве вас боятся?» Тот ответил: «Нет, бояться - не боятся, а побаиваются».

Формы проявления офицерского протеста были многообразны. Нельзя не упомянуть и об индивидуальных проявлениях недовольства. Декабрист Матвей Муравьев-Апостол, вышедший из Семеновского полка еще до его возмущения (он в январе 1818 г. был переведен в Киев адъютантом к князю Репнину), узнал все подробности «семеновской истории» из писем своих однополчан - брата Сергея, князя Трубецкого и других. Когда на одном парадном обеде стали пить здоровье Александра I, бывший семеновец Матвей Муравьев-Апостол отказался присоединиться к тосту и вылил на пол содержимое своего бокала. Историю удалось замять, но декабрист в связи с нею вышел в отставку.

Надо отметить и появление возмутительных стихов. Начальник штаба кн. П. Волконский обеспокоен какими-то возмутительными стихами по случаю «семеновской истории», - их приписывают подполковнику гренадерского корпуса Д.П. Шелехову, - ставится вопрос о переводе его в армию. Шагистика и вытягивание носков раздражали армию и особенно передовое офицерство, разумеется, вовсе не «трудностью» своею (каких трудностей не преодолела армия в 1812-1814 гг.!), а бессмысленностью, унижением достоинства, оскорбительностью.

Среди разнообразных форм протеста против этой стороны дела отмечу оригинальные стихотворные пародии. В то время в большой моде была пушкинская «Черная шаль». Верстовский переложил ее на музыку и певал под аккомпанемент Грибоедова. Приводимая ниже пародия на «Черную шаль», мною найденная, могла возникнуть не ранее 1820 г., когда упомянутое стихотворение Пушкина было написано; она превосходно отражает отрицательное отношение к великим князьям - проводникам ненавистной политики:

Гляжу я безмолвно на кончик носка,
И хладную душу терзает тоска,
Неопытны леты, - рассудок пленя,
Мундир, эполеты прельстили меня.

Приветливы ласки родных и друзей
Сменил на педантство великих князей.
Сначала прельстила та служба меня,
Но скоро я дожил до черного дня.

Однажды я дома на койке лежал,
Ко мне торопливо ефрейтор вбежал.
«Ступайте скорее, - вскричал он, смеясь, -
Потеха большая - в казармах наш князь!»

Я дал ему в ухо и про́гнал его:
Насмешка в несчастье больнее всего!
Я в кухню вбежал, и позвал я слугу,
Поспешно оделся, в казармы бегу.

Лишь только я в двери, - а князь у дверей,
Толкует невежам науку царей:
«Смотрите, как ходят! Носки вверх торчат!
Колена согну́ты! То третий разряд.

Какой вы начальник? Какой капитан?
У вас погоняет болвана болван.
Скажите, где были? Зачем вы не здесь?..»
Меня потащили тотчас под арест...

С тех пор я по службе не справлюсь никак,
Все, как ни стараюсь, клеится не так...
Гляжу я безмолвно на кончик носка,
И хладную душу терзает тоска.

Это стихотворение может быть комментарием к приказу Александра I по поводу смотра гвардии в мае 1819 г.: «...много колен было согнутых, ногу подымали неровно, носки были не вытянуты». «Шагистика» вызывала, прежде всего, горькую насмешку, иронию, ощущение личного царского произвола. «Собираемся тешить царя и чистимся, чтобы как можно красивее забрызгаться для блага отечества и славы вахт-парадского Олимпа», - иронизирует будущий друг Грибоедова Александр Бестужев в одном из писем 1819 г.

Но именно у этого декабриста, который привел на Сенатскую площадь первый восставший полк, встречаем мы особо отчетливо выраженное возвышенное понимание истинной военной службы. Это замечательно совпадает с позицией Грибоедова. Недаром его друг Бестужев до конца жизни ощущал в Грибоедове военного человека. Бестужев описывает в письме к брату, как отслужил панихиду на могиле Грибоедова в 1837 г.: «Я плакал тогда, как я плачу теперь, горячими слезами, плакал о друге и о товарище по оружию, плакал о себе самом».

*  *  *

Рост военных революций в Западной Европе, как уже указано, был новым стимулом борьбы с «вольным духом армии» и усиления слежки. В 1821 г. предприняли специальный поход гвардии к западным границам для «проветриванья либерального духа»: гвардия была подвергнута пятнадцатимесячному «карантину». В сентябре 1821 г. Александр I торжественно отпраздновал «примирение» с гвардией в Бешенковичах, где 17-19 сентября был царский смотр и маневры, а затем торжественный праздник.

Однако «примирение» оказалось непрочным - об этом явственно говорит хотя бы «норовская история», происшедшая позже. Она непосредственно связана с протестом гвардии против вел. кн. Николая Павловича. Разыгралась она в Вильне в лейб-гвардии егерском полку весною 1822 г. Николай Павлович остался недоволен разводом двух рот и сделал в оскорбительной форме выговор ротному командиру В.С. Норову (декабристу). Норова очень уважали в полку. Прославленный еще в Отечественную войну и заграничные походы (ранен под Кульмом), он был глубоко образованным офицером и пользовался большим авторитетом.

По отъезде великого князя все офицеры собрались к батальонному командиру Толмачеву и заявили требование, как пишет сам Николай Павлович Паскевичу, «чтоб я отдал сатисфакцию Норову». Речь шла, по-видимому, ни больше ни меньше чем о вызове на дуэль оскорбителя. Поскольку Николай сатисфакции не «отдал», офицеры решили уйти в отставку.

В отставку сговорились уйти около двадцати офицеров. Решили подавать по два прошения об отставке в день через каждые два дня, бросили жребий, кому подавать первому. Шестеро успели привести намерение в исполнение. Подавшие в отставку были арестованы и переведены в армию; при помощи И.Ф. Паскевича дело, грозившее великому князю большими неприятностями, удалось с трудом замять. В «норовской истории» принял, между прочим, большое участие - на стороне протестующих против царского братца - Алексей Челищев, родственник С.Н. Бегичева, о котором уже упоминалось раньше. Участвовали также Оболенский, Панкратьев, Урусов, полковник Марков и ряд других.

В 1823 г. имело место выступление в Одесском полку: штабс-капитан Рубановский по жребию избил перед фронтом своего начальника Ярошевицкого, за что был разжалован и сослан в Сибирь. Смысл избиения был, между прочим, и в том, что начальник полка, получивший перед фронтом оскорбление действием, не мог по неписаным правилам, оставаться во главе полка. Как бы он ни «ценился» аракчеевским руководством, он подлежал смещению и переводу.

Осведомленный об этом происшествии декабрист Басаргин замечает, что «почти все офицеры участвовали в заговоре». Добавим о волнениях в Камчатском полку (1821), напомним о волнениях гренадерской роты Саратовского полка, протестовавшей против ротного командира Березина (1825). Вопрос о движении в армии до восстания декабристов почти не изучен, и часто дело ограничивается одним упоминанием об общеизвестном восстании Семеновского полка. Движение между тем, как видим, гораздо сложнее и богаче проявлениями. Развивалось новое чувство чести и новый взгляд на службу.

Естественной реакцией на такое положение вещей явились отставки, перемена службы, попытки служить по гражданской части - может быть, именно там можно служить родине?

Мы встречаем в декабристской среде целую вереницу подобных попыток. Некоторые только хотели оставить службу, другие действительно оставляли ее. И для тех и для других смысл службы являлся темой усердного раздумья. Матвей Муравьев-Апостол свидетельствовал, что его брат Сергей в 1815 г., по возвращении из-за границы, был переведен поручиком в лейб-гвардии Семеновский полк и «вознамерился оставить на время службу и ехать за границу слушать лекции в университете, на что отец не дал своего согласия». В январе 1817 г. вышел в отставку декабрист Владимир Раевский: «Железные кровавые когти Аракчеева сделались уже чувствительны повсюду, - объясняет он этот поступок в своих «Записках». - Служба стала тяжела и оскорбительна.

Грубый тон новых начальников и унизительное лакейство молодым корпусным офицерам было отвратительно... Требовалось не службы благородной, а холопской подчиненности. Я вышел в отставку». Это знакомая нам формула Чацкого: «Служить бы рад - прислуживаться тошно». Нечего добавлять, что декабрист Владимир Раевский подписался бы под нею обеими руками. Эта мысль Чацкого буквально вырастает из декабристского сознания действительности, из нового понимания чести и своей функции в жизни.

«Служба заменилась прислугою, общая польза забыта, своекорыстие грызет сердце, и любовь к отечеству уже для иных стала смешным чувством», - как бы вторит этому декабрист П.Г. Каховский (письмо из крепости). Николай Бестужев передает слова К.Ф. Рылеева на ту же тему: «Я служил отечеству, пока оно нуждалось в службе своих граждан, и не хотел продолжать ее, когда увидел, что буду служить только для прихотей самовластного деспота».

Заметим, что в марте 1816 г. вышел в отставку из военной службы и сам Грибоедов; точных обстоятельств этого, причин и поводов мы подробно не знаем, но его неудовлетворенность военной службой вне сомнений.

В 1817 г. Якушкин и Фонвизин мечтают оставить службу. «Служба в гвардии стала для меня несносна», - писал Якушкин в своих «Записках»; в начале 1817 г. он приехал в Москву и «ходил во фраке в ожидании сентября, чтобы подать в отставку». Фонвизин большую часть времени также проживал в Москве и также хотел оставить службу (подавать прошения об отставке разрешалось лишь между сентябрем и январем). Выйдя в 1818 г. в отставку, Якушкин поселился в своем имении Жукове Вяземского уезда Смоленской губернии и стал заниматься делами крестьянского устройства.

Друг Якушкина кн. И.Д. Щербатов в беседе со своим приятелем Ермолаевым (позже оба были привлечены по делу о восстании Семеновского полка) говорил еще до 1820 г. о своем желании выйти в отставку и ехать «путешествовать в чужие края». В конце 1818 г. Рылеев, проделавший заграничные кампании, вышел в отставку поручиком; он также сначала занимался хозяйственными делами, а в январе 1821 г. перешел в штатскую службу - стал заседателем в Петербургской палате уголовного суда. Рылеев, как показывал на следствии Александр Бестужев, «первый подал мысль, чтобы служить в палатах для показания, что люди облагораживают места, и для примера бескорыстия». Это характерный пример того, как разочаровавшийся в военной службе декабрист пытается найти разрешение своего вопроса «что делать?» в службе гражданской. Не там ли можно служить отечеству?

Рылеев славился как защитник угнетенных; он выступал, например, по процессу крестьян графа Разумовского и занял сторону крепостных против помещика. Интересна попытка друга Грибоедова Бегичева перейти из гвардии в армию. Он задумал расстаться с «казарменными готентотами», будучи в Москве в 1818 г., то есть как раз в то время, когда находился в тесной связи с только что возникшим Союзом Благоденствия. Не воздействие ли это тайной организации? Приятель Бегичева Никита Муравьев, принявший его в Союз Благоденствия, вышел в отставку в январе 1820 г. Исследователь жизни и деятельности этого декабриста (Н.М. Дружинин) отмечает, что причиной его ухода в отставку было то, что декабрист «тяготился связью с правительством в этот революционно-критический период своей жизни».

В 1821 г. по сложным причинам, разбор которых не входит в мою задачу, ушел в отставку П.Я. Чаадаев. Важна мотивировка его поступка, изложенная им в письме к его воспитательнице-тетке. Друг декабристов полон презрения к «милостям» царизма. Чаадаеву предстояло получить флигель-адъютантство. Он мог бы применить к себе слова из «Горя от ума»: «Чин следовал ему - он службу вдруг оставил».

«Я нашел более забавным презреть эту милость, чем получить ее, - писал Чаадаев. - Меня забавляло выказать мое презрение к людям, которые всех презирают... В сущности, я должен вам признаться, что я в восторге от того, что уклонился от их благодеяний, ибо надо сказать, что нет на свете ничего более глупо-высокомерного, чем этот Васильчиков, и то, что я сделал, является настоящей шуткой, которую я с ним сыграл. Вы знаете, что во мне слишком много истинного честолюбия, чтобы тянуться за милостью и тем нелепым уважением, которое она доставляет».

В 1823 г. в январе И.И. Пущин уволился с военной службы и перешел в штатскую из тех же высоких соображений служения отечеству. Он определился судьею первого департамента Московского надворного суда. «Места сего, хотя и в нижней инстанции, я никак не почитал малозначащим, потому что оно дает направление делу, которое трудно, а иногда уже и невозможно поправить в высшем присутственном месте», - показывал Пущин на следствии. Добавим, что еще до этого он убедился, как сам пишет о себе, «в горестном положении отечества моего». В 1820 г. вышел в отставку декабрист С. Кашкин, родственник Е. Оболенского, поступивший затем в первый департамент Московского надворного суда, туда же, куда поступит декабрист Пущин.

Люди глубоко продумывали возможность служить отечеству - в суде, в школе, в науке. Это тоже могло завоевать славу, пусть не громкую, военную, боевую, а «тихую», но славу. Декабристы Пущин и Кашкин - надворные судьи, Рылеев - в этой же сфере деятельности - прославленный защитник угнетенных. Пущин служил безденежно, «сверхштатным членом без жалованья», это была чисто идейная работа. Он говорил, что в штатской службе «всякой честной человек может быть решительно полезен другим».

Кюхельбекер ко времени окончания Лицея мечтал о месте школьного учителя в провинции или был готов стать библиотекарем в Петербургской публичной библиотеке. Грибоедов тоже желал перевестись в Тбилиси «судьею или учителем» и даже просил об этом Ермолова. Позже страх остаться на этой работе в Грузии и, следовательно, не вернуться в Россию удержал его.

Декабрист Оболенский позже точно изложил ход мыслей, который вел к предпочтению этой негромкой, скромной славы славе военной: «Из-за желания помочь несчастным при тогдашнем судопроизводстве Рылеев променял военное поприще на место судьи в Петербургской уголовной палате, как сделал и другой декабрист - Пущин, надеясь своим примером побудить других принять на себя обязанности, от которых дворянство устранялось, предпочитая блестящие эполеты той пользе, которую оно могло принести, внося в низшие судебные инстанции тот благородный образ мнений и те чистые побуждения, которые украшают человека в частной жизни и на общественном поприще».

Но в разные моменты развития своих биографий - то позже, то раньше - бывшие военные, возлагавшие надежду на «тихую славу», понимали свою ошибку. И эта слава оказывалась обманом. Высоким целям ставилась тысяча препятствий самим строем, аракчеевщина активно сражалась с друзьями человечества и на поприще надворного суда, и в классном помещении ланкастерской школы. Пушкин отразил движение мысли целого поколения в стихах, которые твердила вся молодая Россия:

Любви, надежды, тихой славы
Недолго нежил нас обман.
Исчезли юные забавы,
Как сон, как утренний туман...

Лев Толстой глубоко подметил этот процесс, изучая декабристов, и отразил его в служебной карьере князя Болконского, в его интересе к гражданским делам и реформам Сперанского, в последующем крушении его замыслов и надежд. Он лишь хронологически сдвинул эти явления назад, по праву художника перемещать события. Андрей Болконский, смертельно раненный на Бородинском поле, и не мог бы, по строению сюжета «Войны и мира», пережить эту драму позже: он испытывает разочарование в работе на гражданском поприще еще до 1812 г., во времена Сперанского.

Крушение деятельности Сперанского перед Отечественной войной показывает, что осознание обмана «тихой славы» могло, разумеется, иметь место и в годы Негласного комитета, и в послетильзитскую эпоху. Однако тогда разочарование в «тихой славе» не имело того широкого характера, который приобрело после Отечественной войны. Разочарование это стало драмой рядового представителя передовой молодежи именно в послевоенное время.

«Что за жизнь! - писал Грибоедов в июне 1820 г. Рыхлевскому в ироническом, «под Библию», стиле. - В первый раз вздумал пошутить, отведать статской службы. В огонь бы лучше бросился Нерчинских заводов и взываю с Иовом: да погибнет день, в который я облекся мундиром Иностранной Коллегии, и утро, в которое рекли: се титулярный советник. День тот, да не взыщет его господь свыше, ниже да приидет на него свет, но да приимет его тьма и сень смертная и сумрак».

17

*  *  *

Заметим, что мать Грибоедова не без художественности обрисовала в одном из своих писем особенности служебного низкопоклонства; ее письмо достойно быть комментарием к фамусовским советам и молчалинскому характеру. Катенин пишет Бахтину 29 мая 1828 г.: «Сказывал ли я вам когда, что случайно довелось мне однажды, лет десять тому назад, прочитать письмо матери Грибоедова к сыну? Он тогда, чином титулярный советник, вошел снова в службу и сбирался в Персию с Мазаровичем; мать, радуясь его определению, советовала ему отнюдь не подражать своему приятелю, мне, потому-де, что эдак, прямотой и честностью, не выслужишься, а лучше делай, как твой родственник такой-то, который подлец, как ты знаешь, и все вперед идет; а как же иначе? ведь сам бог, кому мы докучаем молитвами, любит, чтоб перед ним мы беспрестанно кувырк да кувырк. - Так вещала нежная мать».

Обман «тихой славы» исчез, «как сон, как утренний туман», и оказалось, что ненависти и презрения к старому миру, готовности к борьбе скопилось еще больше, чем раньше. Желание действовать и сознание гнета «власти роковой» сделались лишь сильнее. Отчизна же призывала, и самовластье нужно было превратить в обломки, раз «роковая власть» мешает расцвету любимой родины. Этой борьбы требовала именно новая честь. Все это с непревзойденной точностью и красотой сказано было еще в пушкинских стихах 1818 г., которые Грибоедов, конечно, знал:

Но в нас горят еще желанья,
Под гнетом власти роковой
Нетерпеливою душой
Отчизны внемлем призыванья...

Пока свободою горим,
Пока сердца для чести живы,
Мой друг, отчизне посвятим
Души прекрасные порывы.

С великолепной закономерностью стихотворение кончалось призывом бороться с «самовластьем» и предвидением его крушения:

Товарищ, верь: взойдет она,
Звезда пленительного счастья,
Россия вспрянет ото сна,
И на обломках самовластья
Напишут наши имена!

Весь комплекс вопросов чести повертывался против самодержавия. «Где же, кого спасли мы, кому принесли пользу? За что кровь наша упитала поля Европы? - писал из тюрьмы декабрист Каховский. - Может быть, мы принесли пользу самовластию, но не благу народному. Нацию ненавидеть невозможно, народы Европы не русских не любят, но их правительство, которое вмешивается во всех их дела и для пользы царей притесняет народы».

Дело царей и дело народов было явно разъединено в сознании декабриста.

Решение выступать 14 декабря выросло у декабристов не только из той или иной оценки реального положения вещей в дни междуцарствия, но также и из морального самочувствия, из понимания чести: «Когда вы получите сие письмо, все будет решено... Мы уверены в 1000 солдатах... Случай удобен, ежели мы ничего не предпримем, то заслуживаем во всей силе имя подлецов», - писал накануне восстания друг Пушкина И.И. Пущин декабристу С.М. Семенову. Декабрист Розен полагал, что офицеры, даже не бывшие в обществе, примыкали к восстанию из чувства чести, - участие в деле декабристов «многие офицеры почитали за заповедь чести».

*  *  *

В «Горе от ума» вопросы чести и службы занимают огромнейшее место. Они крепчайшим образом вплетены в его сюжет, в самый ход действия, в объяснение поступков, положений и характеров героев. После всего сказанного ясно, что все это не может быть случайностью, делом авторской фантазии - и только. Сопоставляя бытие передовой молодежи той эпохи с авторским сознанием, создавшим образы «Горя от ума», нельзя не заметить разительной связи. Бытие передового, декабристского лагеря молодой России определило сознание автора. Комедия воплотила в себе самые тонкие оттенки декабристского понимания чести и отразила основные этапы его исторического развития.

Обратим прежде всего внимание на планомерное отъединение вопросов чести от образа аракчеевца - Скалозуба. В одном из первоначальных текстов «Горя от ума» в речах Скалозуба тоже фигурировала «честь», но Грибоедов при переработке выкинул не только самое слово, но и сопутствующие понятия. Софья говорила о Скалозубе:

Куда хорош! Толкует все про честь,
Про шпаги и кресты, крестов не перечесть!
Он слова умного не выговорил сроду,
Мне все равно, что за него, что в воду.

Первые две строки исчезли при переработке, остались лишь две общеизвестные последние строки. Понятие чести и Скалозуб - разъединились.

С этим логически связано сознательное авторское установление еще одного разрыва: между Скалозубом и 1812 годом, который был овеян для Грибоедова, как он сам писал, «поэзией великих подвигов» и возвышенного служения отечеству, - об этом ясно говорит грибоедовский набросок пьесы «1812 год». Скалозуб на военной службе с 1809 г. («Я с восемьсот девятого служу», - говорит он); казалось бы, как же миновать 1812 год при рассказе о подвигах такого заслуженного вояки?

Однако Грибоедов явно выбирает желательную дату его подвигов. Казалось бы, чего проще сказать: «В двенадцатом году мы отличались с братом...» Какой же военный может миновать двенадцатый год при воспоминании о боевом прошлом? Однако Скалозуб вообще ни слова не говорит о нем и упоминает другую дату: «В тринадцатом году мы отличались с братом в тридцатом егерском, а после в сорок пятом».

Тенденция разъединения Скалозуба с двенадцатым годом проведена и далее; грубая реплика Скалозуба о пожаре Москвы не связана ни в малейшей мере с «поэзией великих подвигов»: «По моему сужденью пожар способствовал ей много к украшенью». Для самого Грибоедова пожар Москвы имел иное содержание. В наброске пьесы «1812 год» оттенена трагедийность события: «Между тем зарево обнимает повременно окна галереи; более и более устрашающий ветер. Об опустошениях огня. Улицы, пылающие дома. Ночь. Сцены зверского распутства, святотатства и всех пороков...»

Пожар Москвы для Грибоедова - вовсе не повод, способствующий ее «украшению». Обратим внимание на сходство реплики Скалозуба со следующим выражением из книги предателя декабристов Бошняка «Дневные записки путешествия А. Бошняка в разные области Западной и Полуденной России», изданной в 1820 г., то есть до «Горя от ума»: «Московский пожар, - пишет Бошняк, - послужит, однако, к украшению сей самой Москвы, ибо не только новые дома строятся по правилам изящнейшей архитектуры, но и каменные погоревшие исправляются...» Любопытно совпадение не только мысли, но даже слова («украшению») в тексте Бошняка и в грубой остроте Скалозуба. Не мог ли Грибоедов ознакомиться с этой новинкой в Тбилиси, где он, по собственным словам, «вдоволь начитался», обратить внимание на грубое выражение книги Бошняка о пожаре Москвы и отразить это в тексте комедии?

За что же получил Скалозуб боевые награды? Первоначально в музейном автографе стояло:

За 3-е августа, мы брали батарею.
Ему дан с бантом, мне на шею.

Но брать батарею противника - реальное боевое дело. Грибоедов не захотел делать Скалозуба участником реальных боевых дел, более того, он захотел дискредитировать его именно по этой линии. Он изъял прежний текст, несколько приподнимавший образ, и с чрезмерной ясностью обнаружил свое намерение в так называемом варианте Завелейского:

За третье августа, теперь я не сумею
Сказать вам, именно за что.
Ему дан с бантом, мне на шею.

Но этот текст чересчур резко обнажал внутреннюю тенденцию автора; герой, который даже, собственно, и не знает, за что и как получил орден, мог выглядеть почти неправдоподобно, а, кроме того, самое сообщение об этом собеседнику делало бы Скалозуба дураком. Грибоедов вновь изменил текст, на этот раз возникли классические строки, дошедшие до нас в окончательной редакции:

За третье августа; засели мы в траншею:
Ему дан с бантом, мне на шею.

Но «засесть в траншею» - еще не подвиг. Скалозуб дискредитирован в этом тексте тоньше, не так явно, нежели в предыдущем.

Откуда взята дата «третье августа»? Она очень точна. Может быть, Грибоедов выбрал ее совершенно случайно, как первую попавшуюся дату, которая удовлетворяла необходимому образу точности и ритму строки, а сама по себе не имела претензии на отражение действительности? Едва ли он рискнул бы на это: воспоминания о 1812-1814 гг. были слишком свежи, пьесу читали тысячи глаз реальных участников событий, отлично знавших хронологию войны. Они невольно справлялись бы при чтении со своею памятью, где даты были записаны кровью. Поэтому не лишено интереса знакомство с реальным положением дел, относящимся к этой дате.

Оказывается, 3 августа 1813 г. не происходило и не могло происходить никаких боевых действий. Действовали особые условия Плесвицкого перемирия, в силу которых боевых действий в эти дни вообще не предпринималось. Офицерство веселилось в Праге. «Жизнь наша в Праге была самая шумная», - пишет историк заграничных походов. Русские корпуса двинулись из Богемии в Силезию в последних числах июля и только 7 августа соединились с австрийцами».

«Засесть», таким образом, в траншею при всем желании было нельзя, так как армия находилась на марше. Первые военные действия после перемирия начались лишь 14 августа, когда утром союзные армии обложили Дрезден и начали атаку. Так выглядит «подвиг» Скалозуба в историческом освещении. Мало этого, та же тенденция развита далее. Ордена Скалозуба собственно получены им не за настоящие боевые дела, а, по-видимому, в силу использования хорошо знакомых ему «каналов»: «Да чтоб чины добыть, есть многие каналы...» Желание Грибоедова разъединить Скалозуба с реальным боевым героизмом, с вопросом подлинной воинской чести обнаруживается таким образом еще более явственно.

Любопытно, что в более ранней редакции Скалозуб говорил о себе:

Я - школы Фридриха, в команде гренадеры,
Фельдфебеля мои Вольтеры, -

то есть он прямо относил себя не к суворовской, а к прусской реакционной военной системе, особенно отчетливо выглядевшей как реакционная после побед 1812 г. и торжества Кутузова - суворовского ученика.

Противопоставление прежней службы высокого значения теперешней аракчеевской службе явственно заметно в «Горе от ума». Оно видно не только в тенденции отъединить Скалозуба от славного 1812 г., но и в ряде деталей. Храбрость прежде была нужна для подвигов, а теперь какие перспективы открыты перед храбрым человеком? Грибоедов отвечает на это непревзойденной по остроумию тирадой Натальи Дмитриевны:

Платон Михайлыч мой единственный, бесценный!
Теперь в отставке, был военный,
И утверждают все, кто прежде знал,
Что с храбростью его, с талантом,
Когда бы службу продолжал,
Конечно, был бы он московским комендантом.

Быть московским комендантом! Очень нужна храбрость московскому коменданту! Можно себе представить как смеялись герои Бородина и Лейпцига над этим текстом. Сознание его остроты со временем утратилось, и на современной сцене смысл реплики, как правило, пропадает.

Чацкий - носитель подлинной чести. Несколько лет тому назад Чацкий был военным. Он говорит о мундире: «Я сам к нему давно ль от нежности отрекся?» Ему и сейчас далеко не чуждо высокое ощущение военного бытия, горячее, приподнятое воспоминание о лагерной жизни, «товарищах и братьях». Он говорит Платону Михайловичу:

         Ну, бог тебя суди;
Уж точно стал не тот в короткое ты время!
Не в прошлом ли году, в конце,
В полку тебя я знал? лишь утро: ногу в стремя
И носишься на борзом жеребце,
Осенний ветер дуй хоть спереди, хоть с тыла.

Платон Михайлович (вздыхает)

Эх! братец! славное тогда житье-то было.

Не может быть более точного указания на совместную службу в полку - и именно в гусарском. Как же иначе можно «знать» товарища «в полку», вспоминать утренний подъем, очевидно, многократные утренние упражнения в верховой езде (кстати, входящие в режим кавалерийского лагеря)? «Забыт шум лагерный, товарищи и братья» - так тепло и проникновенно может говорить только один из этих самых «товарищей и братьев», сам знающий, что такое «лагерный шум». Именно на лапидарном, условном языке военных того времени говорит Чацкий, бросая реплику:

В полк, эскадрон дадут. Ты обер или штаб?

Эти короткие фразы соединены ассоциативной связью. Посулив товарищу эскадрон, Чацкий как бы спохватывается, не умалил ли он его чина. Точно ли он все еще ротмистр (последний обер-офицерский чин в кавалерии: ротмистр мог быть командиром эскадрона)? Может, он уже повышен в чине? Товарищ может тогда претендовать не на эскадрон, а на полк, если он уже не обер-офицер, а штаб-офицер. Поэтому Чацкий, как бывалый кавалерист, назвав кавалерийское подразделение, сейчас же останавливается и проверяет у товарища, спрашивая лаконичным, условным языком военного: «Ты обер или штаб?»

Обычно задают вопрос: не противоречит ли военной службе Чацкого его «связь с министрами», а затем «разрыв», о котором рассказывала Татьяна Юрьевна, «из Петербурга воротясь»? Так, проф. Н. Котляревский пишет о Чацком: «Есть глухое (?) указание на какую-то его "связь с министрами", но мало вероятно, чтобы у этого юнца (а с министрами он, очевидно, был знаком до своего отъезда из России, когда ему было 18 лет) были какие-нибудь серьезные отношения с деловыми людьми».

Внесем прежде всего поправку, касающуюся возраста. Чацкий, очевидно, до отъезда за границу уже был совершеннолетним (21 год), ибо вступил в управление имением. Фамусов его корит: «Именьем, брат, не управляй оплошно». Это соответствует и тому, что еще до отъезда за границу он «съехал» от Фамусова и получил где-то в Москве свою собственную оседлость: вернувшись из-за границы, он ведь только заезжает к Фамусову с неожиданным визитом, а затем отправляется к себе домой. Он говорит Фамусову в конце первого действия:

Простите; я спешил скорее видеть вас,
Не заезжал домой. Прощайте. Через час
Явлюсь.

Очевидно, Чацкому до отъезда за границу несколько более 21 года. Возвращается он из-за границы, следовательно, лет двадцати четырех.

«Связь с министрами» могла быть как у штатского, так и у военного человека. Чацкий легко мог бы иметь «связь с министрами» и до и после своей отставки от военной службы. Многие молодые военные в эпоху заграничных походов, в бурные военные годы - во время оккупации Парижа, Венского конгресса, русского управления Саксонией и т. д. - получали задания дипломатического характера и вступали в непосредственную «связь с министрами», хотя бы с такими представителями министерства иностранных дел, как гр. Каподистрия и Нессельроде.

При штабах армий была в то время дипломатическая служба; так, например, декабрист Юшневский был причислен «для употребления по части дипломатической в штат главнокомандующего 2-ю армиею». Практика подобной «связи с министрами» имела место и позже, в эпоху конгрессов. Можно привести пример декабриста Пестеля, который в 1821 г. получил от Нессельроде через штаб 2-й армии поручение собрать для русского правительства сведения о греческом восстании.

Пушкин виделся с Пестелем в Кишиневе как раз в тот момент, когда тот выполнял это поручение. И внутри России военные чины неоднократно получали подобные поручения. Кстати, нельзя в этой связи не обратить внимания на формулировку отзыва генерала от кавалерии Кологривова, данного самому Грибоедову: «Находясь при мне в должности адъютанта, исполнял как сию должность, так и прочие делаемые ему поручения с особенным усердием, ревностью и деятельностью».

То есть: какие-то внеадъютантские поручения у Грибоедова были.

Таким образом, успел ли Чацкий короткое время послужить по гражданской части после своей отставки с военной службы или его «связь с министрами» относится к годам его военной службы, все равно он уже изведал в какой-то мере и обман «тихой славы». «Связь с министрами» кончилась «разрывом», и, по-видимому, не тихим, а громким, так как о нем заговорили в петербургских кругах, а из Петербурга вести докатились и до Москвы. «Татьяна Юрьевна рассказывала что-то, из Петербурга воротясь, с министрами про вашу связь, потом разрыв», - говорит Молчалин Чацкому. Таким образом формула Чацкого «служить бы рад - прислуживаться тошно» является результатом сложного в своем составе служебного опыта: и военного, и в какой-то мере гражданского.

Итак, Чацкий не служит, он в отставке. Он порвал и с военной службой, и с «министрами». В комедии он не один в этом положении: двоюродный брат Скалозуба также бросил службу. «Чин следовал ему: он службу вдруг оставил, в деревне книги стал читать». Фамусов подает голос: «Вот молодость!.. читать!.. а после хвать!..» И тут чувствуется, что случай не единичен: по-видимому, Фамусов уже заметил, что молодежь не раз совершала такие необдуманные поступки. Князь Федор, племянник княгини Тугоуховской, занят не службой, а науками, он сознательно не хочет служить: «Чинов не хочет знать! Он химик, он ботаник, князь Федор, мой племянник».

Декабрист Каховский в своем знаменитом письме из крепости, как бы вмешиваясь в текст «Горя от ума», пишет: «У нас молодые люди при скудных средствах занимаются более, чем где-нибудь; многие из них вышли в отставку и в укромных своих сельских домиках учатся и устраивают благоденствие и просвещение земледельцев...»

Ясно, что отставка была своеобразной формой протеста передовой молодежи. Отсюда враждебная, резко настороженная позиция, которую занял лагерь «староверов» по отношению к этому вопросу. Фамусов, иронически сожалея, говорит о Чацком, представляя его Скалозубу: «Не служит, то есть в том он пользы не находит». Княгиня Тугоуховская ставит в один ряд отказ своего племянника от чинов и упражнения профессоров Педагогического института «в расколах и безверьи». Чацкий говорит об отношении «староверов» к этому вопросу:

Теперь пускай из нас один,
Из молодых людей, найдется: враг исканий,
Не требуя ни мест, ни повышенья в чин,
В науки он вперит ум, алчущий познаний;
Или в душе его сам бог возбудит жар
К искусствам творческим высоким и прекрасным,
Они тотчас: разбой! пожар!
И прослывет у них мечтателем! опасным!!

Служить сейчас, по мнению молодежи, стало негде и некому. Вот об этом и идет спор. Старый мир прав, ощущая в этом чуть ли не главную опасность. Он всеми средствами борется против нее. Он прибегает с этой целью к оружию клеветы: эти-де юнцы потому не служат, что хотят особых отличий и почестей, чванятся, переоценивают себя. Старцы «подозревали» передовую молодежь в гипертрофированном карьеризме - собственном недуге. Князь Радугин, герой комедии Шаховского «Пустодомы» (1819), вернувшись из-за моря, вышел в отставку, так как считал, что «офицерский чин для мудреца ничтожен» и что он должен-де быть «фельдмаршалом или ничем».

В анонимной брошюре некоего S., под выразительным заглавием «Горе от ума, производящего всеобщий революционный дух», не без остроты поставлен вопрос о чести в понимании представителя нового поколения или, как замысловато именует его автор, «фантазического человека». Злобный пасквилянт верно подметил, что два противостоящих лагеря имели два разные понятия о чести: человеку, проникнутому «всеобщим революционным духом», в ином смысле представляется первый из трех «предметов, необходимых в жизни: честь» (вторые два предмета - слава и богатство. - М.Н.).

«Взглянем на первый его предмет: честь. Известно, что многие образованные и необразованные люди честь почитают ничем другим, как только быть честным, то есть никого не обманывать, жить по правилам наших предков; но фантазический человек о чести мыслит совсем иначе, - по его мнению - это значит быть в чести перед другими, себе подобными...»

Настороженное отношение представителей старого лагеря к этим поискам нового ответа на свое «что делать?» прекрасно оттенено в рассказе декабриста И.И. Пущина: «Я между тем, по некоторым обстоятельствам, сбросил конно-артиллерийский мундир и преобразился в судьи уголовного департамента Московского надворного суда. Переход резкий, имевший, впрочем, тогда свое значение. Князь Юсупов (во главе тех, про которых Грибоедов в "Горе от ума" сказал: "Что за тузы в Москве живут и умирают!"), видя на бале у московского военного генерал-губернатора князя Голицына неизвестное ему лицо, танцующее с его дочерью (он знал, хоть по фамилии, всю московскую публику), спрашивает Зубкова: кто этот молодой человек? Зубков называет меня и говорит, что я - Надворный судья.

"Как! Надворный судья танцует с дочерью генерал-губернатора? Это вещь небывалая, тут кроется что-нибудь необыкновенное".

Юсупов - не пророк, а угадчик, и точно, на другой год ни я, ни многие другие уже не танцевали в Москве!» - многозначительно добавляет Пущин, намекая на восстание 14 декабря, Сибирь и ссылку.

Некоторые исследователи, реконструирующие «репертуар позитивной идейности» Чацкого, почему-то полагают, что в его программу входила борьба за право дворянина «путешествовать или жить в деревне» и что отношение Чацкого к царской службе нечто иное, как «ограждение права дворянина уехать из столицы в деревню, то есть в барскую усадьбу...». Заодно это связывается с «властью деревни над сознанием Чацкого».

Нельзя не подивиться этому мнению. Оно - пример тяжелых последствий разрыва с историей и ни в малейшей степени не соответствует действительности. Неужели Фамусов или Скалозуб были против права дворянина уезжать из столицы в деревню и выходить в отставку по желанию? Разумеется, нет! Это право, между прочим, дано было дворянам еще манифестом о «вольности дворянской» в 1762 г. и подтверждено Жалованной грамотой дворянству 1785 г. «Ограждать» эти права было нечего. О них вообще и речи нет в «Горе от ума». Спор старого и нового лагерей идет совсем в иной плоскости: спорят об отношении к самодержавию. Спорят о поддержке царской политики, о службе в аракчеевской России, - иными словами: спорят о понимании роли нового человека как деятеля в своей стране и о препятствиях, которые этой деятельности ставит самодержавие.

Для Чацкого служба - это отношение гражданина к родине, высокое служение отечеству, тяжелое положение которого зовет на борьбу. Для Фамусова служба - карьера, путь к устройству личных выгод, достижению богатства, почестей, влиятельности. Служба, по Фамусову, - нечто безусловно необходимое для молодого человека («а главное - поди-тка, послужи!»). И сам Фамусов служит, дел у него, по-видимому, немало; он, конечно, преувеличивает, когда говорит Софье, что у него целый день «нет отдыха» и что он мечется «как словно угорелый», но его формуле «по должности, по службе хлопотня, тот пристает, другой, всем дело до меня» можно поверить.

Однако его отношение к делам более чем формальное - его тревожит только (он «смертельно» боится!), «чтоб множество не накоплялось их». «А у меня, что дело, что не дело, обычай мой такой: подписано, так с плеч долой». Для вникания же в существо дел пригрет Молчалин («за то, что деловой»). Деловой пыл Молчалина по части вникания в существо дела Фамусов считает нужным лишь в определенной дозе, - подчас тут надо даже осаживать чиновника: «Дай волю вам, оно бы и засело».

Фамусову не доверено ни малейшего идейного обоснования царской службы, хотя бы карамзинского стиля. Он не нуждается в этом. Служба для него начисто лишена какой бы то ни было, хотя бы реакционной «идейности», лишена элементов государственного или общественного служения родине, лишена понятия отечества и чести в возвышенном его понимании. С какою целью непременно надо служить? Для чинов, личных почестей, богатства, жизненных удобств, выгод: «Память по себе намерен кто оставить житьем похвальным, вот пример: покойник был почтенный камергер, с ключом, и сыну ключ умел доставить; богат и на богатой был женат...»

Последнее обстоятельство должно, по контексту, стоять в связи с первым: положение при дворе - источник богатства. Максим Петрович, который «не то на серебре - на золоте едал», был «весь в орденах» и «век при дворе». Черта «сто человек к услугам» - контекст придворной близости. Еще бы! Речь идет о щедрейшей раздатчице крестьян - Екатерине II. В каких отношениях этот образец образцов («учились бы на старших глядя!») к царской власти? Он отважно жертвовал затылком, «нарочно оступаясь» на куртаге, чтобы насмешить императрицу, он безусловно вернейший ее раб и слуга.

Но какова же цель служения? Опять-таки оно начисто лишено хоть какого-нибудь идейного обоснования. Отважно жертвовать затылком необходимо для того, чтобы при дворе чаще слышать «приветливое слово», чтобы «пред всеми знать почет», а главное: «в чины выводит кто? и пенсии дает? Максим Петрович. Да! Вы, нынешние - ну-тка!» То есть опять-таки личные выгоды почета, богатства, карьеры - на первом плане. Что, собственно, нужно? Быть богатым, нахватать чины, ордена - «знаков тьму отличья», весело пожить, давать балы... Во всем этом понимании «службы» нет ни грана идейности. Служба царю начисто выдохлась, она похожа на кожу, сброшенную змеей, она пуста, хотя хранит форму когда-то наполнявшего ее тела.

Даже тогда, когда Фамусов желает характеризовать большой государственный ум, - по его выражению, ум «канцлера», - он не может дать ему положительного заполнения и опять-таки рисует пустоту. Особо оговорено отрицательное отношение сих государственных умов к чему бы то ни было новому, - замечательно подмеченная черта. Старички, судящие «о делах» («что слово - приговор»), и даже с некоторой вольностью

Не то, чтоб новизны вводили - никогда,
Спаси нас боже!.. Нет. А придерутся
К тому, к сему, а чаще ни к чему.
Поспорят, пошумят и... разойдутся.

Так понимать службу, как понимал ее Фамусов, не мог бы, например, ни один «птенец гнезда Петрова», как бы он ни был (Меншиков, например) заинтересован личным обогащением. Петровский слуга, преданный царю, служил ему, занимаясь реально или полковым строением, или кумпанствами и флотом, или Сенатом... Служить царю тогда значило делать какое-то реальное дело. Но самодержавие уже стало тормозом общественного развития, потеряло свое прогрессивное значение. В «Горе от ума» представлены другие времена: старый лагерь, обрисованный автором, оказался начисто лишенным общественного, государственного смысла своего служения - об этом смысле думает герой из другого лагеря.

Таков был критерий в отборе качеств образа, - критерий страстного, взволнованного, кипящего негодованием передового ума. Этот критерий отбора характерных черт старой и новой службы также родился в передовом лагере - с иной точки зрения его нельзя было и заметить. Это была полемика автора с Фамусовым. Конечно, даже Голицын, Магницкий и Рунич (о Карамзине и не говорю) нашли бы «государственное» значение своей службы царю. Но Грибоедов вывел противника начисто разоблаченным. Он обрисовал со всей остротой реальной борьбы таких представителей старого лагеря, которые своим отношением к службе выявляли полную опустошенность своего общественного сознания.

И вместе с тем Фамусов выведен в «Горе от ума» как живой человек; он не абстрактная формула, не ходульное понятие без плоти и крови. Он весь перед нами в своей неповторимой жизненности и не лишен «достоинств»: он прекрасно говорит по-русски, более того, он прямо оратор, тонкий мастер говорить, московский барин-краснобай и великолепный рассказчик; он остроумен и находчив, он человек меткой наблюдательности; достаточно сопоставить два представления о Москве: бедное представление Скалозуба (для него Москва, очевидно, более всего «дистанция огромного размера») и богатое и разнообразное представление Фамусова: тут и внешний облик города, и его быт, обычаи, нравы, разные характерные типы.

Как схвачена, например, Фамусовым самостоятельная активность московских дам, которые могут-де и скомандовать перед фрунтом, и присутствовать в Сенате, или как метко обрисована им жеманность московских девиц, выводящих в романсах верхние нотки: «словечка в простоте не скажут - все с ужимкой». Он безусловно в обычном смысле слова умен, даже очень умен, и все же его понятие службы насквозь пусто: в нем нет ничего, кроме личных выгод, оно лишено понятия отечества.

*  *  *

Понятие «гражданина», обогащенное в русском политическом сознании Радищевым, растет далее и обогащается в своем содержании работой следующего революционного поколения. «В 1816 году вышеозначенный Павел Пестель, с коим видался я весьма часто в доме отца его, рассуждал со мною об обязанности благомыслящего человека», - показывает на следствии осторожнейший декабрист И. Шипов, полковник лейб-гвардии Преображенского полка. И когда далее следует принятие его, Ивана Шипова, в тайное общество, мы понимаем, что именно разумелось под «обязанностями благомыслящего человека».

Когда декабристы назвали свое первое тайное общество «Обществом истинных и верных сынов отечества», они уже в этом названии противопоставили понятие истинного сына отечества иному, не истинному сыну отечества, а лишь называющему себя таковым. Они здесь лишь развивали дальше, углубляли, а главное, ставили на практическую почву революционного организованного действия то понимание двух патриотизмов - истинного и ложного, которое развивал еще Радищев в своей работе «Беседа о том, что есть сын отечества».

Необходимость дифференциации понятий истинного и ложного гражданина не только стала ощущаться еще острее, но и заполняться еще более богатым содержанием. «Варвар! недостоин ты носить имя гражданина!» - восклицал Радищев, обращаясь к помещику-кровопийце. При всем высоком содержании понятия «гражданин» Радищев еще не вложил в него требований активного революционного действия. Но сейчас положение изменилось. «Я ль буду в роковое время позорить гражданина сан?» - спрашивал К.Ф. Рылеев и отчетливо пояснял, что «позорить» означает влачить свой младой век в «постыдной праздности» и не понимать «предназначенья века», которое далее без колебаний пояснено как участие в революционной борьбе:

Пусть юноши, не разгадав судьбы,
Постигнуть не хотят предназначенья века
И не готовятся для будущей борьбы
За угнетенную свободу человека.

Они опомнятся, когда народ, восстав,
Застанет их в объятьях праздной неги
И в бурном мятеже, ища свободных прав,
В них не найдет ни Брута, ни Риеги.

Это новое наполнение понятия «гражданин» выросло из исторических потребностей времени. В жизни страны назрели дела, которые надо было разрешить, без которых Россия коснела бы в неподвижности, застое, невежестве, и разрешить эти дела могли только истинные граждане, истинные сыны отечества. Старые тузы, стоявшие у государственных дел, оказывались неспособными, возмущали душу, приносили вред.

В разрезе новых требований, им предъявляемых, становилось немедленно видно ничтожество и вредность старых, ложных «отцов отечества», их враждебность всему новому, необходимому для родины. Становилось очевидным их резко суженное личными корыстными интересами понятие целей жизни и человеческого поведения. Они и не могли быть деятелями времени:

Где, укажите нам, отечества отцы,
Которых мы должны принять за образцы?
Не эти ли, грабительством богаты?
Защиту от суда в друзьях нашли, в родстве,
Великолепные соорудя палаты,
Где разливаются в пирах и мотовстве
И где не воскресят клиенты-иностранцы
Прошедшего житья подлейшие черты...

Мотовство, пиры, великолепные палаты и все богатство, основанное на беззаконии (ср. у Радищева в «Путешествии»: «Богатство сего кровопийцы ему не принадлежит. Оно нажито грабежом...») и защищенное от суда знатным родством, - вот облик опороченного и с презрением отвергнутого «деятеля», премудрость которого черпается из газет «времен очаковских и покоренья Крыма». Узко личный, грабительский, жадно-стяжательский «идеал» деятельности и жизни заклеймен названием «подлейшего».

Образное упоминание о временах очаковских и покоренья Крыма может и не нуждаться в историческом комментарии - это общий образ косной устарелости, отжившей старины, уже не годной «веку нынешнему», требующему новых идей и дел. Однако не лишне вспомнить, что год покоренья Крыма (1783) и год взятия Очакова (1788) отстояли от времен Чацкого всего десятка на три с небольшим лет. За этот в конце концов очень небольшой исторический срок Россия сильно продвинулась вперед. Добавим, что она продвинулась вместе с движением всего человечества: времена очаковские и покоренья Крыма - это, собственно, годы кануна французской революции.

В те же годы, когда Грибоедов в Петербурге, уже задумав «Горе от ума», наблюдал коллизию старого и нового миров, Пушкин также думал над вопросом: «а судьи кто?» В стихах, посвященных кн. Голицыной, Пушкин писал (1817):

Я говорил: в отечестве моем
Где верный ум, где гений мы найдем?
Где гражданин с душою благородной,
Возвышенной и пламенно-свободной?

Этих же государственных деятелей декабрист Николай Тургенев поминал в дневнике, говоря о членах Государственного совета: «В совете я не предвижу никакого успеха доброму... Чего ожидать от этих автоматов, составленных из грязи, из пудры, из галунов, - и одушевленных подлостью, глупостью, эгоизмом? Карамзин им вторит... Россия, Россия! Долго ли ты будешь жертвою гнусных рабов, бестолковых изменников?»

Якушкин указывает как одну из причин своего вольномыслия «усмотрение бесчисленных неустройств в России», происходящих оттого, что люди имели «единственным предметом выгоды личные», а знакомец Грибоедова декабрист Якубович писал Николаю I из тюрьмы: «Не правосудие, а лихоимство заседает в судилищах, где не защищается жизнь, честь и состояние гражданина, но продают за золото или другие выгоды пристрастные решения». Это как бы исторический комментарий к гневным речам Чацкого об «отцах отечества».

Так разобщилось для молодой России понятие чести с понятием служения царю. Честь стала заполняться новым содержанием - служение не царю, а родине. Если царь был тираном и угнетателем родины, если родина изнывала «под тяжким игом самовластья» (Рылеев), то разошлись в своем содержании также и понятия чести и присяги царю, ранее слитные. Как рассказано в записках декабриста Н.И. Лорера, Николай I вызвал на допрос братьев Раевских (не членов тайного общества) и упрекал их за то, что они знали об обществе, но не донесли: «Где же ваша присяга?»

«Тогда Александр Раевский, один из умнейших людей нашего века, смело отвечал государю:

- Государь! Честь дороже присяги: нарушив первую, человек не может существовать, тогда как без второй он может обойтись».

Процесс декабристов многократно вскрывал это интереснейшее историческое явление - расхождение понятий присяги царю и чести для эпохи декабристов. Это говорило в данной обстановке об огромном росте политического сознания. Поручик Кавалергардского полка декабрист Анненков, объясняя Николаю I, почему не донес на общество, также мотивировал это честью: «Тяжело, нечестно доносить на своих товарищей». В ответ на это Николай, страшно вспылив, крикнул: «Вы не имеете понятия о чести!» Столкнулись два понятия о чести - реакционное и революционное.

Новое понимание чести было в существе своем противопоставлено царизму и было исторически новой, прогрессивной силой, формирующей передовое сознание. Честь ранее была службой царю, теперь стала службой отечеству, а не царю. «Муки совести» и колебания между двумя противоположными понятиями чести отчетливо видны в поведении предателя Якова Ростовцева: он сообщил Николаю о заговоре декабристов и готовящемся выступлении и сейчас же вслед за этим, тревожимый совестью, побежал к Рылееву и сообщил ему о своем доносе Николаю.

В противоположность этому поведению Оржицкий, например (как Раевские и многие другие), не донес о заговоре, хотя знал о нем, не будучи членом тайного общества. Оржицкий дал такое объяснение этому на следствии: «Мысль носить на себе постыдное имя предателя была причиною, побудившею меня умолчать перед правительством о бывшем мне известном заговоре».

Вдумываясь в критерий нового понятия о чести, мы еще и еще раз ощущаем отечество как основной и решающий признак:

Пока свободою горим,
Пока сердца для чести живы,
Мой друг, отчизне посвятим
Души прекрасные порывы.

Как бы ответом на эти пушкинские строки звучат слова И.И. Пущина на следствии: «Убежденный в горестном положении отечества моего, я вступил в общество с надеждою, что в совокупности с другими могу быть России полезным слабыми моими способностями и иметь влияние на перемену правительства оной». Уже один этот критерий несравненно обогащал содержание нового понятия чести, вводил в него невиданное ранее, богатое и разнообразное содержание, которого было уже в то время лишено старое, выдохшееся и выродившееся понятие чести как прислуживания царю, «отважно жертвуя затылком».

За этим критерием стояло сознание своего права участвовать в политической жизни страны. Карамзин не «замечал» этой стороны в жизни древнего античного мира и выхолащивал ее основной смысл. «Если исключить из бессмертного творения Фукидидова вымышленные речи, что останется? голый рассказ о междоусобии греческих городов: толпы злодействуют, режутся за честь Афин или Спарты, как у нас за честь Мономахова или Олегова дому.

Немного разности, если забудем, что сии полутигры изъяснялись языком Гомера, имели Софокловы трагедии и статуи Фидиасовы», - таков был ход мыслей Карамзина. Декабрист Никита Муравьев горячо возражал Карамзину в своем разборе его сочинения: «Там граждане сражались за власть, в которой они участвовали, здесь слуги дрались по прихотям господ своих. Мы не можем забыть, что "полутигры Греции" наслаждались всеми благами земли, свободою и славою просвещения».

В монологе Чацкого «И точно начал свет глупеть» отчетливо проведена тема нового отношения к самодержавной власти - под личиною усердия к царю «прямой был век покорности и страха». Этот век резко осуждается. Тут чувствуется иной взгляд на власть и иное к ней отношение. Фамусов по-своему очень точно передает содержание этого монолога, когда распространилась весть о сумасшествии Чацкого: «Чуть низко поклонись, согнись-ка кто кольцом, хоть пред монаршиим лицом, так назовет он подлецом!..» Это так ново, так пугает, так беспокойно, что именно это обстоятельство выставляется Фамусовым как доказательство сумасшествия Чацкого.

Печатные и открытые похвалы императорам и вельможам казались декабристу Никите Муравьеву «постыдным сервилизмом». «Пылкое раболепство», - переведем это же понятие на язык «Горя от ума» («...кто в раболепстве самом пылком...»). Оно вызывало возмущенное осуждение декабристов, которые тонко подметили и одобрили разбираемую черту Чацкого - новую честь. Декабрист Александр Бестужев, оценивая комедию Грибоедова, с восхищением отметил: «Это благородное негодование ко всему низкому, эта гордая смелость в лице Чацкого». Гордости Чацкого как бы эхом отвечает гордость декабристов в пушкинском послании в Сибирь: «Во глубине сибирских руд храните гордое терпенье...»

Уже будучи в сибирской ссылке, декабрист Оболенский писал: «Ко всему можно привыкнуть, исключая того, что оскорбляет человеческое достоинство». Любопытно в этом же отношении одно письмо декабриста И.И. Пущина из Сибири, относящееся к апрелю 1856 г., то есть к началу царствования Александра II: «У нас все благополучно. Нового ничего нет особенного. Читаем то же, что вы читаете. Бесцветное какое-то начало нового царствования.

Все подличают публично и подчас цалуют руки у царя. Все дико, и ничего не обещает хорошего. Адресов и приказов нет возможности читать. Отличились четыре генерал-адъютанта, а Ростовцев, тот просто истощается в низости; нет силы видеть такие проявления верноподданничества. Не знаю, были ли эти сцены при Николае, - кажется, не печатались. Знаю только, что Александр I не дозволял так кувыркаться. По-моему, это упадок, и до сих пор не вижу ничего, кроме упадка. Между тем время такое, что можно бы на что-нибудь получше обратить умы...»

Слова «Александр I не дозволял так кувыркаться» могут служить комментарием к словам Чацкого: «Да нынче смех страшит и держит стыд в узде; недаром жалуют их скупо государи...» Словам старого декабриста соответствуют и старые факты той эпохи, когда декабризм делал первые шаги: Ф. Вигель злобно рассказывает, как «вытертый либерализмом» офицер Пикулин, бывший во Франции в оккупационном корпусе Воронцова, возмущался, вернувшись из-за границы, когда увидел, что слуга поцеловал у Вигеля руку, получив талер на чай: «Кто в Европе у господина станет целовать руку!»

Подводя итоги этой части изложения, еще раз скажем: исторической базой нового понимания чести, нового представления об общественном смысле жизни и своей роли в ней как деятеля была потеря царизмом его прогрессивного значения. Политическая система власти стала тормозом развития страны, задержкой созревающих новых отношений, и революционное дворянство пошло на борьбу с царизмом. Поэтому тема службы царю в сознании передового деятеля и пришла в столкновение с пониманием службы отечеству, поэтому и возникла яркая формула: «честь дороже присяги». Все это выковывало новое политическое сознание, нового деятеля, понимавшего себя как гражданина, активного участника в разрешении назревших исторических задач своей страны, истинного сына отечества.

Сын отечества и стоял в гостиной Фамусова против ложных «отцов отечества», разливавшихся в пирах и мотовстве. «Отцы» ничуть не заботились о служении родине, представляли собою старое, «подлейшее» житье, сыны же были гражданами, истинными и верными сынами своего отечества. Богатству, грабительству, великолепным палатам, нажитым грабежом и обманом, всей этой подлейшей жизни противостоял гражданин в лице Чацкого. Он обладал, употребляя слова Пушкина, «душою благородной, возвышенной и пламенно-свободной».

*  *  *

Мы еще раз убеждаемся, что Грибоедов острым взором художника выхватил из жизни одно из крупнейших развивающихся явлений, насыщенных творческими потенциями, и отразил его во всей сюжетной ситуации пьесы и в образах отдельных героев.

Однако разобранные выше вопросы еще не исчерпывают проблемы. Полнота анализа обязательно требует рассмотрения вопроса о чести и службе в целом - в развитии сюжета «Горя от ума», то есть выяснения композиционного значения мотива чести и службы в комедии. Что именно и как связано с динамикой этой темы и как развивается она сама?

Чацкий приехал в Москву для Софьи (в письме к Катенину Грибоедов подчеркивает, что Чацкий приехал «единственно» для Софьи). Он приехал не проповедовать, он приехал на свидание с любимой девушкой, на которой задумал жениться. Поэтому законно спросить: когда же он «взорвался» и начал открытую и возмущенную проповедь? Что вызвало ее?

Чацкий сразу, с первого же разговора с Софьей о знакомых и родственниках, противопоставлен старому миру. Он противник и того члена Ученого комитета, который «с криком требовал присяг, чтоб грамоте никто не знал и не учился», он противник того театрального барина, который «сам толст - его артисты тощи», противник системы барского воспитания и требований к бракам («от нас потребуют с именьем быть и в чине...»).

Однако к Софье он обращается как к единомышленнице, и общий тон его пока довольно благодушен. Слуга шел докладывать, а Чацкий в дорожном плаще бежал за ним, не дожидаясь ответа, могут ли его принять. Он чувствовал себя в родном доме, а главное, он «без памяти» любил ту, к которой - и «единственно» к которой - приехал. Он надеялся на «прелесть встреч» и «участье живое». В сценах первого действия он, несмотря на всю противопоставленность свою старому миру, еще не вошел в роль открытого борца. Цитируя Державина, он даже говорил о дыме отечества, который ему «сладок и приятен».

В детстве Чацкий с Софьей, вероятно, нередко по косточкам разбирали знакомых и родственников. Мне представляется, что даже в самом подборе характерных признаков, которыми он пользуется в первом разговоре, описывая знакомых, есть элементы этого очень юного восприятия, - реминисценции детского времени. Тут очень много смешных внешних признаков, схваченных острыми глазами подростка: приметилась особая смешная походка («ваш дядюшка отпрыгал ли свой век?»).

Не забыты тоненькие ножки некоего «черномазенького» («тот черномазенький на ножках журавлиных»); вспомнились какие-то внешние признаки одежды, прически или, может быть, косметики неких трех знакомых, которых они встречали вместе с Софьей, вероятно, во время традиционных детских прогулок по бульвару («трое из бульварных лиц, которые с полвека молодятся»); не забыт и увлеченный театрал со своими артистами - опять привнесенный со смешным внешним, но многоговорящим признаком («сам толст - его артисты тощи»); вспомнился тут же бал, на котором они с Софьей, два подростка, которым все надо разведать, открыли вдвоем - вместо того чтобы танцевать - в одной из комнат «посекретней» человека, щелкавшего соловьем. Все это еще в какой-то мере воспоминания детства.

Первая встреча с Фамусовым еще в общем дружественна - это встреча молодого человека со старым воспитателем и опекуном. Фамусов заключает Чацкого в объятья и, по-видимому, судя по ритму строки, троекратно его целует: «Здорово, друг, здорово, брат, здорово...» Чацкий полушутливо обещает Фамусову - охотнику рассказывать новости в Английском клубе - первому все рассказать о заграничной поездке («Вам первым, вы потом рассказывайте всюду»). Побывав дома, он и является затем к Фамусову.

Таким образом, Чацкий в первом действии еще не выступил в открытой роли новатора и борца. Он уже противопоставлен старому миру, но он еще фактически ни с кем не столкнулся, - для этого пока еще не было прямого повода. Для взрыва нужен какой-то инициирующий момент, внешний импульс, удар, толчок, воспламеняющая искра. Когда же и где этот момент возник?

Заехав к себе домой, Чацкий явился к Фамусову вторично, после утреннего свидания, готовый усесться на диван и рассказывать новости. Но его чересчур настойчивые вопросы о Софье несколько раздражают Фамусова: «Тьфу, господи прости! пять тысяч раз твердит одно и то же». И с прямолинейностью старшего «друга» и опекуна, а также своенравного московского барина и - отдадим ему должное - проницательного отца, Фамусов прямо в упор спрашивает Чацкого: «Обрыскал свет; не хочешь ли жениться?» Он попал в точку. Да, Чацкий хотел бы жениться на Софье.

Психологически бесподобное «а вам на что?» Чацкого - это сразу и смущение от неожиданной атаки, и гордая поза молодой, но довольно необоснованной «независимости» от родительского соизволенья на брак, и желание несколько выиграть время. Следует вопрос Чацкого: «Пусть я посватаюсь, - вы что бы мне сказали?» Нельзя согласиться с мнением И.А. Гончарова в «Мильоне терзаний», что Чацкий задает этот вопрос небрежно и «почти не слушая» ответа Фамусова. Как же так? Ведь он кровно заинтересован в ответе, ибо он любит Софью и приехал «единственно» для нее. Он хочет жениться на Софье - это очевидно.

Он, несомненно, настороженно ожидает ответа Фамусова на столь интересующий его вопрос. Отказывает ли ему Фамусов в руке дочери? Нет, не отказывает. Он «только» ставит ему три условия для женитьбы на Софье: «во-первых: не блажи, именьем, брат, не управляй оплошно, а главное, поди-тка, послужи». Первое условие - «не блажи», - конечно, имеет в виду «завиральные идеи» Чацкого; оно в другом месте формулировано: «и завиральные идеи эти брось».

Второе условие - не управлять оплошно имением - очевидно, связано и с имущественным положением Чацкого: все-таки у него, по более оптимистическому подсчету Фамусова, четыре, - а не три, как думает Хлёстова, - сотни душ; и хоть Фамусов и хвастает, что жених для него лишь тот, у кого наберется «душ тысячки две родовых», но в конце концов и четыреста душ Фамусов все-таки признает чем-то реальным. Но «главное» - это главное! - «поди-тка, послужи».

В ответ на это предложение (Чацкий и отвечает только на главное - третье - условие) и следует знаменитый ответ Чацкого: «Служить бы рад - прислуживаться тошно». Иначе говоря, Фамусов предлагает Чацкому купить брак с Софьей ценою отказа от его убеждений, от его взгляда на жизненное назначение нового человека, на честь, на служение отечеству. Но убеждения Чацкого не продаются, даже за такую несказанно дорогую для него цену, как Софья. Вот тут-то и взрывается Чацкий. Вот в этом узле действия пьесы, где так тесно переплетаются общественное и личное, так резко сталкивается новое и старое понимание жизни, - тут-то и происходит взрыв.

Тема последующих двух монологов - Фамусова: «Вот то-то все вы гордецы!» и Чацкого: «И точно начал свет глупеть» - это прежде всего честь и служба человека в ее старом и новом понимании. Ответ Чацкого на восхваления Максима Петровича и на совет «жертвовать затылком» для развлечения высшей власти (так и вспоминается «кувырк да кувырк» из цитированного ранее письма матери Грибоедова) сосредоточен на теме старого и нового понимания чести. «Как посравнить да посмотреть век нынешний и век минувший: свежо предание, а верится с трудом», - этот знаменитый афоризм вызван именно вопросом о чести.

Как тот и славился, чья чаще гнулась шея;
Как не в войне, а в мире брали лбом;
Стучали об пол, не жалея!

Кому нужда, тем спесь, лежи они в пыли,
А тем, кто выше, лесть, как кружево, плели.

Прямой был век покорности и страха,
Все под личиною усердия к царю.

...............

Но между тем, кого охота заберет,
Хоть в раболепстве самом пылком,
Теперь, чтобы смешить народ,
Отважно жертвовать затылком?

Вывод: «Хоть есть охотники поподличать везде, да нынче смех страшит и держит стыд в узде» - говорит уже о новом общественном мнении, иначе оценивающем честь и достоинство человека. Эта тема развивается и дальше. Фамусов немедленно находит квалификацию - «карбонари» - для этой точки зрения.

Борьба началась в открытую - тема чести и службы длится вплоть до прихода Скалозуба. Вот основное сплетение социального и любовного сюжетов, основное место, где они скрещиваются и где происходит взрыв.

Тема чести всплывает не раз и в дальнейшем развертывании борьбы Чацкого со старым лагерем: она и в «подлейших чертах» прошедшего житья, и в унизительном поклонничестве перед «Нестором негодяев знатных», и в нежелании ехать на поклон к Татьяне Юрьевне, и в хохоте над «похвалой» Хлёстовой Загорецкому («не поздоровится от эдаких похвал!»), и во всем отношении к Молчалину и его жизненной позиции карьериста и тихони, и в национальной гордости, возмущенной случаем с французиком из Бордо.

Тема возникает и в последнем монологе; так, она дана и в словах: «с вами я горжусь моим разрывом», и в гордых строках о «благонравном, низкопоклоннике и дельце». Интересно, что именно в последнем монологе Чацкий точно воспроизводит контраст первого взрыва: «Я сватаньем моим не угрожаю вам. Другой найдется благонравный, низкопоклонник и делец, достоинствами, наконец, он будущему тестю равный». Это и есть последнее выражение темы чести в комедии.

Итак, новатор по-новому понимает и свою роль в жизни, и служение отечеству. Чувство чести, сознание своего достоинства и понимание службы как служения отечеству и есть его индивидуальная позиция, выражение нового отношения к миру. Отношение это глубоко действенно, душа нетерпеливо рвется к деятельности, к переделке мира. «Нетерпеливою душой отчизны внемлем призыванья», - можно сказать об этом словами Пушкина.

Новатор хочет, говоря словами Пушкина, уничтожить «гнет власти роковой» и превратить самовластье в обломки. Обломки есть результат того, что предано сознательному сокрушению, сломано. Что же именно подлежит переделке? К чему именно призывает отчизна? Говоря кратко, сокрушению подлежал именно крепостной строй в целом, и идеология борьбы с ним была в «Горе от ума» декабристской идеологией. Перейдем поэтому к разбору антикрепостнического комплекса идей в комедии и в мировоззрении ее автора.

18

Глава III

Противник крепостного строя

Декабристы были борцами против крепостного права. Общеизвестность этого делает излишним специальный исторический экскурс на эту тему. Достаточно напомнить, что борьба против крепостного права и сплотила тайное общество в 1816 г., а затем прошла через всю его историю. «С самого начала говорено было о желании даровать свободу крепостным крестьянам»,  свидетельствует декабрист Пестель.

Как бы разно ни решался аграрный вопрос в конституциях Пестеля и Никиты Муравьева, самая отмена крепостного права нигде не ставилась под вопрос и была безусловной. «Крепостное состояние и рабство отменяются, раб, прикоснувшийся земли русской, становится свободным», - говорится в конституции Никиты Муравьева. Пестель в «Русской правде» полагал, что «рабство крестьян» есть «дело постыдное, противное человечеству», «рабство должно быть решительно уничтожено, и дворянство должно непременно навеки отречься от гнусного преимущества обладать другими людьми». Отмена крепостного права вменялась в первую обязанность Временному верховному правлению: «Сие уничтожение рабства и крепостного состояния возлагается на Временное верховное правление, яко священнейшая и непременнейшая его обязанность».

Идейный комплекс «Горя от ума» сложился на этапе раннего декабризма. Конституционные проекты декабристов еще не были оформлены, и нет никаких оснований ставить вопрос об их влиянии на Грибоедова. Однако основной характер вопроса об отмене крепостного права в декабризме, который и возник как общественное течение именно вокруг этого стержня, дает все основания сопоставлять идеологию комедии с идеологией декабризма.

Как подойти к исследованию этого вопроса? В отличие от предшествующих тем («Два лагеря», «Честь и служба») данная тема многократно разбиралась в грибоедовской литературе. Исследователи подходили к ней различно, пользуясь различными методами изучения, и приходили к разным результатам. Отсюда возникает необходимость сначала остановиться на методологии вопроса.

«Горе от ума» - не конституционный проект и не политико-экономический трактат, а художественное произведение. Было бы величайшей ошибкой применить к нему те же способы исследования, какие необходимо применять к конституциям или политико-экономическим трактатам. Разбирая его руководящие идеи, надлежит учитывать его особенности как художественного произведения и разбирать его именно как таковое.

Кроме того, «Горе от ума» не художественное произведение вообще, а произведение драматургическое, имеющее свою специфику, обладающее своими закономерностями. Забвение последних также может привести к ошибкам. Все эти соображения справедливо могут представиться читателю само собою разумеющимися и даже излишними для упоминания. Но необходимость напомнить о них будет уяснена в последующем изложении.

Как художник-реалист Грибоедов воссоздавал в образах жизнь своего времени. Он не имел в виду искусственно выделять какую-то одну особую идею в общем облике героя, он воссоздавал его во всей жизненной цельности, в особой обстановке драматургического действия, которое давало герою возможности разнообразного выявления себя, но, как всегда в драматургическом произведении, не любые возможности, а совершенно определенные, ограниченные.

Герой приехал в дворянский дом на свидание с любимой девушкой; он действует в парадных комнатах дома и в течение только одного дня; он все время находится в общении с людьми светского круга. Его внутренний мир идей и чувств выявлен только через это общение - автор ни разу не дал ему одинокого монолога в пустой комнате. Когда в горячей речи о французике из Бордо Чацкий замечает, что его не слушают и танцуют, он на слове «глядь» обрывает свои слова и умолкает. И последний монолог «Не образумлюсь - виноват» обращен к определенным лицам и ими вызван; он, раскрывая внутренний мир героя, вместе с тем отчетливо адресован Фамусову и его дочери.

Вся тематика социальных обличений Чацкого обусловлена даваемыми ему в разговорах с другими людьми ассоциациями. Поэтому она и раскрыта столь жизненно. Он, естественно, вспоминает о старых знакомых при первой встрече с Софьей, - как же не спросить о них только что приехавшему человеку? Он сравнивает век нынешиий и век минувший и излагает свое мнение о раболепстве (монолог: «И точно начал свет глупеть») в ответ на поучение Фамусова о необходимости служить; он возражает замечанию Фамусова о том, что в Москве «все на новый лад»; нет не все: «дома новы, но предрассудки стары»; он произносит знаменитый монолог: «А судьи кто?»

В ответ на упрек Фамусова: «Не я один, все также осуждают»; полный впечатления от встреч с французиком из Бордо, он обращается к Софье, чтобы с ней поделиться, ей об этом рассказать; наконец, последний монолог глубочайше мотивирован всей сложной ситуацией, создавшейся в вестибюле и совершенно императивно вызывающей Чацкого на объяснения. Поэтому о всех социально-политических темах он говорит в живой и естественной форме, вызванной сложной тканью ассоциаций, даваемых пьесой, особенностями действия. Для него тяжелое положение любимой родины - живой и цельный образ, постоянно возникающий то в этой, то в другой связи.

Анализ идейного содержания произведения необходимо проводить, учитывая конкретную жизненную ситуацию сюжета и самый факт художественности произведения. Художественный образ всегда выражает гораздо больше, нежели формально в себе содержит. В том и состоит мастерство художника, что, комбинируя малое число признаков, он воссоздает их реальную множественность во всем жизненном богатстве явления. Образ несет в себе, так сказать, «магические детали», влекущие огромное богатство жизни, понимаемой в таком-то освещении, с такой-то точки зрения. Пушкин, описывая бегство Марии к Мазепе, упомянул чрезвычайно мало конкретных деталей: конский топот, людские голоса, след на траве:

Никто не знал, когда и как
Она сокрылась. Лишь рыбак
Той ночью слышал конский топот,
Казачью речь и женский шепот,
И утром след осьми подков
Был виден на росе лугов.

Но читатель неизбежно представит себе большее, нежели три-четыре перечисленных признака: он поймет и девичье волнение, и спешность подготовленного бегства, ощутит на своем лице не упомянутый автором утренний ветер и свежесть украинского воздуха. Этого всего в образе нет, и это все в образе безусловно есть, - в этом существо отбора типического. Поэтому любой настоящий художественный образ и говорит читателю гораздо больше, нежели формально в себе содержит. С предельной скупостью передан Маяковским лирический образ страстного ожидания:

Приду в четыре, - сказала Мария.
Восемь.
              Девять.
                           Десять.

Тут не сказано, что она не пришла, и не описано, что чувствует по этой причине герой, но тут безусловно и с исключительной силой сказано и о том, что она не пришла, и о том, что чувствует герой. Никакого противоречия в этом утверждении нет. Чацкий говорит о каком-то очень определенном «Несторе негодяев знатных», которого он знал и ненавидел лично, еще «дитёй», когда его возили к нему на поклон; он говорит о каком-то определенном помещике-балетомане, который «на крепостной балет согнал на многих фурах от матерей, отцов отторженних детей», которых затем за долги барина распродали поодиночке. Все это признаки, воссоздающие целое.

И «Нестор негодяев знатных», и помещик-балетоман, распродавший детей поодиночке - лишь художественные признаки целого - крепостной России. Эти фигуры влекли за собой интегральный образ крепостной родины, ее страшного угнетения. Это были классические примеры, конденсированное выражение угнетения. И вместе с тем эти образы влекли за собою и образ самодержавной России в целом, ибо Чацкий говорил о «Несторе негодяев знатных» и о помещике-балетомане в неразрывной связи с «отцами отечества», с проблемой деятеля, долженствующего спасти и перестроить любимую родину: «Где, укажите нам, отечества отцы, которых мы должны принять за образцы?»

Кто же они, эти «отцы», эти деятели? Не те ли старцы, которые черпают сужденья из газет «времен Очаковских и покоренья Крыма»? Не грабители ли они, нашедшие защиту от суда в родстве и друзьях? Не Нестор ли это знатных негодяев? Не балетоман ли, распродавший детей поодиночке? Крепостной строй в целом был объектом нападения для Чацкого. Он не имеет по ходу сюжета ни поводов, ни причин писать и устно прочитывать трактаты о крепостном праве как институте. Но он - живой человек - имеет живые конкретные поводы страстно громить этот крепостной строй. Его глубоко занимает вопрос о деятеле новой России, и он через эту тему подходит и к разным сторонам строя, и ко всему строю интегрально.

В его живых многочисленных по разным поводам выраженных мыслях, никак не преследующих цели изложить декабристскую программу как таковую, вместе с тем по законам художественного воссоздания действительности дана именно эта антикрепостническая декабристская многообразная программа. Она касается и самодержавия, и крепостного права, и отчуждения народа от правящих классов, и выдохшейся царской службы, и нового понимания чести, и работы деятеля, преобразующего страну, и отсутствия истинных «отцов отечества», и низкого состояния культуры, и необходимости борьбы с темнотой и отсталостью.

Слова «распроданы поодиночке» приводили декабристов, по собственному их признанию, «в ярость», - вот и пример образа в действии, в сознании современника. Балетоман, распродавший поодиночке своих крепостных зефиров и амуров, был «сигналом», был лишь «магической деталью» (чеховским горлышком бутылки, блестящим при лунном свете), воссоздавшей все в целом, интегрально, - крепостную Россию, где люди торгуют людьми, где нарушаются крепостным правом святейшие человеческие законы.

Но именно в этом месте на дороге исследователя находится настоящий «завал» из рубленых стволов и камней. Не расчистив пути, нельзя двигаться дальше.

*  *  *

Многочисленные исследователи Грибоедова и его комедии приходили к выводу, что «Горе от ума» направлено против крепостного права, и автор его - противник крепостного права. Историки, затрагивавшие этот вопрос, также приходили к выводу, что и Грибоедов и Чацкий - противники крепостного права. Так, В.И. Семевский справедливо писал, что в «Горе от ума» мы находим «самое энергичное бичевание крепостного права».

Однако не так давно вопрос подвергся пересмотру. Н.К. Пиксанов в ряде специальных работ пришел к неожиданному выводу, что ни Чацкий, ни Грибоедов якобы не являются противниками крепостного права, - они возражают будто бы только против «эксцессов», злоупотреблений крепостничества, а не против самого института крепостного права. Так и сказано: «Реплики Чацкого нельзя толковать так расширительно, как это делали старые словесники-либералы. Из того, что Чацкий негодует на злоупотребления крепостным правом, еще не следует, что он - и его творец - отрицает начисто этот социально-государственный институт».

В другом месте Н.К. Пиксанов пишет: «Старая литературная критика много напутала вокруг Чацкого»; она «хваталась за словесные формулы и не вникала в их смысл... Можно было горячо негодовать на злоупотребления известным институтом и... столь же горячо отстаивать его. Молодых образованных и чутких дворян времен Грибоедова коробили грубые формы крепостничества, и они надеялись, что дело можно поправить "гуманностью". Но отсюда еще далеко до освобождения крестьян».

Расширяя вопрос и разбирая уже не только отношение к крепостному праву в «Горе от ума», но вообще отношение Грибоедова к крепостному праву, Н.К. Пиксанов выходит за рамки комедии и тщательно устанавливает «весь корпус высказываний писателя о крепостном праве» - от ранней комедии «Студент» до замыслов позднейших произведений («1812 год» и «Грузинская ночь»). Вывод тот же: Грибоедов и в других произведениях вовсе не отрицал крепостного права, а лишь порицал «злоупотребления» крепостничества; необходимо различать критику «эксцессов» и «отрицание самого института». Так как аргументация автора чрезвычайно подробна, полезно разобрать его доводы один за другим, чтобы выяснить их истинную цену.

Особенностью метода Н.К. Пиксанова является прежде всего игнорирование специфики художественного образа. Это видно, во-первых, из того, что вопрос о крепостном праве искусственно вычленен из всего антикрепостнического идейного комплекса и рассматривается изолированно. Во-вторых, цитаты комедии рассматриваются аналогично тому, как рассматривались бы положения политического трактата или конституционного проекта - как позитивные требования автора, а не как конкретные признаки художественного образа, влекущие за собой нечто цельное (что и подлежит исследованию) и никогда не совпадающие механически в своей формальной «сумме» со всем комплексом вызываемого образом явления.

Каждая цитата великого художественного произведения - окно в историю. Она имеет и множество других аспектов изучения, но понять ее смысл во всей полноте нельзя, не учтя ее исторической связи с действительностью. Между тем вычленение цитат, произведенное Н.К. Пиксановым при разборе вопроса, как раз сопровождается игнорированием истории. Так, приступая к изучению идейности комедии, Н.К. Пиксанов считает необходимым сначала вычесть, удалить из поля зрения исследователя «нейтральные» и «бесхарактерные» эпизоды, чтобы отобрать идейные мотивы «в собственном, узком смысле» и начать их изучение.

В разряд «нейтральных» и «бесхарактерных» текстов, якобы не дающих материала для анализа идейности пьесы, попадают, например, такие «пословицы», как: «Ну, как не порадеть родному человечку», «Подписано, так с плеч долой», «Кто беден, тот тебе не пара» и т. д. Это может показаться невероятным, но это так. Достаточно представить себе проблему чести и службы в комедии, чтобы ощутить, какое огромное значение имеет «нейтральное» изречение: «Ну, как не порадеть родному человечку» или: «Подписано, так с плеч долой». Надо окончательно выхолостить из «идейности» проблему исторического, чтобы тезис «кто беден, тот тебе не пара» признать «нейтральным» и «бесхарактерным» изречением. Очевидно, по мнению исследователя, так думают люди любой эпохи и любого социального строя.

Таковы некоторые неправильные стороны метода Н.К. Пиксанова. Перейдем теперь к разбору положений по существу. Н.К. Пиксанов наиболее подробно остановился на вопросе об отношении Грибоедова к крепостному праву в двух работах: «Социология "Горя от ума"» и «Грибоедов и крепостные рабы» (1934). Менее подробно те же соображения развиты в его книге «Творческая история "Горя от ума"», где особый отдел посвящен идейности комедии; остановился он на этом же вопросе и в предисловии к школьному изданию «Горя от ума».

Исследованию придан вид скрупулезной точности: выделены и разобраны все места комедии, где говорится о крепостном праве. Мест этих нашлось немного. «Привычно мы связываем «Горе от ума» с обличением крепостничества. Но, в сущности, в комедии говорится о нем немного», - утверждает Н.К. Пиксанов. Высказываний о крепостном праве в комедии всего пять: прямым образом к крепостному праву относятся-де «только две» реплики Чацкого в монологе «А судьи кто?»: 1) о Несторе негодяев знатных; 2) о помещике-балетомане, распродавшем поодиночке своих амуров и зефиров; косвенным образом - еще три реплики: 3) четыре строки Лизы - строфа «Ах! от господ подалей...»; 4) гневные посулы Фамусова своей дворне в последнем акте; 5) слова Хлёстовой о Загорецком: «двоих арапченков на ярмарке достал». «Других протестов против крепостного права в "Г. о. у." нет».

Ниже мы остановимся на явной неполноте привлеченного к анализу «корпуса высказываний» Грибоедова о крепостном праве. Пока проверим анализ выявленного «корпуса». Н.К. Пиксанов всячески снижает значение слов Лизы:

Ушел... Ах! от господ подалей;
У них беды себе на всякий час готовь,
Минуй нас пуще всех печалей
И барский гнев и барская любовь.

Эта «примета крепостной неволи» должна-де умалиться по значению в силу довода, что такая фраза могла быть вложена и в уста «французской комедийной субретки». Нужно заметить, что имеется огромное количество фраз, которые, звуча формально одинаково, вкладываются в художественных произведениях в уста самых разнообразных героев и именно в силу этого приобретают самый разнообразный смысл. Ведь Лиза - не французская горничная, а крепостная девка барина Фамусова. Ведь она произносит свои слова в совершенно конкретных обстоятельствах, - только что имели место поползновения Фамусова в полутемной столовой. Она с облегчением начинает со слова «ушел!..». Французские субретки - не крепостные своих господ и по желанию могут оставить должность или дать по морде. А Лиза - нет... Барин властен над нею. Неужто можно не заметить этой разницы? Поэтому поводов к «умалению» значения мы не видим.

Далее разбираются гневные посулы Фамусова Лизе в последнем акте:

Постой же, я тебя исправлю:
Изволь-ка в избу, марш, за птицами ходить...

Швейцару Фильке и еще каким-то дворовым (множественное число!) Фамусов кричит:

В работу вас, на поселенье вас!
За грош продать меня готовы...

Крепостнический характер этих посулов, по Пиксанову, снижается доводом, что они-де, может быть, «просто характеристические проявления раздражительного темперамента Фамусова». Но почему же раздражительность фамусовского темперамента должна снизить социальный смысл угрозы? Любопытно, что темперамент выливается у Фамусова в ту форму, которая, между прочим, даже зафиксирована в крепостническом законодательстве, - право помещика ссылать крепостных в Сибирь на поселение. Барин конца XIX века ведь не мог бы погрозить этим служанке.

Из реплики Хлёстовой, что Загорецкий «двоих арапченков на ярмарке достал», можно, по мнению Н.К. Пиксанова, сделать «косвенный (?) вывод» о продаже крепостных на ярмарках. Очевидно, «косвенность» вывода (в каком же случае он был бы прямым?) должна несколько снизить социальное значение мотива. Но ведь ни малейшей «косвенности» в мотиве усмотреть нельзя! Это - довод прямого значения, его социальное значение снижено быть не может.

«Прямых» же текстов о крепостном праве в комедии, по мнению Н.К. Пиксанова, «только два». Первый относится к «Нестору негодяев знатных»:

Тот Нестор негодяев знатных,
Толпою окруженный слуг;
Усердствуя, они в часы вина и драки
И честь и жизнь его не раз спасали: вдруг
На них он выменил борзые три собаки!!!

Вторая относится к помещику-балетоману:

Или вот тот еще? который для затей
На крепостной балет согнал на многих фурах
От матерей, отцов отторженных детей?!
Сам погружен умом в Зефирах и Амурах,
Заставил всю Москву дивиться их красе!
Но должников не согласил к отсрочке:
Амуры и зефиры все
Распроданы поодиночке!!!

Но Н.К. Пиксанов пытается снизить антикрепостнический характер и этих текстов соображением, что они-де своим острием направлены не против самого института крепостного права, а только против «вельмож», против высшей знати, которая была ненавидима средним дворянством. Смысл довода таков, что здесь сводятся, мол, счеты среднего дворянина с высшей знатью, а не проявляется вражда передового человека к крепостному праву. Но это утверждение противоречит тексту.

В тексте нигде нет противопоставления среднего дворянства знати. Может быть, «эксцессы» крепостного права, здесь описанные, имеют такой характер, что были доступны только знати? Нет, и это не так. Самый средний помещик мог выменять своего крепостного на охотничью собаку: это было его правом. На собак выменивали крепостных и мелкие, и средние, и крупные помещики. Собака была платежом за крепостного, его стоимостью.

Променять на собаку человека - это не противоречило закону. Более того, очевидно, богатый придворный вельможа, как правило, располагал наличными деньгами для покупки породистых собак, и чаще всего подобные уплаты «натурой» как раз производились среди помещиков средней руки, более стесненных в денежных средствах. Ясно, что «Нестор негодяев знатных» в данном образе представляет дворян вообще, он лишен в своем действии специфики знати.

То же относится к распродаже поодиночке крепостных детей; это также отнюдь не было прерогативой знати. Смысл обоих текстов - возмущение самим правом выменивать человека на собаку, продавать детей поодиночке. То обстоятельство, что в первом случае помещик знатен, а во втором - богат, не играет определяющей роли. Определяющую роль играет то, что эти люди - помещики. О «знатности» или незнатности балетомана, кстати, вообще не упомянуто - богатство не обязательно связывалось с принадлежностью к придворным кругам. О том, что балетоман - придворный, и намека нет в «Горе от ума», между тем Пиксанов совершенно необоснованно относит его к «особой дворянской группе - придворной знати».

Ни тот, ни другой случай нельзя назвать «эксцессом»: Салтычиха гладила девушку горячим утюгом - это эксцесс. Но в чем же «эксцесс», если помещик продавал крепостного, распоряжался им, как своею вещью? Это не эксцесс, это право. И право это называлось крепостным правом.

Таким образом, если мы даже возьмем этот искусственно вычлененный из живого контекста «корпус высказываний» о крепостном праве и исследуем его, то и тут мы не получим искомого Н.К. Пиксановым вывода. Эти вычлененные сентенции принадлежат к антикрепостническому комплексу комедии, и направлены они прежде всего против крепостного строя - в этом их существо.

Теперь выйдем вместе с Н.К. Пиксановым за рамки комедии и разберем те тексты о крепостном праве, которые почерпнуты из других произведений Грибоедова. Они тоже входят в установленный Пиксановым «корпус высказываний». Нам осталось разобрать те части означенного «корпуса», которые не относятся к «Горю от ума». Таких текстов разбирается три: 1) тирада «большого барина» Звездова в комедии «Студент»; 2) набросок пьесы «1812 год»; 3) отрывок диалога князя и кормилицы из незаконченной трагедии Грибоедова «Грузинская ночь».

Звездов произносит такую «тираду»: «Да отправить старосту из жениной деревни, наказать ему крепко-накрепко, чтоб Фомка-плотник не отлынивал от оброку и внес бы 25 рублей непременно, слышите ль, 25 рублей до копейки. Какое мне дело, что у него сын в рекруты отдан, - то рекрут для царя, а оброк для господина: так чтоб 25 рублей были наготове. Он, видно, шутит 25 рублями, прошу покорно, да где их сыщешь? Кто мне подарит? На улице, что ли, валяются? 25 рублей очень делают счет в нынешнее время, очень, очень».

Кажется, прямой антикрепостнический смысл «тирады» не нуждается в комментариях. Однако и тут Н.К. Пиксанов пытается не то снизить, не то вообще снять значение «тирады» соображением, что она-де «случайна и вложена в уста этого барина только затем, чтобы оттенить его вздорное хозяйствование». Но что же в этой реплике относится к вздорному хозяйствованию и «оттеняет» его? Она вполне разумна в хозяйстве крепостника, под нею подписался бы любой помещик, получавший оброк.

Если мы заняты этой цитатой для характеристики взглядов самого Грибоедова на крепостное право, то случайность или неслучайность этой реплики в роли данного персонажа не имеет ни малейшего значения. Н.К. Пиксанов многозначительно замечает, что комедия имеет двух авторов - Катенина и Грибоедова, и еще неизвестно, кому именно принадлежит этот текст.

Правда, в другом случае, используя цитату из проекта об учреждении Закавказской компании (мы остановимся на этом в XVIII главе), подписанного Грибоедовым и Завелейским, Пиксанов уже не ставит вопроса, кто автор необходимой ему цитаты, по-видимому, потому, что использует ее для обратной цели. Не лучше ли держаться какого-либо одного принципа? Надо полагать, что текст, подписанный двумя авторами, в идейном смысле был принят ими обоими, и если бы идейный смысл «тирады» не принимался бы Грибоедовым, он не дал бы своей подписи под произведением. Таким образом антикрепостнический смысл тирады не подлежит сомнению.

Изумительный набросок плана пьесы Грибоедова «1812 год» развивает тему ополченца-крепостного, который участвовал в Отечественной войне и заграничных походах. Н.К. Пиксанов хочет снизить антикрепостнический смысл наброска соображением о том, что «тема ополченца-крепостного не является центральной в пьесе». Центральна ли, или эпизодична роль крепостного-ополченца, кончающего жизнь самоубийством при возврате в крепостное состояние, - это не имеет ни малейшего отношения к разбираемому вопросу.

В эпизоде ли, или в каком-то цельном произведении проявилось отрицательное отношение Грибоедова к крепостному праву, оно не перестает от этого быть отрицательным. Но вместе с тем нельзя не отметить ошибку Пиксанова: крепостной-ополченец в пьесе, несомненно, центральный герой. Пиксанов пытается доказать обратное указанием на то обстоятельство, что у пьесы есть «патриотическое и националистическое задания».

Но это соображение ни в малейшей мере не доказывает желаемого положения. Ни в одной пьесе задание не может раскрыться без героев. Герой же - ополченец М. - должен был появиться в пьесе в первом «отделении» и быть, по замечанию Грибоедова, на сцене «с первого стиха до последнего»; тут же, в первом действии, должно было быть дано «очертание его характера».

Смущающие Н.К. Пиксанова сцены с появлением «ангелов» и «теней» в Архангельском соборе являются лишь одной из трех сцен первого акта. Во втором акте также предполагалось показать ополченца М. как на улицах пылающей Москвы «в разных случаях» (в первой сцене), так и в селе под Москвой во время сбора ополчения. В третьем отделении также предполагалось показать «подвиги» М.

В двух сценах эпилога также М. - главное действующее лицо: «Вильна. Отличия, искательства; вся поэзия великих подвигов исчезает. М. в пренебрежении у военачальников. Отпускается восвояси с отеческими наставлениями к покорности и послушанию. Село или развалины Москвы. Прежние мерзости. М. возвращается под палку господина, который хочет ему сбрить бороду (борода была традиционна для ополченцев, являлась одним из их внешних признаков, бородой ополченцы дорожили. - М.Н.). Отчаяние............... самоубийство».

Таким образом, сверх всего, тема ополченца является центральной. Текст говорит за себя. Этот набросок - изумительный грибоедовский антикрепостнический документ. Грибоедов раньше других русских писателей выдвинул тему человека из народа, крепостного крестьянина в роли участника событий исторического значения. Весь сюжет пьесы - подвиги крепостного, надежда на свободу, прежние «мерзости» крепостного права, «палки» господина - и исход: «отчаяние............... самоубийство» - пронизан протестом против крепостного строя.

Еще не обращалось внимания на то, что последнее слово «самоубийство» отделено от предшествующего в первопечатной публикации Д.А. Смирнова 15 точками. Д.А. Смирнов, публикатор «Черновой тетради» Грибоедова (подлинная рукопись до нас, к горькому сожалению, не дошла), разумеется, не случайно разделил ими слова «отчаяние» и «самоубийство». По-видимому, эти 15 точек скрыли еще какой-то текст, непозволительный с точки зрения цензуры.

«Крепостное состояние - мерзость», - пишет декабрист Якушкин. «Прежние мерзости. М. возвращается под палку господина», - пишет Грибоедов. Тексты эти как бы перекликаются.

Какая же еще «общая декларация» против крепостничества нужна Н.К. Пиксанову? «Мы не имеем ни одного прямого заявления о том, что он (Грибоедов) был сторонником освобождения крестьян», - утверждает Пиксанов. Если подобное «прямое заявление» необходимо, то чем же не «прямое заявление» этот набросок пьесы «1812 год»? Вот он лежит перед вами, искомый текст, и его самого прямого антикрепостнического смысла никак не могут поколебать многозначительные соображения вроде такого: «Как развернулась бы эта тема - сказать трудно». Как раз можно сказать, как бы она развернулась; перед нами автор ясно обозначил и ход действия и финал пьесы - «самоубийство». Чего же еще?

В трагедии Грибоедова «Грузинская ночь», содержание которой дошло до нас лишь в изложении Булгарина, основой темы является, несомненно, протест против крепостного права, взятый в высоком, шекспировском, плане борьбы против угнетения человека. Булгарин пишет: «Трагедию назвал он "Грузинская ночь"; почерпнул предмет оной из народных преданий и основал на характере и нравах грузин.

Вот содержание: один грузинский князь за выкуп любимого коня отдал другому князю отрока, раба своего. Это было делом обыкновенным, и потому князь не думал о следствиях. Вдруг является мать отрока, бывшая кормилица князя, няня дочери его; упрекает его в бесчеловечном поступке; припоминает службу свою и требует или возврата сына, или позволения быть рабою одного господина и угрожает ему мщением ада.

Князь сперва гневается, потом обещает выкупить сына кормилицы и, наконец, по княжескому обычаю - забывает обещание. Но мать помнит, что у нее отторжено от сердца детище, и... умышляет жестокую месть. Она идет в лес, призывает Дели, злых духов Грузии, и составляет адский союз на пагубу рода своего господина. Появляется русский офицер в доме, таинственное существо по чувствам и образу мыслей.

Кормилица заставляет Дели вселить любовь к офицеру в питомице своей, дочери князя. Она уходит с любовником из родительского дома. Князь жаждет мести, ищет любовников и видит их на вершине горы св. Давида. Он берет ружье, прицеливается в офицера, но Дели несут пулю в сердце его дочери. Еще не свершилось мщение озлобленной кормилицы! Она требует ружья, чтобы поразить князя, - и убивает своего сына. Бесчеловечный князь наказан небом за презрение чувств родительских и познает цену потери детища. Злобная кормилица наказана за то, что благородное чувство осквернила местью. Они гибнут в отчаянии».

Вчитываясь в это единственное до нас дошедшее изложение всего сюжета трагедии (до нас дошли лишь отрывки ее текста), мы должны признать, что существо замысла - в мести за попранные крепостным владельцем высокие человеческие чувства матери. Н.К. Пиксанов усматривает подчиненность сюжета каким-то «моралистическим заданиям». Но наличие или отсутствие «моралистических заданий» вообще не решает основного вопроса: ведь содержание трагедии привлекается автором для ответа на вопрос, как относится Грибоедов к крепостному праву.

Сюжет пьесы дает на это самый прямой ответ: относится отрицательно. Наличие или отсутствие в пьеса «религиозно-моралистического финала» не меняют в этом ответе решительно ничего. Может быть, обмен сына кормилицы на коня - тоже лишь «эксцесс» крепостника? Но даже Булгарин не усматривает этого и пишет: «Это было делом обыкновенным, и потому князь не думал о следствиях». Мне неизвестны художественные произведения той же эпохи, где бы протест против крепостничества был вознесен на еще бо́льшую высоту. Именно человеческое противопоставлено в пьесе крепостному угнетению:

Князь

Уж сын твой - раб другого господина,
И нет его, он мой оставил дом.
Он продан мной, и я был волен в том, -
Он был мой крепостной...

Кормилица

Он - сын мой!
Дай мне сына!

О том же свидетельствуют слова кормилицы: «О сыне я скорблю: я - человек, я - мать».

Каких же доказательств еще нужно? Идея человека, матери противопоставлена крепостному владению. За продажу сына на том основании, что «он был мой крепостной», князь предается проклятию:

А там перед судом всевышнего творца
Ты обречен уже на муки без конца.

Недопустимо после этих текстов утверждать, что Грибоедов «нигде» не высказался против крепостного права как института, а был лишь противником его «эксцессов». Замысел «Грузинской ночи» - вот еще один бесспорный документ, свидетельствующий о том, что Грибоедов был противником крепостного права.

19

*  *  *

Но это еще не все. Проверка аргументации Н.К. Пиксанова приводит к установлению любопытного факта: бесспорной и неслучайной неполноты разобранного «корпуса» высказываний. Так, в «корпус» почему-то не включен один вариант реплики Загорецкого (музейный автограф, IV тетрадь): «Я сам ужасный либерал и рабства не терплю до смерти, чрез это много потерял». Загорецкий хочет прикинуться единомышленником «либералов» и поэтому изрекает: «рабства не терплю до смерти». Тут уж проблему «эксцессов» приходится попросту оставить, ибо речь идет самым простым образом о рабстве вообще. Строки эти в «корпус высказываний» Грибоедова о крепостном праве почему-то не включены.

Есть еще один текст, так же превосходно известный Пиксанову и так же почему-то забытый им в «корпусе высказываний». Грибоедова арестовали по делу декабристов и посадили на гауптвахту главного штаба. Он сам на себя написал экспромт, поясняющий причину этого события:

По духу времени и вкусу
Он ненавидел слово «раб»,
За что посажен в главный штаб
И там притянут к Иисусу.

Имеются разнообразные варианты этой записи, но все они сохраняют единый основной смысл. Он-то нам и важен. В экспромте предельно ясно сказано: «Он ненавидел слово "раб"» - вот причина ареста. Перед нами еще один пример искомой общей формулы отношения Грибоедова к крепостному праву.

Но и это еще не все.

Почему доводы искусственно ограничивать словами самого Грибоедова, а не привлечь еще и убедительные свидетельства современников о Грибоедове? Ведь мы стремимся к полноте аргументации. Поэтому необходимо пополнить «корпус высказываний» этими ценными свидетельствами. Рылеев сказал декабристу Трубецкому о Грибоедове: «Он наш». Мог ли Рылеев сказать эти слова о стороннике крепостного права как института? Ведь Рылеев крепко сдружился с Грибоедовым и знал его сокровенные мысли. Могли ли бы декабристы поставить вопрос о принятии Грибоедова в их общество (1825), если бы Грибоедов был сторонником крепостного права? Мог ли бы сторонник крепостного права - Грибоедов - просить в письме к декабристу Бестужеву: «Обними за меня Рылеева искренне, по-республикански»?

Декабрист Александр Бестужев свидетельствовал на следствии: «С Грибоедовым как с человеком свободомыслящим я нередко мечтал о желании преобразования России». Бестужев также прекрасно знал Грибоедова, был его другом. Как же он мог назвать «свободомыслящим» сторонника крепостного права как института, да еще мечтать с ним о преобразовании России?

Не чересчур ли много берет на себя Н.К. Пиксанов, утверждая: «Сам Грибоедов теоретически никогда не высказывался за отмену крепостного права». Почем знать? А может быть, высказывался - в беседах с декабристами, например? Он не записал этих разговоров, и эти записи не дошли до нас? Может быть, именно это хочет сказать Н.К. Пиксанов? Да, не записал разговоров, и странно было бы, если бы он их записал. Но ведь в силу этого никак нельзя утверждать, что Грибоедов «никогда не высказывался». Это ясно, как день.

Думается, что множить доказательства излишне. Выводы Н.К. Пиксанова являются неправильными и должны быть отвергнуты.

От искусственно вычлененной из комедии проблемы крепостного права вернемся теперь к более общему вопросу - к крепостному строю в целом. Именно тут лежит центр тяжести в анализе декабристской идейности пьесы.

*  *  *

«Горе от ума» задумано в пору раннего декабризма. Антикрепостническая программа еще не была детально разработана для самих деятелей авангарда молодой России и не приняла еще отчетливых форм конституционных проектов. Для декабристов было совершенно ясно, что враг - это крепостничество и самодержавие. Но статут Союза Спасения (1816-1817), составленный Пестелем (он не дошел до нас), по свидетельству всех, с ним знакомых, был сосредоточен гораздо более на организационных, нежели на программных вопросах.

Необходимость отмены крепостного права была ясна и бесспорна, но конкретная программа его ликвидации в 1816-1818 гг. еще не была ясно разработана, ни в Союзе Спасения, ни в Союзе Благоденствия. Было ясно, что «крепостное состояние - мерзость», но каким именно образом ликвидировать эту «мерзость» (самая необходимость ликвидации сомнению не подлежала), - это было еще неясно самим декабристам.

Конституционные проекты уже задумывались. Первый набросок «Русской правды» Пестеля относится к 1820 г., начало работы Никиты Муравьева над конституцией - к 1821-1822 гг.

Надо подчеркнуть, что именно борьба против крепостного права явилась основным, центральным вопросом в формирующемся деятельном мировоззрении дворянина-революционера. Первое тайное общество, как уже отмечено, возникло и сформировалось именно около этого вопроса. Вслед за ним вскоре возник второй основной вопрос - о ликвидации самодержавия. Через всю историю декабризма прошли обе цели, оба лозунга, слитые в неразрывном единстве: борьба с крепостным правом и самодержавием. От этих центральных идей тянутся нити ко всей системе политических требований - от устройства суда и цензуры до вопросов просвещения.

Какие же стороны антифеодального комплекса раннего декабризма отражены в «Горе от ума» и полно ли они отражены? Отношение к крепостному праву, как уже указывалось, выражено ярко и отчетливо. Чтобы еще яснее почувствовать остроту и злободневность грибоедовских антикрепостнических формулировок, можно вспомнить, например, что слова «распроданы поодиночке» приводят на память то обстоятельство, что именно в 1820 г. вопрос о продаже крестьян поодиночке, в розницу, был поставлен в Государственном совете, долго и безуспешно дебатировался и кончился ничем: права крепостных владельцев не были нарушены, «право» продавать крестьян поодиночке было помещиками сохранено.

Декабристы были взволнованы этим вопросом: позже декабрист Штейнгель писал правительству особую записку именно о продаже крестьян в розницу. Не случайно в своих примерах Грибоедов взял классические, установившиеся образы крепостного гнета: обмен людей на собак «Нестором негодяев знатных» и разрыв семей, продажа детей отдельно от родителей. Это были вопиющие, классические примеры, вплетенные в речь Чацкого.

Тема о крепостных, спасших жизнь и честь господина, а потом проданных им, развита еще Радищевым в «Путешествии из Петербурга в Москву». Старик-крепостной продается с публичного торга за барские долги: «В Франкфуртскую баталию он раненого своего господина унес на плечах из строю. Возвратясь домой, был дядькою своего молодого барина. Во младенчестве он спас его от утопления, бросясь за ним в реку, куда сей упал, переезжая на пароме, и с опасностию своей жизни спас его. В юношестве выкупил его из тюрьмы, куда посажен был за долги в бытность свою в гвардии унтер-офицером».

У Грибоедова та же тема в строках: «Усердствуя, они в часы вина и драки и честь и жизнь его не раз спасали: вдруг на них он выменил борзые три собаки!!!» Однако тональность у Грибоедова несколько иная: у Радищева в описании есть привкус сентиментальной слезы: какие-де хорошие и трогательные дела делал этот верный человек, как он хорошо поступал - и вдруг... А у Чацкого и в ироническом «усердствуя» и в пренебрежительном упоминании уже не о «баталиях», а просто о «драках» и выпивках чувствуется саркастическая усмешка: и чего-де они усердствовали!

Грибоедов не просто «выдумал» примеры промена на собак и насильственного отрыва детей от родителей, не случайно нашел счастливые образцы - он взял классику агитации, поднял на новую высоту агитационную традицию, шедшую еще от Радищева. Он сделал это с величайшим тактом художника. Говоря об острейшем общественно-политическом вопросе времени, он не сбился на тон поучения, голой декларации, трактата. Нет, он остался художником: он создал подлинный образ, то есть мастерский комплекс нескольких скупых, отобранных признаков, влекущий за собою жизнь, воссоздающий ее во всем многообразии. При сознательном преследовании своей политической цели он остался мастером слова, художником.

Весь строй крепостнической России разоблачен в «Горе от ума». Этого уже приходилось - с другой точки зрения - касаться в главе, посвященной службе и чести. Чацкий нападает на привилегии дворянства, на даваемые рождением преимущества. В ранней редакции комедии имелся текст:

Вам нравится в сынках отцовское наследство.
И прежде им плелись победные венки,
Людьми считались с малолетства
Патрициев дворянские сынки,
В заслуги ставили им души родовые,
Любили их, ласкали их,
И причитались к ним родные.

Что могло породить этот ход мысли? Лишь борьба со строем в целом. Возьмем ту же посылку в радищевской формулировке: «Человек рождается на свет равен один другому». Достоинства человека суть прежде всего его личные достоинства и не могут зависеть от обстоятельств рождения. Вместо строки «Желаю вам дремать в неведенье счастливом» в музейном автографе стоит: «В дворянской спеси вам желаю быть счастливым», - та же предпосылка. Первоначальная формулировка о «Несторе негодяев знатных»:

Тот Нестор негодяев старых
Туда же в самых знатных барах
И повелитель многих слуг... -

содержит ярко подчеркнутый контраст между привилегированным положением знати и не только отсутствием у нее личных достоинств, но и наличием возмущающих гражданина пороков - Нестор старых негодяев! В письме к Булгарину от 12 июня 1828 г. Грибоедов писал: «Матушка посылает тебе мое свидетельство о дворянстве, узнай в герольдии, наконец, какого цвету дурацкий мой герб, нарисуй и пришли мне со всеми онёрами». Еще в 1879 г. Орест Миллер в журнале «Неделя» не мог напечатать эту цитату полностью и процитировал строку так: «какого цвету... мой герб».

Эти слова были прямой атакой на дворянство как институт, и если угодно искать и для отношения к дворянству обязательно некоей общей формулы, подобно той, которую искали, но не захотели найти некоторые исследователи по отношению к крепостному праву, то вот она перед нами. Юную свою жену Грибоедов прямо поучал, что он «незнатный человек». «Ты не шахзадинская дочь, и я незнатный человек», - писал он ей из Казбина в декабре 1828 г. Ахвердовой он писал об «le dègoût, que je porte aux rangs et aux dignités» («отвращении, которое питаю я к чинам и отличиям»).

Понятно поэтому, что основой всего было отрицание именно феодального института дворянских привилегий, а вовсе не узкая внутрисословная зависть «среднего» дворянина к «придворной знати». Если в крупном вельможестве пороки и обветшание самого института были особенно выпуклы, то как художнику было не прибегнуть именно к этим примерам? Особенно ясно виден этот подход в письме Грибоедова к Бегичеву от 9 декабря 1826 г.: «Кто нас уважает, певцов истинно вдохновенных, в том краю, где достоинство ценится в прямом содержании к числу орденов и крепостных рабов? Все-таки Шереметев у нас затмил бы Омира: скот, но вельможа и крез. Мученье быть пламенным мечтателем в краю вечных снегов...»

Первая часть цитаты раскрывает именно общий тезис: крепостная Россия - край, где достоинство человека стоит в прямом отношении к числу орденов и крепостных рабов. Здесь налицо протест против самого института дворянских феодальных привилегий со справедливым указанием, что в этом привилегированном строе даже один дворянин не равен другому, - до такой степени - начисто - отсутствует в строе идея равенства: один дворянин ценится выше другого в соответствии с числом крепостных рабов и с иерархической лестницей орденов, то есть прямых показателей заслуг перед царем. А далее приводится пример Шереметева - иллюстрация к приведенному выше положению. Гомер - высокий образ вдохновенного певца, то есть идеал человека, выдающегося не по знатности, а по личной одаренности и славе, приобретенной в силу своего гения, - и этого человека в такой стране, как царская Россия, затмил бы «скот», но «вельможа и крез» - Шереметев.

В ноябре 1825 г. Грибоедов писал Бестужеву, что тот «оргии Юсупова срисовал мастерскою кистью, сделай одолжение, внеси в повесть, нарочно составь для них какую-нибудь рамку. Я это еще не раз перечитаю себе и другим порядочным людям в утешение. Этакий старый придворный подлец!..» Знать была ненавистна как особо яркий и типичный носитель привилегий феодального строя. Следовательно, еще и еще раз: врагом был феодально-крепостной строй в целом, он подлежал разрушению.

Чацкому противен и весь склад устоявшегося московского дворянского быта, в котором он сразу подмечает застойные черты крепостнического паразитизма: барский дом тетушки полон «воспитанниц и мосек», в великолепных барских палатах «разливаются в пирах и мотовстве»; непрерывные «обеды, ужины и танцы» хоть кому зажмут в Москве рот («Да и кому в Москве не зажимали рты обеды, ужины и танцы»).

В противоположность этому Фамусов является прославителем этого быта - дворянского довольства, дворянского богатства, дворянской еды. По ходу пьесы нигде не показывают людей за едой, - однако сколько узнаем мы о ней из «Горя от ума» - и все от Фамусова, раскрывающего конкретное содержание этих московских «пиров», - тут и форели, и сервировка стола («не то на серебре - на золоте едал») и в тексте (позже снятом) меню постных обедов: «грибки да кисельки, щи, кашки в ста горшках» - «ешь три часа, а в три дни не сварится». Тут и состав приглашенных по принципу: «Я всякому, - ты знаешь, рад»; «Хоть честный человек, хоть нет, для нас равнёхонько, про всех готов обед».

Самое вот это плотное родство, кровные связи, которые Фамусов сыщет «на дне морском», - фактор служебного строя, внутренней, столь низко организованной жизни отсталой, крепостной страны: «Как вам доводится Настасья Николавна?», «Как станешь представлять к крестишку иль к местечку, ну как не порадеть родному человечку». Чацкий - ненавистник этого родства, он видит его социальную функцию: «Не эти ли, грабительством богаты, защиту от суда в друзьях нашли, в родстве...» Это протест против всего крепостного строя - от его социальных взаимоотношений до устоявшегося барского быта.

*  *  *

В живой связи с этим протестом стоит весь комплекс идей о центральной власти. Антиабсолютистская направленность «Горя от ума» уже разобрана в главе о службе и чести. Весь сюжет комедии, все понимание героем своего места в жизни и своей действенной в ней роли, все новое понимание чести направлены против самодержавия. «Попробуй о властях, и нивесть что наскажет!» - восклицает взволнованный Фамусов, распространяя слух о сумасшествии Чацкого. «Чуть низко поклонись, согнись-ка кто кольцом, хоть пред монаршиим лицом, так назовет он подлецом!..» Такой вывод сделан именно из рассуждений Чацкого о новой чести и об отношении к службе.

Фамусов еще в первом разговоре воскликнул: «Ах! боже мой! он карбонари!» В ответ на что в первой редакции Чацкий отвечал: «Нет, нынче дурно для дворов». «Опасный человек!..» - кричал Фамусов. «Вольнее всякий дышит», - продолжал Чацкий. В позднейшем тексте вместо криминальной фразы - «нынче дурно для дворов» - была поставлена Грибоедовым нейтральная: «Нет, нынче свет уж не таков» (явный пример «цензурной» переработки). Чисто грибоедовский острый сарказм в словах Загорецкого о баснях:

На басни бы налег; ох! басни смерть моя!
Насмешки вечные над львами! над орлами!
                    Кто что ни говори:
Хотя животные, а все-таки цари.

Эти стихи десятилетиями запрещала цензура.

Кроме общего образа центральной власти, в комедии немало образов ее институтов. Пестель говорил о «подкупливости судов», об этом же писал Каховский, твердил Кюхельбекер. Когда речь шла об «отцах отечества», Грибоедов рисовал их образ: они «грабительством богаты», и эти грабители «защиту от суда в друзьях нашли, в родстве...». Это была та же постоянная декабристская тема.

Органической частью антикрепостнического идейного комплекса в «Горе от ума» была защита истинного просвещения и передовой культуры от нападения старого лагеря. Эта сфера борьбы с передовыми идеями была особенно широко использована реакцией. Политика Голицына, Магницкого, разгром Руничем Петербургского университета, процесс профессоров Арсеньева, Германа и Раупаха, еще длившийся в момент окончания работы Грибоедова над комедией, - все это было атмосферой, в которой выросла взволнованная защита просвещения в тексте комедии.

Нападение Грибоедова на мракобесов, предание их позору было активным участием в борьбе времени. В системе освободительной антифеодальной идеологии разум и просвещение были в числе центральных идей. Они были противопоставлены авторитарному принципу старой феодальной системы, его догматике и религиозным преградам для ищущего разума. Право на собственную деятельность ума, на свое суждение, от которого трусливо и подло отказывался Молчалин, было важнейшей предпосылкой борьбы со старым строем. Старый мир и отличался, по определению Чацкого, «рассудка нищетой» (мундир «когда-то укрывал, расшитый и красивый, их слабодушие, рассудка нищету»).

Начиная внутренне понимать свою обреченность, сторонники старого образно рисовали ужасы просвещения и его неминуемые революционные последствия. Магницкий писал в своем докладе: «Все правительства обратят особенное внимание на общую систему их учебного просвещения, которое, сбросив скромное покрывало философии, стоит уже посреди Европы с поднятым кинжалом».

В тон этим реакционным декларациям звучат все реплики о просвещении, рассыпанные в речах Фамусова, Скалозуба и других представителей «староверов».

Ученье - вот чума, ученость - вот причина,
                    Что нынче пуще чем когда
Безумных развелось людей, и дел, и мнений.

Княгиня Тугоуховская, которая самое название «Педагогический институт» может выговорить только по складам, поднимает острую, злободневную тему времени Грибоедова, агитируя против передовых учебных заведений:

                    Нет, в Петербурге Институт
Пе-да-го-гический, так, кажется, зовут:
Там упражняются в расколах и безверье
Профессоры!!

Невежество шло войной на науку именно в то время, когда просвещение играло особую роль в сокрушении феодальной идеологии. Еще «Горе от ума» не было написано, и предложение Фамусова: «Уж коли зло пресечь: забрать все книги бы да сжечь» - еще не прозвучало, а в декабристской среде уже говорили на ту же тему. «Наши проповедники - губернаторы, начальники отделений, директоры - не зная наук, но зная средства, ведущие к выгодам, восстают против просвещения. Они кричат подобно Омару: сожжем все книги! Если они сходны с Библиею, то они не нужны, если же ей противны, то вредны», - писал Николай Тургенев в своем дневнике 27 февраля 1819 г.

Ю.Н. Тынянов справедливо указывает на отражение реальной действительности в перечисленных Хлёстовой учебных заведениях: «И впрямь с ума сойдешь от этих от одних от пансионов, школ, лицеев, как бишь их, да от ланкарточных взаимных обучений»: «Здесь дан полный и точный список учебных заведений, в которых учился и преподавал Кюхельбекер: он кончил лицей, преподавал в Педагогическом институте, был воспитателем пансиона и состоял при этом секретарем общества взаимных ланкастерских обучений».

Ланкастерская система, получившая распространение в России после заграничных походов, ставила себе целью массовое распространение просвещения. В массовости и быстроте обучения было ее существо. Кюхельбекер так объяснял следственному комитету причины, побудившие его заняться этой системой: «Совершенное невежество, в котором коснеют у нас простолюдимы, особенно же землепашцы. Сие последнее обстоятельство и прежде, еще до моего отбытия 1820-го года за границу, заставило меня вступить в известное правительству и пользовавшееся покровительством оного Общество распространения училищ по методе взаимного обучения». Кюхельбекер был секретарем этого общества и членом «управляющего комитета».

Общеизвестно, как декабристы использовали ланкастерскую систему в целях агитации среди солдат. Декабрист В. Раевский руководил ланкастерской школой в 16-й дивизии генерала Мих. Орлова. Как говорит всеподданнейший доклад по делу Раевского, «для обучения солдат и юнкеров вместо данных от начальства печатных литографических прописей и разных учебных книг Раевский приготовил свои рукописные прописи, поместив в оных слова: «свобода, равенство, конституция, Квирога, Вашингтон, Мирабо» и на уроках говорил юнкерам: «Квирога, будучи полковником, сделал в Мадриде революцию, и когда въезжал в город, то самые значительные дамы и весь народ вышли к нему навстречу и бросали цветы к ногам его».

Крик чахоточного врага просвещения, который требовал присяг, «чтоб грамоте никто не знал и не учился», выражал прежде всего опасение широкого распространения грамотности, - уж как бы не распространилось просвещение в народе! После «Семеновской истории» ланкастерская система подверглась яростному гонению правительства. Алексей Н. Веселовский вполне прав, усматривая в словах Хлёстовой отголосок этой реакции. Проекты Магницкого и замыслы свести до минимума преподавание наук, занимаясь в школах более «нравственностью» и шагистикой, отражены в словах Скалозуба:

Я вас обрадую: всеобщая молва,
Что есть проект насчет лицеев, школ, гимназий,
Там буду лишь учить по-нашему: раз, два.
А книги сохранят так: для больших оказий.

Никита Муравьев был особенно возмущен, например, проектом цензурного комитета и предложениями запретить преподавание по рукописным тетрадям и допускать изложение только общепринятых мнений. Он писал с негодованием: «Профессора должны преподавать общие правила и мысли, а не свои! Общие - кому: государственному и духовному комитету или всем людям? Где таковые правила и мысли? Всякое изобретение, каждое новое понятие, пока оные не получат право гражданства в нравственном мире, принадлежат тому, кто их выразил...

Ньютон был бы осужден за преподавание дифференциального вычисления, поелику оное было плодом собственных его мыслей, а не общих! Коперник, Галилей, словом, все великие мужи, какою бы отраслью наук ни занимались, сидели бы в остроге и долженствовали отвечать Гладкову (петербургскому полицмейстеру), который бы весьма легко опроверг все их лжеучения и лжемудрствования». Саркастический образ полицмейстера, «легко» опровергающего в остроге Коперника и Галилея, хочется сопоставить с аналогичным образом фельдфебеля, данного в Вольтеры:

Я князь-Григорию и вам
Фельдфебеля в Вольтеры дам,
Он в три шеренги вас построит,
А пикните, так мигом успокоит.

Так раскрывается в образах комедии антикрепостнический идейный «комплекс».

Но ранее, нежели подвести итоги, необходимо задать вопрос: насколько стеснила цензура формулировку мыслей Грибоедова? Вопрос этот уже подвергался подробному разбору в работе Н.К. Пиксанова «Творческая история "Горя от ума"», где специальная глава четвертого отдела озаглавлена выразительным тезисом: «Независимость идеологического состава Г. о. у. от цензурных давлений».

Тезис доказывается тем, что в окончательном тексте комедии наличествуют одновременно как обострения, так и смягчения первоначального текста в политическом отношении, а не одни его смягчения. Это будто бы снимает вопрос об учете автором цензуры; «...цензура не была опасна творческой работе драматурга, - полагает Н.К. Пиксанов о Грибоедове. - Если в ранней редакции встречаем формулы более резкие, чем в редакции окончательной, то бывало и наоборот».

Прежде всего перед нами - логически неприемлемый метод доказательства тезиса. Если угодно доказывать, что цензура была не опасна творческой работе драматурга Грибоедова, надо действовать лишь единственным методом - доказывать тождество или чрезвычайную близость политических установок комедии, с одной стороны, и царской цензуры - с другой. Если этого нет, рушится выдвинутый тезис.

Цензура только в том случае «не опасна творческой работе драматурга», когда точки зрения драматурга и цензора совпадают. Не стоит распространяться о том, что данного случая перед нами нет. Точки зрения Грибоедова и царского цензора явно не совпадали. Отношение Грибоедова к цензуре, не пропустившей его детище ни в печать, ни на сцену, общеизвестно. Перевернем теперь вопрос и спросим: была ли опасна цензуре и всему строю, ею защищаемому, творческая работа драматурга? Действительность отвечает: «Да! была опасна».

Цензура, особенно для драматурга, вступает в свои права уже в процессе творчества, ибо автор, создавая произведение, осведомлен о существовании цензуры и учитывает факт ее существования. Единственным исключением является случай, когда автор решает заранее писать нелегальное произведение и не пускать его в печать, а оставлять в рукописи или печатать нелегально. Цензура стесняет и давит автора в самом начальном процессе творчества.

Для того чтобы устранить это чересчур очевидное положение, Н.К. Пиксанов вводит фантастическую предпосылку о том, что у Грибоедова якобы был некий - по-видимому, длительный - период, когда он и не «думал» ни печатать свою комедию, ни ставить ее на сцене: «Изучение рукописей "Горя от ума" удостоверяет, что даже в самой ранней редакции, когда Грибоедов еще не думал о напечатании и постановке на сцене своей пьесы, когда он мог дать полную свободу своему перу, мы не находим более резких выступлений против крепостного права».

Позволительно спросить: чем доказывается самое наличие такого периода, когда Грибоедов почему-то «не думал» ни о печатании творимой комедии, ни о постановке ее на сцене? Никаких доказательств наличия такого странного периода не существует. Но существуют положительные доказательства обратного. В своей заметке по поводу «Горя от ума» Грибоедов вспоминает о самом раннем периоде творчества, когда он еще думал о замысле «высшего значения».

Замысел этот не отразился в дошедшем до нас рукописном наследии автора и по времени предшествует созданию текста музейного автографа, то есть был по времени более ранним, нежели эта самая ранняя рукопись. Грибоедов объясняет отказ от этого замысла «высшего значения» словами: «Ребяческое удовольствие слышать стихи мои в театре, желание им успеха заставили меня портить мое создание сколько можно было. Такова судьба всякому, кто пишет для сцены».

Это - непреложное свидетельство того, что автор мечтал увидеть свою пьесу на сцене еще до создания текста музейного автографа. Следовательно, музейный автограф - наиболее ранняя из дошедших до нас редакций комедии - уже писался с учетом всей совокупности обстоятельств реальной постановки пьесы на сцене в царской России. Можем ли мы при такой простой и ясной ситуации исключить осознание автором наличия цензуры? У нас нет для этого никаких оснований. Черновики комедии, предшествующие созданию музейного автографа (а они, разумеется, существовали), до нас, к сожалению, не дошли. Мы не можем проследить за этим реальным процессом предварительного учета цензуры автором в силу плохой сохранности документального материала, - и только. Но решительно никаких оснований отрицать наличие этой внутренней авторской цензуры у нас нет.

Общеизвестна трудность опубликовать в эпоху реакции произведение, критически относящееся к крепостному праву. Пушкин, например, не мог и помыслить полностью напечатать свою «Деревню», написанную в 1819 г. В 1826 г. им были опубликованы лишь первые 34 стиха, совершенно «невинные» в политическом отношении (кончая стихом «В душевной зреют глубине»); дойди до нас «Деревня» в этом виде, мы и сейчас характеризовали бы это стихотворение как идиллическую сельскую картину, вызывающую у автора мягкое лирическое настроение.

Но Пушкин уже в 1819 г. писал свое произведение без расчета на печать, оно ходило по рукам как рукописное и попало к Александру I именно как образец ненапечатанного пушкинского стихотворения. Отсюда, кстати, ясна неправомерность сравнения «Деревни» и «Горя от ума»: «Деревня» писалась как произведение, к печати не предназначенное, а «Горе от ума» с самого начала создавалось автором как произведение легальное, имеющее быть поставленным на сцене и подлежащее печати.

*  *  *

Подводя итоги разбору антикрепостнического комплекса в «Горе от ума», скажем: в комедии отражены разнообразные стороны крепостного строя, которому и объявлена война. Комедия направлена своим острием против самодержавно-крепостного строя в целом. Она не только в образной форме заявила свой протест против абсолютистского строя и крепостного права, она коснулась также отдельных и существенных, конкретных сторон и даже деталей строя: его социальной структуры, феодальных привилегий, вопросов чести и службы, косного быта дворянства, отражающего строй дворянского привилегированного сознания и в свою очередь питающего его; коснулась крепостного суда и цензуры, просвещения и школьной политики. Все это вместе взятое и является, употребляя выражение Пестеля, «общей картиной народного неблагоденствия».

Передовая идеология, вступившая в бой с этим «неблагоденствием», объемлется одной формулой: защитой, употребляя слова Грибоедова, «свободной жизни». «А судьи кто? За древностию лет к свободной жизни их вражда непримирима», - восклицает Чацкий. Другую формулу - «вольность» - называет Фамусов: «Он вольность хочет проповедать!» Грибоедов противопоставляет «свободную жизнь» или «вольность» обветшавшему, угнетательскому сословному крепостному строю.

Примечательна самая мысль о непримиримости крепостнического лагеря со «свободной жизнью»: «К свободной жизни их вражда непримирима». Это - священная формула времени, вызывавшая у представителей молодой России порывы благороднейших чувств: «свободная жизнь», «вольность», «свобода», - Пушкин говорил о том же, когда писал строки «Пока свободою горим...» или «Вослед Радищеву восславил я свободу».

Полно ли отражен в «Горе от ума» декабристский антикрепостнический комплекс идей? Думается, очень полно. Учтем вместе с тем, что все это идейное богатство передано образно и ни в малейшей степени не подавляет сюжета и любовной интриги, не сбивается на тон голой декларации и трактата. Вместе с тем призна̀ем, что оно буквально пронизывает комедию - самую политическую из всех великих русских комедий прошлого, сквозит во всех ситуациях, даже мелких репликах и эпизодах. Крупных монологов Чацкого всего три, и все три так тесно вплетены в сюжет разговора, так естественно звучат, что ни в малейшей степени не нарушено художественное впечатление. Чацкий, почти что единственный положительный герой нашей литературы XIX в., остался живым человеком и завоевал себе самую широкую любовь читателя и зрителя.

Нельзя в силу сказанного выше оставить без возражения мнение, что в «Горе от ума» якобы нет «сложных или глубоких» социальных проблем, а вся «идейность пьесы однородна и вращается в одном круге - общественно-политическом». Во-первых, каким образом «общественно-политический» круг может не быть социальным? Социальное и есть общественное. Во-вторых, как можно «глубину» социальных проблем противопоставлять, очевидно, некоей «не глубине» проблем «общественно-политических»? Если речь идет о смене феодальной формации формацией новой, более высокой по социальной структуре, чего уж, кажется, глубже?

«Репертуар позитивной идейности» Чацкого, его «программа» до невероятия сужены и искажены Н.К. Пиксановым: «Итак: личное достоинство, честное исполнение служебных обязанностей, право путешествовать или жить в деревне, заниматься науками или искусствами. Вот и все». Можно почувствовать цену этого «Вот и все», если сопоставить его с итогами предыдущего разбора.

Гончаров не ориентировал в своем анализе «программу» Чацкого на величайший вопрос истории - смену одной общественно-экономической формации другою и, конечно, по своему мировоззрению и не мог этого сделать. Его анализ не имел предпосылок общей концепции исторического процесса, а носил эмпирический характер. Однако насколько выводы Гончарова богаче и глубже своей последующей убогой трансформации!

Гончаров в «Мильоне терзаний» пишет о Чацком: «Он очень положителен в своих требованиях и заявляет их в готовой программе, выработанной не им, а уже начатым веком... Он требует места и свободы своему веку: просит дела, но не хочет прислуживаться и клеймит позором низкопоклонство и шутовство. Он требует «службы делу, а не лицам», не смешивает «веселья и дурачества с делом», как Молчалин, - он тяготится среди пустой, праздной толпы «мучителей, предателей, зловещих старух, вздорных стариков», отказываясь преклониться перед их авторитетом дряхлости, чинолюбия и прочего.

Его возмущают безобразные проявления крепостного права, безумная роскошь и отвратительные нравы «разливанья в пирах и мотовстве» - явления умственной и нравственной слепоты и растления. Его идеал «свободной жизни» определителен: это - свобода от всех этих исчисленных цепей рабства, которыми оковано общество, а потом свобода - «вперить в науки ум, алчущий познаний», или беспрепятственно предаваться «искусствам творческим, высоким и прекрасным», - свобода «служить или не служить», «жить в деревне или путешествовать», не слывя за то ни разбойником, ни зажигателем, и - ряд дальнейших очередных подобных шагов к свободе от - несвободы».

Вот итог Гончарова. Он опубликовал этот текст в 1872 г., когда, по цензурным соображениям, не мог сказать всего, - позднейший автор мог это сделать. Но этот позднейший автор предпочел отломать и отбросить от формулы Гончарова самый живой росток, - слова: «и ряд дальнейших очередных подобных шагов к свободе от несвободы», отрезать еще ряд существеннейших частей формулы и оставить только «личное достоинство», «честное исполнение служебных обязанностей», «право путешествовать или жить в деревне, заниматься науками и искусствами» да еще добавить: «Вот и все». Да сверх всего повторить эту формулировку не один раз, а много - от ученых работ до школьного издания комедии.

Н.К. Пиксанов признает связь Грибоедова с декабристами. Но чего же стоит это признание, если и декабристы не признаются противниками «рабства» как института? Близость Грибоедова и декабристов становится тогда начисто лишенной основного содержания. Н.К. Пиксанов занят определением того, к какой именно фракции и группировке декабризма можно отнести Чацкого и Грибоедова.

Необходимо заметить, что отнесение комедии к идеологии, положим, «средней группы» (?) Северного общества или какой угодно другой «группы» совершенно необоснованно и бесплодно. Комедия в момент своего рождения запечатлела основной антикрепостнический идейный комплекс авангарда молодой России - декабристов. В этом главное. Комедия никогда и не могла бы иметь такого успеха среди декабристов, если бы отражала специфику какой-либо «группы».

«Речи Чацкого - это не Пестель», - в довольно своеобразной стилистической форме утверждает Н.К. Пиксанов.

Самое сравнение Чацкого и Пестеля неосновательно. Спросим прежде всего о том, что известно Н.К. Пиксанову о речах Пестеля в дворянских гостиных в период раннего декабризма (1816-1819)? Ведь надо же сравнивать героев в одинаковом положении. Чацкий говорит не на собрании декабристов, а в гостиной Фамусова. Поручусь, что о речах Пестеля в дворянских гостиных Пиксанову ничего не известно.

О чем именно говорил в гостиных осторожнейший конспиратор Пестель в эпоху своего увлечения конституционной монархией и споров с республиканцем-декабристом Новиковым против республики? Своего доклада 1820 г. о преимуществах республики Пестель не делал в доме Фамусова, перед Хлёстовой и Скалозубом, - он прочел его на конспиративном собрании членов Коренной управы Союза Благоденствия, на квартире декабриста Глинки. Мы много знаем о Пестеле в декабристской среде, о Пестеле на следствии. Но что мы знаем о Чацком на собрании кружка заговорщиков? Тоже ничего. Повторил бы он на собрании дворян-революционеров именно те речи, которые говорил Фамусову?

Гадание об этом не входит в задачу настоящего исследования, но утвердительный ответ на вопрос совершенно неправдоподобен. Чацкий говорил бы иначе. Да дело и не в том, что Чацкий - «это не Пестель» и «даже» не Рылеев. Чацкий - не образ какой-то декабристской группировки, он образ молодой России в целом, образ ее авангарда. Его объективная функция как агитатора - консолидация сил этой молодой России (на этом мы еще остановимся позже), а вовсе не отстаивание того или иного программного оттенка декабризма.

Антикрепостнический идейный комплекс комедии еще не исчерпывает ее идейного содержания. Он должен быть проанализирован еще с другой точки зрения - в разрезе формирования русской передовой нации, ее передовой идеологии. Борьба за национальное - другой аспект того же комплекса. К ее анализу мы и перейдем.

20

Глава IV

Борьба за национальное

Нация - явление историческое, не существующее искони, а подготовляемое историческим развитием и возникающее постепенно. Она складывается в процессе ликвидации феодализма и развития капитализма. Ленин указывает, что историческая эпоха между Великой французской революцией и франко-прусской войной была временем развития демократических национальных движений; эпоху 1789-1871 гг. Ленин характеризует словами: «эпоха подъема буржуазии, ее полной победы. Это - восходящая линия буржуазии, эпоха буржуазно-демократических движений вообще, буржуазно-национальных в частности, эпоха быстрой ломки переживших себя феодально-абсолютистских учреждений». «Горе от ума» возникает именно в эту эпоху.

Следя за формированием русского народа в нацию, мы замечаем, что этот процесс вступает в новый - интенсивный - период своего развития в исходе XVIII - начале XIX века. Нация не только более отчетливо формируется, набирает силы, - в ходе ее роста заметны новые течения, внутренне ее дифференцирующие. «Огромные события», по выражению декабристов, сопровождают этот процесс: формирование русской нации проходит в эти годы через ступени всеобщего потрясения Европы революцией 1789 г. во Франции, через выступление Радищева, наполеоновские войны, высокую народную борьбу против наполеоновского порабощения и победы 1812 года...

Как раз «эпоха буржуазно-демократических движений» - по определению Ленина - и оказывается временем оформления «двух наций в каждой нации»: возникает национальная идеология передового демократического движения, от которого резко отличается идеология консервативно-охранительного национализма «староверов», вступающих в борьбу с новаторами. Множество характеризующих данный процесс явлений возникает между концом восьмидесятых годов XVIII в. и восстанием декабристов.

Подчеркнем значение книги Радищева, впервые с революционной остротой поставившей тему о русском народе и его освобождении от феодального гнета. Первые образы представителей народа обрисованы именно Радищевым со всей теплотой его взволнованного и глубокого гуманизма (например, образ русской девушки Аннушки, отвергающей ухаживания барина и мечтающей о достойной человека жизни, образы крестьян, восстающих против угнетения, образ слепца, отвергающего барские подачки с высоким чувством человеческого достоинства).

Деятельность Новикова и всей его плеяды с их презрением к галломании, к лености и вертопрашеству дворянства, с проповедью уважения ко всему национальному русскому также характерна для этого процесса. Неудачный и тяжелый для России Тильзитский мир всколыхнул не только дворянские круги, - смутное брожение в разных слоях русского общества, вызванное военными неудачами, было показателем того же процесса.

Крупнейшее по значению явление этого же ряда - Отечественная война 1812 г. всколыхнула широкие массы народа, выведенные ею на историческое поприще сознательной защиты родины от иноземного вторжения. Декабристы также приняли на себя задачу работы над формирующимся национальным сознанием. Эта задача вошла, таким образом, в область работы не только вообще передового, а революционного движения.

На всем протяжении своей истории русское революционное движение не только не отказывалось от вопросов формирования русского передового национального сознания, но было этим постоянно и вплотную занято. Тема любви к родине всегда была органической темой русской революционной идеологии. Революционеры, передовые люди, молодая Россия любили родину деятельной и преобразующей любовью.

Они были не согласны с тяжелым и угнетенным ее положением, они видели силы, способные завоевать лучшее. Они видели в стране ростки нового, растили их, защищали их, содействовали тем самым неодолимости нового. В этом и усматривается исторический характер их деятельности. «Горе от ума» как раз и служило этой цели. Объективно оно само по себе, как историческое явление, и было показателем формирующегося передового национального сознания.

Художественное произведение может служить формированию нации, не касаясь во внутреннем строе своего сюжета обобщений по национальной проблеме, не рассуждая прямым образом о нации. «Женитьба Фигаро» была существенным фактом формирования передового французского национального сознания, но внутренне, в развитии своего сюжета, она не ставила в прямой и обобщенной форме этих проблем. В отличие от этого «Горе от ума» не только объективно несет в себе функцию формирования национального сознания, но и прямым, обобщающим образом говорит о данной проблеме, вплетает ее в свой сюжет.

Национальное сознание не всегда формируется таким счастливым образом - при непосредственной помощи передовых идей выдающихся писательских талантов и мощного революционного движения огромной страны. В разных конкретных условиях оно складывается по-разному. В русском историческом процессе передовое национальное сознание воспитано революционным движением. Отсюда великая сила передовой национальной русской культуры.

Отсталые и реакционные слои боролись с передовым характером национального сознания и не могли не заняться в целях укрепления своих позиций той же национальной темой. Реакционное национальное сознание мимикрично по существу, оно не истинное, а ложное, прикидывающееся истинным. Реакционеры перехватывали национальную тему, строили свои концепции, делали свою реакционную идеологию орудием борьбы с передовыми течениями, но ни разу на всем протяжении русского исторического процесса им не удавалось выбить это оружие из рук революции.

«Есть две нации в каждой современной нации - скажем мы всем национал-социалам, - пишет Ленин в «Критических заметках по национальному вопросу» (1913). - Есть две национальные культуры в каждой национальной культуре. Есть великорусская культура Пуришкевичей, Гучковых и Струве, - но есть также великорусская культура, характеризуемая именами Чернышевского и Плеханова. Есть такие же две культуры в украинстве, как и в Германии, Франции, Англии, у евреев и т. д.».

Пьеса Грибоедова - явление передовой, воспитанной революционным движением русской национальной культуры. Хотя «Горе от ума» и относится к ранней поре декабристского движения, но оно уже содержит в себе сложную национальную проблематику.

Нация есть прежде всего определенная устойчивая общность людей. Следовательно, идеи, формирующие национальное сознание, и работают прежде всего над созданием этой общности. Работа над нею особенно трудна в тот исторический момент, когда еще не произошло крушения феодально-крепостного строя. Он существовал века, разделял людей резкими сословными преградами, формируя общество, резко разобщил его на сословные группы. Длительность существования строя воспитала распространенное понятие о его «незыблемости».

Представление о непоколебимости и исконности феодальных привилегий в высшем классе питалось и классовыми выгодами. Сознание того, что сословным преградам пришел конец, что «нынче свет уж не таков» и «вольнее всякий дышит», пугало одних, приводило в восторг других и объективно было значительной действенной силой, работавшей над созиданием общности. Общность эта в классовом буржуазном обществе и не может быть завершена - выше приведено положение Ленина о двух нациях в каждой нации. Тем не менее возникновение национальной общности и ее проповедь, совершаемая под лозунгами передового исторического характера, - большое прогрессивное дело в истории народа.

Отсюда ясно, что нельзя формировать национальную общность людей, не сокрушив феодальных перегородок между сословиями. Революционный лозунг всеобщего равенства, противопоставленный феодальной сословности, работает на создание национальной общности. Понятно, что именно этот момент - ликвидация сословного строя - и есть лакмусовая бумажка, безошибочно помогающая установить, с какой национальной идеологией мы имеем дело, - с прогрессивной или реакционной.

Чацкий - носитель национальной идеологии, но и Фамусов тоже носитель национальной идеологии. В иных случаях даже находили и некое внешнее сходство между национальными положениями Чацкого и Фамусова. Чацкий против дворянского воспитания с набором учителей «числом поболее, ценою подешевле», неучей, которых в России «под великим штрафом» велят признать историками и географами. И Фамусов недоволен как будто тем же: «Берем же побродяг и в дом и по билетам, чтоб наших дочерей всему учить, всему, - и танцам, и пенью, и нежностям, и вздохам...»

Чацкий против слепого подражания иностранцам и раболепного преклонения перед заграницей, и Фамусов как будто возражает против того же: «А все Кузнецкий мост и вечные французы, откуда моды к нам, и авторы, и музы, губители карманов и сердец...» Н.К. Пиксанов даже приходит к выводу: «Любопытно, что в национальном вопросе нередко совпадают оба антагониста - Фамусов и Чацкий...» Разница усматривается лишь в тоне: Фамусову-де поручены автором «националистические выходки», выдержанные «в добродушном, шутливом тоне», тогда как Чацкому «поручены полновесные сатирические обличения».

Между тем национальные мировоззрения Фамусова и Чацкого разделены пропастью. Это - антагонистические мировоззрения. Национализм Фамусова лишен прогрессивного социального содержания. Какой же общности русского народа может служить фамусовское национальное мировоззрение, если оно как раз охраняет ветшающие сословные преграды того мира, где «дорожат дворянством», где достоинство человека определяется числом крепостных душ, где даже подходящим женихом может быть только тот, у кого «наберется душ тысячки две родовых», где бедный не может жениться на богатой («кто беден, тот тебе не пара»), где к услугам одного человека сто дворовых - и это очень хорошо («сто человек к услугам»).

Может ли содействовать созданию нации, то есть общности народа, тот социальный идеал, который утверждает законность и правильность феодального угнетения большинства меньшинством, идеал, заставляющий восторгаться тем, что Максим Петрович «не то на серебре - на золоте едал», в ответ на поклоны не кивал «тупеем» и даже в своем вельможном качестве «не как другой - и пил и ел иначе»? Это - любование сословностью, восторг перед ней, нахождение в ней жизненного идеала. А ведь феодальная сословность и есть первый враг той общности людей, которая называется нацией и формируется именно в процессе крушения феодализма и создания нового строя.

Более того, «националистическое» брюзжанье Фамусова на «вечных французов» с Кузнецкого моста и на «побродяг», которых он берет в дом в качестве учителей, стоит в бесспорном противоречии с тем идеалом московского дворянского быта, который ярко и любовно обрисован тем же Фамусовым в его монологе о Москве. В самом деле, он возмущается: «А все Кузнецкий мост и вечные французы, откуда моды к нам, и авторы, и музы, губители карманов и сердец!» Он восклицает с раздражением: «Когда избавит нас творец от шляпок их! чепцов! и шпилек! и булавок! и книжных и бисквитных лавок!»

Однако, произнося далее панегирик московским девицам, он искренне восхищен именно их «воспитанностью» и уменьем одеваться: «Можно ли воспитаннее быть!.. Умеют же себя принарядить тафтицей, бархатцем и дымкой...» Нет сомнений, - тафтица, бархатец и дымка совершенно того же происхождения, что шляпки, чепцы, шпильки и булавки. Они, конечно, с того же Кузнецкого моста. Не приходится сомневаться и в том, что «воспитанность» московских девиц - плод деятельности их гувернанток и учителей. А что хвалит Фамусов в своем панегирике московским девицам?

Результаты именно этих, якобы отрицаемых им, сторон воспитания молодых дворянских девиц: «Французские романсы вам поют и верхние выводят нотки...» - стало быть, необходимы «побродяги», учащие «пенью́» и «языкам». Московские девицы дошли до такой виртуозности, что «словечка в простоте не скажут - все с ужимкой», и Фамусову это очень нравится. Стало быть, не пропали даром труды тех «побродяг», которые учили их не только «пенью́», но и светскому обхожденью, - «нежностям и вздохам».

Следовательно, национальный идеал Фамусова по существу пуст и внутренними своими противоречиями снимает вопрос о каком-либо своем положительном национальном значении. Положительного социального содержания в его национальном мировоззрении нет: Фамусов стоит за старую феодальную сословность. В его пустом «национальном» идеале можно с трудом нашарить несколько узко личных конкретных предложений: он, по-видимому, непрочь, чтобы воспитание с заграничными учителями и гувернантками обходилось подешевле (иностранные «побродяги» - «губители карманов»), и, может быть, целесообразно как-нибудь попридержать влияние Кузнецкого моста на нравственность дочерей и жен (он кричит Лизе в последнем действии: «Вот он, Кузнецкий мост, наряды и обновы; там выучилась ты любовников сводить»); в последнем случае он - отчасти пострадавшее лицо, так как, по собственному его признанию, его жена ему постоянно изменяла (судя по его поведению с Лизой, он не оставался в долгу). Вот, собственно, и все.

За фамусовским исторически пустым «национализмом» остается, конечно, весьма важная и для крепостников функция - мимикрическая и противореволюционная. Патриотизм Фамусова затрудняет борьбу со стариной для молодого лагеря, фамусовская позиция может кое-кого обмануть. Ведь даже Чацкому приходится посчитаться с этим обстоятельством: обращаясь мысленно к передовому поколению и защищая национальные русские обычаи, он говорит, по-видимому, полемисту своего лагеря: «Пускай меня объявят старовером...» Фамусовский национализм несколько затрудняет борьбу передового лагеря.

Пустоту и внутреннюю противоречивость реакционного национализма отлично понимали представители передового лагеря, защитники нового. Этот внешний, показной и по существу пустой патриотизм - охранитель ветшающей старины - имел самое широкое распространение в кругах крепостнического дворянства. Реакционер Ф. Вигель заполняет свои воспоминания проклятиями по адресу французов, и его ругательства на учителей-иностранцев легко могут быть сопоставлены с фамусовскими словами: «Берем же побродяг и в дом и по билетам» (Вигель: «Из недр Франции целые потоки невежественного дворянства полились на соседние страны...»).

Однако реакционная клика живо заинтересована в присвоении своим людям наименования «патриотов». Достаточно вспомнить, что знаменитый мракобес архимандрит Фотий называл не кого иного, как Аракчеева «истинным патриотом», чтобы убедиться, что «патриотизмов» было два: один - передовой, другой - реакционный, один - истинный, другой - ложный, мимикрический, тянувший страну назад. Уступать передовому лагерю такое оружие, как понятие патриотизма, реакционная клика никак не хотела, - не кто иной, как махровый реакционер Жозеф де Местр писал специальные рассуждения о слове «отечество» («Dissertation sur le mot Patrie»).

Пушкин высмеял поверхностный и бессодержательный патриотизм врагов Кузнецкого моста в «Рославлеве», подметив и его внутреннюю противоречивость: после вторжения Наполеона «гонители французского языка и Кузнецкого моста взяли в обществах решительный верх, и гостиные наполнились патриотами: кто высыпал из табакерки французский табак и стал нюхать русский; кто сжег десяток французских брошюрок, кто отказался от лафита и принялся за кислые щи. Все закаялись говорить по-французски; все закричали о Пожарском и Минине и стали проповедовать народную войну, собираясь на долгих отправиться в саратовские деревни».

Понимание этого противоречия - проповедуют народную войну, а сами, вместо того чтобы принять в ней участие вместе с народом, готовятся отправиться «на долгих» в саратовские деревни - было, по-видимому, еще раньше остро подмечено Грибоедовым в наброске пьесы «1812 год». «Всеобщее ополчение без дворян» - записано там. О какой же национальной общности могла идти речь у патриотов типа Фамусова? Даже такой недоброхот «Горя от ума», как П.А. Вяземский, и тот называл патриотизм Фамусова «замоскворецким патриотизмом».

Мы постоянно встречаем в текстах Грибоедова два образа России-родины: светлый образ страны, полной творческих возможностей, народных талантов, страны, где живет «умный и бодрый» народ, страны, где можно осуществить «свободную жизнь», о которой с таким страстным убеждением говорит Чацкий. Это образ, полный движения, влекущий к себе, сразу вызывающий горячую волну эмоций. «Родные песни! Куда занесены вы с священных берегов Днепра и Волги...» («Загородная поездка»).

Этому образу противостоит образ царской, крепостной России - угнетенного отечества. Он мрачен, о нем можно условно сказать словами той же «Загородной поездки»: «Чем ближе к Петербургу, тем хуже...»

Отчетливо обрисован этот образ в горьких словах письма Грибоедова к Кюхельбекеру о сборах в «любезное отечество» в начале 1823 г.: «Давеча, например, приносили шубы на выбор: я, года четыре, совсем позабыл об них. Но как же без того отважиться в любезное отечество! Тяжелые. Плечи к земле гнетут. Точно трупы, запахом заражают комнату всякие лисицы, чекалки, волки... И вот первый искус желающим в Россию: надобно непременно растерзать зверя и окутаться его кожею, чтоб потом роскошно черпать отечественный студеный воздух!»

Эти слова - параллель к грибоедовской же стихотворной строке: «В их земле - и свет темничный», - так думают угнетенные царизмом народы. В этом противопоставлении двух образов: России «свободной жизни», светлой России и России царской, угнетательской, мертвящей и «темничной», где небо покрыто «ризой погребальной», - существо национальной концепции Грибоедова.

Таким образом, нет никаких оснований усматривать некое «сходство» между национальной идеологией Фамусова и Чацкого. Эти идеологии не только ничуть не сходны, а глубочайшим образом различны, антагонистичны. Установив эту разницу, продолжим разбор национальной идеологии Чацкого.

*  *  *

Выше уже было сказано, какое национальное значение имел антикрепостнический комплекс идей у Чацкого. Уничтожение сословных преград, ликвидация феодальной общественной структуры - это и было, в аспекте борьбы за национальное единство, за общность людей, главным содержанием национального лозунга. Отсюда ясно, что антикрепостнический комплекс и есть основное определяющее содержание национальной идеологии «Горя от ума». Антикрепостнический комплекс на данном этапе развития и формирует общность людей, создает национальное единство. Кто не поймет этого, ничего не поймет в национальной проповеди Чацкого.

Разбирая антикрепостнический комплекс, мы уже вошли в тему борьбы за национальное. Система антикрепостнических идей имеет особый аспект - национальный. Борьба за равенство человека человеку, возмущение привилегиями, присвоенными «рождению», а не заслугам, требование, чтобы каждый ценился по собственным достоинствам, - это и была реальная работа во имя создания национальной общности людей. Это характерно для декабристской идеологии в целом, это характерно и для «Горя от ума».

Уничтожение рабства внутренне связывалось с достоинством русской нации, с ее национальной честью, которая для Чацкого - своя, кровная тема. Декабристы требовали уничтожения «унизительной для нации продажи людей». О том же замечательно говорил «первый декабрист» Владимир Раевский: «Предки наши, свободные предки с ужасом взглянули бы на презрительное состояние своих потомков, они в трепетном изумлении не дерзали бы верить, что русские сделались рабами, и мы, чье имя и власть - от неприступного Северного полюса до берегов Дуная, от моря Балтийского до Каспийского, даем бесчисленным племенам и народам законы и права, - мы, внутри самого нашего величия, не видим своего унижения в рабстве народном».

Декабрист Федор Глинка принимал участие в выкупе крепостного поэта И.С. Сибирякова; причастный к этому П.А. Вяземский отражал мнение декабристов, когда писал о Сибирякове: «В отечестве - поэт, кондитер в барском доме»; барский дом противопоставлялся отечеству; отечество понимало поэта как поэта, «барский дом» понимал поэта как кондитера. Отсюда ясно, что тема слуг, вымениваемых на борзых собак, тема о «праве» помещиков разрывать семейные узы и «поодиночке» распродавать крепостных детей - все это также проблема национального. В.Г. Белинский недаром отнес в своем письме к Гоголю освобождение крестьян к самым живым национальным вопросам. Это такая же тема о народе, как и знаменитые слова комедии «Горе от ума»:

Воскреснем ли когда от чужевластья мод?
Чтоб умный, бодрый наш народ
Хотя б по языку нас не считал за немцев.

Рассуждения горе-критиков о том, что «народ» упомянут в пьесе Грибоедова «только» один раз - в цитате, приведенной выше, - говорят лишь о беспомощности понять проблему национального с исторической точки зрения. В «Горе от ума» о народе говорится ровно столько же раз, сколько раз автор осуждает крепостной строй в целом. Это две стороны одного и того же явления.

Тема разрыва между народом и привилегированной кастой дворян есть тема отсутствия национальной общности, а требование уничтожить этот разрыв через уничтожение крепостных отношений и есть тема о создании единства.

Но, сливая разорванные сословностью людские группы в целое, за какие качества этого целого надлежит бороться? Не народ ли - носитель величайших духовных богатств - должен дать свои характерные черты этому формирующемуся единству людей? Ведь не дворянство же, потерявшее национальный облик и охваченное «жалкой тошнотой» по иноземному, будет диктовать формы новой жизни? Продолжим ранее начатую цитату: «Родные песни! Куда занесены вы с священных берегов Днепра и Волги?..

Прислонясь к дереву, я с голосистых певцов невольно свел глаза на самих слушателей-наблюдателей, тот поврежденный класс полуевропейцев, к которому я принадлежу. Им казалось дико все, что слышали, что видели: их сердцам эти звуки невнятны, эти наряды для них странны. Каким черным волшебством сделались мы чужие между своими!.. народ единокровный, наш народ разрознен с нами и навеки!..»

Так писал Грибоедов в «Загородной поездке» (1826), и нет лучше слов для комментария строк об «умном, бодром нашем народе», который настолько отчужден от бар, что считает их «за немцев». «Если бы каким-нибудь случаем, - продолжает Грибоедов в «Загородной поездке», - сюда занесен был иностранец, который бы не знал русской истории за целое столетие, он конечно бы заключил из резкой противоположности нравов, что у нас господа и крестьяне происходят от двух различных племен, которые не успели еще перемешаться обычаями и нравами».

Грибоедов великолепным эпитетом «умный» оттенил первейшее качество народа. Декабристы убежденно говорили о том же. Каховский, посетив крестьянские мирские сходки, был поражен именно умом русского крестьянина: «Сердце цвело во мне, видя ум и простое убедительное красноречие доброго народа русского. О, как хорошо они понимают и обсуживают нужды свои!.. Не лепечут наши красноречивого вздору; но в рассуждениях ум русской ясен, гибок и тверд». Декабрист Митьков говорил о том же, приходя к естественному выводу: «Быв в деревне и разговаривая с крестьянами своими, заметил в них столько здравых мыслей и истины в суждениях, что если только сообразоваться с их языком, то они скоро и легко поймут как права, так и обязанности свободного крестьянина».

Дворяне-революционеры, несмотря на всю свою отдаленность от народа, не могли не заметить тех сдвигов, того нового, что развивалось на их глазах в народной массе. Подпрапорщик Иван Якушкин, шагая в 1812 г. по Рязанской дороге вместе с отступающей русской армией и пестрой толпой народа, запомнил слова шедшего рядом с ним солдата: «Ну, слава богу, теперь вся Россия в поход пошла!»

Сдвинулось нечто застойное, неподвижное, объединилось в общем деле, этого не было прежде, - очевидно, такой приблизительно смысл вкладывал в свои слова шагавший рядом с будущим декабристом служивый. «Война 1812 г. пробудила народ русский к жизни и составляет важный период в его политическом существовании... - писал Якушкин. - В рядах даже между солдатами не было уже бессмысленных орудий; каждый чувствовал, что он призван содействовать в великом деле».

Эти замечательные явления в русской действительности имели всемирно-историческое значение. Декабрист Басаргин был совершенно прав, когда писал о росте сознания масс после освободительных европейских войн против Наполеона: правительства обманули народы и не сдержали своих обещаний, «тогдашние главы правительств... не предвидели, что многозначащие слова их найдут отголосок не только в людях мыслящих, но и в самой массе... народы начали изъявлять свои требования и волноваться, не видя скорого исполнения своих ожиданий».

Декабрист В. Раевский, перемещая привычные эпитеты, писал в своей записке «О солдате»: «Участь благородного солдата всегда почти вверена жалким офицерам». Князь Иван Щербатов, судимый по делу о возмущении Семеновского полка, говорил, отвечая на вопросы следствия, что солдаты-семеновцы, жертвуя собою для товарищей, «были расположены, как бывает в таком случае расположено общество благородных офицеров, а потому необыкновенно...». Таким образом, декабристское понятие о народе учитывало исторические сдвиги в развитии народного сознания. Объективно все это вместе - и мнение декабристов о солдатах и народе, и внутренние изменения, происшедшие в самом народном сознании, - также говорило о развивавшемся процессе формирования нации.

Грибоедов имел много случаев жить среди народа и наблюдать его. Он побывал среди солдат формировавшегося Салтыковского полка, в 1812 г. был очевидцем многих больших событий с участием народа, позже столкнулся с важными вопросами народной жизни на Востоке. Ему пришлось задуматься и над темой о народных восстаниях. В своем письме в редакцию «Сына отечества» (1819) по вопросу о мнимом народном возмущении в Грузии он пишет: «Возмущение народа... отзывается во всех концах империи, сколько, впрочем, ни обширна наша Россия». Грибоедов признает, таким образом, силу этого явления и влияние его на жизнь страны.

Если Восток расширил поле наблюдений Грибоедова над проявлениями народной жизни вообще, то он же дал ему дополнительно новые впечатления именно о русском народе. Вопрос о возврате наших пленных из Персии был поставлен перед шахом еще в 1817 г.: Ермолов во время своего посольства в Иран требовал «возвращения пленных и беглых». Грибоедов по своей дипломатической службе принял продолжение этого дела, начатого Ермоловым. Он преодолевал тут чрезвычайные трудности, ломая сопротивление шаха, уговаривая сарбазов вернуться.

Он проявил себя и как агитатор, умеющий возбудить национальное чувство: после его горячих убеждений десятки русских дезертиров явились просить отправки на родину. 23 августа 1819 г. Грибоедов записывает в путевом дневнике: «Хлопоты за пленных. Бешенство и печаль», а 24-го: «Idem. Подметные письма. Голову мою положу за несчастных соотечественников». Он выступил во главе собранного им отряда из Тавриза 4 сентября 1819 г., преодолевая величайшие затруднения и непрерывные препятствия - хитрости и сопротивления шахского двора, интриги и недобросовестность проводников.

Размышления Грибоедова касались сложной и мучительной для него темы - он агитировал именем России, звал солдат на родину, обещал содействовать их прощению, а на границе видел вновь дезертирство. Он писал Мазаровичу: «Но на границе какое обоюдное шпионство и дезертирство! Оттуда бегут! Бегут и от нас, и по-моему это Харибда и Сцилла. Там и здесь чиновники отвратительны...»

Как волнуется Грибоедов, когда вдруг исчезает из отряда солдат Ларин. Грибоедов верит, что это случайно, что Ларин вернется, нагонит отряд, и Ларин действительно является - он случайно отстал, один нашел путь в пустыне и, преодолев все препятствия, возвратился. Грибоедов восхищен в Ларине сильным русским человеком, восторгается его верностью и бесстрашием.

Но вот другой случай: солдат Васильков отказывается перейти русскую границу. Ранее он «за преступление в России был прогнан сквозь строй», - пишет Грибоедов; не помогли никакие уговоры, никакие мольбы. Грибоедов отдавал ему свою лошадь, убеждал, просил - все было напрасно, русский солдат остался за рубежом, не пожелал вернуться на родину. Грибоедов мог расстрелять его, но «такой поступок, - пишет он Мазаровичу, - хотя бы и дозволенный законом, противен человеку чувствительному».

Можно представить себе, какой сложный ряд мыслей о народе и о его угнетении на родине вызвал этот и подобные случаи у Грибоедова. Непереносимо тяжелой оказалась для него невозможность выполнить обещания, данные дезертирам и пленным, - видимо, судьба их в России оказалась много жестче обещанной первоначально (точных сведений об этом в архивах пока не разыскано).

«Генерал Вельяминов делает все, что только от него зависит, чтобы возможно менее скомпрометировать меня по отношению к моим несчастным, но все же я буду виновен по отношению к восьмидесяти. Это очень горько после таких стараний и таких огорчений, перенесенных с единственной мыслью, что послужит это к их общему благополучию... и вот я оказался обманутым и обманщиком!» - пишет Грибоедов в одном из писем (подлинник по-французски).

Из всего только что приведенного материала можно с основанием вывести, что Грибоедов много думал над вопросом о положении народа, наблюдал его представителей, чрезвычайно его интересовавших, видел в солдате живого русского человека, глубоко размышлял над его судьбой и сталкивался с безысходными противоречиями в его положении. Все эти переживания хронологически относятся к кануну той вспышки творчества над ранее задуманной комедией, о которой он писал в 1820 г. неизвестному другу. Так восстанавливается общественная идейная атмосфера и лично-авторская работа, поясняющая возникновение замечательных слов Чацкого об «умном, бодром» нашем народе, сказанных в «Горе от ума».

*  *  *

Из размышлений над судьбою русского народа, над ходом исторического процесса, над очередными задачами, стоящими перед родиной, Грибоедов вынес глубокое убеждение, являвшееся чрезвычайно важным в системе его взглядов на русское национальное развитие: необходима борьба за такую самостоятельную и зрелую русскую культуру, которая, вместе с уничтожением крепостного права и сословных перегородок, отразила бы общность русского народа и в его культуре и ликвидировала бы и в культуре пропасть сословного разделения («чтоб умный, бодрый наш народ хотя б по языку нас не считал за немцев»).

Монолог о французике из Бордо сконцентрирован на идее национальной зрелости и самостоятельности русского народа. С презрением отвергнуто свойственное дворянству «пустое, рабское, слепое подражанье». В монологе русский народ - «умный» и «бодрый» - противопоставлен привилегированным слоям, не воспитавшим в себе национального чувства. Чувство национального достоинства, национальной чести пронизывает монолог.

Княжны, стонущие о Франции, гости, устраивающие овацию французику из Бордо и не протестующие против того, что Россия трактуется как французская «провинция», вызывают омерзение. Эта основная установка политического мировоззрения Грибоедова ясно чувствуется и в его переписке. Недовольный характером критики «Горя от ума» и препирательством из-за слов, Грибоедов восклицает в письме к В.Ф. Одоевскому: «Борьба ребяческая, школьная. Какое торжество для тех, которые от души желают, чтобы отечество наше оставалось в вечном младенчестве!!!»

Как отчетливо ясно из этих строк страстное желание Грибоедова видеть не младенчество, а зрелость отечества! Мысль о зрелости русской нации, о необходимости борьбы за русскую самостоятельную культуру и убеждение в возможности этой зрелости, в ее реальности пронизывает монолог Чацкого о французике из Бордо, является основной его презумпцией.

Декабристы боролись за то же самое. Так, в «Письме к другу в Германию» (из архива «Зеленой лампы») широко развернута целая программа создания русской национальной литературы, национального искусства. Ратуя за необходимость сохранить «все то, что составляет их [руских] национальную самобытность», неизвестный автор писал: «Общество, литература и искусства много от этого выигрывают. Особенно в литературе рабское подражание иностранному несносно и, кроме того, задерживает истинное развитие искусства. Есть ли на нашей сцене что-нибудь более пресное, чем обруселые водевили, переводы пьес Мольера, щеголи века Людовика XIV... блестящая фривольность французских фраз и тяжеловесная резкость немецких шуток? Но этот вопрос так интересен и обширен, что его стоит обсудить отдельно.

Я удовольствуюсь тут замечанием, что костюм, который более всего нравится в России даже иностранцам, - это костюм национальный, что нет ничего грациознее русской женщины, что русские песни - самые трогательные, самые выразительные, какие только можно услышать; они доставили иностранным композиторам мотивы самых прекрасных вариаций; что, наконец, в театре - трагедии, которые больше всего увлекают нас, имеют сюжеты, взятые из русской истории, а в комедии нам больше всего нравится изображение наших собственных смешных сторон, из которых главная, конечно, есть желание всецело отречься от нашего характера и нравов. Итак, не подбирая жалким образом колосья с чужого поля, а разрабатывая собственные богатства, которыми иностранцы воспользовались раньше нас самих, мы сможем когда-нибудь соперничать с французами, и после того, как мы отняли у них лавры Марса, мы будем оспаривать и лавры Аполлона».

Этот замечательный текст вводит нас в самое существо декабристских мыслей о национальном. Его основная идея - зрелость России, ее возможность достичь высокого уровня самостоятельной национальной культуры. Автор не мечтает об этой зрелости как о чем-то хотя и желаемом, но еще недостижимом в силу русской отсталости. Нет, он спокойно уверен в достижимости и реальности высокого идеала, им нарисованного. И он и Грибоедов были правы в оценке возможностей русского народа. Эту правоту показала последующая действительность: русская национальная литература утвердилась Пушкиным, Грибоедовым и другими писателями именно в это время, и национальная русская комедия «Горе от ума» доказала самим фактом своего появления правоту изложенного выше мнения.

Из монолога о французике из Бордо мы можем судить и о народном характере русской культуры. Да, она должна быть народной, русской; если возмутительно то, что французик из Бордо не нашел в России «ни звука русского, ни русского лица», то отсюда следует, что Россия должна иметь свой прочный характерный национальный облик, свое лицо, она не должна походить на французскую «провинцию» («своя провинция»!). Омерзительна «жалкая тошнота по стороне чужой».

В России должны быть свои нравы, свой язык, своя старина. Пусть будет и своя одежда, которая, в соответствии со строгим смыслом грибоедовского подлинника, должна соответствовать рассудку, не связывать движений, быть удобной: ведь фрак осужден не просто потому, что он, положим, французский, а потому, что он неудобен, - носят его из пустого подражанья, хотя форма его явно нецелесообразна: «хвост сзади, спереди какой-то чудный выем, рассудку вопреки, наперекор стихиям; движенья связаны...»

В силу этого фрак смешон, он - шутовская, унижающая человеческое достоинство одежда. Желательная же русская одежда не только целесообразна, но величава. В нецелесообразном и неудобном платье унижено человеческое достоинство, человек похож на шута, а в целесообразном и удобном его достоинство подчеркнуто - он величав.

В живой и страстной речи Чацкого - отсюда естественный переход к основной теме пьесы - к уму человека: «как платье, волосы, так и умы коротки» в этом пошлом, рабски-подражательном обществе, не имеющем своего национального лица и раболепствующем перед всем иностранным. Отсюда следует вывод о необходимейшем условии новой национальной культуры, ее подлинном, глубоком, а не коротком уме, которому соответствует требование «здравых мыслей» в конце монолога («в чьей по несчастью голове пять-шесть найдется мыслей здравых»). Необходима подлинная душа человека для борьбы за подлинно национальное («чтоб искру заронил он в ком-нибудь с душой, кто мог бы словом и примером нас удержать, как крепкою вожжой, от жалкой тошноты по стороне чужой»).

Во всем монологе, проникнутом презрением к «пустому, рабскому, слепому подражанью», нет ни грана отрицания подлинных завоеваний передовой культуры, отвержения европейского только потому, что оно европейское. Самоочевидно, что «пустое» противопоставляется тому, что полно целесообразного содержания, «рабское» - свободному, а «слепое» - сознательному, «зрячему». Следовательно, Чацкий не просто сторонник какой бы то ни было русской культуры, лишь бы она была русская по обличью и пахла «русским духом», а сторонник совершенно ясно очерченной, передовой по содержанию, высокой по уровню и насквозь проникнутой человеческой сознательностью, проверенной умом русской культуры.

Недаром самый термин «подражание» Грибоедов сопроводил уже прокомментированными тремя эпитетами: «пустого, рабского, слепого». Если из русских старинных нравов он захотел бы вообще взять все, что бы они ни содержали, то ему попался бы ряд диких и грубых черт, вызванных столь долго длившимся крепостным строем. Но национальные нравы у Грибоедова отчетливо отдифференцированы от угнетения и деспотизма.

Комментарием ко всему этому может служить следующий текст из того же декабристского документа, сохранившегося в архиве «Зеленой лампы», - из «Письма к другу в Германию»: «...французские манеры, которые у нас так очаровывают иностранца, кажутся холодными и неуместными в Петербурге. Сразу же можно усмотреть, что они - только условная маска, ни на чем не основаны и создают режущий диссонанс с истинным национальным характером, черты которого заметны в тех, кто говорит только на своем языке и никогда не покидал своей страны.

Сохрани боже, чтобы я хотел прославить те старинные русские нравы, которые больше не согласуются ни с цивилизацией, ни с духом нашего века, ни даже с человеческим достоинством; но то, что в нравах есть оскорбительного, происходит от варварства, от невежества и деспотизма, а не от самого характера русских. Итак, вместо того чтобы их [нравы] уничтожать, следовало бы упросить русских не заимствовать из-за границы ничего, кроме необходимого для соделания нравов европейскими, и с усердием сохранять все то, что составляет их национальную самобытность. Общество, литература и искусства много от этого выигрывают». Этот исторический комментарий как бы вводит нас в самое существо идей Чацкого о национальном.

Немало затруднили исследователей строки о заимствовании у китайцев «премудрого у них» (обычно комментаторами пропускается «у них») незнанья иноземцев. Нашлось немало читателей, наивно понявших остроумный каламбур в прямом смысле и незаконно сделавших из него выводы, в корне противоречащие авторским. Еще раз приведем этот текст:

Ах! Если рождены мы все перенимать,
Хоть у китайцев бы нам несколько занять
Премудрого у них незнанья иноземцев.

Установим прежде всего, что Чацкий никак не утверждает, что незнанье иноземцев премудро вообще. Нет, его тезис подчеркнуто лишен общего значения: не подражать иноземцам есть не общая, а именно «китайская» премудрость: учтите слово «у них», у китайцев. Ведь Грибоедов не сказал просто «премудрого незнанья иноземцев», а, дорожа смыслом, даже пошел на некоторое ритмическое утяжеление строки и ввел слова «у них» после слова «премудрого».

Самое же главное в том, что вторую и третью строки приведенного текста немало критиков поняло буквально. Н.К. Пиксанов полагает, например, что Грибоедов вместе с Чацким был склонен «мечтать о премудром незнанье иноземцев». Таким образом, Грибоедову приписывается желание, чтобы Россия древней китайской стеной отгородилась от всего окружающего мира. Этого совершенно нет в авторском тексте. Текст этот - горький и остроумный каламбур с типичным для каламбура внезапным перемещением смысла и неожиданным выводом.

Существо каламбура в том, что страсть перенимать все иностранное можно направить таким неожиданным образом, что она превратится в свою противоположность и приведет к решительному отказу подражать именно в силу мании подражать. Вы любите всему подражать? Тогда начните-ка подражать китайцам, и вы перестанете подражать, ибо китайцы никому не подражают.

Вот к какому неожиданному выводу может привести ваша страсть к подражанию, - вы перестанете подражать... Некоторые читатели не усвоили каламбура и мысль Чацкого поняли в таком примерно виде: русские должны, подобно премудрым китайцам, не знать иноземцев. Это не только явное опошление грибоедовских строк, но даже нежелание учесть синтаксис фразы: «Ах, если рождены мы всё перенимать...»

А если не рождены? Ведь Чацкий глубочайшим образом убежден именно в том, что русские не рождены «перенимать», тем более - «всё» перенимать. Ироническое «если» и придает строй шутки и иронии всему последующему тексту. Однако нашлись комментаторы, незаконно истолковавшие текст, откинув авторские «если» и все превратив в плоский и ложный тезис: «Россия должна древней китайской стеной отгородиться от остального мира».

Необходимо напомнить, что современники Грибоедова высоко ценили и хорошо понимали каламбуры; последнего нельзя сказать о потомках. Тогда каламбуры, как драгоценность, возили из гостиной в гостиную или в Английский клуб, они передавались из уст в уста, были предметом любованья, записывались, сохранялись. Каламбур московского генерал-губернатора графа Ф.В. Растопчина о восстании декабристов вошел в историю (сказан в январе 1826 г.). Этот каламбур столь же типичен, как и каламбур Чацкого о китайцах, резким перенесением смысла и неожиданным поворотом вывода в обратную сторону. Шутка была записана московским почт-директором А.Я. Булгаковым так: «Во Франции повара хотели попасть в князья, а здесь князья - попасть в повара». Растопчинский каламбур увековечен в стихах Некрасовым:

В Европе сапожник, чтоб барином стать,
Бунтует - понятное дело.
У нас революцию сделала знать, -
В сапожники, что ль, захотела?

Грибоедов, великий мастер афоризма, был и мастером каламбура. Он знал ему цену и ввел его в речь Чацкого.

Остановимся теперь дополнительно на другой детали монолога, которой также «посчастливилось» по линии ошибочного комментария, - на уже упомянутом русском платье. По замыслу декабристов, преобразование государственного строя должно было сопровождаться и узаконением русского национального платья. А. Бестужев показывал на следствии, что декабристы с большим интересом относились к этой реформе.

Русское платье было своеобразным элементом их собственного представления о будущей революционной России. Мы встречаем его еще в эпоху раннего декабризма. В архиве «Зеленой лампы» - «побочной управы» Союза Благоденствия - сохранился текст уже цитированной выше замечательной политической утопии «Сон». Автор будто бы видит во сне будущий, послереволюционный Петербург:

«Проходя по городу, я был поражен костюмами жителей. Они соединяли европейское изящество с азиатским величием, и при внимательном рассмотрении я узнал русский кафтан с некоторыми изменениями.

- Мне кажется, - сказал я своему руководителю, - что Петр Великий велел высшему классу русского общества носить немецкое платье, - с каких пор вы его сняли?

- С тех пор, как мы стали нацией, - ответил он, - с тех пор, как, перестав быть рабами, мы более не носим ливреи господина».

Тут вся идеология грибоедовской защиты русского платья, даже с грибоедовским эпитетом «величавого» («величием»). Нет сомнения, что Грибоедов подписался бы под приведенными выше словами «Сна». «Зеленая лампа» не раз останавливалась на этом вопросе. В другом документе ее архива, уже цитированном «Письме к другу в Германию», мы читаем: «Я удовольствуюсь... замечанием, что костюм, который более всего нравится в России даже иностранцам, - это костюм национальный».

Русское платье и у Грибоедова и у декабристов служило одной цели - сближению с народом, формированию той общности людей, которая именуется нацией. Допрошенный по этому вопросу на следствии по делу декабристов, Грибоедов ответил: «Русского платья желал я потому, что оно красивее и покойнее фраков и мундиров, а вместе с этим полагал, что оно бы снова сблизило нас с простотою отечественных нравов, сердцу моему чрезвычайно любезных».

Тут прямо указано на платье как на один из путей к формированию единых национальных нравов. «Когда воспитан кто в отечественных нравах...» - перекликается с этим ответом на следствии строка одного из более ранних текстов «Горя от ума». Рылеев хотел выйти на Сенатскую площадь в русском кафтане, «чтобы сроднить солдата с поселянином в первом действии их взаимной свободы».

В силу всего изложенного надо признать глубоко ошибочной попытку некоторых авторов усмотреть в любви к русскому платью черту славянофильства, о котором тогда еще и помину не было. Нет также никаких оснований толковать увлечение Грибоедова русским платьем как «барско-усадебное народничество» (!) - смысл явления выяснен выше. «Барско-усадебное народничество», - если бы и существовало столь любопытное явление, - стремилось бы, по-видимому, сохранить прежде всего феодально-барскую усадьбу, чего никак нельзя усмотреть в общем и основном смысле социальной идеологии Чацкого. Ошибочно и мнение П.Е. Щеголева по этому вопросу: говоря о пристрастии Грибоедова к русскому платью, он усмотрел в этом «архаическое своеобразие» мировоззрения Грибоедова, что ни в какой мере не соответствует действительности. Эта деталь национального идеала - несомненно, декабристская деталь.

Существенной стороной передовой национальной идеологии Грибоедова является его отношение к русскому языку. Язык, как известно, является одним из обязательных и определяющих признаков нации. Язык - объединитель нации: народ говорит на русском языке - и вся нация должна говорить на русском языке. Народ наш не должен считать за «немцев» какую-то часть нации, подражающую всему иностранному.

Язык русский как объединяющая нацию сила - важная тема монолога о французике из Бордо: он упомянут тут как то, чего никак нельзя отдавать «в обмен», и стоит наряду с такой исконной и глубокой особенностью нации, как ее нравы и исторические предания («и нравы, и язык, и старину святую...»); о нем же говорит Чацкий с силой и страстью в словах: «Чтоб умный, бодрый наш народ хотя б по языку нас не считал за немцев».

О нем же - о языке - говорится в связи с якобы невозможностью «европейское поставить в параллель с национальным» и перевести на русский язык слова «мадам» и «мадемуазель». Еще ранее, при первой встрече с Софьей, Чацкий пренебрежительно отзывается о «смешенье» языков - «французского с нижегородским», которое господствует в дворянском обществе.

Русский язык, как элемент национальной общности, приковывал к себе внимание декабристов. В обоих конституционных проектах декабристов - как у Пестеля, так и у Никиты Муравьева - запроектировано старинное название «Народное вече» для будущего парламента. Оба проекта оперируют - для различных государственных органов - названием «Дума» («верховная Дума», «державная Дума»). Федеративные единицы носят у Никиты Муравьева русское название «держав». Никита Муравьев применяет в конституционном проекте старинные русские названия «тысяцкий», «наместник», «державный дьяк» и т. д.

Среди декабристов вообще было сильно течение за замену иностранных по корню слов русскими. Пестель подобрал целую вереницу русских слов, соответствующих, по его мнению, иностранной военной терминологии: армия - рать, солдат - ратник, артиллерия - бронемет, каре - всебронь, батальон - сразин, масса - толща, иррегулярный - бесстройный, дивизия - войрод, патруль - извед, кирасиры - латники, капральство - уряд, корпус - ополчение, провиантский - кормовой, курьер - гонец, архив - делосвод, экстраординарные суммы - случайная казна, комиссариатский - снабдительный, казармы - ратожилье, жандармы - рынды.

Декабрист А. Бестужев также занимался подбором русских слов для вытеснения иностранных и даже предлагал заменить карниз - «прилепом», антиквария - «старинарем» и т. д.

Декабристы сознательно стремились таким образом к узаконению русского языка. В этом выражалась одна из сторон их работы над созданием общности русских людей. Общность эту в данном случае они хотели, как видим, создать не через распространение аристократического языка и узких особенностей дворянской культуры на народ, а, наоборот, через восприятие образованными слоями народной культуры, выработанной веками и высоко ценимой передовыми людьми. Они боролись, таким образом, за русскую культуру нового содержания.