© НИКИТА КИРСАНОВ (ИНФОРМАЦИОННЫЙ ПОРТАЛ «ДЕКАБРИСТЫ»)

User info

Welcome, Guest! Please login or register.



М.В. Нечкина. «Грибоедов и декабристы».

Posts 21 to 30 of 32

21

Глава V

Новатор в борьбе со старым миром

Мы рассмотрели антикрепостническую идеологию новатора, его национальное мировоззрение, его чувство чести и взгляд на свое место в жизни. Хотя эти вопросы и захватывают важные и разнообразные стороны его бытия, они все же не исчерпывают идейного состава пьесы. Осталась еще немаловажная область: способы борьбы новатора. Рассмотрено, как он противопоставлен старому миру в идеях, теперь надо рассмотреть, как он противопоставлен ему в действии. Новатор осудил действительность, он хочет ее перестроить. Как он действует, какими рычагами, управляющими, по его мнению, изменением действительности, он желает овладеть? Какое историческое объяснение может получить система его действий?

Нет сомнений, что эта сторона не раскрыта, а лишь приоткрыта в комедии. Герой действует всего один день и только в парадных комнатах дома, никем не будучи понят, не находя сочувствия и ни разу не высказавшись в одиночестве. В этом драматургическом русле выражение способа действия против враждебного мира ограничено строгими рамками.

Какими же способами воздействия на действительность располагает герой в этой драматургической системе? Он борется обличающим словом. Как защищается против него старый мир? Клеветой. Он объявляет его сумасшедшим. Комедия привычна для нас с детства, со школьной скамьи, подчас она - первое театральное впечатление жизни. В ней все «ясно» и кажется само собой разумеющимся. Только что очерченное чрезвычайно простое и привычное положение, как представляется большинству читателей, не требует никаких объяснений. Между тем данная ситуация борьбы и сопротивления имеет свое историческое объяснение. Она почерпнута из бытия, принадлежит бытию и входит в историю как результат довольно сложного процесса. Она сама по себе является звеном в цепи исторического развития и начинает несколько по-иному пониматься в результате освещения историей.

Авангард молодой России - декабристы были для той эпохи на высоком уровне понимания хода всемирно-исторического процесса. Составить себе представление о том, какими силами движется история, было для них существенно необходимо. Ведь они сознательно хотели воздействовать на ход истории, это было смыслом их существования, делом их чести. Они хотели преобразовать Россию посредством переворота в ней. Какие же рычаги воздействия на действительность нашли новаторы в первой четверти XIX в.? Они были убеждены, что миром правят мнения.

Вольтер считал общественное мнение «королевой мира» («La reine du monde») и рассматривал историю человечества как историю в значительной мере «человеческих мнений» («L’histoire est en partie le recit des opinions des hommes»). Тезис «миром правят мнения» («c’est l’opinion qui gouverne le monde») был тогда последним завоеванием человеческого разума, последним словом науки.

Идеалистический по существу, этот тезис не позволял добраться до глубины общественных отношений и не содержал в себе истины, однако он был прогрессивен для своего времени. Он был шагом вперед по сравнению с идеологией феодального периода, когда считалось, что миром правит бог. Противопоставленный положению о боге - двигателе истории - тезис «миром правят мнения» двигал мысль вперед, отбрасывал ее от клерикального мировоззрения, выбирался к простору понимания человеческих отношений и их развития без вмешательства потусторонней силы.

Французская революция с ликованием вынесла вперед тезис об общественном мнении, правящем миром. Этот лозунг был написан на победном знамени, которое революция водрузила над обветшалым миром деспотизма королей, владычества дворян и попов. Еще Дюкло писал: «L’opinion publique tôt ou tard renverse toute espèce de despotisme» («Общественное мнение рано или поздно опрокидывает любой деспотизм»). Конвент установил даже день Праздника Мнения («Fête de l’Opinion»).

Провозглашенное решающей силой общественное мнение глубочайшим образом интересовало мыслящих и активных современников. Проект Сперанского (1803) ставил себе сознательной целью усилить «народное мнение» и его влияние на власть. Профессор Герман - тот самый, кого позже судил Рунич и чьи лекции слушали по возвращении из-за границы декабристы (в том числе Пестель), - учил: «Мнение народа (opinion publique) есть царь царей; оно дает законам более или менее силы в материальном пространстве».

Лицеисты, слушавшие лекции Куницына, горячо воспринимали эти же суждения, и Кюхельбекер записал в знаменитом лицейском «Словаре»: «Пусть общее мнение решает гражданские несогласия...» Сила общественного мнения была предметом упорного размышления, и отголосок этой же внимательной работы мысли виден в уже цитированной записи Грибоедова (1819): «В Европе, даже и в тех народах, которые еще не добыли себе конституции, общее мнение по крайней мере требует суда виноватому...»

Стремясь к основной цели - «потрясению» феодальной аристократии и уничтожению сословности, - дворянские революционеры и находили рычаг, которым хотели повернуть мир: оказывается, силой, потрясающей феодализм, является «общее мнение». Пестель, полагавший, что «отличительной чертой нынешнего столетия» является борьба между «массами народными» и феодальной аристократией, находил, что последняя «общим мнением всегда потрясена быть может и, следовательно, некоторым образом от общего мнения зависит».

Иными словами, сила, свергающая феодально-крепостной строй, и есть, с точки зрения декабристов, общественное или «общее» мнение. Декабристы говорили в то время о «пользе отечества, состоящей в образовании общего мнения». Что такое революция, по мнению декабристов? Один из них с замечательной яркостью формулировал сущность явления со своей точки зрения: революция есть «общее развержение умов». Открытие «истинной» силы, двигавшей историей, пленяло одних, пугало других. Греч не без остроумия писал, ощущая некую новизну только что сделанного открытия: «Общее мнение - не батальон, ему не скажешь "смирно!"».

*  *  *

Первое тайное общество декабристов - Союз Спасения - зародилось в обстановке чрезвычайного идейного оживления после заграничных походов. Либеральные идеи имели очень широкое распространение. «В это время свободное выражение мыслей было принадлежностью не только всякого порядочного человека, но и всякого, кто хотел казаться порядочным человеком», - пишет Якушкин в своих «Записках». Казалось, например, что цареубийство само по себе будет достаточно для «всеобщего развержения умов» и торжества свободы. Ведь все же готовы! Степень идейной готовности общества к перевороту крайне преувеличивалась.

Декабрист Фонвизин отмечал негодование «общественного мнения против Александра - не одних либералов, а целой России!» С особой силой выразил ту же мысль декабрист Каховский: «Ни одно государство столь скоро не способно к восстанию, как наше». Без учета этой субъективной уверенности первых русских дворян-революционеров в сравнительно легкой достижимости их целей невозможно понять особенностей декабристской тактики.

Членов декабристского общества мучила «неопределенность средств» и то, что действие общества было «незначаще». Возникла мысль о новой тактике - сознательном формировании общественного мнения. Было решено работать над созданием и желательным направлением той силы, которая движет историей. И. Бурцов, несмотря на всю свою скрытность, показывал на следствии, что целью Союза Благоденствия было «приготовлять общественное мнение... к освобождению крепостных людей, каковые перемены могли не нравиться дворянству».

То же решение декабрист Бриген передает так: «Надежды, кои оно (тайное общество. - М.Н.) имело в виду, были: действовать согласием на общее мнение, выставлять посредством оного на вид добродетельные дела и похвальные поступки и на позор злые и, таким образом, награждать гласностию первые и наказывать последние». Некоторые члены общества отводили для этой работы над подготовкой общественного мнения к перевороту до двадцати лет, относя, таким образом, срок самой революции примерно к 1838 г. Все это делалось, «дабы общее мнение революции предшествовало». Это было постоянным правилом, которое декабристы неизменно отстаивали через все трансформации тайного общества.

Так выросло своеобразное понимание значения пропаганды - действия словом. Так формирование главной исторической силы - «общего мнения» - стало на некоторое время в центр декабристской тактики.

Члены Союза Благоденствия со всей страстью отдались пропаганде. Убеждение, что они формируют основную силу переворота, не оставляло их. Проповедь велась с жаром, поднимала и вдохновляла молодежь, становилась правилом и обязанностью честного человека. «Чтобы противодействовать всему злу, тяготевшему над Россией, необходимо было прежде всего противодействовать староверству закоснелого дворянства и иметь возможность действовать на мнение молодежи», - пишет Якушкин. 1818-1819 гг. были временем расцвета этой пропаганды.

«В это время главные члены Союза Благоденствия вполне ценили предоставленный им способ действия посредством слова истины, они верили в его силу и орудовали им успешно», - пишет тот же Якушкин. Усердную проповедь новых идей оттеняет и покаянная фраза А. Бестужева на следствии: «Я, как и все молодые люди, кричал на ветер...» Он добавлял: «без всякого намерения», в чем можно сильно усомниться.

Все изложенное объясняет появление новой характерной фигуры в русском обществе после Отечественной войны и заграничных походов. Это фигура молодого оратора, военного или штатского человека, горячо увлеченного политической проповедью нового. Он - во всеоружии передового политического образования, он громит косную старину. Ему свойственна горячность, страстность, он «с жаром витийствует», как пишет злобный Вигель, который отметил самый факт появления новой «моды», ставшей знамением времени: «Быть неутомимым танцовщиком, в разговорах с дамами всегда находить что-нибудь приятное, в гостиных при них находиться неотлучно - все это перестало быть необходимостью.

Требовалось более ума, знаний; маленькое ораторство начинало заступать место комплиментов». Характерна смелость, убежденность этого «ораторства» в гостиных, клубах и собраниях, взгляд на свою проповедь как на кровное, нужное дело. Об этом ясно свидетельствует Якушкин: «Вообще свобода мыслей тогдашней молодежи пугала всех, но эта молодежь везде высказывала смело слово истины». «В этом деле мы решительно были застрельщиками или, как говорят французы, пропалыми ребятами...» Молодые проповедники «стали при всех случаях греметь против диких учреждений, каковы палка, крепостное состояние и прочее» (Якушкин).

Появление молодого, убежденного и горячего проповедника новой жизни, конечно, не ограничивалось пределами тайного общества - оно было знамением времени и захватывало более широкий круг людей. Оно было своеобразным и ярким проявлением новой общественной жизни. Пушкин в Петербурге 1818-1820 гг. и Пушкин в южной ссылке 1820 г. становится по-особому понятен, когда факты его биографии ложатся на фон этого общего движения времени. Секретные агенты, наблюдавшие жизнь Пушкина на юге, доносили, что он неустанно проповедует против правительства и даже ругает его «во всех кофейнях». Найденная рукопись дневника П. Долгорукова замечательно характеризует эту же сторону дела. Пушкин, если применять слова Вигеля, также «с жаром витийствовал» в Кишиневе за столом у наместника Инзова.

«Наместник ездил сегодня на охоту с ружьем и собакою, - повествует П. Долгоруков. - В отсутствие его накрыт был стол для домашних, за которым и я обедал с Пушкиным. Сей последний, видя себя на просторе, начал с любимого своего текста о правительстве в России. Охота взяла переводчика Смирнова спорить с ним, и чем более он опровергал его, тем более Пушкин разгорался, бесился и выходил из терпения. Наконец полетели ругательства на все сословия. Штатские чиновники - подлецы и воры, генералы - скоты большею частью, один класс земледельцев почтенный. На дворян русских особенно нападал Пушкин. Их надобно всех повесить, а если б это было, то он с удовольствием затягивал бы петли».

Позиция проповедника, острого разоблачителя пороков старого мира была присуща и прирожденному оратору П.Я. Чаадаеву. Все без исключения мемуаристы подчеркивают его превосходное уменье владеть словом. Чаадаев сохранил это качество до конца своих дней, несмотря на все пережитые потрясения; позднейшие эпиграммы николаевского времени, пытаясь высмеять опальных Чаадаева и Михаила Орлова, не могли не отметить их «краснобайства» и «витийства»:

Чета московских краснобаев:
Михаил Федорыч Орлов
И Петар Яковлич Чадаев
Витийствуют средь пошляков.

Не любивший Чаадаева Денис Давыдов сердито называл его «маленьким аббатиком», который «в гостиных бить привык в маленький набатик», то есть явно пытался дать характеристику именно ораторству Чаадаева (слова из известного стихотворения Д. Давыдова «Был век бурный...»). В этой же связи нельзя не отметить, что Брут и Перикл, чьи образы фигурируют в известной пушкинской надписи к чаадаевскому портрету, оба были выдающимися ораторами древности. Смелость выступлений Чаадаева общеизвестна (например, он во всеуслышание обзывал Аракчеева злодеем).

Красноречие было выдающейся чертой самого Грибоедова. Современник свидетельствует, что «красноречие его, всегда пламенное, было убедительно... Трудно было не согласиться с ним во мнении». Грибоедов мог говорить «вдохновенным языком». Нельзя не вдуматься в вырвавшееся у Булгарина выражение, что Грибоедов родился «с характером Мирабо». Ясно, что образ Мирабо неприложим к человеку, лишенному ораторского дарования. Вспомним, что Грибоедов однажды даже говорил о себе в шутку как о проповеднике новой религии, «втором Магомете», - для этого надо было безусловно ощущать себя проповедником и оратором. Смелость грибоедовских обличений также отмечалась современниками. Александр Бестужев писал: «Твердость, с которою он обличал порочные привычки, несмотря на знатность особы, показалась бы иным катоновской суровостью, даже дерзостью».

Чацкий - несомненный оратор. «Как говорит! и говорит как пишет!..» - восклицает о нем Фамусов. Это качество героя не только может отражать индивидуальную особенность автора комедии, - оно прежде всего отражает историческое бытие своего времени, позицию молодого поколения, которое, как говорил Якушкин, «при всех случаях гремело» против старого строя.

Черта ораторства, несомненно, насыщена историзмом, и судить о ней надлежит, учитывая особенности явления в целом: словесные обличения, проповедь, яркое, открытое заявление о своих взглядах были не только делом чести лучших представителей молодежи, но и по-особому оценивались передовым лагерем, верившим, что «мнения правят миром». В самооценке и в самоощущении передовых людей того времени их проповедь оказывалась важной и даже существеннейшей работой, - воздействием на основную силу, с их точки зрения, двигавшую историей. Ведь миром правили мнения! Поэтому, когда высокомерные гимназисты в эпоху реакции после 1905 г., начитавшись Алферова и еще кое-кого, громили Чацкого за «болтовню» и трату времени на «пустые слова», они прежде всего демонстрировали свое полное бессилие, а главное - бессилие своих учителей разобраться в историческом смысле явления.

Основная функция агитации - завоевание сторонников, иначе говоря, консолидация единомышленников, стягивание общественных сил к определенному лагерю. Выполняет ли Чацкий эту функцию? В комедии как будто нет. Сторонников у него не оказалось, он никого не убедил, был побежден и оставил поле сражения. Но так будет обстоять дело лишь до тех пор, пока вы, подчиняясь волшебным законам искусства, будете - незаконно - считать комедию не произведением искусства, а самою жизнью, действительным происшествием. Но верните явлению основной его признак - полагайте его художественным произведением, отдайте ему присущую ему функцию драматургического представления, очертите сцену, зажгите рампу, дорисуйте амфитеатр, заполните зрительный зал, восстановите в правах широкий круг сочувственных зрителей, - и Чацкий действует уже не в кругу Фамусовых, а в историческом кругу какого-то поколения, чьи жадные и сочувствующие глаза устремлены на сцену.

Пока пьеса не была разрешена, ее тысячи раз играли мысленно на воображаемых сценах (ибо читать драматургическое произведение, конечно, значит мысленно представлять его себе на сцене), потом стали играть и на воображаемых (поскольку она не только смотрелась, но и читалась) и на реальных сценах. Вот в этом широком не фамусовском кругу Чацкий и сыграл свою основную роль консолидатора сил молодой России и выполнил свою задачу блестяще. Редко кто может сравниться с ним в русском общественном движении XIX в. по объему выполненной работы, длившейся более столетия.

*  *  *

Тактика декабристов в дальнейшем претерпела существенные изменения. С 1821 г. с принятием планов военной революции стал иначе расцениваться и удельный вес агитационного ораторского слова в общей системе декабристских планов. Однако пропаганда и далее продолжала считаться сильным орудием действия. Так, по показанию декабриста Бригена, тайное общество и после петербургского совещания 1820 г., когда приняло республиканскую программу и задумалось над коренной переменой тактики, все же не отказалось от формирования «общественного мнения».

На совещании у Федора Глинки, по его собственному свидетельству, рассуждали и о том, «каким способом действовать на общее мнение». «Nous commencerons absolument par la propagande» («Мы начнем обязательно с пропаганды»), - говорил Никита Муравьев декабристу А.П. Барятинскому во время его приезда в 1823 г. в Петербург с требованием активизации Северного общества. Матвей Муравьев-Апостол дает интересное свидетельство о решении продолжать работу над формированием общественного мнения уже после революции: «Во все время существования временного правления общество должно было производить свое действие тайным образом, чтобы создать общее политическое мнение насчет введения нового порядка вещей».

В лице декабристов и их друзей сошло со сцены поколение, среди которого нашлось бы немало выдающихся парламентских ораторов. Легко представить себе на политической трибуне Михаила Орлова, Пестеля, Никиту Муравьева, пылкого Бестужева-Рюмина, Владимира Раевского, Лунина и многих других. Сибирь, каторга, виселица, ссылка оказались судьбою этих выдающихся русских ораторских дарований.

До нас дошли многие свидетельства о значительных политических речах, произнесенных декабристами, и о большом впечатлении, которое эти речи произвели на слушателей. Дошли даже - удивительным образом - некоторые образцы этих речей, обладающих своим стилем, пафосом, ритмом. Напомним, что известная речь Бестужева-Рюмина («Век славы военной...»), звучавшая во MXAT’e в исполнении Леонидова (пьеса Н. Лернера «Николай I»), является подлинной речью декабриста, дошедшей до нас в его следственном деле. Сергей Муравьев-Апостол был о ней высокого мнения.

Николай Тургенев и Михаил Орлов выступали с политическими речами в литературном обществе «Арзамас»; Михаил Орлов говорил политическую речь на заседании Библейского общества. Известно, какое огромное впечатление произвел на декабристов доклад Пестеля на петербургском совещании 1820 г. о преимуществах республики. Огромное впечатление произвела на декабристов и другая его речь - против постановления о ликвидации тайного общества, принятого Московским съездом Союза Благоденствия в 1821 г. Эта речь как бы открывает собою историю Южного общества декабристов.

Речь Александра Бестужева подняла на восстание солдат гвардейского Московского полка. «Я говорил сильно, меня слушали жадно», - признается декабрист на следствии. При аресте декабриста В. Раевского была найдена рукопись, могущая послужить образцом ораторского искусства декабристов (обращение «граждане!», восклицания, многочисленные вопросы и т. д.). Возмущаясь теми, кто русских крепостных крестьян называет «счастливыми», автор пишет:

«Эти счастливцы в изорванных рубищах, с бледными, изнуренными лицами и тусклыми взорами просят не у людей (ибо владельцы их суть тираны), но у судьбы пищи, отдыха и смерти... Кто дал человеку право назвать человека моим и собственным? По какому праву тело, имущество и даже душа одного может принадлежать другому? Откуда взят закон торговать, менять, проигрывать, дарить и тиранить подобных себе человеков?

Не из источника ли грубого неистового невежества, злодейского эгоизма, скотских страстей и бесчеловечия?.. Предки наши, свободные предки с ужасом взглянули бы на презрительное состояние своих потомков, они в трепетном изумлении не дерзали бы верить, что русские сделались рабами... Россия... требует необходимого и скорого преобразования... Дворянство русское, погрязшее в роскоши, в разврате, в бездействии и самовластии, не требует перемен, ибо с ужасом смотрит на необходимость потерять тираническое владычество. Граждане! тут не слабые меры нужны, но решительность и внезапный удар...»

Когда П. Волконский - друг царя и деятель, весьма влиятельный в военном министерстве, - продумывал меры для предупреждения дальнейших волнений после Семеневского восстания, он прежде всего думал о том, как заставить молчать этих столичных ораторов, которых было все же так много, что он не полагал возможным всех их выслать, - предполагался лишь арест самых виновных.

«Не могу от вас скрыть, - писал П. Волконский Васильчикову в апреле 1821 г., - что все, что вы ни говорите о том духе, который господствует среди молодежи, вовсе неутешительно. Я нахожу, однако, что, несмотря на их многочисленность, надо стараться заставить их молчать, иначе число их будет прибавляться... ежели бы схватить некоторых из тех, которые говорят более других и которые должны быть вам известны, как главные, это бы заставило молчать многих других... К тому же дела в Италии и Пьемонте могут служить хорошим примером всем этим краснобаям».

Так характеризуется та общественная среда, которая дала Грибоедову материал для создания образа действий Чацкого. Сама историческая действительность подсказала автору ораторскую позицию героя. Герой обличал старый мир, боролся против него словом. В историческом смысле это отнюдь не индивидуальная особенность героя, - так жило и так действовало передовое поколение его времени и авангард поколения - декабристы. Это было в то время их тактикой. В художественном творчестве, как всегда бывает, совокупность этих черт приобрела индивидуальный оттенок. Но и тут передана именно ситуация поколения, его позиция, его способ действия и вместе с тем его горячее убеждение в правоте своего дела.

В свете только что изложенного вопрос о прототипе Чацкого не имеет значения в плане исторического объяснения комедии. Были мнения, что в лице Чацкого изображен П.Я. Чаадаев, что в какой-то мере он отразил Михаила Орлова, Николая Тургенева, Катенина, Якушкина. Характерна самая множественность кандидатов. Очень возможно, что в Чацком изображены именно все пятеро сразу, да сверх этого еще кто-то шестой, десятый, сороковой, - в этом и состоит обобщающая сила образа.

В веренице многочисленных названных и неназванных современниками «прототипов» несомненно должен числиться и уезжающий на Восток горячий двадцатитрехлетний молодой человек, в точности похожий на пылкого декабриста Александра Одоевского, - сам Александр Сергеевич Грибоедов. В Чацком налицо именно типическое обобщение передового деятеля эпохи раннего декабризма. Как это ни противоречиво выглядит на первый взгляд, но вопрос о «прототипе» интересен, в сущности, лишь тогда, когда снят вопрос о типе.

Если речь идет о подлинно художественном образе, то есть типе, находка «прототипа» не поможет, она нередко сомнительна, поскольку речь идет о широком обобщении черт многих современников. Наоборот, когда перед нами произведение, не преследующее цели художественного изображения, - острый политический памфлет, направленный против определенного лица, или фотография какой-то реальной ситуации, - тогда вопрос об оригинале, с которого списан портрет, приобретает чрезвычайный интерес, но это уже не проблема «типа».

Только рассмотрение исторической среды может дать нить исследователю типа, наблюденного автором и воссозданного на основе какого-то бытия, какой-то современности. Именно история и есть для литературоведа то «третье измерение», которое снимает с материала расположение его на плоскости и дает ему объемность, глубину, новую перспективу. Чацкий непонятен без широкой среды молодых агитаторов своего времени, ораторов, стремящихся создать общественное мнение, убежденно действующих словом, полагающих в этом именно действии свое общественное призвание и дело своей чести. Тот яркий эмоциональный тон, который ему свойствен, характеризует движение времени. «Мы ждем с томленьем упованья минуты вольности святой, как ждет любовник молодой минуты верного свиданья», - писал Пушкин.

И такой сдержанный конспиратор, как Пестель, не мог отказаться от близкого пушкинскому слова «восторг», да еще добавил к нему «блаженство», «щастие», «восхищение», когда передавал настроения декабристского круга, мечтавшего о лучшем будущем для своей родины: «Я сделался в душе республиканец и ни в чем не видел большего благоденствия и высшего блаженства для России, как в республиканском правлении. Когда с прочими членами, разделяющими мой образ мыслей, рассуждал я о сем предмете, то, представляя себе живую картину всего щастия, коим бы Россия по нашим понятиям тогда пользовалась, входили мы в такое восхищение и, сказать можно, восторг, что я и прочие готовы были не только согласиться, но и предложить все то, что содействовать бы могло к полному введению и совершенному укреплению и утверждению сего порядка вещей».

Этот «восторг» был особой чертою времени, чертой ранней революционности, еще не сознававшей всех великих трудностей на своем пути. Испанские революционеры присвоили себе как партийное название термин «эксальтадос» (к этой партии принадлежал, например, Ван Гален), немецкие деятели говорили о «буре и натиске» - «Sturm und Drang», - все это были явления, выросшие в широком смысле слова на одних исторических корнях и глубоко связанные с работой вдохновенного и убежденного слова.

*  *  *

Самый способ мести старого мира новатору отнюдь не имеет того первостепенного значения, которое имеют способы борьбы самого новатора со старым миром. Важен более всего факт борьбы с новатором, факт мести и нападения. Однако при ближайшем рассмотрении не безынтересен, с исторической точки зрения, и самый способ мести, которым все же следует заняться, хотя его значение и второстепенно.

Старый мир мстит новатору клеветой: он объявляет его сумасшедшим. Этот мотив играет важную роль в пьесе и дает концу третьего акта основное движение, сказывающееся и далее на внутреннем ходе событий последнего, четвертого, акта. Может быть, этот мотив безумия - плод вольной фантазии автора или, как полагали некоторые исследователи, результат чисто литературного заимствования? Нет, и он тесно связан с окружавшей автора действительностью.

В историческом плане настоящей работы существен вопрос: возникала ли и повторялась ли данная ситуация в исторической реальности? Имеем ли мы дело со случайностью или с чем-то закономерно обусловленным? Иначе говоря, в борьбе старого с новым на данном этапе исторического процесса пользовался ли старый мир, уже обреченный историей, но еще обладавший огромной властью (государственной, юридической властью, властью общественного мнения «староверов» и т. д.), подобным оружием борьбы с противниками?

Оказывается, на этот вопрос можно дать утвердительный ответ. Представители старого мира этим оружием пользовались, причем двояко: с одной стороны, его использовало правительство, с другой - по собственной инициативе - косное дворянское общество. Позднейший случай 1836 г., когда Николай I объявил сумасшедшим П.Я. Чаадаева за «Философическое письмо», помещенное в «Телескопе», может быть предварен рядом «дочаадаевских» случаев. «Некто Михайло Васильев, крепостной человек помещика Е., был посажен, находясь в здравом рассудке, в дом сумасшедших», - показывал декабрист Ф. Глинка на следствии.

Позже царское правительство стало сажать в тюрьму инакомыслящих, не испытывая нужды в подобном предлоге, однако при Александре I этот прием еще неоднократно использовался. Был объявлен сумасшедшим и заключен в тюрьму юнкер Жуков, сочинитель вольнодумных стихов о свободе, направленных против царизма. Во время разгрома Петербургского университета и затеянного Руничем «процесса» против вольнодумных профессоров Галичу во время следствия угрожали объявить его сумасшедшим.

Исследователь движения в армии в связи с восстанием Семеновского полка С.Н. Чернов замечает: «Понятно, почему она [власть] так заботливо пересматривает офицерский корпус, передвигает, смещает, ссылает и сажает в сумасшедшие дома отдельных его членов». Заметим заодно, что еще до чаадаевского случая, когда Сенат рассматривал дело участника июльской революции во Франции 1830 г. Михаила Кологривова, граф С.С. Уваров и граф Ф.А. Толстой пришли к выводу, что Кологривов «поступал, как безумный, и, как безумный, должен быть наказан».

Герцен в ссылке узнает от доктора целую историю, как вятский губернатор, самодур и крепостник Тюфяев, объявил сумасшедшим чиновника - брата своей любовницы, который пытался помешать этой связи. Чиновник, здоровый и нормальный человек, был посажен в сумасшедший дом, где и умер. Это же орудие, в руках ловких пройдох и дельцов, очевидно, использовалось как средство для получения наследства и проч. Отголосок этих случаев явственно чувствуется в реплике Загорецкого: «Его в безумные упрятал дядя-плут; схватили, в желтый дом и на цепь посадили».

Наряду с этими случаями, когда объявление безумным является орудием в руках центральной власти или даже частных лиц, имеют место и другие «дочаадаевские» случаи использования этого способа борьбы самим дворянским обществом. Распускают слухи о сумасшествии не угодного обществу лица с целью его дискредитации. Судя по рассказам Новосильцевой, такой слух был пущен о самом Грибоедове, не поладившем с барской Москвой из-за раболепства перед иностранцами.

Сумасшедшим был объявлен и В.К. Кюхельбекер. Тенденцию того же порядка, выраженную еще в самом слабом виде, можно усмотреть в реакции соседей на деятельность Евгения Онегина как помещика - его объявляют «опаснейшим чудаком», когда он заменил легким оброком ярем старинной барщины. Особенно же любопытен случай с декабристом Ф. Глинкой, адъютантом графа Милорадовича, петербургского губернатора.

Активный член Союза Благоденствия и упорный агитатор, он был объявлен сумасшедшим за свои либеральные идеи. Глинка сам пишет, что петербургский «свет» объявил его сумасшедшим: «...так, что я должен был ездить по домам, чтоб показываться, - о сем можно спросить у Кусовых, Уваровых, у графа Толстого и у сестры графа Милорадовича, которая, встретясь со мною у графа Дивиера, глядела на меня со слезами и призналась, что уж посылала человека проведывать, до какой степени я сошел с ума, как ей о том сказал полковник NN.»

Таким образом, в эпоху Грибоедова была известна и практически применялась та форма мести передовому человеку, которая художественно изображена в «Горе от ума». С себя ли, с Кюхельбекера ли, Глинки или еще с кого-либо нам не известного списал Грибоедов данную ситуацию Чацкого (может быть, сразу со многих аналогичных случаев, типизировав ситуацию, - последнее правдоподобнее), ему не было никакой нужды читать повесть Виланда о мести абдеритов Демокриту, чтобы ввести в комедию мотив объявления героя сумасшедшим. Для введения этого мотива надо было просто наблюдать русскую действительность своего времени. Другой вопрос, не мог ли Виланд наблюсти форму такого же мщения в Пруссии семидесятых годов XVIII в., - этот вопрос интересно было бы выяснить. Итак, даже мотив объявления новатора сумасшедшим был мотивом реальным, отражал действительность.

Но, с точки зрения историка, важно уяснить себе, кроме этого, реальное содержание мотива о сумасшествии в самой комедии и его композиционное в ней значение. Как это ни странно, вопрос оказывается чрезвычайно сложным. Кажется, ясно, что слух о сумасшествии Чацкого - это месть новатору, клевета на него, форма расправы с ним. Однако привычная для нас и даже любимая нами и общепризнанная театральная традиция дала мотиву иную трактовку.

Слух о сумасшествии Чацкого в театральных постановках (в том числе и во MXAT’e) трактуется как информация об истинном положении дела: да, все эти гости, старухи и старики, Хлёстова и Фамусов, все они искренне-де убеждены, что Чацкий действительно сошел с ума. Они в испуге шарахаются от него, они верят слуху о сумасшествии. Такая трактовка не противоречит противостоянию двух лагерей: так новы и необыкновенны излагаемые Чацким мысли, что представители старого мира поверили, что он сошел с ума.

Но, не противореча идее двух лагерей в пьесе, такая трактовка все же снижает остроту ситуации: если вы знаете, что такой-то ваш знакомый действительно сумасшедший, убеждены в этом и в разговоре с кем-либо говорите об этом знакомом как о сумасшедшем, при чем тут клевета? Утверждение о сумасшествии станет клеветой только тогда, когда вы будете нарочно, из целей злобы, мести и т. д. распространять то, ложность чего вам заведомо известна. Если же ложность слуха вам неизвестна и вы верите ему, то, распространяя его, вы ошибаетесь, а не клевещете.

С чем же мы имеем дело в комедии? С ошибочным мнением старого мира, что Чацкий безумен, или с клеветой старого мира, что Чацкий безумен? Разница существенна.

Грибоедов исчерпывающим образом разъяснил этот вопрос в своем письме к Катенину и с точностью установил авторское понимание мотива. Разъясняя другу план и замысел комедии, указав на противоречие героя с обществом, его окружающим, Грибоедов пишет: «Кто-то со злости выдумал об нем, что он сумасшедший, никто не поверил, и все повторяют, голос общего недоброхотства и до него доходит». Это ясно выраженное авторское понимание отражено и в ходе действия.

Прежде всего сам Чацкий правильно понимает положение: когда он в вестибюле под лестницей узнает о распространившемся слухе, он восклицает: «Что это? слышал ли моими я ушами! Не смех, а явно злость...» Он допускает далее, что при распространении слуха нашлись и глупцы, поверившие слуху («поверили глупцы»), однако он возмущен вовсе не «глупостью» общества, а его злобностью, клеветничеством. Он говорит о своих врагах в последнем монологе - «мучителей толпа», он клеймит их как «лукавых простяков», называет «в вражде неутомимыми».

Вдумаемся теперь в аргументацию безумия Чацкого, которая дается на балу гостями. Подтверждая мнение, что Чацкий сумасшедший, Хлёстова, Молчалин, графиня-внучка, Наталия Дмитриевна и Загорецкий наперебой доказывают справедливость этого мнения. Какими же доводами?

Хлёстова

             Туда же из смешливых;
Сказала что-то я, он начал хохотать.

Молчалин

Мне отсоветовал в Москве служить в архивах.

Графиня-внучка

Меня модисткою изволил величать!

Наталия Дмитриевна

А мужу моему совет дал жить в деревне.

Загорецкий

Безумный по всему.

Ясно, что все приведенные выше аргументы в пользу безумия Чацкого вовсе не являются таковыми. И не просто вообще они не являются таковыми в силу своего логического содержания, они, несомненно, не являются таковыми и для лиц, их выдвигающих. Хлёстова, Молчалин, графиня-внучка, Наталия Дмитриевна, Загорецкий лишь выдают эти соображения за доказательства сумасшествия Чацкого. Это место ясно обнаруживает истинный смысл мотива о сумасшествии: клевета как оружие против новатора. Каков бы ни был ум Наталии Дмитриевны или графини-внучки, они ведь не могут серьезно думать, что совет мужу жить в деревне или сравнение с модисткой есть доказательство сумасшествия.

И, уж конечно, Молчалин не думает, что совет не служить в архивах - доказательство того, что Чацкий помешан. Все эти лица - от Фамусова до Наталии Дмитриевны - излагают не доказательства безумия Чацкого, а просто свои мотивы недовольства Чацким, и только. Когда княгиня при разъезде говорит о Чацком: «Я думаю, он просто якобинец, ваш Чацкий!!!» - то она и вскрывает подоплеку дела. Сумасшедший не может быть якобинцем. Ее же слова: его «давно бы запереть пора» - лишь обнаруживают истинный смысл клеветы.

Стоит только восстановить авторское толкование мотива, как сразу снимается ряд несправедливых претензий, которые придирчивые критики предъявляют к пьесе. Н.К. Пиксанов в своей работе «Творческая история "Горя от ума"» даже выделяет специальную главу под названием «Мелкие недостатки сценария», где имеется пункт: «Несогласованности в эпизоде сплетни о сумасшествии Чацкого». Так, например, критик удивляется, как это Фамусов «не принимает как хозяин никаких спешных мер к удалению сумасшедшего, наоборот, долго и беззаботно спорит с Хлёстовой, сколько душ у Чацкого».

Констатировав далее якобы «уверенность всех» в «ненормальности» Чацкого, критик удивляется, как огромный монолог о французике из Бордо не прерывается ни одной ремаркой автора, регулирующей поведение толпы. Непонятно-де, как перепуганные гости смогли в конце монолога о французике из Бордо спокойно перейти к танцам и картам. Указывается, что, по признанию Вл. Ив. Немировича-Данченко, этот переход к танцам после ужаса, возбужденного сумасшествием Чацкого, Художественному театру «не особенно удается».

Конечно, трудно «с величайшим усердием» танцевать, если рядом находится реальный сумасшедший, которого надо связать. Но восстановите авторское понимание мотива: никто не поверил, что Чацкий сумасшедший, это клевета на него, - и сразу становится понятно, почему Фамусов может начать оживленный спор с Хлёстовой о числе душ, почему публика может перейти к танцам, почему не надо принимать «никаких спешных мер к удалению сумасшедшего»: по той простой причине, что Чацкий не сумасшедший, и это всем отлично известно. Чацкому отомстили, он наказан, он посрамлен, осмеян и унижен, даже более того, - одновременно возвеличены его антагонисты. Если новатор вовсе лишен ума, если он сумасшедший, то сторонники старого, очевидно, умны, их взгляды - образец нормальности. Удовлетворенные, они могут начать танцевать «с величайшим усердием».

Заметим, что разъяснение авторского понимания дано в письме Катенину в ответ на критику пьесы. Письмо Грибоедова - результат глубокого размышления, сосредоточенного переживания: «Умнейший, любезнейший Павел Александрович! Вчера я получил твое письмо, и знаешь ли, какое оно действие произвело на меня? Я заперся на целый день, и у огонька моей печки полсутки пожил с тобою, почтенный друг... Критика твоя, хотя жестокая и вовсе несправедливая, принесла мне истинное удовольствие...»

Вот в этом-то письме, всецело посвященном только авторскому разъяснению комедии, и значатся слова: «Кто-то со злости выдумал об нем, что он сумасшедший, никто не поверил и все повторяют...» Н.К. Пиксанов считает необходимым вступить в полемику с Грибоедовым и заявить: «Странное утверждение. Оно высказано второпях». Это же замечание было бы справедливо обратить против критика.

*  *  *

Итак, старый мир покарал новатора. Он отомстил ему клеветой, которая не только снимала какое бы то ни было значение его идейной атаки (какие уж там идеи у сумасшедшего!), не только ставила новатора в униженное и смешное положение (что, мол, слушать сумасшедшего, мелющего чепуху; Фамусов так и говорит в конце концов о Чацком: «Что он тут за чепуху молол!»), но и возвеличивала цену противной стороны, оттеняла правоту противоположных положений.

Эмоциональная насыщенность речей героя, их высокий логический строй и проникновенный тон говорят за то, что Чацкий убежден в силе своего слова и верит в правильность взятой линии поведения. Однако проповедь его терпит явную неудачу. Он проповедовал напрасно, он не приведен к торжеству, победа не увенчала его усилий. Автор явно иного мнения о способе его действий, чем сам герой. Вот тут-то позиции автора и героя впервые явно не совпадают. Это - своеобразнейшая черта комедии.

Автор доверия герою лучшие свои мысли. Он ни в малейшей мере не хотел сделать своего героя смешным; попытки некоторых критиков утверждать противное совершенно беспочвенны. Грибоедов создал у тысяч и миллионов читателей убеждение в правоте Чацкого и неправоте старого мира. Аполлон Григорьев назвал Чацкого «единственным героическим лицом нашей литературы», - для XIX в. утверждение справедливо. Сверх этого, Чацкий едва ли не единственный положительный герой, удавшийся русской литературе XIX в. Однако всей ситуацией пьесы автор породил сомнения в методе действий героя.

Горячая проповедь нового не могла не иметь - и исторически, и в ходе пьесы, в ее внутренних закономерностях - одной цели: завоевания сторонников, создания мнения, поддерживавшего новое. Однако ни сторонники не были завоеваны, ни мнения не создалось. Результат получился обратный: новатор больно столкнулся с иным «общественным мнением», сформированным старым миром. Это «общественное мнение» оказалось силою старины, его опорой. Оно направлено против силы человеческого ума, против новых, справедливых понятий.

Старый мир в совершенстве владеет механизмом, управляющим этой грозной силой; чуть понадобилась она ему - и вот это злобное «общественное мнение» староверов возникло и уже катится, нарастая, как снежная лавина, знаменуя собою сплоченность лагеря. Это «общественное мнение» - одно из активных действующих лиц «Горя от ума». Оно выступает на сцену со слов Софьи: «Что мне молва - кто хочет, так и судит», - уже героиня готова бороться с ним; оно встает во весь рост в словах Фамусова: «Вот то-то все вы гордецы! Спросили бы, как делали отцы! Учились бы, на старших глядя...» Именно оно создало оценку положения: «он - сумасшедший». Очевидно, борьба словом не приводит к цели - передовое общественное мнение не создается, властвует косная старина.

            Чье это сочиненье!
Поверили глупцы, другим передают,
            Старухи вмиг тревогу бьют -
            И вот общественное мненье!
И вот та родина...

В более раннем тексте это место звучало так:

О праздный! жалкий! мелкий свет!
Не надо пищи, сказку, бред
Им лжец отпустит в угожденье,
Глупец поверит, передаст,
Старухи, кто во что горазд,
Тревогу бьют... и вот общественное мненье!
И вот Москва! - Я был в краях,
Где с гор верхов ком снега ветер скатит,
Вдруг глыба этот снег, в паденье все охватит,
С собой влечет, дробит, стирает камни в прах,
Гул, рокот, гром, вся в ужасе окрестность.
И что оно в сравненье с быстротой,
С которой, чуть возник, уж приобрел известность
Московской фабрики слух вредный и пустой.

«Общественное мнение» уходит со сцены последним: «Ах, боже мой, что станет говорить княгиня Марья Алексевна!» Эти значительные и полные смысла слова завершают комедию. Княгиня Марья Алексевна - сильнейший рычаг «общественного мнения» староверов. Княгиня Марья Алексевна, так сказать, «правит миром».

Чацкий, горячо убежденный, что «нынче свет уж не таков» и общий смех держит «в узде» охотников поподличать, явно рассчитывает на уже создавшуюся силу нового «общественного мнения». Однако вопрос переворачивается - Грибоедов думает иначе, чем Чацкий: никакого нового общественного мнения как решающей силы - нет, наоборот, торжествует «общественное мнение» староверов. Этот перевернутый тезис героя об общественном мнении также одно из доказательств несовпадения авторской точки зрения и точки зрения героя.

Расхождение позиций героя и автора уже рассматривалось в критической литературе. Первый подметил это и гениально расшифровал А.С. Пушкин: «Чацкий совсем не умный человек - но Грибоедов очень умен», - писал Пушкин кн. П.А. Вяземскому 28 января 1825 г. В письме к А. Бестужеву от конца января того же года из Михайловского Пушкин подробно развивал ту же мысль: «Теперь вопрос: в комедии "Горе от ума" кто умное действующее лицо? ответ: Грибоедов. А знаешь ли, что такое Чацкий? Пылкий, благородный и добрый малый, проведший несколько времени с очень умным человеком (именно с Грибоедовым) и напитавшийся его мыслями, остротами и сатирическими замечаниями.

Все, что говорит он - очень умно. Но кому говорит он все это? Фамусову? Скалозубу? На бале московским бабушкам? Молчалину? Это непростительно. Первый признак умного человека - с первого взгляду знать, с кем имеешь дело, и не метать бисера перед Репетиловыми и тому подобными». Правда, сам Пушкин в Кишиневе за столом у Инзова три года тому назад проповедовал перед первыми случайно попавшимися чиновниками и «кричал» против правительства во всех кофейнях. Но теперь были иные времена.

Совершенно ясно: Пушкин полагает, что высказываемые Чацким мысли - правильны: «Все, что говорит он - очень умно». Но Чацкий осужден не за содержание своих речей, а за их адрес, иначе говоря, за способ своего действия. Он мечет бисер перед Фамусовым и Скалозубом. К чему это? Так думал Пушкин в 1825 г.

Вопрос этот занимал и Аполлона Григорьева: «Чацкий менее, чем вы сами, верит в пользу своей проповеди, но в нем желчь накипела, в нем чувство правды оскорблено. A он, кроме того, влюблен». Но и это объяснение не снимает замеченной Пушкиным разницы в позициях автора и героя, в их оценках положения.

Грибоедов явно показал неудачу проповеди Чацкого, а через это разоблачил и отбросил надежды на дворянское общественное мнение, которое может-де перевернуть мир. Нет, в этом надо усомниться, - не может этого сделать дворянское «общественное мнение»! В силу этого внезапно снимается сама основная общественная функция проповеди, во имя которой ею, проповедью, занимались сотни молодых ораторов из Союза Благоденствия и их друзей. Авторская позиция в комедии - отнюдь не энтузиастическое отношение к тактике воздействия словом, проповедью на косное дворянское общественное мнение.

Рожденная из глубины передового общественного течения эпохи, задуманная в эпоху энтузиастического отношения к смелой агитации словом, комедия в процессе своего создания вдруг сняла эти установки на проповедь и, сохранив самое высокое согласие с правотою излагаемых героем мыслей, осудила всем ходом действия и исходом интриги принятый героем способ действия. Она доказала несостоятельность способа.

Как это могло случиться? История помогает нам раскрыть процесс, в котором произошло это расхождение позиций героя и автора. Герой как бы задержался на старых позициях, автор же пошел далее, вместе с общественным движением.

Когда еще в 1818 г. Пестель, учитывая реакцию дворянства на самое умеренное предложение в речи кн. Репнина, разочаровался в возможности опоры на дворянство, в завоевании большинства дворянства на сторону новых идей, когда декабристы пришли к выводу, что «нельзя будет к тому дворянство склонить», - тут уже был зародыш новой тактики, мысль работала над новым способом действия. Хотя члены Союза Благоденствия усердно «гремели» против диких учреждений - палок, Аракчеева и проч., упомянутые дикие учреждения продолжали существовать и властвовать.

Пестель не был согласен с тактикой воздействия на мнение, но это сомнение еще далеко не сразу овладело членами тайного общества. Однако сомнения в правильности избранной тактики все отчетливее и отчетливее проявлялись в идеологии декабризма. Революционная ситуация в Европе и процессы по существу аналогичные, хотя и не достигшие той же степени интенсивности в России, были почвой, на которой росло сомнение.

Декабристы рассчитывали, что общественное мнение в стране будет готово через двадцать лет, а в это время в Европе уже пахло революционной грозой, усиливалось движение и в России, восставал - невиданное дело! - старейший лейб-гвардии Семеновский полк. Настроение становилось все напряженнее. «Многие притеснительные постановления правительства... явно порицались членами Союза благоденствия, через что во всех кругах петербургского общества стало проявляться общественное мнение... Многие стали рассуждать, что вокруг их делалось... Зато другие жаловались, что Тайное общество ничего не делает; по их понятиям, создать в Петербурге общественное мнение и руководить им была вещь ничтожная» - так пишет Якушкин.

Иначе говоря, отношение к формированию общественного мнения стало дифференцироваться в декабристской среде. Нашлись и сомневающиеся. Декабристов томило сознание, что «время не сближает их с целью». Сомневающимся в правильности старой тактики «хотелось бы от общества теперь уже более решительных приготовительных мер для будущих действий». На петербургском совещании 1820 г. тайное общество переменило свою программу на республиканскую, объединив в тот момент руководящую группу тайного общества на этой радикализированной программе.

В 1821 г. Союз Благоденствия был ликвидирован на московском съезде. Под этой конспиративной формой руководящая группа декабристов провела отсев слабых элементов от организации. За время действия Союза Благоденствия в него просочилось немало примазавшихся членов, слабо понимающих цели общества, иной раз невежественных болтунов, крикливых говорунов, наносивших урон престижу организации. От них давно хотелось освободиться. Углубленная разработка программы, принципиальная перемена тактики, новые формы открытого выступления - все это, будучи серьезным поворотом в жизни организации, давало повод осуществить отсев слабых, неподходящих элементов.

Теперь на вопрос, как действовать, дается уже иной ответ: силою оружия. У этого ответа есть вариант: «посредством войск». «Граждане! Тут не слабые меры нужны, а решительность и внезапный удар» - эти слова речи, записанной в бумагах Вл. Раевского, отражают уже новую точку зрения на «средства». Эти слова в корне противоречат репетиловскому тезису: «Но государственное дело: оно, вот видишь, не созрело, нельзя же вдруг». Нет! Можно «вдруг», - нужна решительность и внезапный удар. Иными словами - нужно открытое революционное выступление.

Старый член тайной организации декабрист Матвей Муравьев в своих показаниях чрезвычайно ясно раскрывает эту эволюцию тайного общества. Основная задача у всех сменявших друг друга декабристских обществ была одна: «Цель одна была - введение представительного правления. Первое общество надеялось достичь ее распространением просвещения. А после, т. е. Северное и Южное общество, посредством силы». Позиция заговорщиков коренным образом изменилась. Декабрист Юшневский, например, был недоволен молодыми офицерами: «Они только в комнатах рассуждают, а не дело делают, а надобно меньше говорить, а дело делать и действовать». Это была существенно новая точка зрения.

В одной из предыдущих глав (VII), освещающей кавказский период жизни Грибоедова, приведен материал, позволяющий заключить, что в период своего общения с Кюхельбекером Грибоедов не испытывал ни застоя, ни движения назад. Его мировоззрение двигалось вперед и радикализировалось со всей общественной средой, его окружавшей. Можно предположить, что именно в эту зиму 1821/22 г. в Тбилиси и обозначилось это внутреннее отодвижение позиции автора от позиции героя.

Убеждение в правоте взглядов героя осталось и закрепилось, это чувствуется в горячем, эмоциональном тоне монологов Чацкого, в твердом авторском убеждении в правильности излагаемых героем мыслей. Но позиция скепсиса по отношению к массе косного дворянства, это декабристское «нельзя будет дворянство склонить» - уже проникает в сознание. Вопрос о формировании общественного мнения предстает в новом свете. Авторская позиция в «Горе от ума» радикализировалась: Грибоедов глубоко усомнился в надеждах на формирование дворянского общественного мнения, отверг надежды на него как на силу, преобразующую родину.

Таким образом, применяемые Чацким способы воздействия на действительность не кажутся правильными автору, Грибоедову. Он не считает их эффективными, на практике показывает своему герою - Чацкому, что они не приводят к цели. А цель сама по себе правильна! Завоевать своей родине «свободную жизнь», разрушить угнетательский крепостной строй, вывести страну из крепостнической косности на широкий простор передового развития! Это ли не великая задача? Но достигать ее надо другими, более действенными способами.

Позиция Грибоедова в этих вопросах яснее раскрывается при анализе образа Репетилова. Этот анализ является непосредственным продолжением тем, поставленных в настоящей главе. Существо дела состоит в том, что Грибоедов, как и Пушкин, смотрит на тактику героя с высоты позиций, завоеванных позднейшим развитием общественного движения. Образ действия героя возник на ступени раннего декабризма.

Новая же авторская оценка образа действия героя возникает на более позднем этапе общественного движения, когда оно сменило тактику борьбы, задумалось над более глубоким пониманием сил, управляющих общественным развитием, несколько приблизилось к вопросу о роли народа. Комедия писалась на протяжении длительного времени и не могла не отразить в себе изменений, протекших между исходным отношением автора к своему герою и последующей эволюцией авторского сознания.

Жизнь шла вперед, зрела и развивалась, рождая новые идеи, новое понимание действительности. И волны этого нового понимания мощно набегали из широкого жизненного простора на творимую автором комедию. Даже песок на морском берегу хранит на себе волнистый рисунок прибоя. Комедия должна была запечатлеть на себе глубокие движения изменяющейся жизни.

22

Глава VI

Репетилов

Всем авторам, стремившимся разорвать связь Грибоедова с революционным движением его времени или хотя бы ослабить ее или снизить ее значение, образ Репетилова всегда казался сильнейшим аргументом в пользу их выводов. Еще П.А. Каратыгин в своих воспоминаниях приводит слова Репетилова о тайном обществе в качестве доказательства полной непричастности Грибоедова к организациям декабристов. А.С. Суворин и М.О. Меньшиков выдают Репетилова за лучшее доказательство отрицательного отношения Грибоедова к революционерам вообще.

Н.К. Пиксанов считает, что «сильным противовесом молодой декабристской России в "Горе от ума" явилась интермедия о Репетилове». «Его [Грибоедова] политическая сдержанность и скептицизм ярко сказались на вводном эпизоде - на интермедии о Репетилове». В другом месте тот же автор утверждает: «Поэт-энтузиаст, увлеченный политическим движением, воздержался бы включить в пьесу эту интермедию о Репетилове и его „секретнейшем союзе“, где шумят - и только».

Как же понять этот столь противоречивый с виду образ? Почему в пьесу, которая так тесно связана с идеями тайного общества, автор ввел насмешливое изображение именно члена тайного общества? Почему Грибоедов, друг декабристов, создал ироническое изображение участника тайной организации? И почему декабристы - сами члены тайной организации - восторженно переписывали и распространяли пьесу, которая будто бы содержит издевку над ними же? В этом и состоит для историка содержание «репетиловской проблемы».

В предыдущих главах не раз указывалось, что тайное общество декабристов пережило сложную историю, прошло через разнообразные этапы внутренней эволюции. Союз Благоденствия начал свою работу в 1818 г. с энтузиастической уверенностью в правильности избранной тактики. Основная масса членов твердо верила в возможность добиться своих целей и подготовить страну к перевороту и обновлению жизни путем создания общественного мнения и управления им. Для этого необходимо развить широкую агитацию, навербовать как можно больше сторонников, занять своими членами ответственные места в управлении страной - и «общее мнение» - необходимейшая предпосылка переворота - создастся в течение примерно двадцатилетнего срока. Тогда последует переворот, отмена крепостного права и крушение абсолютизма.

Действительно, количество членов тайного общества сильно возросло. Союз Спасения насчитывал всего около тридцати членов, а Союз Благоденствия вырос до двухсот участников. Член Союза Благоденствия, который обязывался сразу зачислиться по какой-либо «отрасли» - «человеколюбия», «образования» и проч., естественно, должен был выявлять себя обилием обличительных речей о «язвах отечества». Степень его активности определялась прежде всего обилием ораторских выступлений или организационных действий открытого характера - образованием литературных, педагогических и прочих обществ, но более всего - ораторством.

Члены союза успешно «гремели» во всех гостиных против палок и крепостного права, но палки продолжали применяться, а крепостное право чувствовало себя вполне устойчиво. Хотя «общее мнение» должно было «предшествовать» революции, но что именно находилось между ним и революцией и каким образом первое переходило бы во вторую - это было как раз не вполне ясно самому кругу основателей Союза Благоденствия. Время «не сближало их с целью», а даже «как бы отдаляло от оной», и среди проповедников и ораторов все отчетливее и отчетливее нарастало недовольство принятой тактикой и всей структурой организации. Число неудовлетворенных возрастало.

Все более и более напряженное положение, связанное с развитием всеевропейской революционной ситуации стимулировало идейную поляризацию. Когда Якушкин в начале 1820 г. отправился в Петербург, новизна настроений членов тайного общества бросилась ему в глаза. «В два года моего отсутствия число членов Союза Благоденствия очень возросло; правда, что многие из прежних членов охладели, почти совсем отдалились от Общества; зато другие жаловались, что Тайное общество ничего не делает; по их понятиям, создать в Петербурге общественное мнение и руководить им была вещь ничтожная; им хотелось бы от Общества теперь уже более решительных приготовительных мер для будущих действий... Союз Благоденствия, казалось нам, дремал. По собственному своему образованию, он слишком был ограничен в своих действиях», - пишет декабрист.

Рыхлая и пестрая по составу масса членов Союза Благоденствия перестала соответствовать требованиям тайной организации, когда ее руководящее ядро стало на точку зрения военной революции, строгой конспирации и республиканской программы. Московский съезд 1821 г. ликвидировал Союз Благоденствия. Для колеблющейся и нерешительной части членов ликвидация была удобным предлогом «отстать» от общества. Для сторонников военной революции и радикальной программы ликвидация была удобной формой «чистки» общества: необходимо было устранить колеблющихся, чтобы начать глубокое обновление тайного общества.

Требования к члену новой организации теперь в корне отличались от прежних. Ранее требовался проповедник, агитатор, смелый разоблачитель палок и крепостного права, оратор в дворянских гостиных и клубах. Ныне стал необходим осторожный конспиратор, военный человек, решительный и смелый, в полном молчании и строжайшей тайне готовящий военный удар - сердце революционного переворота. Ранее члены вдохновляли друг друга на проповедь, на гласное обсуждение всех «зол», всех «язв отечества».

Теперь эта открытая и явная агитация была признана не только излишней, но вредной, и руководители организации стали отучать молодых офицеров «кричать» на площадях и в гостиных. Ранее целью было набрать как можно более красноречивых членов, формирователей общественного мнения. Ныне надо было как можно осторожнее выбирать конспираторов и избегать крикунов. Предпочитать надо было преимущественно военных: член ценился не только по качествам своего глубокого внутреннего убеждения в правоте дела, но и по количеству штыков под его командой. Сколько войск может он привести под знамена революции? Это было важно.

Новые требования противопоставлялись старым. Старый способ уже стал казаться смешным, отсталым и даже вредным. В этом крутом повороте проявлялся внутренний рост декабризма. Основные враги также не были новыми, новым было другое: способы действия. Это рождало новые требования и к отдельному члену, и к организации в целом, к ее структуре, к способу подготовки переворота и самого революционного действия. Организация несравненно выросла, шагнула вперед, стала зрелее. Она, собственно, и стала в основном тою, какой мы знаем ее по конечному выступлению - по 14 декабря 1825 г. и по восстанию Черниговского полка.

Основное руководящее ядро общества начало работу и на юге (Южное общество организовалось в Тульчине в марте 1821 г.) и на севере (в Петербурге, в том же году) именно отбором, отсевом членов. Резкое недовольство старым типом члена организации характерно для руководящего ядра. Юшневский на учредительных заседаниях Южного общества призывал к отсеву колеблющихся и нерешительных членов: «Лучше сейчас их удалить, чем после с ними возиться».

Позже декабрист Фонвизин, на квартире которого собирался московский съезд 1821 г., показывал, что Союз Благоденствия был разрушен с целью отделаться «от некоторых членов, которых нравственный характер не соответствовал ни духу, ни направлению союза». Якушкин прямо говорит о существовании в Союзе Благоденствия «ненадежных» членов: решено было «объявить повсеместно, во всех управах, что так как в теперешних обстоятельствах малейшей неосторожностью можно было возбудить подозрение правительства, то Союз Благоденствия прекращает свои действия навсегда.

Этой мерой ненадежных членов удаляли из Общества». С. Трубецкой настаивал, чтобы «не брали пустой молодежи». Матвей Муравьев-Апостол, старый член декабристской организации, выражал свое мнение еще резче и даже обвинял Александра Муравьева, еще ранее отставшего от общества, в недопустимо небрежном приеме членов: «Александр Муравьев перед тем, чтобы ему выйти в отставку и отстать совершенно от общества, набрал в Москве таких членов, которые срамили общество, их нужно было удалить».

Перемена программы и резкий поворот тактики влекли за собою совершенно новое понимание своей роли, своего значения и для каждого отдельного члена, вошедшего в новую организацию; иные требования каждый предъявлял и к себе. Требование строгой конспиративности, чувство гораздо большей близости желанного переворота, совершенно новая степень чувства ответственности за свое поведение, не слова, а действие как критерий: «Граждане! Тут не слабые меры нужны, а решительность и внезапный удар!»

В свете этой большей близости переворота и новых задач и целей старая форма организации казалась в целом отжившей, слабой, даже смешною. Историк может спокойно взвешивать положительное значение пройденного этапа, активный участник действий, поднявшийся на новую ступень, нередко с презрением глядит на пройденную - изжитую и отвергнутую. Так вся деятельность Союза Благоденствия некоторым стала казаться малозначащей и пустой.

Декабрист Бриген говорил, что все управы Союза Благоденствия «ничего не делали, а только собирались иногда для препровождения времени в разговорах». Он же показывает, что на совещаниях Союза Благоденствия начинали рассуждать об обществе, но рассуждения эти «через полчаса обыкновенно переходили в пустые разговоры, коими и заключались». Артамон Муравьев показывал на следствии, что декабристы Матвей и Сергей Муравьевы «всегда говорили мне о обществе начальном, бывшем в Москве, как о вздорном». Эти суждения не объективны, но чрезвычайно показательны для мнений и настроений декабристов в 1821-1822 гг.

Сопоставляя эту внутреннюю эволюцию общественного движения с образом Репетилова, нельзя не установить их глубокой внутренней связи.

Когда создан Репетилов Грибоедовым? Текст последних двух актов комедии, а стало быть, и текст Репетилова написан Грибоедовым в основном летом 1823 г. в тульской деревне Бегичева. «Последние акты "Горя от ума" написаны в моем саду в беседке», - свидетельствует С.Н. Бегичев. Таким образом, Репетилов фиксируется в определенном тексте тогда, когда переход тайного общества на новый этап уже завершился и укрепился.

Член тайного общества - «крикун», «болтун» - уже рассматривался как вреднейшая фигура, был осужден и отсеян. Нельзя не увидеть в Репетилове изображения именно этого, подлежащего отсеву и отсеянного члена, изображенного со всей сатирической авторской страстью. Репетилов - прежде всего образ примазавшегося, пустого и ненадежного члена общества; в этом образе вместе с тем запечатлен и общий поворот тактики декабризма, избрание новых, более серьезных и действенных методов борьбы.

Проанализируем теперь состав репетиловского образа, пользуясь установленными выше историческими критериями. Ясно, что текст речей Репетилова дает возможность установить как совокупность отвергаемых, осужденных черт члена тайной организации, так и - по контрасту с отвергаемым - в какой-то мере совокупность черт желательных.

Не подлежит сомнению общий высокий интерес Грибоедова-Чацкого к проблемам государственного значения. Человек, уверенный в том, что народы добывают себе конституции, и посылающий Рылееву искренний республиканский привет, разумеется, испытывает глубочайший интерес к представительной системе правления. Поэтому разговоры о «камерах», то есть о палатах парламента, взятые сами по себе, как тема обсуждения, несомненно, относятся к числу вопросов, глубоко интересующих Грибоедова-Чацкого.

Человек, возмущенный тем, что старый, сословный суд неправеден («защиту от суда в друзьях нашли, в родстве»), не может не интересоваться новым, бессословным судом, то есть вопросом о присяжных заседателях. «Государственное дело», взятое в высоком и реальном составе своего содержания, глубочайшим образом интересует Грибоедова-Чацкого, только что со всей страстью спрашивавшего о качествах истинного государственного деятеля («где, укажите нам, отечества отцы?..»).

То же надо сказать и о «радикальных лекарствах» против ненавистного строя. Таким образом, не задетая в репетиловских речах тематика сама по себе вызывает отрицательное отношение Чацкого, - отнюдь нет. Опошление этих высоких тем - вот что вызывает взрыв негодования. Темы эти, заметим, даже и охарактеризованы как выходящие за рамки репетиловского разумения; он об этих высоких темах и слова-то путного сказать не может, в чем и признается: «Я сам, как схватятся о камерах, присяжных, о Бейроне, ну об матерьях важных, частенько слушаю, не разжимая губ; мне не под силу, брат; и чувствую, что глуп».

Прежде всего, Репетилов - пустомеля, он сам себя так и называет («что пустомеля я...»). Чацкий перебивает его с первых же слов восклицанием: «Да полно вздор молоть!» Все, о чем он болтает, не имеет корней в нем самом, ни в малейшей степени не является его убеждением. Он - Репетилов, от латинского корня «повторять»: он «Повторяльщиков» чужих мыслей. Новый тип желательного действия - решительного, смелого, самоотверженного - в тайном обществе на новом этапе его развития связан с особо высокими требованиями к убежденности человека.

У Репетилова же не может быть и тени этой убежденности. В его «чтении» и ссылке на книги высмеяно пустое заимствование, хвастовство мнимым чтением (а все вранье!). Репетилов кричит Чацкому: «Читал ли ты? есть книга...» Чацкий: «А ты читал? Задача для меня. Ты Репетилов ли?» Эта же мысль еще шире была дана в более ранних вариантах. «Зато спроси, где был? чем нынче занимаюсь?» - вопрошает Репетилов Чацкого. Тот отвечает вопросом: «Неужли книгами?»

Репетилов

Да, накупил сот шесть
Вчера еще, ты можешь их прочесть.
Я сам, что раз прочту, то повторяю с жаром
Сто раз везде и всем, поверь,
Минуты не теряю даром.

Ясно, что шестьсот книг, купленных вчера, не прочтены же сегодня!

Репетилов говорит о «секретнейшем союзе», но сам он воплощенное издевательство над конспиративностью. Чего стоит одно громкое восклицание в фамусовской прихожей: «Пожалоста молчи, я слово дал молчать...» «Секретнейший союз» с тайными собраниями «по четвергам» предан широчайшей гласности. Репетилов готов всякого тащить в этот «секретнейший союз»: Чацкий подвернулся - так Чацкого, Скалозуб - так Скалозуба.

В «секретнейшем союзе» идут разговоры о парламенте и его палатах («о камерах»), о коренной судебной реформе - введении бессословного суда, а заодно и о литературе (прямо по «Зеленой книге» - и политика, и организация литературных обществ - все это занятия вроде как в «Зеленой лампе»). Тут и разговоры о «Бейроне», и пение Евдокимом Воркуловым итальянских романсов, водевильчики, слепленные вшестером, а другой шестеркой положенные на музыку.

Здесь остроумно высмеян самый круг работ изжившей себя организационной формы - бог знает, чем занимаются, глупостями. Ипполит Маркелыч Удушьев - гений, лидер, теоретическая сила: «Ты сочинения его читал ли что-нибудь? Хоть мелочь? Прочти, братец, да он не пишет ничего... В журналах можешь ты, однако, отыскать его отрывок, взгляд и нечто». Именно этот теоретик припасен «секретнейшим союзом» «на черный день»!

Основная деятельность «секретнейшего союза» - шум, крик, дюжина людей кричит за сотню и даже больше («Горячих дюжина голов! Кричим, подумаешь, что сотни голосов», - «Шумим, братец, шумим...»). Для внутренних установок Союза Благоденствия, для определения причин избранной им линии не подобрать формулы ярче, чем слова: «Но государственное дело: оно, вот видишь, не созрело, нельзя же вдруг...» При этом первоначально стояло: «Лахмотьев Алексей чудесно говорит, что за правительство путем бы взяться надо». Позже это было заменено более «приемлемой» для цензуры формулой: «что радикальные потребны тут лекарства».

Тирады Репетилова вызывают резкую реакцию двух действующих лиц комедии - Чацкого и Скалозуба. Первый дает критику деятельности «секретнейшего союза» слева, второй - критику справа. Для Чацкого все, что творит Репетилов и его компания, ничтожно и достойно не только презрения, но и глубокого негодования. Презрение вызывается вовсе не тем, что крикуны тратят время попусту; если бы эта пустая трата была их личным делом, она вызвала бы насмешку, удивление, легкое презрение. Но никто во всей комедии не вызывает у Чацкого столь специфически окрашенного глубокого презрительного негодования, как Репетилов. Происходит это потому, что люди прикрывают свою возню высокой целью, компрометируют и опошляют ее.

Глубокое расхождение между пустым и пошлым содержанием деятельности «секретнейшего союза» и высокими темами, опошление их - вот что взрывает Чацкого. Разве он сам не заинтересован именно вопросами государственной важности, «государственным делом»? Не об этом ли говорили только что все его взволнованные речи? Разве не он сам - объективно - ставил только что проблему «радикальных лекарств», указывая на упадок понимания высоких государственных задач ничтожными «деятелями» его родины («где, укажите мне, отечества отцы?..»)? Не он ли искал выхода?

Вот «выход» найден: ничтожная шумиха вокруг великого и серьезного дела, крик дюжины голосов, способных сойти за сотню, «взгляд и нечто» вместо реального дела, смесь серьезнейших тем («о камерах, присяжных») с водевильчиками, слепленными вшестером. «Шумим, братец, шумим...» - «Шумите вы? и только?» Этот знаменитый вопрос Чацкого - несомненная критика слева. Не так надлежит браться за государственное дело, не так мыслить о нем, не так говорить о нем, и люди, взявшиеся за него, должны быть коренным образом иные. Они должны быть глубочайшим образом убеждены в важности государственного дела, должны понимать значение тайны в этом вопросе и быть готовыми на дела, а не на слова. Очевидно, нужны не слова, а действия, основанные на истинном убеждении, решительные, смелые, самоотверженные и конспиративные.

Особенно ярко ощущается критика Чацкого как критика слева при сопоставлении его реплик с репликами Скалозуба. Для Чацкого деятельность «секретнейшего союза» ничтожна и достойна презрения, для Скалозуба - подозрительна и подлежит крутому усмирению: «Я князь-Григорию и вам фельдфебеля в Вольтеры дам. Он в три шеренги вас построит, а пикнете, так мигом успокоит!» Для Чацкого они «шумят» - и это ничто, для Скалозуба они «шумят» - и это чересчур много, ибо они не смеют не только «шуметь», но даже «пикнуть». Это критика с диаметрально противоположных позиций.

*  *  *

Таким образом, изображение Репетилова острейшим образом ставит прежде всего проблему действия тайной организации. С исключительной сатирической силой и гневом разоблачена пустая и пошлая возня вокруг больших вопросов, шумиха и крик, не только ни на йоту не двигающие дела вперед, а дискредитирующие и тормозящие его. Действовать надо не так - вот основная авторская установка образа, и установка эта записана в образе не спокойно, а со всей силой грибоедовского гнева.

Конечно, в какой-то мере новый взгляд на образ действия тайной организации Грибоедов мог почерпнуть из духа времени и собственных размышлений. Однако сопоставление фактического содержания репетиловского образа с фактическим содержанием истории тайного общества дает такое разительное сходство, что требуется особое рассмотрение источников грибоедовской информации.

Сопоставляя отношение Чацкого к Репетилову и отношение убежденного декабриста, оставшегося верным тайной организации на этапе 1821-1822 гг., к отпадающему, «вздорному», «ненадежному» члену устаревшей и исчерпавшей себя организации, мы находим разительное сходство. Оно настолько отчетливо, что естественно должно поставить перед нами вопрос: откуда же Грибоедов почерпнул сведения о самом процессе перелома, о внутренней жизни тайного общества? Ведь здесь речь идет уже не об общих идеях, которые могли быть разными путями, а не только через прямую информацию, известны другу декабристов, - и через пропаганду, и через «дух времени», и через непосредственное общение с членами организации. Тут речь идет уже прямым и непосредственным образом о тайном обществе и о скрытых пружинах, о внутренней истории тайной организации. Ясно, что надо знать о существовании тайного общества, чтобы вывести его в пьесе.

Конец Союза Благоденствия относится к 1821 г., возникновение сменивших его декабристских организаций сразу последовало за этим. Южное общество образовалось в марте 1821 г., несколько позже в том же году возникло и Северное общество. Конечно, не исключена возможность общей идейной информации через переписку, передаваемую не по почте, а путем верных оказий, такие возможности были в 1821-1822 гг. у Грибоедова и у его столичных друзей: на Кавказ и с Кавказа нередко ездили верные люди.

Но об этой стороне дела у нас нет никаких положительных сведений. Кое-что могло бы дойти к Грибоедову на Восток через Кюхельбекера, но он еще не был в то время членом тайной организации, да и не мог бы, только что вернувшись из-за границы, в короткое время своего пребывания в Петербурге особенно глубоко войти в дела тайного общества. Возможности этой информации приходится поэтому сузить. Очевидно, информация, давшая Грибоедову фактический материал для создания образа Репетилова, получена автором в 1823 г. по приезде в Москву.

Н.К. Пиксанов пытается использовать для датировки образа Репетилова тематику его речей; он пишет: «Репетилов - член клубного "секретнейшего союза", он развозит по городу вести "о камерах", то есть о камерах депутатов, о присяжных, то есть о намечавшейся в либеральных кругах реформе суда, о Байроне и о других "матерьях важных". Обо всем этом в московском обществе заговорили только в начале двадцатых годов. Это была заметная новость, которая, конечно, сразу бросилась в глаза приезжему Грибоедову...». Это не соответствует действительности.

О «камерах» и «присяжных» заговорили вовсе не «только в начале двадцатых годов», а гораздо раньше, во всяком случае, широко - уже с заграничных походов. О «камерах», уж конечно, говорили те, кто уже побывал за границей на заседаниях этих самых «камер», а о суде говорили те, кто присутствовал там на заседаниях суда с присяжными заседателями. Все это были элементы нового, буржуазного государственного строя, о котором знали и говорили еще до 1812 г., но о котором особенно громко заговорила молодежь, вернувшаяся в 1814 г. из-за границы.

Первые две части «Чайльд-Гарольда» Байрона относятся к 1812 г. Непонятно, в силу каких данных Н.К. Пиксанов полагает, что о Байроне заговорили «только» (?) в начале 1820-х гг. Не тематика речей Репетилова внутренне датирует образ, а отрицательная оценка способов деятельности «секретнейшего союза». Эта оценка утвердилась в передовых кругах только в 1820-1821 гг. Эти же соображения опровергают мнение Н.К. Пиксанова, что в Репетилове изображены вообще «"..слабые, ребяческие стороны общества" декабристов».

Если бы качества Репетилова вообще характеризовали декабризм на всем его протяжении, то столь пустое «общество» не просуществовало бы и года, а декабристы просуществовали десять лет и имели сложную внутреннюю историю, один этап которой не похож на другой. Наконец, они организовали два восстания - восстание 14 декабря и восстание Черниговского полка, чего, конечно, не смогло бы сделать общество пустейших Репетиловых.

Кого же из декабристов мог видеть Грибоедов в Москве в 1823 г.? Мы не всегда располагаем об этом прямыми сведениями и можем говорить чаще всего предположительно, основываясь главным образом на данных итинерария Грибоедова и декабристов. В это время в Москве бывают Фонвизины, проживающие в своем подмосковном имении под Клином; может быть, Грибоедов видел И. Якушкина, также изредка наезжавшего в Москву из подмосковного имения своей тещи Н. Шереметевой («весь 23-й год прожил [я] очень уединенно в подмосковной тещи моей Н.Н. Шереметевой», - пишет Якушкин в «Записках»). Не исключена возможность, что Грибоедов мог видеться в это время с Михаилом Орловым. Исключена возможность свиданий с П. Мухановым, который находился в эти месяцы в Киеве, а затем присутствовал на бобруйском смотре 1823 г.

Надо отметить, что крупнейшее декабристское происшествие в Москве 1823 г. датируется более поздним временем и происходит уже после отъезда Грибоедова в деревню Бегичева: я говорю о приезде в Москву с Украины декабриста М.П. Бестужева-Рюмина для совета с московскими декабристами о «бобруйском плане» восстания. В Южном обществе возникла мысль использовать бобруйский смотр 1823 г. для убийства императора. После цареубийства предполагалось движение восставших войск на Москву. Это был один из первых конкретных планов военной революции, возникший в Южном обществе.

Бестужев-Рюмин выехал в Москву, как сам показывает, «в исходе июня», а в конце июля был уже вновь на Украине. В связи с приездом Бестужева-Рюмина Якушкин и приезжал в город из подмосковной; к этому же времени относится прием Якушкиным в члены общества перешедшего на службу к Ермолову Копылова. Грибоедова в это время в Москве уже не было: он приехал в Москву в конце марта 1823 г., а в самом конце мая, вслед за С.Н. Бегичевым, отправился в его деревню вместе с его братом Д.Н. Бегичевым. Оттуда Грибоедов вернулся в Москву уже в сентябре 1823 г.

В этот же приезд в Москву Грибоедов, несомненно, виделся и с В.К. Кюхельбекером. Последний сам засвидетельствовал это в своем дневнике, отметив в одной из поздних записей (1843), что видел во сне Грибоедова: «Я с ним и еще двумя мне близкими людьми пировал, как бывало в Москве». Эти московские свидания с Грибоедовым могут относиться лишь к интересующему нас периоду, так как ни раньше, ни позже в Москве Грибоедов с Кюхельбекером более не встречались.

Наличие Кюхельбекера в Москве в самом начале пребывания там Грибоедова засвидетельствовано и перепиской Пушкина с П.А. Вяземским: опальный князь, находящийся под правительственным надзором, в 1823-1824 гг. проживает или в своем подмосковном имении Остафьево, или в Москве, «в Чернышевском переулке, в собственном доме». В своем апрельском письме 1824 г. к Вяземскому из Одессы Пушкин просит его передать привет Кюхельбекеру и Верстовскому, то есть двум лицам из ближайших друзей Грибоедова.

Сам П.А. Вяземский, столь близкий со многими декабристами, познакомился с Грибоедовых, по-видимому, в апреле 1823 г.: «Здесь Грибоедов Персидский, - писал Вяземский А.И. Тургеневу 30 апреля 1823 г., - молодой человек с большой живостью, памятью и, кажется, дарованием. Я с ним провел только один вечер». Позже встречи Грибоедова с Вяземским участились; их объединила, как известно, и совместная работа над водевилем «Кто брат, кто сестра».

Грибоедов, вероятно, бывал в Остафьеве, где мог говорить «на свободе». «Я еще дней на седмь буду в Москву и, конечно, загляну к вам в Остафьево, где на свободе потолкуем», - пишет Грибоедов Вяземскому из Петербурга 21 июня 1824 г. Близкий к идейной жизни передовых кругов и хорошо знакомый со многими декабристами, П.А. Вяземский говорил с Грибоедовым далеко не только по поводу совместно составляемого водевиля; это ясно из того же вновь найденного письма Грибоедова к Вяземскому, только что процитированного; Грибоедов пишет из Петербурга: «Как у вас там на серпуховских полях? А здесь мертвая скука, да что? Не вы ли во всей Руси почуяли тлетворный кладбищенский воздух? А поветрие отсюдова». Следующая далее фраза: «на свободе потолкуем» говорит за себя.

Не исключена возможность свиданий Грибоедова в это время и с декабристом Нарышкиным; о знакомстве его с последним свидетельствует А.И. Кошелев. Нарышкин - полковник стоявшего в Москве Тарутинского полка. В это же время в Москве находится декабрист И.И. Пущин. Упомянем и об оседлом москвиче - декабристе С.Е. Раиче, бывшем члене Союза Благоденствия; «сочинитель Раич» был в тесной связи с московскими литературными кругами и хорошо известен П.А. Вяземскому. Наезжает в это время в Москву с юга и декабрист В. Ивашев, хорошо знакомый с С.Н. Бегичевым. Ивашев в свой московский приезд видается с Бегичевым и даже говорит с ним о делах тайного общества. В это же время в Москве появляется С.Г. Волконский, который неоднократно встречается с Грибоедовым, о чем сам свидетельствует на следствии.

Таким образом, круг возможных встреч Грибоедова с декабристами в Москве в 1823-1824 гг. довольно широк. Было бы интересно установить, с кем именно из декабристов Грибоедов виделся в апреле - мае 1823 г., то есть непосредственно перед тем, как уехал в деревню Бегичева и создал текст о Репетилове. Однако данными об этом мы не располагаем. Все перечисленные декабристы и их друзья могли, разумеется, дать Грибоедову какой-то материал о конце Союза Благоденствия и его причинах. Сведения о закрытии тайного общества и обстоятельствах этого не только пользовались довольно широкой известностью, но даже и нарочито распространялись декабристами, - они из конспиративных соображений были заинтересованы в распространении этих данных, маскировавших продолжение общества.

Однако, от кого бы ни узнал об этом Грибоедов, едва ли кто мог быть столь откровенен с ним, как лучший его друг С.Н. Бегичев, бывший член Союза Благоденствия, у которого Грибоедов провел лето. Самый факт секретных разговоров с Бегичевым на политические темы летом 1823 г. засвидетельствован письмом Грибоедова к другу от 9 декабря 1826 г. из Тбилиси.

Письмо это послано через три месяца после возвращения Грибоедова из Петербурга, где он сидел под арестом по делу декабристов. Оно написано в полуприкровенной форме, с рядом условных обозначений: Катенин называется «Андромахой», Ермолов скрыт под инициалами «А. П.», о событиях говорится намеками. «Тебя не браню за упорное молчание, угадываю причины», - пишет Грибоедов (следствие по делу декабристов могло угрожать и Бегичеву, члену Союза Благоденствия).

Очевидно, переписка между двумя друзьями - одним только что освобожденным из-под ареста, а другим со дня на день ожидавшим ареста - была признана ими небезопасной. Грибоедов пишет по оказии и ограничивается намеками: «Когда-нибудь, и может быть скоро, свидимся... Ты удивишься, когда узнаешь, как мелки люди. Вспомни наш разговор в Екатерининском. Теперь выкинь себе все это из головы. Читай Плутарха и будь доволен тем, что было в древности. Ныне эти характеры более не повторятся».

В «Екатерининском», то есть в тульском имении Бегичева, Грибоедов до этого письма был лишь в 1823 г. Следовательно, в это время и происходил какой-то важный и на годы запомнившийся разговор о великих и мелких людях. Плутарх, упомянутый в контексте, уточняет, о каких людях говорили - очевидно, о героях, образцах государственного ума, республиканцах, истинных «отцах отечества», крупных преобразователях. Герои Плутарха вдохновляли деятелей Французской революции, вдохновляли они и декабристов.

Вывод из разговора в Екатерининском в 1823 г., очевидно, был оптимистическим: такие люди, какие у Плутарха изображены, найдутся и в России. Теперь, после разгрома декабристов, вывод иной, пессимистический: «Теперь выкинь себе все это из головы... Ныне эти характеры более не повторятся».

Едва ли мы ошибемся, если предположим, что в контексте этого или подобных разговоров не только могла, но и должна была стоять тема о конце Союза Благоденствия, то есть о тайном обществе, членом которого был и из которого ушел Бегичев. Очевидно, Бегичев мотивировал свой уход в разговоре с другом, и отрицательные черты Союза Благоденствия могли тут быть широко характеризованы. Поэтому предположение, что именно Бегичев информировал Грибоедова о тех фактах, которые потом, будучи художественно переработаны, легли в основу образа Репетилова, представляется мне наиболее правдоподобным.

Художественная переработка и нарочитые перемещения в рассказе Репетилова были очень значительны: место действия передвинулось в московский Английский клуб, который никогда не имел прямого отношения к движению декабристов, в состав членов «секретнейшего союза» введен известный «Толстой-Американец», который также не имел никакого отношения к Союзу Благоденствия. Все это маскировало действительность.

Было бы поэтому неправильно полагать, что идейный состав комедии остался совершенно неизменным между тифлисским периодом творчества и пребыванием автора в бегичевской деревне. Образ Репетилова есть несомненное идейное обогащение комедии, и возник он на новом материале, несомненно, из декабристской информации 1823 г.

Широко принято считать эпизод с Репетиловым «интермедией», а самого Репетилова - забавным вставным персонажем, не имеющим существенного отношения к ходу пьесы. Интермедия - всегда вставной эпизод, наиболее легко вынимающийся из общей композиции. Если понимать «интригу», ход действия в пьесе формально, это, конечно, так и есть: герой приехал из-за границы для свидания с любимой девушкой, уяснил себе, что она любит другого - негодяя и подлеца из противоположного герою лагеря, был оклеветан и оскорблен этим лагерем, «всем наплевал в глаза и был таков» (слова Грибоедова).

Однако, вдумываясь в эту схему, мы ясно ощущаем, что она неполна даже в элементарной своей сути. В четвертом действии автор необычайно расширил и обогатил характеристику героя (Чацкого) в аспекте его отношения к деятельности политического протестанта. Возникает новое антагонистическое противопоставление: Чацкий - Репетилов. Это уже отнюдь не проблема двух лагерей, это существенно новое деление.

Репетилов вовсе не представляет собою лагеря Скалозубов и Фамусовых. Он характеризует собой не воззрения староверов, а - отрицательным образом - раскрывает ошибочный, ложный и возмущающий душу истинного новатора способ действия против староверов. Бессмысленную и пошлую шумиху вокруг больших вопросов, а не способ! Репетилова, кстати, никто из старого лагеря и не признал своим, что вполне естественно: на него огрызнулся Скалозуб, на него прикрикнула Хлёстова, пожелавшая ему «перебеситься», и он в конце концов остался наедине с собственным лакеем. Если кто и проявил к нему несомненный интерес, то только шпион Загорецкий - по понятным причинам.

Отсюда ясно, что если идейная позиция основного героя - Чацкого - признается элементом действия в пьесе (а иначе ее и понять нельзя), то эпизод с Репетиловым немедленно перестает быть интермедией. Это уже не развлекательная вставка, а существенное раскрытие этой же самой идейной позиции героя: проникновение в наименее раскрытую ранее область - отношение новатора к способам борьбы, к проблеме деятельности против старого мира.

Понятно, что прямым образом раскрыть эту проблему было в комедии невозможно. Автор раскрыл ее контрастом, через то возмущенное презрение, которое вызывает у Чацкого Репетилов и его «секретнейший союз». Так тонко, чисто художественным способом у читателя-зрителя создается через контрастное отражение общий образ желательного для Чацкого способа борьбы со старым миром. Этот образ противоположен репетиловскому способу действия.

Чацкий будет действовать против старого мира иным способом. Но он будет действовать: знаменитое «шумите вы? и только?» утверждает в художественном отношении именно эту позицию серьезного действия, настоящего способа борьбы. Какого именно? Разумеется, Грибоедов не мог ответить на этот вопрос  подробно и прямо: ведь он находился не в конспиративной среде - он писал пьесу и надеялся, что она как-нибудь да протиснется через цензуру. Поэтому, задавая столь «естественный» вопрос, все же необходимо учесть обстановку и спросить себя: где и когда брал на себя Грибоедов обязательство рассказать об этом в пьесе? Нигде и никогда.

Позитивное изложение программы и тактики героя само по себе никогда не входило в его задачу: он писал пьесу, художественное произведение, а не проект партийной программы для доклада на собрании единомышленников. Грибоедов чисто художническим способом создал в читателе-зрителе контрастным методом общий, не детализированный образ иных, настоящих, не репетиловских способов борьбы против мира староверов. На этом он опустил занавес, чрезвычайно обогатив образ героя.

Читатель волен, разумеется, жадно спрашивать, о каких именно способах идет речь, и принадлежит ли Чацкий к конспиративной организации, и куда именно он поехал, выбежав из фамусовского вестибюля, - это право читателя, но автор не имел никакой возможности ответить на эти вопросы и написать пятое действие пьесы. Можно сказать, что этим пятым действием оказалось восстание на Сенатской площади, - его дописала за Грибоедова история.

Из всего только что изложенного ясны и ответы на вопросы, поставленные в начале главы. Почему в пьесу, которая так тесно связана с идеями тайного общества, автор ввел насмешливое изображение именно члена тайного общества? Потому что это изображение как раз полностью отвечало новому этапу эволюции идей тайного общества и отражало его борьбу с ненадежными и неустойчивыми членами. Почему Грибоедов, друг декабристов, создал насмешливое изображение участника тайной организации? Именно потому, что и на новом этапе развития он остался другом декабристов и примыкал к ним в существе, в основном комплексе дорогих для них идей.

Как истолковать факт распространения декабристами такой пьесы, которая будто бы содержала насмешку над ними же? Пьеса Грибоедова не содержала ни малейшей насмешки над декабристами, а отражала созревание их идеологии, в частности, и весь репетиловский эпизод был, с авторской точки зрения, насквозь декабристским; поэтому декабристы и признали пьесу «своей», распространяли ее, как распространяют агитационный документ своей идеологии.

Они, как и Грибоедов, с презрением осуждали Репетиловых.

Теперь, выходя за рамки пьесы, в реальную жизнь автора - Грибоедова, мы имеем основание сказать: нет никаких сомнений, что в богатой идейной жизни этого, по слову Пушкина, умнейшего человека в России, которого декабрист Петр Бестужев охотно видел бы во главе революционного правительства, многократно и мучительно возникал и был продуман вопрос о способах борьбы со старым миром. «Археологические» обломки когда-то богатого документального целого, скупо и отрывочно отразившие эту работу мысли, не могут ли все же дать о ней хотя бы отдаленное представление?

На мой взгляд, могут, но выяснить это можно лишь в связи с другой темой - с вопросом о взаимоотношениях Грибоедова и декабристов в 1824-1825 гг., когда декабристы предложили самому Грибоедову вступить в члены тайного общества. В это время комедия Грибоедова, восторженно принятая декабристами, сама оказалась слагаемым декабристского движения, силой, к нему присоединившейся. Именно в это время закончил Грибоедов комедию, наложив на нее последний авторский штрих. Именно с этого времени разлетелась она по России. Поэтому занавес сейчас может быть опущен, и тема о Грибоедове и декабристах вступает в новый этап своего развития: в живую общественную жизнь России - после создания комедии.

23

Часть III

Грибоедов и декабристы после создания «Горя от ума»

«...единственный мой Грибоедов...».

Декабрист В. Кюхельбекер.

«Сердце  его обливалось кровью  при
воспоминании о поражении  и  муках
близких  ему по душе и, как  патриот
и   отец,    сострадал   о   положении
нашем...».

Декабрист Петр Бестужев.

«О, дайте горьких слез потоком
Его могилу оросить,
Согреть ее моим дыханьем!..»

Декабрист А. Одоевский.

Глава I

Грибоедов среди членов Северного общества декабристов

Биографии Грибоедова, вообще бедные по линии выяснения его декабристских связей, отличаются одной особенностью при изложении его пребывания в Петербурге в 1824-1825 гг. (второй петербургский период): общение с декабристами тут вообще выпадает из последовательного биографического изложения. Между тем именно в это время Грибоедов не только постоянно встречался с членами тайного общества, но, можно сказать, прямо жил в их кругу. Именно в это время декабристы предложили ему стать членом тайной организации.

Именно в силу общения Грибоедова с декабристами в это время он и был позже арестован и привлечен к следствию. Тем не менее даже в наиболее подробных грибоедовских биографиях нет последовательного изложения этих данных в истории второго петербургского периода. Биографический канон сосредоточен на немногих темах: на доработке Грибоедовым комедии в Петербурге, чтениях комедии, триумфе Грибоедова как автора «Горя от ума», его цензурных мытарствах и бесплодных хлопотах о напечатании комедии и постановке ее на сцене, на романе с балериной Телешовой и отъезде писателя на юг, - вот, собственно, и все.

Даже в наиболее подробном и полном биографическом очерке «А.С. Грибоедов» (автор Н.К. Пиксанов), предпосланном академическому изданию Полного собрания сочинений А.С. Грибоедова, общение его с декабристами в Петербурге в 1824-1825 гг. не введено в общий хронологический поток рассказа о жизни писателя. Оно затронуто лишь в обособленной заключительной главе: «Черты характера, духовные интересы и общественные взгляды Грибоедова», помещенной уже после главы о смерти писателя.

Таким образом, как это ни парадоксально, в биографии Грибоедова сначала разбираются темы о его аресте, следствии над ним, освобождении из-под ареста, дипломатической службе и трагической смерти, а потом уже приводятся скупые данные об общении его с декабристами в 1824-1825 гг., то есть именно о том, что послужило причиной ареста Грибоедова.

Ясно, что общение Грибоедова с Северным обществом декабристов в 1824-1825 гг. в Петербурге должно быть органически введено в состав его научной биографии.

*  *  *

Грибоедов приехал из Москвы в Петербург 1 июня 1824 г. Он вступил в общение с декабристским кругом буквально в первые же дни своего пребывания в столице. Всего через десять дней по приезде он уже прочно восстановил свои старые связи с С. Трубецким: в письме к С.Н. Бегичеву от 10 июня 1824 г. Грибоедов сообщает, что какие-то сведения, опасные для передачи в письме, С. Трубецкой, собирающийся в Москву, передаст Бегичеву в устной форме: «Павлов, Мадатов и еще одно лицо, всех их поважнее гораздо чином (с Трубецким получишь отгадку) - уморительные люди; я сколько нагляделся смешного и сколько низостей...

С Трубецким буду писать тебе вторично и много». Очевидно, Грибоедов виделся и подробно говорил с Трубецким. В конце того же письма Грибоедов пишет: «Никита, брат Александра Всеволодского, Александр, брат Володи Одоевского, журналист Булгарин, Мухановы и сотни других лиц, все у меня перед глазами. Прощай, голова вихрем идет». В этом перечислении указаны и декабристские связи: тут упомянуто имя декабриста Александра Одоевского (родственника Грибоедова), тут декабристская семья Мухановых, тут же близкий декабристам Никита Всеволожский.

Так как возобновление связей с родственником Грибоедова А.И. Одоевским вело и к посещению Ланских, в семье которых воспитывался декабрист (в том же письме Грибоедов упоминает о «старом знакомстве» с В.С. Ланским), то правдоподобно предположение, что связь с декабристом Н.Н. Оржицким также была обновлена в начале петербургского пребывания; Оржицкий был в родственной связи с Разумовскими и Храповицкими, с которыми Грибоедова также связывало родство; оба дома были близки и с Ланскими.

Позже Грибоедов встретил Оржицкого уже в Крыму, летом 1825 г. Едва ли можно сомневаться, что в этот же период Грибоедов общается с декабристом Ф. Глинкой, председателем Вольного общества любителей российской словесности: Грибоедов был избран членом общества в декабре 1824 г., а это, конечно, влекло за собой предварительное и последующее общение с председателем.

Правдоподобно и предположение о возобновлении связей с Никитой Муравьевым в этот же петербургский период, поскольку в это время Никита Муравьев находится в Петербурге и постоянно общается и с Трубецким и Рылеевым. Лишь 12 сентября 1825 г., то есть значительно позже Грибоедова, уехавшего из Петербурга в самом конце мая того же года, Никита Муравьев уехал из Петербурга в отпуск в Москву.

Но были не только возобновлены старые декабристские связи - довольно быстро возникли и новые знакомства. Первую встречу Грибоедова с декабристом А.А. Бестужевым (Марлинским) обычно, основываясь на воспоминаниях А. Бестужева о Грибоедове, относили к августу 1824 г. Однако новые данные - публикация беглых подневных записей А. Бестужева - позволяют устранить эту дату как ошибку памяти декабриста и установить точно: первая встреча декабриста А. Бестужева с Грибоедовым состоялась 23 июня (5 июля) 1824 г. у Н.А. Муханова.

Запись А. Бестужева на этот день гласит: «Был у Титовых, вечером познакомился у Муханова с Грибоедовым». Эта же запись помогает расшифровать инициалы, упомянутые в воспоминаниях Бестужева, где говорится: «...Случай свел нас [с Грибоедовым] невзначай. Я сидел у больного приятеля моего, гвардейского офицера Н. А. М-ва, страстного любителя всего изящного...» После публикации цитированных выше подневных записей, криптоним «Н. А. М-в» может быть расшифрован: это Н[иколай] А[лексеевич] М[ухано]в, по-видимому, тот же самый, кому адресованы три записочки Грибоедова, помещенные в публикации его писем.

В своем «Знакомстве с Грибоедовым» А. Бестужев рассказывает, как сначала он был предубежден против писателя: «Рассказы об известной дуэли, в которой он был секундантом, мне переданы были его противниками  в черном виде». Грибоедов «уже несколько месяцев был в Петербурге, а я не думал с ним сойтись, хотя имел к тому немало предлогов и много случаев».

Эти слова А. Бестужева теперь также могут быть исправлены в части датировки: Грибоедов встретился с Бестужевым у Муханова 23 июня, то есть ровно на двадцать третий день своего приезда в Петербург, а вовсе не через «много месяцев». Таким образом, Бестужев уклонялся от знакомства с Грибоедовым незначительное время. Если же учесть, что, согласно дневнику, А. Бестужев в начале июня 1824 г. был в Кронштадте, затем ездил в Новгород и вернулся в Петербург лишь в субботу 14 (26) июня, то период «уклонения» от знакомства с Грибоедовым становится еще короче.

Знакомство перешло в дружбу после того, как А. Бестужев познакомился с «Горем от ума», которое сразу пленило его и заставило отбросить первоначальное предубеждение. Это случилось, по свидетельству А. Бестужева, «вскоре после страшного наводнения в Петербурге», то есть вскоре после 7 ноября 1824 г. Непосредственное общение А. Бестужева и Грибоедова, начавшись с июня 1824 г., длится довольно долго - до конца апреля 1825 г., когда Бестужев по делам службы выехал в Москву на три недели «для провожания его высочества принца Оранского». Грибоедов уехал из Петербурга в Киев в бытность Бестужева в Москве. Больше они никогда не увиделись.

Вероятно, именно А. Бестужев ввел Грибоедова в свой дружеский круг - познакомил его с К.Ф. Рылеевым, Е.П. Оболенским, О.М. Сомовым, своими братьями - Николаем и Михаилом и, вероятно, с младшим - Петром, страстным поклонником Грибоедова, - а также с тесно связанными со всем этим кругом моряком Торсоном и декабристом Корниловичем. К этим именам - по близости с Рылеевым и Оболенским - можно прибавить предположительно и декабриста А.Ф. Бригена, который, судя по материалам следствия, имел сведения, что Грибоедов - член тайного общества, и, по-видимому, общался с ним лично.

Только что приведенные данные показывают, как нарочито неточен был Грибоедов, показывая на следствии: «По возвращении моему из Персии в Петербург в 1825 году я познакомился посредством литературы с Бестужевым, Рылеевым и Абаленским». Во-первых, Грибоедов вернулся «из Персии» в Петербург не в 1825, а в 1824 г., а во-вторых, и знакомство с указанными лицами произошло раньше 1825 г. Правдоподобно предположение, что близкая дружба с Рылеевым и Оболенским завязалась тогда же, когда и с ближайшим их товарищем А. Бестужевым - вскоре после петербургского наводнения, то есть в ноябре 1824 г.

Орест Сомов, близкий знакомый Рылеева и Бестужева, жил вместе с последним на одной квартире, и естественно предположить, что знакомство Грибоедова с Сомовым завязалось в тот же период, а может быть, даже и раньше, по литературным связям Грибоедова с Гречем и Булгариным. Сомов работал в изданиях Греча и Булгарина, а с последними Грибоедов связался в первые же дни по приезде. Сомов познакомил Грибоедова с декабристом Д.И. Завалишиным, по свидетельству последнего, «в исходе 1824 года». Поскольку моряк Завалишин вернулся в Петербург из дальнего плавания только 3 ноября 1824 г., знакомство его с Грибоедовым при посредстве Сомова могло состояться лишь после этой даты.

Устанавливая время общения Грибоедова с декабристом Е.П. Оболенским, надо учесть, что в самом начале 1825 г. Оболенский получил 28-дневный отпуск, провел его в Москве и вернулся в Петербург только в самом конце января. Для уточнения времени общения с Николаем Бестужевым надо принять во внимание, что последний в это время по своей новой должности историографа российского флота уже переехал из Кронштадта в Петербург, обосновался в столице и часто посещал брата Александра; кроме того, он был членом Общества любителей российской словесности и 15 декабря 1824 г. участвовал в баллотировке Грибоедова в члены общества.

В один день с Грибоедовым в общество баллотировался и декабрист Торсон - «один из самых отличных и ученых флотских офицеров», по определению Александра Бестужева. Михаил Бестужев вспоминает, что бывал вместе с Грибоедовым на «русских завтраках» у Рылеева. Еще более близко Грибоедов познакомился с Михаилом Бестужевым, когда тот покинул морскую службу и был переведен поручиком в лейб-гвардии Московский полк, то есть после 22 марта 1825 г. Перейдя «на сушу», Михаил Бестужев некоторое время был болен и жил на той же квартире Рылеева.

Во время своего пребывания в Петербурге Грибоедов встречался и с декабристом П.Г. Каховским, одновременно  с которым учился в Московском университете. В течение 1823 и 1824 гг. Каховский был за границей, по возвращении в Россию побывал на родине в Смоленской губернии, был в самом Смоленске, заезжал в Крашнево и вернулся в Петербург после длительного отсутствия лишь в конце декабря 1824 г. Он быстро познакомился с Рылеевым и был принят им в тайное общество в начале 1825 г. Как показывают следственные документы, Каховский чрезвычайно часто видался со всем декабристским кругом Рылеева - Бестужева. Декабрист Д.И. Завалишин вспоминает о петербургских спорах Каховского с Грибоедовым.

Попутно нельзя не отметить, что родственники Бегичева И.Ю. Поливанов и А.Л. Кологривов, старые знакомцы Грибоедова, в изучаемое время были в Петербурге. Поэтому правдоподобно предположение, что Грибоедов мог видеться и с ними. В жизни обоих произошло важное событие: они были в это время приняты в тайное общество, и оба оказались принадлежащими к пестелевской группе, образованной на севере.

С Дельвигом, хотя и не декабристом, но человеком чрезвычайно близко связанным со всем декабристским кругом, Грибоедов познакомился не позже середины января 1825 г. В своем известном письме к Катенину о «Горе от ума», письме, начатом в середине января 1825 г., Грибоедов пишет, между прочим, что прочел письмо Катенина «на другой же день» после получения Дельвигу, «которого два раза в жизни видел».

Наиболее поздно увиделся Грибоедов в Петербурге со своим старым другом В.К. Кюхельбекером, с которым встречался до этого в Москве. В январе 1825 г. Кюхельбекер был еще в Москве, в феврале он был в деревне у матери и лишь в апреле он появляется в Петербурге с намерением поступить на службу. Добыть место для опального лектора и подозрительного правительству журналиста оказалось чрезвычайно нелегким делом, и Кюхельбекера с трудом, по словам Грибоедова, «присунули» к печатному станку Греча и Булгарина.

Часть лета Кюхельбекер провел на даче в семействе Греча. Таким образом, в Петербурге Грибоедов постоянно общался с Кюхельбекером лишь в апреле - мае 1825 г., вплоть до своего отъезда в Киев, куда Грибоедов уехал в конце мая. Письмо Грибоедова от 18 мая 1825 г. к Бегичеву содержит прямое упоминание о Кюхельбекере, которого пришлось мирить со Львом Пушкиным (Кюхельбекер хотел по поводу какой-то ссоры драться со Львом на дуэли).

Отметим заодно, что Лев Пушкин в это время постоянный посетитель Рылеева и его друзей, - живая связь группы с А.С. Пушкиным.

Несомненно, должен был видеться Грибоедов с декабристом И.И. Пущиным, приезжавшим на рождество 1824 г. из Москвы в Петербург. Пущин был близким другом Рылеева, посещал его в этот свой приезд и, кстати говоря, добывал в это время экземпляр «Горя от ума» для подарка Пушкину, которому и отвез его в Михайловское в январе 1825 г. Заметим заодно, что с А. Бестужевым и Рылеевым тесно связан декабрист Корнилович («Корнила» - по дружеской кличке декабристов) - значительный писатель-историк и один из образованнейших декабристов.

Корнилович имел с Бестужевым и Рылеевым общие литературные дела, был связан с Вольным обществом любителей российской словесности, где состоял членом Грибоедов, являлся постоянным гостем тех же Мухановых, дружил со знакомым и почитателем таланта Грибоедова чиновником А. Ивановским, с 1820 г. был постоянным посетителем кружка Греча, хорошо знал Трубецких, а также был вхож и к Мордвиновым, где бывал Грибоедов.

С последним у Корниловича могли найтись для разговора и персидские темы, так как в августе 1822 г. Корнилович, как офицер, хорошо знающий английский язык, был приставлен к мирзе Салегу, секретарю наследника персидского престола Аббас-Мирзы, проезжавшему через Петербург в Англию. На вопрос следствия, виделся ли Грибоедов с Корниловичем в Киеве, Грибоедов отвечает кратко: «С штабс-капитаном Корниловичем я в Киеве не виделся», не сопровождая ответа оговоркой о незнакомстве с ним. Это косвенно подтверждает, что вообще Корнилович был знаком с Грибоедовым, ибо тут же рядом, когда к Грибоедову обращают аналогичный вопрос о Сухачеве, с которым он вообще не знаком, он отвечает на него совершенно иначе: «Я не знаком с Сухачевым и никогда не слыхал о его существовании».

Чтобы полнее определить круг декабристских встреч Грибоедова во второй петербургский период, необходимо еще разобрать вопрос, мог ли он видеться в это время с декабристами Якубовичем и Петром Мухановым. В 1825 г. Якубович был в отпуске в Петербурге, к этому году относится его намерение убить Александра I, открыто  заявленное декабристом и чрезвычайно взволновавшее все Северное общество.

Совпало ли время пребывания Якубовича в Петербурге со временем пребывания там же Грибоедова, его старого знакомого? Согласно формуляру Якубовича, приказ Ермолова о его отпуске «в Полтавскую и Черниговскую губернии сроком на 4 месяца» датирован 16 сентября 1824 г. Якубович выехал из Георгиевска 15 сентября 1824 г. Новый приказ Ермолова от 19 ноября того же года разрешил ему пребывание в Петербурге: «Уволен в отпуск до излечения раны, полученной в сражении пулею в голову, для пользования в клинике, учрежденной при С.-Петербургской медико-хирургической академии».

Однако Якубович «проездом» в Петербург подолгу жил в других местах, в частности в Москве. По собственному свидетельству, он приехал в Петербург лишь в июне 1825 г. Александр Бестужев, бывший в Москве во время отъезда Грибоедова из Петербурга в Киев в мае месяце, неоднократно виделся в Москве же с Якубовичем: «Мы сошлись в приязнь... либеральничали вместе». Эти свидетельства приводят к заключению, что Грибоедов не мог видеться в Петербурге с Якубовичем во время своего пребывания там в 1825 г. Якубовича в это время там не было, он приехал в Петербург уже после отъезда оттуда Грибоедова, и его петербургская встреча с Грибоедовым должна быть исключена.

Некоторых Мухановых Грибоедов, несомненно, видел в Петербурге, о чем свидетельствует сам в первом по приезде письме к Бегичеву от 10 июня 1824 г. Но декабриста Петра Муханова в это время в Петербурге не было, и видеться с ним Грибоедов не мог.

Так определяется декабристский круг, с которым общался Грибоедов во время своего приезда в Петербург в 1824-1825 гг. Мы видим, что Грибоедов вращался в кругу основного актива Северного общества и был дружен с наиболее выдающимися его представителями. Группа Рылеева - Бестужева - Оболенского и вынесла на себе восстание 14 декабря: она явилась тем коллективом людей, без деятельности которого выступление на Сенатской площади просто не произошло бы.

В этой группе мы видим Александра и Михаила Бестужевых, декабристов, под начальством которых на площадь восстания 14 декабря пришел первый восставший полк - лейб-гвардии Московский. В этой группе находятся активнейшие участники восстания 14 декабря: Рылеев, Оболенский, Каховский, Одоевский, Кюхельбекер, Пущин. Тут был собран весь цвет Северного общества, весь его актив, основное ядро северного заговора, и все эти декабристы были дружны с Грибоедовым.

*  *  *

Чтобы еще более уяснить себе связь Грибоедова с этим декабристским кругом, небесполезно остановиться на адресах самого Грибоедова. Где же он, собственно, жил в Петербурге?

В первом же письме Грибоедова к Бегичеву из Петербурга от 10 июня 1824 г. (цитирую по академическому собранию сочинений Грибоедова) говорится: «Живу я у Данцата».

Исследователь испытывает понятное смущение: кто такой «Данцат»? - странная фамилия, да и не встречалась она нигде в литературе эпохи. Проверка показывает, что фантастическое «у Данцата» есть не что иное, как неправильно прочтенное «у Демута». Это знаменитый Демутов трактир, в котором останавливался Пушкин, где живал Чаадаев. Остановился в нем и Грибоедов по приезде из Москвы 1 июня 1824 г. (по приезде в Петербург в марте 1829 г. с Туркманчайским миром Грибоедов также остановился в Демутовом трактире). Следующее же письмо от июля 1824 г. подтверждает: «Живу в трактире».

Но в августе 1824 г. Грибоедов уже съехал от Демута - в трактир явился московский знакомец и поклонник Грибоедова Петр Николаевич Чебышев и отравил Грибоедову жизнь. «Представь себе, - пишет Грибоедов 31 августа 1824 г. Бегичеву, - он вздумал ко мне приписаться в самые нежные друзья, преследовал меня своими экстазами по улицам и театрам и наконец переехал в три номера Демутова трактира и все три возле моей комнаты: два по сторонам и один антресоли; каково же встречать везде Чебышева! По бокам Чебышев! Над головой Чебышев! Я, не говоря ему ни слова, велел увязать чемоданы, сел в коляску, покатился вдоль поморья и пристал у Одоевского, будто на перепутье; много верхом езжу, катаюсь по морю; дни прекрасны, жизнь свободная». Письмо написано из Стрельны («Я от него сюда бежал в Стрельну»).

Итак, конец лета 1824 г. Грибоедов провел в Стрельне на берегу моря, на даче, вместе со своим двоюродным братом декабристом Александром Одоевским, все более и более сближаясь с последним. Вернувшись в Петербург, он все же поселился отдельно, - снял квартиру в Коломенской части, на Торговой улице, в доме В.В. Погодина, в первом этаже. На этой квартире и застигло его петербургское наводнение 1824 г., во время которого чуть не погиб и сам Грибоедов.

Декабрист Одоевский в это время с риском для собственной жизни спасал Грибоедова. «Помнишь, мой друг, во время наводнения, как ты плыл и тонул, чтобы добраться до меня и спасти», - пишет позже Грибоедов Одоевскому. Вероятно, именно на этой квартире в доме Погодина и произошло знакомство Грибоедова с А. Бестужевым. Из разговора с последним, который, как указано, состоялся «вскоре после наводнения», видно, что Грибоедов завтра переезжает на другую квартиру: «Лучше всего приезжайте завтра ко мне на новоселье обедать», - говорит он Бестужеву. Очевидно, наводнение, попортившее квартиру, и было причиной переселения.

Однако и при наличии собственной квартиры Грибоедов подолгу живет у своего родственника Одоевского, а затем и совсем переезжает к нему. Упоминания о собственной квартире Грибоедова теряются в документах с ноября 1824 г. и сменяются далее твердым адресом квартиры корнета лейб-гвардии конного полка Александра Ивановича Одоевского: «На Исаакиевской площади, дом Булатова, угол Почтамтской улицы» («Дом мой напротив Исаакиевской церкви», - показывал Одоевский на следствии). «Жил вместе с Адуевским», - лаконично показывает о себе Грибоедов на допросе в следственном комитете.

Это была прекрасная большая квартира, занимавшая целый этаж большого дома. В 1820 г. умерла мать Одоевского, Прасковья Александровна, оставив сыну богатое наследство. Холостой А.И. Одоевский, не связанный семьей, снимал лично для себя в центре Петербурга большую удобную квартиру. «Места было довольно, я занимал целый этаж, комнат с 8», - показывает он на следствии. В этой квартире и осел мало-помалу Грибоедов.

«Прощай, мое сокровище, - заканчивает Грибоедов свое письмо к Катенину от 17 октября. - Комнатный товарищ Одоевский сейчас воротился с бала и шумит в передней, два часа ночи». Через три дня, вернувшись от директора особенной  канцелярии министерства внутренних дел М.Я. фон Фока, после безуспешных хлопот о пропуске «Горя от ума» через цензуру, Грибоедов пишет Гречу (20 октября 1824 г.): «Напрасно, брат, все напрасно. Я что приехал от Фока, то с помощью негодования своего и Одоевского изорвал в клочки не только эту статью, но даже всякий писанный листок моей руки, который под рукою случился». Так как описанное событие произошло всего дня через три после написания предыдущего письма, естественно предположить, что эта сцена опять-таки разыгралась на квартире у Одоевского.

Завалишин, который познакомился с Грибоедовым «в исходе» 1824 г., вспоминает: «Еще чаще виделся я с Грибоедовым у Александра Ивановича Одоевского, у которого Грибоедов даже жил... мне нередко случалось, заходя по делам к Одоевскому рано утром и иногда притом и по два дня сряду, заставать за утренним чаем и Грибоедова вовсе еще не одетого, а в утреннем костюме». В другом случае Завалишин прямо пишет: «Собирались у Одоевского, у которого жил Грибоедов».

Очевидно, тут, живя на квартире Одоевского, читает Грибоедов письмо Катенина о «Горе от ума»; тут, запершись на целый день «у огонька моей печки», пишет он свой знаменитый ответ Катенину с объяснением «Горя от ума», тут пишутся письма Бегичеву, здесь под диктовку в несколько рук переписывают декабристы «Горе от ума» весной 1825 г., чтобы везти в провинцию. Квартира Одоевского стала местом жизни Грибоедова533. Что же это была за квартира?

То основное ядро северного заговора, с которым общается Грибоедов, имеет в Петербурге, собственно, всего два-три центра, где жарко обсуждаются как общие политические вопросы, так и планы предстоящего выступления. Это не квартира уехавшего в конце 1824 г. в Киев князя Трубецкого, не квартира недавно женившегося Никиты Муравьева, окруженного плотной родней Чернышевых и охладевающего к заговору. Это, во-первых, квартиры Рылеева и Александра Бестужева, находящиеся рядом, в одном доме - Американской компании у Синего моста, квартира Е.П. Оболенского в гвардейских казармах и, наконец, обширная квартира Одоевского, на Почтамтской улице в доме Булатова.

Между этими центрами заговора в Петербурге в конце 1824 г. и в течение всего 1825 г. происходит непрерывное общение, постоянная циркуляция людей. Тут собирались совещания членов тайного общества, велись споры, обсуждались планы действий. Так, Каховский показывает, что «также приходил на квартиру» к Одоевскому и что совещания членов тайного общества собирались «и у князя Одоевского».

У Одоевского подолгу живал Бестужев. «По прибытии г-жи Рылеевой Бестужев попросил меня, чтобы я ему позволил переехать к себе», - показывает на следствии Одоевский. Длительное время в 1825 г. у Одоевского жил Кюхельбекер. «Кюхельбекер был болен и занимал сырую квартиру, - показывает Одоевский. - По обширности моей я предложил ему у себя комнату, и он в предпрошедшем месяце переехал ко мне».

Крепостной человек Кюхельбекера Семен Титов сын Балашов также показал, что его барин жил у Одоевского. Именно отсюда вышел Кюхельбекер на площадь восстания. Когда письмо от уехавшего Грибоедова приходит на квартиру Одоевского в июне 1825 г., его распечатывают «Вильгельм с Александром», видимо, имеющие основания полагать, что у Грибоедова от них «нет секретов».

Итак, Грибоедов зимою 1824/25 г. и весной 1825 г. живет в одном из крупнейших центров заговора, где готовится восстание. Он живет тут, окруженный дружбою и любовью заговорщиков, считающих его «своим» (слова Рылеева).

Революционное гнездо, в которое почти что сразу попадает Грибоедов по приезде в Петербург, является одновременно и средоточием зреющего революционного выступления и крупным русским литературным центром. В нем живут и действуют пять известных писателей эпохи - Рылеев, А. Бестужев-Марлинский, Кюхельбекер, А. Одоевский, добавим Грибоедова; в нем находятся близко причастные к литературе Николай и Михаил Бестужевы, считающие литературу своим призванием.

Завсегдатай этого дружеского круга А.О. Корнилович - один из значительных писателей-декабристов, историк, выдающийся по дарованиям и образованности человек. Если не забывать, что именно с этой группой и именно в это же время состоит в самой оживленной переписке А.С. Пушкин, присылающий сюда письма сначала с юга, а затем из своей Михайловской ссылки, то значение литературного центра особо оттеняется. Связь с этой же группой и в это же время ссыльного польского поэта, знаменитого Адама Мицкевича, дополняет картину.

Двойная идейная связь - и через революционное дело, и по литературной профессиональной линии - соединяет всю группу особенно крепко. А. Бестужев и Рылеев вместе пишут революционные песни для распространения в народе. Общие споры о значении русской литературы, о ее желательном направлении, оценка выдающихся произведений - обычные темы разговоров.

Изучаемому времени, эпохе Пушкина и декабристов, свойственна не только особая сердечность дружбы, но сознательный и высокий ее культ. О дружбе неоднократно говорили сами участники группы. Горячая любовь связывала пятерых братьев Бестужевых. М. Бестужев говорил с М. Семевским «о священной памяти брата моего» (А. Бестужева). «Начало моего знакомства с Кондратием Федоровичем Рылеевым было началом искренней, горячей к нему дружбы», - этими словами начинает свои воспоминания декабрист Евгений Оболенский.

Даже на следствии, где простое признание знакомства, а не то что излияние в дружеских чувствах, уже было уликой, Кюхельбекер показал: Одоевского «я любил и еще люблю любовию более чем братскою». «Он меня страстно любит», - писал Грибоедов об Одоевском. Каховский был другом Кюхельбекера, о чем знали все близкие ему люди. На «русские завтраки» Бестужев спешил, чтобы «отдохнуть там душою и сердцем в дружной семье литераторов и поэтов».

В группе Рылеева - Бестужева общение членов и их друзей было постоянным и непрерывным: Каховский показал, например, что в продолжение всего 1825 г. «редкий день проходил, чтобы мы не видались». Рылеев говорит, что его утвердили в «преступном образе мыслей... со дня вступления моего в члены общества почти каждодневные беседы с людьми одинакового образа мыслей».

Стоит только следователю коснуться вопроса о том, когда и как были затронуты в разговорах какие-либо политические темы, как в ответах подследственных сейчас же появляются слова: «часто», «много», «нередко». Каховский показывает: «Бывал часто у Рылеева, говорил с ним об обществе часто». «Я так часто и так много говорил в духе, здесь мною показанном, что я не старался и не мог примечать, что, когда и кому я говорил», - показывает Рылеев. А. Бестужев показывает, что с Грибоедовым «нередко» мечтал о преобразовании России, а сам Грибоедов на допросе у генерал-адъютанта Левашова показал, что в разговорах декабристов «видел часто смелые суждения насчет правительства, в коих сам я брал участие».

Надо добавить, что в этом дружеском кругу собрались люди с широким политическим кругозором и с яркими ораторскими дарованиями. Известно пламенное, зажигательное красноречие Рылеева и дар слова декабриста А. Бестужева. Когда к герцогу Виртембергскому, адъютантом которого был Бестужев, долго не шли с докладом, он говорил: «Верно, Бестужев дежурит - с ним заговорились». «Я между своими был не последним крикуном против деспотизма», - горько говорил Бестужев на следствии.

Вчитываясь в показания этой группы, примечаешь общие выражения, любимые литературные цитаты. «Je suis un chaînon perdu» («Я - потерянное звено цепи»), - говорит Одоевский члену следственного комитета П.В. Кутузову. «Я составляю малейшее звено огромной цепи», - не сговариваясь с ним, говорит Оболенский Ростовцеву. В. Кюхельбекер признается на следствии, что горькая необходимость принудила его взять на себя «гнусную для меня ролю Равальяка». «Равальяки родятся веками», - не сговариваясь с ним, показывает А. Бестужев.

«Сто прапорщиков хотят переменить весь государственный быт России», - насмешливо говорит Грибоедов. «30 или 40 человек, по большей части ребят, и пять или шесть мечтателей не могут произвести перемены: это очевидно», - как бы перекликается с ним А. Одоевский. «Не терпит сердце немоты», - цитирует их общий корреспондент, двоюродный брат А. Одоевского Владимир Одоевский. «Вам некогда читать мои длинные письма, но сердце не терпит немоты», - пишет в тюрьме одному из следователей А. Одоевский. Все это - отзвуки общих разговоров, привычных оборотов, любимых сравнений, обычных цитат, обращавшихся в разговорах всей группы.

В переписке друзей в 1825 г. мелькают некоторые образные выражения, еще ранее употреблявшиеся Грибоедовым. «Резьба из вишневой косточки», - пишет Грибоедов Н.А. Каховскому еще задолго до своей поездки в Петербург. «Стоит ли вырезать изображение из яблочного семечка?» - пишет А. Бестужев Пушкину в марте 1825 г. Какая-то часть подобных совпадений не может быть случайной.

Не западали ли в память друзей некоторые сильные и меткие выражения Грибоедова, чтобы позже вновь возникнуть у них в каких-либо аналогичных самостоятельных оборотах? Ермолов «совершенно по-русски на все годен», - пишет Грибоедов еще в путевом дневнике во время путешествия от Тбилиси к Тегерану. У Меньшикова «на высшей степени русская способность быть на все способным», - пишет много позже П.А. Вяземский жене. Вообще возникали и утверждались в речевом обиходе привычные выражения для всего дружеского крута.

В июне 1824 г. Пушкин пишет брату о том, что можно «плюнуть на сволочь нашей литературы». В январе 1825 г. Грибоедов пишет Бегичеву: «Вчера я обедал со всею сволочью здешних литераторов». Отчетливо чувствуется и общая тематика разговоров. «Да и ты сумасшедший: выдумал писать такие глупости, что у нас дыбом волосы стают, - пишет А. Бестужев В. Туманскому в январе 1825 г. - Где ты живешь? вспомни, в каком месте и веке! у него что день, то вывозят с фельдъегерями кое-кого».

«Здесь озираются во мраке подлецы, чтоб слово подстеречь и погубить доносом», - вставляет Грибоедов собственные строки в перевод из «Фауста» Гете. Тут уместно вспомнить, что Аракчеев подсылал к Рылееву шпионку (запись Матвея Муравьева-Апостола: «Полька К. действительно была подослана к Рылееву Аракчеевым»). Вспомним также, как Пушкин просил Вяземского писать «если по почте, так осторожнее, а по оказии что хочешь» и как Каховский писал Николаю I из крепости о «разумноженном шпионстве».

Так случайные отзвуки ежедневных горячих обсуждений тесного, дружеского общения долетают до нас из глубины прошлого и доносят реальную атмосферу общей кипучей идейной жизни.

24

*  *  *

После всего изложенного естественно задать вопрос: знал ли Грибоедов о тайном обществе декабристов?

Для ответа на этот вопрос прежде всего тщательно проанализируем следственное дело о Грибоедове и проверим его фактические данные. О чрезвычайной трудности этого уже говорилось выше - во II главе настоящей работы.

Отделим этот вопрос от другого - был ли Грибоедов членом тайного общества декабристов - и рассмотрим каждый в отдельности. Вопросы эти не были разъединены во время следствия, что немало способствовало благополучному исходу всего дела для Грибоедова.

Грибоедов на следствии сразу и твердо занял позицию оскорбленной невинности, соединенную с тоном полной откровенности. Он решительно утверждал, что о тайном обществе ничего не знал и членом его не был. «Я не знаю за собой никакой вины»; «благоволите даровать мне свободу, которой лишиться я моим поведением никогда не заслуживал», - обращался он к Николаю I в личном письме. Он не может даже «истолковать, почему на него пало подозрение», и желает быть «поставленным лицом к лицу со своими обвинителями, чтобы обличить их во лжи и клевете».

Он арестован «по неосновательному подозрению, силой величайшей несправедливости». Его формулировки совершенно категоричны: «Я тайному обществу не принадлежал и не подозревал о его существовании». Признавая литературные связи и простые знакомства с декабристами А.А. Бестужевым, К.Ф. Рылеевым, Е.П. Оболенским, А.И. Одоевским, В.К. Кюхельбекером, Грибоедов утверждал, что «ничего не слыхал, могущего мне дать малейшую мысль о тайном обществе». «Рылеев и Бестужев никогда мне о тайных политических замыслах ничего не открывали».

Однако сопоставление этих грибоедовских показаний с данными других источников опровергает утверждения Грибоедова. Его утверждения на следствии рушатся под напором многих и разнообразных по характеру свидетельств.

Вдумаемся, прежде всего, в широко известные, обошедшие всю литературу о Грибоедове слова, сказанные им в пылу горячего спора с декабристами: «Сто прапорщиков хотят изменить весь государственный быт России». Вот и дружески-резкий вариант той же мысли: «Я говорил им, что они дураки». Эти слова - бесспорное доказательство осведомленности Грибоедова не только о существовании тайного общества, но и о самом замысле революционного переворота. Более того, эти слова свидетельствуют и об осведомленности о характере замысла, - о роли военных элементов в замысле.

К какому периоду может относиться приведенное выше выражение Грибоедова: «Сто прапорщиков хотят изменить весь государственный быт России»? Это не может относиться к периоду Союза Спасения - тогда и речи не было о «ста человеках», Союз еле насчитывал три десятка членов, да отсутствуют и доказательства того, чтобы Грибоедов был уже в 1816-1817 гг. осведомлен о наличии только что возникшего общества. Это выражение, думается, не относится и к годам Союза Благоденствия, когда предполагался не военный, а самый разнообразный, до купцов включительно, состав тайного общества.

«Сто прапорщиков», претендующих изменить «весь государственный быт России», - это самая несомненная критика тактики именно того представления о решающей роли военного удара в революционном перевороте, которое было характерно для декабристского движения в период 1821-1825 гг. Это изречение не могло возникнуть у Грибоедова ранее 1823-1825 гг., когда он приехал с Востока в Москву и Петербург и осведомился о способах переворота.

Но этим не исчерпываются доказательства того, что Грибоедов был осведомлен не только о факте существования тайного общества, но и замысле военного удара и вообще о подготовке государственного переворота. Имеется еще одно свидетельство о том, что до восстания 14 декабря, после известия о смерти Александра I и присяги Константину, Грибоедов проявил осведомленность об имеющих совершиться событиях.

Очень близкий к Ермолову Денис Давыдов сообщал, что Грибоедов в середине декабря 1825 г., отобедав у Ермолова, направился к карточному столу и, идя рядом с известным шелководом А.Ф. Ребровым, приятелем Ермолова, сказал ему: «В настоящую минуту идет в Петербурге страшная поножовщина». Это крайне встревожило Реброва, который рассказал это Ермолову лишь два года спустя, - указывает Денис Давыдов (это свидетельство, несомненно, восходит к Ермолову).

Почему Ребров был так встревожен и удивлен этими словами Грибоедова? Потому, что в тот момент, когда Грибоедов произнес их, никто на Кавказе еще не знал и не мог знать о происшествиях в Петербурге, - сообщения о них дошли до ермоловского корпуса много позднее. Сразу догадаться, узнав о смерти императора, что в связи со сменой самодержцев на престоле последует попытка революционного переворота, вооруженного выступления, мог лишь тот, кто был в предварительном порядке осведомлен о планах выступления от самих членов тайной организации. Иное объяснение этому факту дать невозможно.

В воспоминаниях о С.Н. Бегичеве его племянницы Ел. Яблочковой (в замужестве Соковниной) есть свидетельство, что «Бестужев, издатель альманаха "Полярная Звезда", искал знакомства с С.Н. Бегичевым, но А.С. Грибоедов советовал ему избегать Бестужева, зная замыслы декабристов». Не вдаваясь в данном случае в разбор вопроса о знакомстве Бестужева с С.Н. Бегичевым (очевидно, знакомство все же имело место), учтем, что в словах Соковниной налицо бесспорное свидетельство о том, что Грибоедов не только знал о факте существования тайного общества, но и о его замыслах.

Но этого мало. Грибоедов познакомился с Рылеевым в 1825 г., когда Рылеев был в разгаре своих республиканских настроений. Может быть, Рылеев из осторожности не открыл Грибоедову своих республиканских планов и сказал лишь о более умеренной цели тайного общества - о конституционной монархии? Нет, и это не так. Перед нами уже цитированное ранее письмо Грибоедова к А. Бестужеву от 22 ноября 1825 г. Грибоедов пишет, что в Крыму встретился с Н.Н. Оржицким (декабристом): «Вспомнили и о тебе и о Рылееве, которого обними за меня искренне, по-республикански».

Сомнений быть не может: Грибоедов знал также и о республиканских замыслах Рылеева. Комментарием к «республиканскому» привету, посланному от Грибоедова Рылееву, может служить и то небезынтересное обстоятельство, что Грибоедов имел дело в Северном обществе именно с его республиканской группой; к ней принадлежали Рылеев, Оболенский, Бестужев, Бриген и ряд других декабристов. Оболенский был прямой связью Пестеля с Северным обществом, его поддержкой на севере.

Не лишено интереса, что следствие по делу декабристов напало на следы одного криминального разговора, в котором Н. Оржицкий выражал желание особым способом расправиться с царствующим домом - во избежание излишних затрат на многие виселицы возвести одну «экономическую виселицу», достаточно высокую, на которой повесить царя и великих князей «одного к ногам другого» (вариантом этого предложения было - повесить царя и всех великих князей указанным способом на высокой корабельной мачте). С человеком таких настроений Грибоедов, конечно, мог беседовать и о республике вообще, и о республиканских взглядах К.Ф. Рылеева в частности.

Таким образом, мы приходим к выводу, что Грибоедов знал и самое главное, потаенное положение политической программы декабристов - решение бороться за республику. С этим решением был тесно связан вопрос о судьбе дома Романовых, который неизбежно, по логике вещей, вставал перед республиканцами.

Отсюда ясно, что мы не можем поверить заверениям Грибоедова на следствии, что он не знал о существовании тайного общества. Нет, он не только знал о его существовании вообще, но он знал очень много о его программе и замыслах.

В свете только что приведенных фактов по-новому воспринимаются и некоторые существенные стороны показаний на следствии. Так, Рылеев ясно показывает: «С Грибоедовым я имел несколько общих разговоров о положении России и делал ему намеки о существовании общества... он из намеков моих мог знать о существовании общества». Делать намеки на существование общества - значит сообщить об обществе. Отметим, что Рылеев всячески стремился выгородить Грибоедова, и приведенные выше его признания получают поэтому особую цену.

А. Бестужев показал, что «с Грибоедовым, как с человеком свободомыслящим, я нередко мечтал о преобразовании России. Говорил даже, что есть люди, которые стремятся к этому». Указание на наличие людей, стремящихся к преобразованию России, есть несомненное сообщение о наличии общества, хотя Бестужев и пытается ввести в это показание туманную оговорку: «Но прямо об обществе и его средствах никак не припомню, чтобы упоминал».

Прямое свидетельство Бестужева о том, что Грибоедов был сторонником свободы печати, не может не говорить об осведомленности широко образованного в политических науках Грибоедова и обо всей системе искомых декабристами прав. Полагаю, что он не мог, осведомившись о свободе печати, не поставить вопроса о реформе администрации, суда и т. д.: одно влекло за собой другое. А. Бестужев показал на следствии: «Он (Грибоедов. - М.Н.) как поэт желал этого (по контексту «преобразования России». - М.Н.) для свободы книгопечатания». Раз Грибоедов знал об этой «свободе» из программы декабристов, он, надо думать, знал и об остальных декабристских «свободах».

Вчитываясь в скупые документальные свидетельства, мы можем напасть еще на некоторые конкретные следы. Вот перед нами вопрос следственной анкеты Грибоедову от 24 февраля 1826 г.: отдел 4-й, пункт «а» обращает к нему следующее утверждение: «Рылеев и Александр Бестужев прямо открыли вам, что есть общество людей, стремящихся к преобразованию России и введению нового порядка вещей; говорили вам о многочисленности сих людей, о именах некоторых из них, о целях, видах и средствах общества».

Пункт этот был предварен существенным указанием, что «Комитету известны мнения ваши, изъявленные означенным лицам». Последнего Грибоедов, сидя на гауптвахте главного штаба, конечно, проверить не мог, очных ставок у него с Рылеевым или с Бестужевым не было, и, естественно, он должен был учесть, что степень его осведомленности была комитетом проверена, и пункт «а» был включен не зря.

Ответ Грибоедова был крайне суммарен: «Рылеев и Бестужев никогда мне о тайных политических замыслах ничего не открывали». Только пункты о «целях, видах и средствах» общества могут быть подведены под этот ответ, иначе говоря: Грибоедов почему-то умолчал о численности членов тайного общества и об «именах некоторых из них». Не потому ли, что вопросы о многочисленности членов и о некоторых именах были ему известны? Не обошел ли он эти вопросы, чтобы не столкнуться со встречными показаниями, которые разоблачали бы его осведомленность именно по данным пунктам?

Знал ли Грибоедов о национальном характере проектируемой декабристами республики или конституционной монархии? Несомненно. Декабрист А. Бестужев показывает на следствии: «В преобразовании России, признаюсь, нас более всего прельщало русское платье и русское название чинов». Это входило в систему преобразований. Знал ли Грибоедов об этом? Знал.

Это видно из показания того же Бестужева: Грибоедов «как поэт желал этого (по контексту «преобразования России». - М.Н.) для свободы книгопечатания и русского платья». Чтобы желать «этого» для введения русского платья, необходимо знать, что «это» вводит русское платье. Следовательно, Грибоедов был осведомлен не только об общем замысле переворота, но и о каких-то деталях будущего строя преобразованной России. А детали эти в данном случае ведут к национальной программе декабризма.

Грибоедов, конечно, понимал, что ни республику, ни конституционную монархию с «камерами», «присяжными» и свободой книгопечатания нельзя было ввести в самодержавной аракчеевской России мирным путем. Вся система проектируемого декабристами нового образа правления могла быть введена только посредством какой-то формы революционного действия. Недаром и позже грибоедовская цитата из речи Репетилова «что радикальные потребны тут лекарства» серьезно и в положительном смысле цитировалась в революционной прессе.

Надо отметить, каким доверием окружали декабристы Грибоедова. Они ввели его в курс важнейших вопросов тайного общества. Возьмем, например, такое свидетельство Трубецкого: «Разговаривая с Рылеевым о предположении, не существует ли тайное общество в Грузии, я также сообщал ему предположение, не принадлежит ли к оному Грибоедов. Рылеев отвечал мне на это, что нет, что он с Грибоедовым говорил».

Какую степень доверия к Грибоедову надо было иметь, чтобы говорить с ним на такие темы! «Он наш», - говорил о нем Рылеев. Он действительно не изменил этой высокой оценке, несмотря на тюрьму и допросы, - он не выдал просто ничего, ни разу не поколебавшись, ни разу не изменив принятой линии. Он оказался замечательным товарищем и доверие, оказанное ему первыми русскими революционерами, оправдал вполне.

*  *  *

Интересно, что и А.А. Бестужев и М.П. Бестужев-Рюмин объясняли факт непринятия Грибоедова в члены тайного общества вовсе не разногласием во взглядах. Первый приводил два довода: 1) «Грибоедов старее меня и умнее»; 2) жаль губить такой талант. Бестужев-Рюмин выдвигал два других довода: 1) Грибоедов, служа при Ермолове, нашему обществу полезен быть не мог; 2) Грибоедова принимать опасно, чтобы он в тайном обществе не «сделал партии для Ермолова». Все четыре довода не имеют отношения к основам политического мировоззрения. Очевидно, оно было известным и с точки зрения обоих декабристов не являлось препятствием для приема Грибоедова в члены общества; их доводы были иные.

Мнение Грибоедова о желательной форме будущего правления в России в точности неизвестно. Просьба Грибоедова в письме к А. Бестужеву обнять Рылеева «искренне, по-республикански» - говорит о многом. Наиболее существенно то обстоятельство, что слова о Грибоедове «он наш» родились в республиканской группе Северного общества и принадлежат республиканцу Рылееву.

Как увидим ниже, приглашение декабристами Грибоедова вступить в тайное общество (факт совершенно несомненный) также родилось именно в республиканской группе северян. Эти обстоятельства делают наиболее правдоподобным предположение именно о республиканском характере политического мировоззрения Грибоедова. Поскольку декабристы обсуждали грибоедовскую кандидатуру и решали вопрос положительно, они не могли не быть осведомлены именно в этом вопросе. Так, с разных сторон рассматривая вопрос, необходимо прийти к выводу, что принципиальных программных разногласий по линии основных политических идей у Грибоедова с декабристами не было.

По-видимому, Грибоедов сомневался в силах декабристов и поэтому не верил в успех их «средств». Правда, однажды у него вырвалось восклицание, обнаружившее какую-то степень веры в победу восстания. Н.В. Шимановский рассказывает в своих воспоминаниях о Грибоедове, как взволновало последнего известие о восстании декабристов. «Фельдъегерь Дамиш стал рассказывать о событии 14 декабря. В это время Грибоедов, то сжимая кулаки, то разводя руками, сказал с улыбкою: "Вот теперь в Петербурге идет кутерьма! Чем-то кончится?!"»

Видимо, он допускал в ту минуту возможность разных исходов. Он не высказался сразу каким-нибудь восклицанием отрицательного порядка, не стал предрекать несомненное поражение восстания. Допустим самые серьезные сомнения в правильности избранной декабристами тактики, все же и это обстоятельство не даст отрицательного ответа на вопрос о причастности Грибоедова к тайному обществу: серьезные сомнения в тактике военной революции были у многих декабристов, не исключая даже Пестеля и членов Южного общества.

Вот перед нами письмо декабриста Матвея Муравьева-Апостола к брату Сергею от 3 ноября 1824 г. - тактика военной революции уже возбуждает сильное сомнение: «...я спрашиваю вас, дорогой друг, скажите по совести, возможно ли привести в движение такими машинами столь великую инертную массу? Наш образ действий, по моему мнению, порожден полным ослеплением». Характерны сомнения, обуревавшие члена Южного общества Николая Бобрищева-Пушкина: «Года за полтора или несколько более (то есть в 1824 г. - М.Н.) начал [я] весьма сомневаться, чтобы из этого (из решения тайного общества действовать посредством военной революции. - М.Н.) что-нибудь произошло, кроме того, что поведет вскоре на нас со стороны правительства погибель, а со стороны света то, что нас почтут просто за шалунов, мальчишек...».

Пестель держался дольше других, но сомнения в тактике военного переворота и в успехе революции стали наконец терзать и его; в течение всего 1825 г., показывает он, «стал сей образ мыслей во мне уже ослабевать, и я предметы начал видеть несколько иначе, но поздно уже было совершить благополучно обратный путь. Русская Правда не писалась уже так ловко, как прежде. От меня часто требовали ею поспешить... но работа уже не шла, и я ничего не написал в течение целого года, а только прежде написанное кое-где переправлял. Я начинал сильно опасаться междоусобий и внутренних раздоров, и сей предмет сильно меня к цели нашей охладевал. В разговорах иногда, однако же, воспламенялся я еще, но не надолго, и все уже не то было, что прежде».

Таким образом, самый характер сомнений Грибоедова в возможном успехе восстания декабристов, самая уверенность в том, что сто прапорщиков не смогут перевернуть весь государственный быт России, соответствуют характеру сомнений, зародившихся у некоторых декабристов.

Итак, Грибоедов, несомненно, знал о тайном обществе декабристов - и знал многое.

Перейдем теперь к другому вопросу. Был ли Грибоедов членом тайного общества декабристов?

Д.А. Смирнов, интересовавшийся вопросом об отношении Грибоедова к тайному обществу, в упор спросил об этом старика-сенатора А.А. Жандра, одного из самых близких друзей Грибоедова. Свидетельство Жандра замечательно и дает в конце, как мне представляется, исчерпывающий ответ на вопрос об отношении Грибоедова к декабристам. Вот эта часть разговора Д.А. Смирнова с А.А. Жандром в записи первого:

«- Очень любопытно, Андрей Андреевич, - начал я, - знать настоящую, действительную степень участия Грибоедова в заговоре 14 декабря.

- Да какая степень? Полная.

- Полная? - произнес я не без удивления, зная, что Грибоедов сам же смеялся над заговором, говоря, что 100 человек прапорщиков хотят изменить весь правительственный быт России.

- Разумеется, полная. Если он и говорил о 100 человеках прапорщиков, то это только в отношении к исполнению дела, а в необходимость и справедливость дела он верил вполне».

К этому ответу полностью может примкнуть исследователь. Он точно соответствует документальному материалу.

Указание Жандра на «полную» степень участия Грибоедова «в заговоре 14 декабря» ставит во весь рост вопрос о членстве Грибоедова в тайном обществе декабристов.

Рассмотрим теперь документальные свидетельства, непосредственно относящиеся к вопросу о членстве Грибоедова.

До нас дошло шестнадцать свидетельств современников по вопросу о причастности Грибоедова к тайному обществу декабристов. На следствии об этом высказалось четырнадцать человек (декабристы А.И. Одоевский, С.П. Трубецкой, К.Ф. Рылеев, Е.П. Оболенский, А.А. Бестужев, М.П. Бестужев-Рюмин, С.И. Муравьев-Апостол, С.Г. Волконский, А.П. Барятинский, В.Л. Давыдов, П.И. Пестель, А.Ф. Бриген, Артамон Зах. Муравьев, Н.Н. Оржицкий), в мемуарной литературе - двое (А.А. Жандр и Д.И. Завалишин).

Из высказавшихся шестнадцати человек шестеро (С.П. Трубецкой, Е.П. Оболенский, А.Ф. Бриген, Н.Н. Оржицкий, А.А. Жандр и Д.И. Завалишин) решили вопрос в основном утвердительно; шестеро (А.И. Одоевский, К.Ф. Рылеев, А.А. Бестужев, М.П. Бестужев-Рюмин, С.И. Муравьев-Апостол, Артамон Зах. Муравьев) ответили на вопрос о членстве Грибоедова отрицательно (будем пока считать свидетельство К.Ф. Рылеева отрицательным); четверо (С.Г. Волконский, А.П. Барятинский, В.Л. Давыдов и П.И. Пестель) воздержались от положительного или отрицательного суждения, отозвавшись незнанием. Разберем эти свидетельства.

Мемуарное свидетельство А.А. Жандра в записи Д.А. Смирнова уже было приведено выше. Но еще более ясное указание Жандра о членстве Грибоедова находится в дальнейшем тексте записи Д.А. Смирнова: «А выгородился он (Грибоедов. - М.Н.) из этого дела, действительно, оригинальным и очень замечательным образом, который показывает, как его любили и уважали. Историю его ареста Ермоловым вы уже знаете; о бумагах из крепости Грозной и судьбе их - тоже. Но вы, верно, не знаете вот чего.

Начальники заговора или начальники центров, которые назывались думами, а дум этих было три, - в Кишиневе, которой заведывал Пестель, в Киеве - Сергей Муравьев-Апостол и в Петербурге - Рылеев, поступали в отношении своих собратьев-заговорщиков очень благородно и осмотрительно: человек вступал в заговор, подписывал и думал, что он уже связан одной своей подписью; но на деле это было совсем не так: он мог это думать потому, что ничего не знал, подпись его сейчас же истреблялась, так что в действительности был он связан одним только словом».

Свидетельство А.А. Жандра чрезвычайно важно: никто, кроме него и Бегичева, не был столь полно осведомлен по этому вопросу, вероятно, самим Грибоедовым. Последнее доказывается, между прочим, и тем обстоятельством, что Жандр совершенно точно перечислил имена декабристов, дававших показание о Грибоедове: он упомянул М.П. Бестужева-Рюмина, С.И. Муравьева-Апостола, К.Ф. Рылеева и Александра Бестужева. Общие сведения о заговоре (Пестель - глава Кишиневского центра, наличие какой-то «Желтой книги» и пр.) у Смирнова неверны, может быть, что-то спутал сам Смирнов при записи, может быть, запамятовал Жандр, но едва ли правильные обстоятельства допроса самого Грибоедова Жандр знал от кого другого: такие факты мог рассказать ему только сам Грибоедов.

Д.И. Завалишин в своих воспоминаниях о Грибоедове также свидетельствует, что последний был членом тайного общества, - это можно усмотреть из следующих его слов: «Спасены были и многие другие члены, даже такие, которые были замешаны посильнее, чем Грибоедов». Вероятно, у Завалишина были какие-то сведения об этом вопросе, которые он полностью не раскрыл в своих воспоминаниях, но свидетельство его должно быть принято во внимание, поскольку он лично знал Грибоедова еще до восстания.

Перейдем теперь к разбору показаний, данных во время следствия. Показания эти легко складываются в две системы - северную и южную. Одна восходит преимущественно к Рылееву, содержит отрицательные и положительные показания и вся слагается из свидетельств членов Северного общества. Другая - вся сплошь из отрицательных показаний, восходит к предположениям Трубецкого, бывшего в течение года на юге, в Киеве, и, за исключением его самого, вся состоит из показаний членов Южного общества.

Обе эти системы относятся к разным хронологическим моментам. Первая - северная - относится примерно к марту - апрелю 1825 г. (Грибоедов был тогда в Петербурге); вторая - к началу июня того же года, когда Грибоедов передвинулся в Киев. Обе системы сложились самостоятельно. Дальнейшее исследование покажет, что основные данные для решения вопроса о членстве Грибоедова дает именно северная система. Южная будет рассмотрена в своем месте - в связи с вопросом о киевском свидании.

23 декабря 1825 г. в следственном комитете впервые прозвучало имя Грибоедова. Он был назван С. Трубецким со ссылкой на Рылеева: «Я знаю только из слов Рылеева, что он принял в члены Грибоедова, который состоит при генерале Ермолове; он был летом в Киеве, но там не являл себя за члена; это я узнал в нынешний мой приезд сюда». Разговор Трубецкого с Рылеевым не был случайной беседой двух рядовых членов общества.

Это было деловое обсуждение состояния дел в организации двумя руководителями общества: и Трубецкой и Рылеев входили в Думу Северного общества. Трубецкой после долгого отсутствия вернулся в Петербург, и Рылеев вводил его в курс тех новых событий, которые произошли в обществе за время его отсутствия. Рылеев, как член Думы, несомненно, был точно информирован о приеме новых членов и говорил не по слухам, а на основе точных данных, поэтому разбираемое свидетельство имеет исключительно важное значение.

24 декабря 1825 г., на следующий же день после показания Трубецкого, был запрошен о Грибоедове Рылеев. «Когда и где вы приняли в члены Грибоедова?» - спрашивал комитет. «Грибоедова я не принимал в Общество; я испытывал его, но, нашед, что он не верит возможности преобразовать правительство, оставил его в покое. Если же он принадлежит Обществу, то мог его принять князь Одоевский, с которым он жил, или кто-либо на юге, когда он там был», - отвечал Рылеев.

Нельзя не отметить внутренней противоречивости этого ответа: по точному смыслу первой части утверждения, Грибоедова нельзя было принять в общество, потому что он не верил в возможность преобразовать правительство, а по столь же точному значению второй части показания допускалась возможность, что Грибоедова могли принять в общество на юге или даже в доме Булатова на углу Сенатской площади, где жил Одоевский. Но разве в этих местах менялось его отношение к возможности преобразовать правительство?

Ясно, что, допуская возможность приема Грибоедова другими членами, Рылеев, в сущности, снимал свой единственный довод. Рылеев явно хочет устранить себя как свидетеля по данному вопросу, - в этом основной смысл его противоречивого свидетельства. Поэтому на свидетельстве одного Рылеева никак нельзя строить вывода о том, что Грибоедов не был членом тайного общества.

На тексте первого допроса Грибоедова, который был снят генерал-адъютантом Левашовым около 11 февраля и где Грибоедов начисто отрицал свое членство, появилась помета карандашом: «Спросить у Адуевского, Трубец. (21 ст.) знает от Рылеева, что он принял Грибоедова?» «Адуевский» (Одоевский) был спрошен, - его ответ был отрицательным.

«Коллежский асессор Грибоедов когда и кем был принят в тайное общество? С кем из членов состоял в особенных сношениях? Что известно ему было о намерениях и действиях общества и какого рода вы имели с ним рассуждения о том?» - запрашивал следственный комитет А.И. Одоевского 14 февраля 1826 г. «Так как я коротко знаю господина Грибоедова, то об нем честь имею донести совершенно положительно, что он ни к какому не принадлежит обществу», - отвечал декабрист.

Перед нами свидетельство одного из самых близких друзей Грибоедова. Конечно, он мог руководствоваться естественным желанием спасти Грибоедова и скрыть истину. О желании не сказать всей истины ясно свидетельствует то, что он ответил только на первый вопрос комитета и ничего не ответил на последние два. Достаточно еще раз перечесть опущенные при ответе вопросы, чтобы понять, что на них-то декабрист никак не смог бы ответить отрицательно. Ему пришлось бы указать, с кем из декабристов Грибоедов был особенно близок, а на вопрос о том, что знал Грибоедов о намерениях и действиях общества, а еще более о его рассуждениях - обо всем этом пришлось бы ответить очень многое.

Одоевский умолчал об этом и отвечал только, что Грибоедов не член тайного общества. Этот характер нарочитых умолчаний в его ответе возбуждает сильное сомнение в истине ответа. Но еще важнее следующее соображение. В то же время, когда декабрист Одоевский отрицает членство Грибоедова, он, оказывается, отрицает и собственное членство в тайном обществе. В это время он длительно и упорно, несмотря на все улики, утверждает, что и сам-то он, Одоевский, никогда не был членом тайного общества декабристов. Одоевский признал себя членом тайного общества лишь в апреле на очной ставке с А. Бестужевым.

Отсюда ясно, что Одоевский и не мог в данной ситуации сказать что-либо иное о Грибоедове: отрицая свое членство, он должен был отрицать и членство Грибоедова. Не мог же он показать на следствии, что он, Одоевский, не был членом и ничего не знал об обществе, а Грибоедов был членом общества. Ведь знать, что другой человек - член тайного общества, - означает знать о тайном обществе. Поэтому оба показания Одоевского теснейшим образом связаны одно с другим, вытекают одно из другого. Это еще более усиливает сомнения в точности его ответа.

Таким образом, на свидетельстве Одоевского никак нельзя обосновать отрицательного мнения о членстве Грибоедова.

В тот же день, 14 февраля, комитет сразу запросил о том же еще трех членов Северного общества - Рылеева, Трубецкого, Александра Бестужева. Рылеев ответил: «С Грибоедовым я имел несколько общих разговоров о положении России и делал ему намеки о существовании общества, имеющего целью переменить образ правления в России и ввести конституционную монархию; но как он полагал Россию к тому еще неготовою и к тому же неохотно входил в суждение о сем предмете, то я и оставил его. Поручений ему никаких не было делано, ибо хотя он из намеков моих мог знать о существовании общества, но не будучи принят мною совершенно не имел права на доверенность думы».

Нельзя не признать, что этот ответ Рылеева звучит уже совсем иначе, чем первое его свидетельство. Мы узнаем, прежде всего, что Рылеев осведомил Грибоедова о существовании общества. Формула же «не будучи принят мною совершенно» (после «совершенно» нет запятой, и потому данное слово может иметь определительный характер по отношению к слову «принят») порождает логически неустранимый вопрос: Грибоедов, стало быть, принимался, но в какой-то «несовершенной», еще не законченной форме?

Четвертый член Северного общества, Александр Бестужев, ответил на вопрос отрицательно: «В члены же его не принимал я, во-первых, потому, что он меня и старее и умнее, а во-вторых, потому, что жалел подвергнуть опасности такой талант, в чем и Рылеев был согласен. Притом же прошедшего 1825 г. зимою, в которое время я был знаком с ним, ничего положительного и у нас не было. Уехал он в мою бытность в Москве, в начале мая, и Рылеев, говоря о нем, ни о каких поручениях не упоминал».

Однако отрицательное показание Бестужева косвенным образом подрывается его мемуарами. Оп легко мог бы повторить там свое отрицание, даже подтвердить его какими-нибудь доводами. Но в этих воспоминаниях, специально посвященных Грибоедову, Бестужевым почему-то опущена завеса над всеми политическими разговорами. Рассказ о Грибоедове прерван в соответствующем месте выразительным многоточием.

Казалось, что стоило бы Бестужеву сказать несколько слов в опровержение предположения о причастности Грибоедова к тайному обществу? Как просто мог бы он развить и для печати свои отрицательные показания в следственном комитете и еще раз прямо сказать, что Грибоедов членом общества никогда не был. Это было бы вполне легально и терпимо для «Отечественных записок» 1860 г., где были впервые опубликованы М. Семевским его воспоминания. Любые цензурные соображения могли бы лишь способствовать подтверждению столь «благонадежного» факта.

В указанном пропуске и многоточии первопечатного текста нельзя не усмотреть косвенного опровержения показаний того же А. Бестужева на следствии; значит, о чем-то сам Бестужев не счел возможным говорить, когда писал воспоминания. Но почему же не опубликовать факта, что Грибоедов не был членом тайного общества?

Очевидно, речь шла о каком-то другом, противоположном, факте.

Добавим, что один мотив сокрытия Рылеевым всей истины был формулирован А. Бестужевым. Одной из причин, почему он не решился принять Грибоедова в члены общества, было нежелание «подвергнуть опасности такой талант, в чем и Рылеев был согласен». Очень важно тут указание имени Рылеева. У него и у Бестужева эта причина была общей. О какой же опасности идет речь? О непосредственной опасности, которую член общества испытал бы во время открытого выступления на площади 14 декабря, например? Едва ли, - ведь найти соответствующую роль в этом выступлении тому, чей талант надо сберечь, зависело в значительной мере от самих декабристов.

Вернее всего, имелась в виду та опасность, которая возникала в связи с возможным провалом общества, арестами, тюрьмой. Вот от этой опасности и старались спасти великого русского писателя два других замечательных русских писателя - К.Ф. Рылеев и А.А. Бестужев-Марлинский. Рылеев, вероятно, и не подозревал, что Грибоедов арестован, - ничто в процессе допроса не обнаружило перед ним этого факта, и он, вероятно, шел на казнь в убеждении, что Грибоедова не тронули.

Какую эмоциональную силу имел этот довод - спасение таланта - для людей тех времен, показывает, например, реакция на этот рассказ М.С. Щепкина, лично знавшего Грибоедова. Когда Д.А. Смирнов, рассказывая Щепкину об аресте Грибоедова и его связях с тайным обществом, дошел до того места, что декабристы «берегли в нем человека, который мог своим талантом прославить Россию», великий артист заплакал: «На глазах старика показались крупные слезы, сбежавшие потом по его благородному старческому лицу».

Отметим также наличие некоторых противоречий в показаниях Рылеева и Бестужева о Грибоедове. Оба друга одинаково стараются его спасти от следствия, но показания их внутренне противоречивы. Бестужев говорит, что Грибоедов вместе с ним «нередко мечтал о желании преобразования России». Рылеев же свидетельствует, что Грибоедов «неохотно входил в суждение о сем предмете». Противоречие явное, и истина, по-видимому, на стороне Бестужева, - не стал же бы он наговаривать напраслину на друга в таком вопросе.

Другое противоречие имеется и у Бестужева. Непринятие Грибоедова в члены он не особенно убедительно мотивирует доводом: «Притом же прошедшего 1825 г. зимою ничего положительного и у нас не было». Нового члена можно принять, в частности, именно в силу того, что работа затормозилась и надо ее оживить. Однако именно в указанное время сам Александр Бестужев дает согласие на цареубийство, а вслед за этим с планом цареубийства выступает Якубович. Рылеев же некоторое время планирует выступление тайного общества и цареубийство во время летнего петергофского праздника 1825 г., то есть 1 июля. Так что кое-что «положительное» все же было.

Неожиданно в ходе следствия раздались еще три голоса декабристов - членов Северного общества: Бригена, Оболенского и Оржицкого. Их никто не спрашивал о Грибоедове, они назвали его сами. Бриген показал: «Последнее совещание общества, на коем я был, было, как известно по моему показанию, у Пущина в 1823-м году, после же сего я не был ни на каких совещаниях общества, которое, сколько мне известно, было в совершенной недеятельности и отъездом некоторых членов, как то Тургенева, Миткова, князя Трубецкого, Пущина и других, почти расстроилось. В прошлом 1825 году, в конце июня месяца, перед моим отъездом все общество состояло из Никиты Муравьева, Рылеева, Бестужева, князя Одоевского, князя Оболенского, Сомова и, кажется, Грибоедова».

К какому источнику восходит осведомленность Бригена, неизвестно. По каким-то таинственным причинам - на догадках о них мы остановимся ниже - это показание о Грибоедове не привлекло внимания комитета. Вслед за столь существенным признанием не последовало никаких вопросов; комитет не спросил Бригена даже того, откуда ему это известно. Между тем показание Бригена заслуживает внимания: это старый член Союза Благоденствия, вступивший в него в 1818 г. и хотя и не вошедший формально в позднейшие общества, но знавший все замыслы и пользовавшийся полным доверием.

21 января 1826 г., еще до опроса Рылеева, А. Бестужева и Трубецкого, декабрист Оболенский, человек живой и очень впечатлительный, угнетенный тюремной обстановкой и тревогой за горячо любимого 70-летнего отца, подвергся сложному психологическому воздействию со стороны Николая I: священник обратился к нему с религиозным увещанием, его допустили к исповеди и причастию и в момент высокого душевного волнения неожиданно подарили царскую милость - вручили письмо от старика отца.

Потрясенный всем этим, декабрист написал покаянное письмо Николаю и назвал все имена, которые до тех пор ему удалось скрыть на допросах. Он приложил к письму длинный список не названных им ранее членов общества, содержавший 61 новое имя. Список был им подразделен на следующие категории: 1) члены, бывшие в обществе, но отставшие от общества «до первого разрушения оного» (то есть до московского съезда 1821 г.); 2) члены нынешнего общества; 3) «члены Южного общества, мне известные».

В числе последних и было указано имя Грибоедова: «служащий при генерале Ермолове Грибоедов - он был принят месяца два или три перед 14-м декабрем, и вскоре потом уехал; посему действия его в обществе совершенно не было». 25 февраля на дополнительный вопрос следственной комиссии Оболенский дал уточняющее показание о Грибоедове - изменил дату принятия, указал источник: «О принятии Грибоедова в члены общества я слышал от принявшего его Рылеева и более совершенно никаких подробностей принятия его не слыхал и не могу сказать, кто был свидетелем при приеме его.

О времени же принятия его и поистине показать не могу с точностью, но сколько помню, сие было за месяц или за два до отъезда его отсюда, - вот все, что могу сказать о принятии Грибоедова в подтверждение прежнего показания моего. Никакие, впрочем, подробности принятия его мне неизвестны; сам же лично, после принятия Грибоедова, сколько сие помню, с ним не встречался».

Следует отметить, что список Оболенского имеет высокую достоверность. Отводя пока суждение о Грибоедове, надо сказать, что из остальных 60 человек следствие подтвердило причастность к тайному обществу для 59 названных им лиц; удалось оправдаться только поручику лейб-гвардии Измайловского полка Львову 1-му, но при столь деятельном участии своего друга, предателя Якова Ростовцева, что и этот случай должен быть оставлен под сомнением.

Но все-таки и в этом покаянном показании Оболенский не сказал всего - он знал больше, нежели говорил. Почему он поместил Грибоедова в списке Южного общества, посредником между которым и Северным обществом был, кстати говоря, именно Оболенский? Значит, что-то связанное с поездкой Грибоедова в Киев было ему известно? Почему потом Южное общество он заменил Северным? В показаниях он не сказал об этом ни слова.

Третий неожиданный голос принадлежал уже упоминавшемуся ранее декабристу Н.Н. Оржицкому, прекрасно и близко знавшему Грибоедова. 10 января 1826 г. Оржицкий показал: «Известные мне по собственным словам их члены были: Александр Бестужев, Рылеев, князь Одоевский и Оболенский, наверное не знаю, но полагаю сочленами, а в точности не знаю, кроме тех, которые оказались действиями своими 14 декабря и стали известны почти всему городу, суть: братья Бестужевы, Сомов, Грибоедов, Кюхельбекер, Пущин, Каховский, Корнилович, Малютин, Завалишин, два брата Мухановы, Булгарин, Греч и Сабуров, что при графе Воронцове, двух последних видел я не более двух раз, а Дельвига видел только у Бестужева».

Оржицкий был настолько близок с Рылеевым и Бестужевым, что упоминание имен Греча и Булгарина едва ли не нарочито, чтобы запутать комиссию. Во всяком случае это показание (доселе неизвестное в грибоедовской литературе) давало комитету все основания для дальнейшего расследования. Однако комитет оставил и это показание по линии Грибоедова без дальнейших последствий. Оржицкий даже не получил вопроса, как и где познакомился он с Грибоедовым, когда и при каких обстоятельствах встречал он его у Рылеева и Бестужева.

Вот весь «северный круг» показаний о членстве Грибоедова. Разберемся теперь во взаимосвязи этих показаний.

Положительные показания Трубецкого и Оболенского восходят к Рылееву, и нет сомнений, что разговор Рылеева с этими членами о Грибоедове действительно имел место, иначе невозможно объяснить совпадение свидетельств. Показание Рылеева, разобранное выше, лишь уточняет его взгляд на Грибоедова, но не отвергает самого факта разговора. Оболенский - близкий друг Рылеева; когда последнего приняли в тайное общество, «мы скоро с ним сблизились, - показывает Оболенский, - и теснейшими узами дружбы запечатлели соединение наше в общество». Говоря о таком близком для них вопросе, как принятие в члены их общего друга Грибоедова, Рылеев и Оболенский не могли бы что-то скрывать один от другого или говорить бегло. Оба они были членами Северной думы, то есть руководителями тайного общества, и о принятии нового члена, конечно, говорили подробно.

Итак, Рылеев сообщил о том, что Грибоедов член общества, по меньшей мере двум членам - Оболенскому и Трубецкому. В какой же форме сообщил он им об этом? Трубецкой эту форму запомнил и огласил на следствии; оказывается, Рылеев сказал о Грибоедове: «Он наш». Сопоставляя эти слова с рядом других показаний, убеждаемся, что выражение «он наш» было у декабристов не случайной фразой в разговоре, а формулой членства. Так, например, этой формулой воспользовался тот же Оболенский, представляя Пестелю нового члена - Н.И. Лорера; последний пишет в своих воспоминаниях: «Оболенский, тут же находившийся, прямо назвав меня, прибавил: "Из наших"».

Принимая в общество Одоевского, А. Бестужев сказал ему ту же формулу: «Ты наш». Декабрист Ринкевич, которого принял в общество Одоевский, сказал ему о себе: «Я ваш». Одоевский, подчеркивая слово «своим» (подчеркивание у декабристов на функции кавычек), говорит: «Бестужев стал с тех пор почитать меня своим». Декабрист Лорер пользуется этой формулой в разговоре с Майбородой: «Кто-то из наших». Рылеев говорит о декабристе Краснокутском (показание Николая Бестужева): «Г. Краснокутский наш». Рылеев спрашивает С. Трубецкого: «Да разве Орлов наш?» Таким образом, Рылеев, говоря о Грибоедове с Трубецким, употребил не случайно пришедшие ему в голову слова, а применил формулу членства.

Прием нового члена не был делом личного решения принимающего лица: этому предшествовало суждение членов думы. Сам Рылеев был принят в тайное общество Пущиным «по разрешении Верховной думы» (свидетельство Оболенского). Поскольку на основании только что изложенного самый факт предложения Грибоедову вступить в члены тайного общества не подлежит никакому сомнению, то следует полагать, что о Грибоедове сначала имели предварительное суждение в думе, а затем уже сделали ему предложение.

Если бы Рылеев был рядовым членом, то он должен был бы, следуя правилам, обратиться сначала к И.И. Пущину, принявшему его самого, затем Пущин должен был бы сообщить о намерении Рылеева принять в члены Грибоедова кому-нибудь из состава думы, а затем, получив согласие думы, передать об этом Рылееву, а тот уже - сделать предложение Грибоедову.

Но в данном случае нужды в таком образе действий не было: Рылеев с конца 1824 г. сам был членом думы Северного общества. С большой долей уверенности можно предположить, что Никита Муравьев также был осведомлен о предложении Грибоедову вступить в общество, но следственный комитет не спросил его об этом, а сам Никита Муравьев, по понятным причинам, не взял на себя в этом инициативы.

Самое же интересное то, что эти, по меньшей мере, два (а если именно Рылеев сообщил Бригену о Грибоедове, то три) несомненно бывших разговора Рылеева с членами Северной думы - Оболенским и Трубецким - располагаются в примечательном хронологическом порядке. Оболенский во втором показании говорит, что узнал от Рылеева о принятии Грибоедова приблизительно «за месяц или за два» до отъезда последнего в Киев.

Грибоедов уехал в Киев в конце мая, следовательно, разговор между Оболенским и Рылеевым был примерно в конце марта или в конце апреля 1825 г. С. Трубецкой же вернулся из Киева после почти годичного отсутствия 8 или 10 ноября 1825 г., и разговор его с Рылеевым о положении дел в обществе состоялся вскоре по приезде. Сам Трубецкой, говоря о приеме Грибоедова в члены общества, подчеркивает: «Это я узнал в нынешний мой приезд сюда», то есть он узнал от Рылеева о вступлении Грибоедова в члены общества не ранее ноября 1825 г.

Это должно служить еще одной сильной уликой против отрицания Рылеева. Одному члену думы он говорил об этом весной, другому члену думы - примерно в ноябре, и у всех сложилось одинаковое убеждение, что Грибоедов в члены общества принят. Добавим, что и Бриген датирует свое предположительное мнение о членстве Грибоедова концом июня 1825 г.; кто бы ни сообщил ему об этом, получается, таким образом, цепочка весенней, летней и осенней дат 1825 г., когда разные декабристы твердо полагали, что Грибоедов - член тайного общества.

Вчитываясь в показание Рылеева о Грибоедове, приведенное выше, мы не встретимся с формулой полного отрицания членства. Более того, Рылеев допускает принятие Грибоедова в члены, но только не им, Рылеевым, а кем-нибудь другим. Но особенно важно, что формулировка, даваемая Рылеевым, половинчата и очень своеобразна: «Поручений ему (Грибоедову. - М.Н.) никаких не было делано, ибо хотя он из намеков моих мог знать о существовании общества, но не будучи принят мною совершенно не имел права на доверенность думы».

Иначе говоря, Грибоедов был «принят» в какой-то «несовершенной», незаконченной форме. Подобные условные приемы нередко имели место. Если же добавить к этому показание Бестужева о том, что Рылеев «жалел такой талант» и не хотел подвергать его опасности, - вот и причина «несовершенной» формы приема в члены. Обычно принято было брать со вновь вступающего члена расписку о вступлении, которая позже сжигалась. Может быть, Рылеев не прибегал к расписке, говоря с близким своим другом, или что-либо вроде этого. Таков вывод из имеющихся фактических данных. А в целом Рылеев имел основания применять к Грибоедову особую формулу, принятую среди членов тайного общества: «Он наш».

Вместе с тем нельзя не отметить, какую активную роль подчас играли в движении декабристы, формально не являвшиеся членами тайного общества. Всем известный декабрист Якубович, столь тесно связанный и с замыслами цареубийства, и с событиями 14 декабря, формально не был членом тайного общества. Известный декабрист Михаил Орлов, на которого не только возлагали надежды перед 14 декабря, но к которому декабристы и обращались в непосредственной связи с событиями, также не был в это время членом общества. Формально не был членом общества и активнейший участник восстания 14 декабря декабрист Щепин-Ростовский, вместе с Ал. Бестужевым приведший на площадь первый восставший полк. Подобные примеры можно умножить.

Поскольку северный цикл показаний восходит преимущественно к Рылееву, изложенные только что выводы приобретают особое значение.

В силу изложенных выше соображений нельзя не признать сильной позицию тех исследователей, которые придерживаются мнения, что Грибоедов был членом тайного общества. П.Е. Щеголев пишет: «Даже после тех немногочисленных комментариев, которые мы дали, напрашивается вывод, как раз прямо противоположный сделанному комитетом. Надо думать, что Грибоедов не только идейно был близок к декабристам, но и был избран ими в члены тайного общества».

Вл. Орлов пишет о Грибоедове: «Не подлежит сомнению, что он был организационно связан с революционным подпольем и, вероятно, формально состоял членом тайного общества». Мнение же ряда авторов (Е. Вейденбаум, Н. Котляревский) о том, что Грибоедов не принадлежал к тайному обществу, потому что следствие по его делу кончилось для него благоприятно, нельзя не признать поверхностным по своей мотивировке. Такая мотивировка уклоняется от исследования вопроса по существу. Особенно наивно звучит «мотивировка» Н. Котляревского; он полагает, что, «принимая во внимание строгость, с какой велось следствие», и «более чем благополучный исход следствия для Грибоедова», необходимо прийти к выводу, что Грибоедов к делу декабристов «никакого касательства не имел».

Все только что изложенное дает основания полагать, что Грибоедов мог, по существу, входить в обсуждение вопросов, занимавших декабристов. Живя в квартире Одоевского, где собирались члены тайного общества, и постоянно посещая Бестужева и Рылеева, Грибоедов не был «инородным телом», человеком, при появлении которого замолкали бы конспиративные разговоры и возникала бы нейтральная тематика. Нет, он в этой среде был «своим», близким другом, товарищем, единомышленником.

Поэтому приобретает особый интерес вопрос о том, чем же была занята группа Рылеева - Бестужева в конце 1824 г. и в первой половине 1825 г., когда с ней общался Грибоедов. Ответив на этот вопрос, мы сможем представить себе, какая идейная атмосфера охватывала Грибоедова во время его пребывания в Петербурге.

*  *  *

Исследователь лишен возможности точно определить весь объем осведомленности Грибоедова в делах тайного общества. По понятным причинам жаркие прения на политические темы в квартирах Рылеева и Одоевского не фиксировались же письменно. То, что случайно и бегло отражалось в переписке, было тщательно уничтожено накануне или сейчас же после восстания.

Всматриваясь в уцелевшие и дошедшие до нас письменные документы, мы видим несколько драгоценных следов, случайно уцелевших и дошедших до нас; по ним можно составить себе некоторое представление, дополняющее уже разобранный ранее вопрос, знал ли Грибоедов о тайном обществе декабристов и что именно он знал. В какой степени участвовал он в обсуждении той богатой политической и общественной тематики, которая ежедневно возникала в разговорах окружавших его декабристов?

Даже осторожнейший и ничего не выдавший Грибоедов сам показывает на следствии, что «в разговорах их видел часто смелые суждения насчет правительства, в коих сам я брал участие». А. Бестужев показывает, как известно: «С Грибоедовым, как с человеком свободомыслящим, я нередко мечтал о желании преобразования России». Эти два неоднократно цитированные свидетельства нужно вспомнить сейчас еще раз после всего рассказанного о жизни Северного общества и рылеевской группы зимою 1824-1825 и весною 1825 г.

Положенные на фон рассказанного, они получают новое звучание; сквозь них как бы просвечивает конкретная тематика, волновавшая членов тайного общества в их последнюю зиму и последнюю весну перед восстанием. Еще след, на который указывалось ранее: Грибоедов знал о замысле военного переворота, не соглашался с тактикой военной революции, спорил против нее - это засвидетельствовано его собственными словами о ста прапорщиках, которые хотят перевернуть весь государственный быт России.

С Грибоедовым Рылеев говорил на самую конспиративную тему - о Ермолове и существовании на Кавказе тайного политического общества. В Северном обществе тема о Ермолове была органической частью вопроса о составе временного правительства, подбор которого, по договоренности с южанами, поручался именно Северной думе. Все свидетельства, нами приведенные, говорят о столь острых политических и одновременно о столь конспиративных темах, что, сопоставив их с прочими темами, занимавшими в 1824-1825 гг. тайное общество, нельзя не прийти к выводу, что и последние могли быть также обсуждаемы с Грибоедовым, раз только что упомянутые были ему известны. Необходимо в силу этого прийти к выводу, что осведомленность Грибоедова в делах тайного общества давала ему основания самым органическим образом участвовать в обсуждении тем, волновавших декабристов.

В дополнение к этому надо напомнить, что в своей среде или среде людей, к которым декабристы питали доверие, они вообще говорили очень открыто. А.И. Кошелев вспоминал об одном вечере, проведенном среди декабристов (им упомянуты имена Рылеева, Оболенского, Пущина), на котором Рылеев читал свои патриотические думы, а все свободно говорили о необходимости «d’en finir avec ce gouvernement!» («покончить с этим правительством»). Этот вечер произвел на Кошелева «самое сильное впечатление». Если о необходимости «покончить с этим правительством» говорили даже при юноше Кошелеве, то насколько же откровеннее могли держать себя декабристы со своим лучшим другом - Грибоедовым.

Есть основания именно к этому времени отнести возникновение в творческом сознании писателя замысла драмы «1812 год». Этот замечательный замысел, о котором уже приходилось подробно говорить в связи с вопросом об отношении Грибоедова к крепостному праву, главным действующим лицом пьесы делает русского крепостного ополченца 1812 г. Покрытый славою военных подвигов, ополченец вновь вынужден вернуться к помещику «под палку господина» и в отчаянии кончает жизнь самоубийством.

В грибоедовской литературе нет попыток обоснованно датировать возникновение этого замысла. Орест Миллер, не приводя каких-либо аргументов, голословно полагал, что набросок «1812 год» был задуман до «Горя от ума». А. Веселовский относил его к 1817 г., также не приводя каких-либо доводов. Оба предположения решительно отводятся наличием водяного знака с обозначением 1822 г. на том листе «Черновой тетради» Грибоедова, где находился подлинник записи: ясно, что запись наброска могла возникнуть не ранее 1822 г.

Обычно в собраниях сочинений Грибоедова ее и датируют на этом основании широким периодом между 1822 (водяной знак) и летом 1828 г. (время, когда Грибоедов оставил у С.Н. Бегичева материалы своей «Черновой тетради»). Данные для точной и бесспорной датировки наброска отсутствуют. Однако имеются существенные данные для обоснованной гипотезы. Набросок детализирован, разбит на акты («отделения»), в нем выделен и эпилог, имеется и относящийся к нему стихотворный отрывок. Отсюда следует, что работа над темой потребовала от Грибоедова известного времени и большого сосредоточения мысли, что особо диктовалось глубиной замысла.

Допустим далее, что работа над этим замыслом не совмещалась по времени с иными крупными замыслами, которые заняли свои отрезки времени. Отсюда проистекает возможность сузить хронологические рамки широкой и неясной датировки отрывка: очевидно, замысел возник не в период с конца 1826 по 1828 г., когда Грибоедов работал над «Грузинской ночью»; трудно допустить совмещение в творческом сознании одного автора работы над столь разнохарактерными сюжетами, первый из которых относится к русскому 1812 году, а второй - к древнейшей истории Армении и Грузии.

С другой стороны, период 1822-1824 гг. занят самой интенсивной работой Грибоедова над «Горем от ума», и также нет ни положительных данных, ни каких-либо предположений, которые вели бы к выводу, что Грибоедов совмещал эту поглощавшую его работу над важнейшим своим произведением с работой над другим крупнейшим сюжетом. Таким образом, отсекаются конечные годы периода 1822-1828 гг., и в результате мы получаем более узкий период, приблизительно с конца 1824 по 1826 г. Иными словами, набросок вполне мог относиться непосредственно ко времени общения с северными декабристами или к отрезку времени, сейчас же следующему за ним.

Навстречу первому предположению идет и еще одно существенное обстоятельство: судьба ратников ополчения привлекала внимание А. Бестужева, была предметом его размышлений и даже чертою той характеристики общего неблагополучия России, которая питала его революционную идеологию. А. Бестужев пишет Николаю I в своем известном письме из крепости: «Еще война длилась, когда ратники, возвратясь в домы, первые разнесли ропот в классе народа. "Мы проливали кровь, говорили они, а нас опять заставляют потеть на барщине. Мы избавили родину от тирана, а нас опять тиранят господа"».

Основная мысль Бестужева разительно совпадает с грибоедовским замыслом - точка зрения на положение ратников, вопрос о крепостном гнете над человеком, покрытым боевой славой, безысходность положения народа, ничего не получившего от завоеванной кровью славы 1812 г., - все эти мысли являются общими и для записи Грибоедова, и для текста А. Бестужева.

Но этого мало, - основную мысль грибоедовского наброска можно также сопоставить с текстом письма декабриста Каховского из крепости к Николаю I: «В 1812 году нужны были неимоверные усилия; народ радостно все нес в жертву для спасения отечества. Война кончена благополучно. Монарх, украшенный славою, возвратился. Европа склонила перед ним колена; но народ, давший возможность к славе, получил ли какую льготу? Нет!»

Основная мысль этого текста также совпадает с грибоедовским отрывком. В силу этого оба приведенные текста, особенно первый, говорящий непосредственно о ратниках ополчения, могут стать аргументами для датировки грибоедовского наброска. В период 1824-1825 гг. Грибоедов находился в живом и непосредственном общении с декабристами Александром Бестужевым и Каховским.

Есть все основания предположить, что та тема, которая казалась обоим декабристам настолько важной, что была ими включена в письма к императору, рисующие общую картину неблагополучия России, была обсуждаема и с их общим другом во время многочисленных разговоров на ту же тему, когда они беседовали «о желании преобразования России». Нет оснований для предположений, кто именно поставил тему первым, да это и не имеет важности. Важно, что сюжет мог родиться именно в процессе обоюдного обсуждения, общения друзей - совпадение мыслей слишком разительно.

Таким образом, имеются основания выдвинуть следующую гипотезу: замысел драмы «1812 год» родился у Грибоедова в результате общения с членами Северного общества декабристов, в частности с А. Бестужевым и Каховским, в период 1824-1825 гг.

После посещения Киева Грибоедов был занят историческими сюжетами («Федор Рязанский», трагедия о князе Владимире, драма из эпохи половецких набегов). Это также отодвигает предполагаемый период работы над темой «1812 год» ко времени пребывания в Петербурге.

Этот же общественный контекст питает содержательнейшую переписку Пушкина с Рылеевым и Бестужевым, яркие литературно-критические обзоры А. Бестужева. В эту же общественную обстановку, так сказать, погружен факт распространения «Горя от ума» среди декабристов и агитационное использование ими комедии. Эта же атмосфера воздействует на разгоревшуюся около «Горя от ума» полемику и поддерживает прогрессивную по содержанию защиту комедии декабристами от нападения литературных староверов. Декабристы познакомились с комедией именно в это время, признали ее своей, пропагандировали ее, выступили на ее защиту. Рассмотрим эти вопросы в следующей главе.

25

Глава II

Декабристы и «Горе от ума»

«Горе от ума» является замечательным примером произведения, которое возникло и развивалось в глубокой связи с общественным движением своего времени. Оно окружено кипением политической мысли своей эпохи. Оно даже и писалось почти что в присутствии людей, имевших непосредственное отношение к движению декабристов: первые два акта создавались в значительной мере в Грузии на глазах лучшего друга Грибоедова - Кюхельбекера, сцены комедии читались ему сейчас же, как только возникали.

Вторые два акта создавались в тульской деревне бывшего члена Союза Благоденствия С. Бегичева, также читались ему по мере возникновения сцен, обсуждались вместе с ним. Эти два декабристских имени сопровождают самое рождение пьесы. Известно даже, что Грибоедов учел какие-то замечания Бегичева и сжег некоторые места рукописи, затем вновь написав их с поправками.

Московские декабристы и их друзья, вероятно, познакомились с пьесой в числе первых. Так как Грибоедов начал читать свою комедию еще в Москве, то не приходится сомневаться в том, что такие близкие и душевные его друзья, как Кюхельбекер, например, вероятно, были в числе первых слушателей. Бегичев свидетельствует: «Слух об его комедии распространился по Москве, он волею и неволею читал ее во многих домах».

Близкий к декабристским кругам П.А. Вяземский также познакомился с комедией еще в Москве, об этом свидетельствует цитируемое ниже письмо Грибоедова к Вяземскому от 21 июня 1824 г. Слух о новой пьесе проник в круг петербургских декабристов еще до приезда Грибоедова в Петербург. Декабрист А. Бестужев еще до появления Грибоедова в столице получил о нем и, очевидно, о его комедии восторженные письма из Москвы от «юных друзей моих». Отметим, что и Пушкин что-то знал о комедии в своей михайловской ссылке еще до приезда к нему Пущина с копией «Горя от ума» в январе 1825 г.; об этом свидетельствует Пущин, сообщающий, что Пушкин был очень доволен рукописной комедией Грибоедова, «до того ему вовсе почти незнакомой».

Ближайший Друг Грибоедова и декабристов А.А. Жандр окружил своим вниманием комедию и ее автора в Петербурге. В истории грибоедовского текста одна рукопись по праву носит название «жандровской». Д.А. Смирнов записал со слов Жандра: «Когда Грибоедов приехал в Петербург и в уме своем переделал свою комедию, он написал такие ужасные брульёны, что разобрать было невозможно. Видя, что гениальнейшее создание чуть не гибнет, я у него выпросил его полулисты. Он их отдал с совершенной беспечностью.

У меня была под руками целая канцелярия: она списала "Горе от ума" и обогатилась, потому что требовали множество списков. Главный список, поправленный рукою самого Грибоедова, находится у меня». Н.К. Пиксанов справедливо полагает: «Несомненно, что это была первая серия списков комедии, пошедших по России. И несомненно также, что списки, вышедшие из канцелярии Жандра, копировались с первого "главного списка" (а затем, конечно, один с другого)».

Ранее неизвестное письмо Грибоедова к П.А. Вяземскому от 21 июня 1824 г. из Петербурга содержит новые данные о распространении комедии в списках: «Любезнейший князь, на мою комедию не надейтесь, ей нет пропуску, хорошо, что я к этому готов был и, следовательно, судьба лишнего ропота от меня не услышит, впрочем, любопытство многих увидать ее на сцене или в печати или услышать в чтении послужило мне в пользу, я несколько дней сряду оживился новой отеческой заботливостью, переделал развязку, и теперь, кажется, вся вещь совершеннее, потом уже пустил ее в ход, вы ее на днях получите». В этом тексте Грибоедов, несомненно, имеет в виду ту переделку развязки, о которой он более подробно писал Бегичеву в известном июльском письме из Петербурга (1824). Конец цитаты содержит свидетельство  о том, что около 21 июня копии комедии - очевидно из жандровской серии - уже стали распространяться: Грибоедов отсылает Вяземскому одну из копий.

Несомненно, что тогда же, летом 1824 г., копии из этой же первой жандровской серии стали попадать и в руки декабристов, а также переписываться ими. Декабрист Александр Семенович Гангеблов позже рассказывал, что обладал копией «Горя от ума», «снятой мною еще в Петербурге вскоре после того, как сам Грибоедов читал (как говорили, в первый раз) это свое творение у Федора Петровича Львова».

Сличая это свидетельство с июльским письмом Грибоедова к Бегичеву из Петербурга (1824), приходим к выводу, что слух о первом чтении комедии у князя Львова, дошедший до декабриста, был едва ли правилен: Грибоедов перечисляет в письме к другу первые девять чтений комедии в Петербурге: он читал комедию Крылову, Жандру, Хмельницкому, Шаховскому, Гречу, Булгарину, Колосовой, Каратыгину и на обеде у Столыпина; в момент написания письма в перспективе у него было еще три чтения «в разных закоулках». Может быть, в числе этих «закоулков» и предполагалось чтение у Ф.П. Львова, однако ясно, что оно не было первым; Грибоедов не забыл бы упомянуть о нем по свежей памяти в письме к Бегичеву. Но все же слова Гангеблова - любопытное свидетельство того, что копии «Горя от ума» стали быстро попадать в руки декабристов.

Уже указывалось, что «вскоре после наводнения», то есть после 7 ноября 1824 г., декабрист Бестужев познакомился у Булгарина с отрывками из «Горя от ума», которые так потрясли его, что он сейчас же забыл свою старую неприязнь к Грибоедову: «Я поглотил эти отрывки; я трижды перечитал их. Вольность русского разговорного языка, пронзительное остроумие, оригинальность характеров и это благородное негодование ко всему низкому, эта гордая смелость в лице Чацкого проникли в меня до глубины души. "Нет, - сказал я сам себе, - тот, кто написал эти строки, не может и не мог быть иначе, как самое благородное существо“. Взял шляпу и поскакал к Грибоедову:

- Дома ли?

- У себя-с.

Вхожу в кабинет его. Он был одет не по-домашнему, кажется, куда-то собирался.

- Александр Сергеевич, я приехал просить Вашего знакомства. Я бы давно это сделал, если б не был предубежден против Вас... Все наветы, однако ж, упали пред немногими стихами Вашей комедии. Сердце, которое диктовало их, не могло быть тускло и холодно.

Я подал руку, и он, дружески сжимая ее, сказал:

- Очень рад Вам, очень рад! Так должны знакомиться люди, которые поняли друг друга».

Этот замечательный отрывок воспоминаний драгоценен прежде всего как свидетельство восприятия декабристами «Горя от ума». Оно сразу воспринималось как явление своего лагеря, сразу входило в сердца, Чацкий немедленно завоевывал декабристские симпатии.

Кроме того, приведенный выше отрывок дает основания датировать момент, когда довольно отдаленное знакомство А. Бестужева с Грибоедовым перешло в дружбу, это было «вскоре после страшного наводнения в Петербурге», то есть вскоре после 7 ноября 1824 г.

Создается впечатление, что каждый существенный шаг в жизни только что родившейся комедии сопровождается именами декабристов. Цензурные мытарства Грибоедова описаны в литературе. Уже 21 июня 1824 г. Грибоедову ясна невозможность напечатать свою комедию (ср. вновь найденное письмо к П.А. Вяземскому, цитированное выше), но он все же не прекращает борьбы за ее опубликование. Вот Грибоедов безуспешно хлопочет о пропуске комедии цензурой. Не с декабристом ли А. Одоевским ездит он к фон Фоку? По крайней мере, в октябре 1824 г. Грибоедов пишет Гречу: «Напрасно, брат, все напрасно. Я что приехал от Фока, то с помощию негодования своего и Одоевского, изорвал в клочки не только эту статью, но даже всякий писанный листок моей руки...» Как видим, негодование декабриста на запрещение комедии не знает границ.

Видя так рано декабриста А. Одоевского в совместных с Грибоедовым хлопотах по изданию комедии (и в совместном бешенстве от неудачи), заключаем, что Одоевский также был одним из первых декабристов, кто познакомился с полным текстом рукописи.

Цензурное разрешение на «Русскую Талию» было дано 15 ноября 1824 г., то есть как раз «вскоре после наводнения». Выхода в свет этого сборника в литературных кругах поджидали с нетерпением. Пушкин уже в первой половине ноября просит брата Льва прислать ему «Русскую Талию». Видимо, А. Бестужев и читал у Булгарина эти подготовленные к печати отрывки комедии. Свидевшись сейчас же после этого чтения с Грибоедовым, А. Бестужев стал просить у него рукопись «Горя от ума» «для прочтения» (ср. слова Грибоедова в письме к Бегичеву: «Все просят у меня манускрипта»). «Она у меня ходит по рукам, - отвечал Грибоедов, - но лучше всего приезжайте завтра ко мне на новоселье обедать... Вы хотите читать мою комедию - Вы ее услышите. Будет кое-кто из литераторов; все в угоду слушателей-знатоков: добрый обед, мягкие кресла и уютные места в тени, чтоб вздремнуть при случае».

А. Бестужев, разумеется, не замедлил явиться на другой день по приглашению. «Обед был без чинов и весьма весел». Чтение Грибоедова всегда оставляло неизгладимое впечатление: «Грибоедов был отличный чтец; без фарсов, без подделок он умел дать разнообразие каждому лицу и оттенять каждое счастливое выражение. Я был в восхищении».

Можно не сомневаться, что А. Бестужев, работавший тогда над своим обзором «Взгляд на русскую словесность в течение 1824 и начала 1825 годов» и близко подружившийся с Грибоедовым, также вскоре стал обладателем полной рукописи комедии: в упомянутом обзоре он пишет отдельно об отрывках, напечатанных в «Русской Талии», и отдельно о рукописной комедии. Вероятно, это и была первая рукопись «Горя от ума», поступившая в круг Рылеева и близких ему людей; если бы какая-либо рукопись комедии побывала тут ранее, Бестужев знал бы комедию до прочтения отрывков у Булгарина, между тем сам А. Бестужев свидетельствует, что до этого знал стихи комедии, лишь «изувеченные изустными преданиями».

Декабристы были душевно рады бурному успеху «Горя от ума». 15 января 1825 г. А. Бестужев пишет с удовлетворением В. Туманскому: «Здесь шумит - и по достоинству - Грибоедова комедия. Это - диво, и он сам пресвежая душа».

Из бестужевско-рылеевского гнезда рукопись «Горя от ума», очевидно, разлетелась по широкому кругу северных декабристов и пошла дальше в массу сочувствующих читателей как по писательской линии, так и по линии армии и флота. С нею, вероятно, сразу ознакомился только что вернувшийся 22 сентября 1824 г. из дальнего плавания на фрегате «Проворный» Николай Бестужев, а затем мичман 27-го флотского экипажа Петр Бестужев, плававший в Исландию на фрегате «Легкий».

Петр Бестужев списал отрывки «Горя от ума» в особую тетрадку, о которой шла речь на следствии, - она была захвачена при обыске. Вероятно, это были не копии отрывков, опубликованных в «Русской Талии», - экземпляр альманаха младший Бестужев мог бы легко достать у братьев или у Булгарина; вернее всего, это были именно опущенные в «Русской Талии» части текста, запрещенные цензурой. Из показаний на следствии видно, что с рукописью «Горя от ума» был знаком и другой моряк - декабрист Арбузов.

К этой же «морской группе» можно прибавить и близкого к Бестужевым декабриста Александра Петровича Беляева, также мичмана гвардейского экипажа. В своих воспоминаниях Беляев донес до нас замечательное свидетельство о впечатлении, которое производила в декабристской среде пьеса Грибоедова: «Комедия "Горе от ума" ходила по рукам в рукописи... слова Чацкого "все распроданы поодиночке" приводили в ярость».

Эта цитата общеизвестна и обошла всю грибоедовскую литературу, в частности и школьную. Однако эти слова никогда не цитируются в том широком контексте, рисующем общую обстановку эпохи, которому они принадлежат. Контекст драгоценен, так как показывает, в каком именно направлении воспринималось «Горе от ума», само явившееся элементом того общественного возбуждения, которое характеризует эпоху европейской революционной ситуации.

Декабрист Беляев пишет, что русские тайные общества «мало-помалу стали ревностными поборниками революции в России. Составлены были и конституции: умеренные монархические и радикальные республиканские, так что в период времени с 1820 года до смерти Александра I либерализм стал уже достоянием каждого мало-мальски образованного человека.

Частые колебания самого правительства между мерами прогрессивными и реакционными еще более усиливали желание положить конец тогдашнему порядку вещей; много также нашему либерализму содействовали и внешние события, как-то: движение карбонариев, заключение Сильвио Пелико Австрией; отмененный поход нашей армии в Италию, показывавший, что и Россия была готова следовать за Австрией в порабощении народов.

Имя Меттерниха произносилось с презрением и ненавистью; революция в Испании с Риэго во главе, исторгнувшая прежнюю конституцию у Фердинанда, приводила в восторг таких горячих энтузиастов, какими были мы и другие, безотчетно следовавшие за потоком. В это же время появилась комедия "Горе от ума" и ходила по рукам в рукописи; наизусть уже повторялись его едкие насмешки; слова Чацкого "все распроданы поодиночке" приводили в ярость; это закрепощение крестьян, 25-летний срок солдатской службы считались и были в действительности бесчеловечными. "Полярная звезда“, поэмы Рылеева "Войнаровский" и "Наливайко", Пушкина "Ода на свободу" были знакомы каждому и сообщались и повторялись во всех дружеских и единомысленных кружках».

Текст Беляева можно было бы и продолжить, однако и приведенная его часть показывает с большой убедительностью, что декабристы воспринимали «Горе от ума» как элемент общего революционного возбуждения своего времени, которым оно и было в действительности. Думается, что эта общеизвестная цитата гораздо больше говорит в своем контексте, нежели взятая разъединенно от него, - истинное ее значение понятно лишь в первом случае.

Вероятно, из рылеевского гнезда вылетела и та копия «Горя от ума», которую И.И. Пущин повез в подарок ссыльному Пушкину. Друг Рылеева И.И. Пущин, принявший его в тайное общество, сблизился с ним еще в 1823 г. Во время пребывания Грибоедова в Петербурге Пущин жил в Москве, занимая должность судьи; оба они - Рылеев и Пущин - своим примером стремились показать высокое назначение гражданской службы.

На рождество 1824 г. Пущин приехал к отцу в Петербург и повидался со всем близким ему декабристским кругом, дела которого всегда столь сильно его занимали. Он неоднократно виделся с Рылеевым, Бестужевым и очень интересовался грибоедовской комедией, поэтому, как уже указывалось, правдоподобно предположение, что друзья-декабристы познакомили его и с автором комедии, постоянно бывавшим в их кругу.

Задумав посетить ссыльного А.С. Пушкина, Пущин запасся в Петербурге рукописью «Горя от ума», чтобы повезти ее другу в подарок, - вероятно, он добыл эту рукопись в том же рылеевском декабристском кругу, где к рождеству 1824 г. должно уже было обращаться немало верных копий. Поездка декабриста в Михайловское и свиданье его с Пушкиным, рассказанные в  «Записках» Пущина о Пушкине, по праву пользуются широчайшей известностью в пушкинской литературе.

«Я привез Пушкину в подарок "Горе от ума", - пишет Пущин, - он был очень доволен этой тогда рукописной комедией, до того ему вовсе почти незнакомой. После обеда, за чашкой кофе, он начал читать ее вслух: но опять жаль, что не припомню теперь метких его замечаний, которые, впрочем, потом частию появились в печати».

Чтение рукописи было прервано приходом монаха-соглядатая. Пушкин торопливо прикрыл ее толстым томом Четьи-Миней. По уходе монаха Пушкин «как ни в чем не бывало продолжал читать комедию - я с необыкновенным удовольствием слушал его выразительное и исполненное жизни чтение, довольный тем, что мне удалось доставить ему такое высокое наслаждение». Пущин повез Рылееву ответное письмо от Пушкина и отрывок «Цыган».

Чтение «Горя от ума» Пушкиным можно, таким образом, точно датировать: 11 января 1825 г., после обеда. Пушкин, несомненно, осведомился от Пущина о частых встречах Рылеева, Бестужева и Грибоедова, так как знаменитое письмо Пушкина к А. Бестужеву о «Горе от ума» (от конца января 1825 г.) содержало слова: «Покажи это Грибоедову». В параллель к этому можно вспомнить пушкинские слова «не во гнев Грибоедову» в мартовском письме к брату Льву, - Пушкин ощущает себя как бы в непосредственном общении с Грибоедовым.

Пущин привез Пушкину рукопись в подарок 11 января, но ее уже нет дома в конце января, когда Пушкин пишет свое письмо Бестужеву о «Горе от ума», ибо Пушкин сообщает тут, что читал («слушал») комедию «только один раз. Эти замечания пришли мне в голову после, когда уже не мог я справиться (с рукописью. - М.Н.)». Очевидно, рукопись Грибоедова сейчас же ушла из Михайловского - не в Тригорское ли? Пушкин мог отдать ее сюда читать или, может быть, спрятать.

Наиболее позднее из дошедших до нас свидетельств о знакомстве декабристов с «Горем от ума» принадлежит Д.И. Завалишину. Он пишет в своих воспоминаниях о Грибоедове, что привез в Москву «полный экземпляр (рукописи «Горя от ума». - М.Н.), списанный мною еще весной того года в числе других, на квартире Одоевского, под общую диктовку, с подлинной рукописи Грибоедова, даже с теми изменениями, которые он делал лично сам, когда ему сообщали по его же собственной просьбе некоторые замечания, особенно на те выражения, которые все еще отзывались как бы книжным языком. Я имею основание думать, что если и другой кто привозил в Москву рукописи "Горе от ума", то мой экземпляр был из всех привезенных туда и самый полный, и самый исправный».

В своих «Записках декабриста» Завалишин пишет о том же: «Литературные деятели (очевидно, имеются в виду Рылеев, Бестужев, Грибоедов. - М.Н.) захотели воспользоваться предстоящими отпусками офицеров для распространения в рукописи комедии Грибоедова "Горе от ума", не надеясь никаким образом на дозволение напечатать ее. Несколько дней сряду собирались у Одоевского, у которого жил Грибоедов, чтоб в несколько рук списывать комедию под диктовку... на мою долю досталось первому привезти эту комедию в Москву и в Казань».

Последнее замечание требует поправки, и ее сделал сам Завалишин в приведенных выше воспоминаниях о Грибоедове, где он признает наличие в Москве многих экземпляров «Горя от ума» до его приезда. Завалишин поехал в Москву осенью 1825 г. К этому времени рукописи «Горя от ума» уже давно были у П.А. Вяземского, В.Ф. Одоевского и ряда других московских литераторов. Москвич М.А. Дмитриев, разразившийся против «Горя от ума» статьей, опубликованной в Москве в 1825 г., вероятно, также имел рукописный экземпляр «Горя от ума» много ранее этой даты, не говоря уже о Н. Полевом, высказавшемся еще раньше, в январе 1825 г.

Но особенно важно в свидетельстве Завалишина другое; он говорит о замечательном факте: декабристы признали «Горе от ума» своим, они сделали пьесу агитатором за свое дело. Переписка ее в несколько рук на квартире Одоевского «с подлинной рукописи Грибоедова» (факт этот остался неизвестен следствию) есть не только факт, говорящий об использовании комедии в целях агитации, но и акт творческого содружества с писателем: сам Грибоедов присутствует при этой диктовке, просит делать ему замечания, учитывает их, работает над еще большим приближением языка комедии к разговорному. Вместе с этим мы получаем еще новое свидетельство о роли декабристов как распространителей комедии. Она делается агитационным документом декабризма - «эмиссары» или «комиссары» тайного общества, едущие в провинцию, имеют двоякую цель: распространять либеральные идеи и исследовать общее положение с целью предстоящего переворота.

«В Москве остановился я в доме Ивана Николаевича Тютчева, супруга которого была родная сестра моей мачехи, - пишет далее Завалишин в своих воспоминаниях о Грибоедове. - Привезенным мною экземпляром "Горя от ума" немедленно овладели сыновья Ивана Николаевича, Федор Иванович (известный поэт, с которым мы жили вместе в Петербурге у графа Остермана-Толстого) и Николай Иванович - офицер гвардейского генерального штаба, а также и племянник Ивана Николаевича, Алексей Васильевич Шереметев, живший у него же в доме (в Армянском переулке, где ныне заведение Горихвостова).

Как скоро убедились, что списанный мною экземпляр есть самый лучший из известных тогда в Москве, из которых многие были наполнены самыми грубыми ошибками и представляли сверх того значительные пропуски, то его стали читать публично в разных местах и прочли у княгини Зинаиды Волконской, за что и чтецам и мне порядочно-таки намылила голову та самая особа, которая в пьесе означена под именем княгини Марии Алексеевны».

Далее Завалишин вспоминает, как «Горе от ума» читалось в Москве на обедах у декабриста Оржицкого, у которого бывал и П.А. Вяземский. Текст Завалишина дает, таким образом, сведения еще об одном имени декабристского читателя комедии - Оржицком, а сверх того, рисует живую картину содействия декабристов дальнейшему распространению комедии.

К весне 1825 г. относится и другой ценный факт, говорящий об интересе декабристов к постановке комедии Грибоедова на сцене: воспитанники Театральной школы задумали поставить «Горе от ума», представление было назначено на 18 мая 1825 г., но не состоялось благодаря вмешательству Милорадовича и наложенному им запрещению. На репетициях мы опять-таки встречаем Грибоедова вместе с декабристами А. Бестужевым и В. Кюхельбекером; участник этих репетиций П.А. Каратыгин (он играл Репетилова) свидетельствует, что Грибоедов на репетицию «привел с собой А. Бестужева и Вильгельма Кюхельбекера, и те также нас похваливали».

К сожалению, у нас нет данных для выяснения отношений Южного общества к комедии и распространения «Горя от ума» среди южных декабристов. Из глухого упоминания на следствии кн. Барятинского, показавшего, что он лично не знаком с «сочинителем Грибоедовым», мы можем заключить, что ближайший друг Пестеля Барятинский, сам причастный к литературе, знал, что Грибоедов - «сочинитель», а стало быть, вероятно, знал и важнейшее произведение Грибоедова.

Многочисленные приезды южан на север, - мы упоминали уже о разъездах Повало-Швейковского, Волконского, обратной поездке с севера на юг Бригена, а более всего, конечно, С. Трубецкого, чрезвычайно интересовавшегося литературой человека, - конечно, могли сопровождаться и, вероятно, сопровождались привозом рукописи «Горя от ума» на юг. Говоря о московской группе декабристов, нельзя не вспомнить, что Скалозубы упомянуты как нарицательное имя в «Записках» Якушкина («На каждом шагу встречались Скалозубы...»).

Трудно предположить, чтобы это обнаруживаемое текстом мемуаров знакомство автора с комедией восходило ко времени после ареста по делу декабристов. Весь 1824 и 1825 гг. Якушкин прожил в своей смоленской деревне Жукове и вернулся в Москву с семьею только 8 декабря 1825 г. Через очень короткое число дней ему уже было не до литературы - он был арестован. Поэтому можно предположить, что уже в конце 1824 г. или в 1825 г. какой-то экземпляр комедии дошел до смоленских имений. Не Кюхельбекер ли, побывавший у родных в Крашневе, оказался распространителем комедии в смоленской глуши?

Такова общая картина отношения декабристов к комедии и распространения «Горя от ума» в декабристской среде в той мере, в какой это поддается восстановлению на основе документального материала. Нет ни малейших сомнений, что реальная картина распространения «Горя от ума» среди декабристов и их содействия дальнейшему ее распространению стократно богаче только что обрисованной.

Подводя итоги этой части исследования, можно кратко сказать: комедия родилась на глазах у декабристов, они были свидетелями ее возникновения, они обсуждали ее с автором еще тогда, когда она писалась, они восторженно приветствовали ее, когда она была завершена, признали ее своей, а ее автора - «своим», они совместно с автором ободряли молодых актеров во время первой попытки поставить комедию на сцене, они совместно с автором были в бешенстве от цензурных преград и невозможности ни напечатать пьесу, ни представить на театре, они были активными агитаторами за пьесу и ее распространителями.

Замечу для полноты картины, что свидетельство о последнем штрихе, наложенном автором на текст комедии, также является декабристским свидетельством. Его разбор вводит нас в интересный и немаловажный для дальнейшего исследования вопрос: когда закончил Грибоедов работу над комедией? Н.К. Пиксанов категорически утверждает, что к осени 1824 г. комедия была уже совершенно закончена, на нее был наложен последний авторский штрих. Однако последнее из известных нам свидетельств о работе Грибоедова над комедией (свидетельство декабриста Завалишина) говорит о том, что весной 1825 г. Грибоедов, находясь в декабристском окружении, еще работал над «Горем от ума».

Необходимо условиться, что понимать под «концом работы» художника над художественным произведением. Если понимать под этим завершение основного сюжета, раскрытие его в существеннейших элементах, дата будет одна. Если понимать под концом работы нанесение последней известной нам авторской поправки, «штриха», в уже завершенный в основном текст, получим другую дату.

В первом смысле датой окончания комедии надо, по-видимому, счесть дни переезда Грибоедова в Петербург и первые дни пребывания в Петербурге (самый конец мая - начало июня 1824 г.), когда он придумал и оформил новый вариант развязки. Это - дата возникновения крупного нового текста в заключительной части пьесы. Грибоедов писал об этом С. Бегичеву: «Кстати, прошу тебя моего манускрипта никому не читать и предать его огню, коли решишься: он так несовершенен, так нечист; представь себе, что я с лишком восемьдесят стихов или, лучше сказать, рифм переменил, теперь гладко, как стекло. Кроме того, на дороге мне пришло в голову приделать новую развязку; я ее вставил между сценою Чацкого, когда он увидел свою негодяйку со свечою над лестницею, и перед тем, как ему обличить ее; живая, быстрая вещь, стихи искрами посыпались в самый день моего приезда».

Грибоедов приехал в Петербург 1 июня 1824 г., - это и дает основания датировать описанную выше авторскую работу. Вновь найденное письмо Грибоедова к П.А. Вяземскому уточняет длительность этой работы. Грибоедов пишет: «Я несколько дней сряду оживился новой отеческою заботливостью, переделал развязку и теперь, кажется, вся вещь совершеннее». Эти «несколько дней», очевидно, - первые дни июня 1824 г.

Если же считать временем завершения работы дату последней из авторских поправок, «штрихов», то свидетельство о таковых донесено до нас в только что цитированных «Записках» Д.И. Завалишина. Мы узнаем из них, что весной 1825 г. при переписке комедии декабристами в несколько рук Грибоедов все еще вносил поправки в комедию. Это наиболее позднее из всех дошедших до нас свидетельств о поправках текста Грибоедовым.

Датировку этого факта Д.И. Завалишиным весною 1825 года Н.К. Пиксанов считает мало правдоподобной и легко решается «передвинуть» показание Завалишина «к тому же 1824 году». Однако весною 1824 г. Д.И. Завалишин при всем желании не мог заниматься перепиской комедии Грибоедова, так как находился в это время в дальнем плавании у берегов Калифорнии и вернулся в Петербург лишь 3 ноября 1824 г. Завалишин познакомился с Рылеевым в самом начале 1825 г. и лишь после этого вошел в круг знакомств его группы. Таким образом, показание Завалишина может быть отнесено только и единственно к весне 1825 г., так как позже (в конце мая) Грибоедов уже уехал из Петербурга в Киев и больше не виделся с Завалишиным вплоть до своего ареста (1826).

При разборе декабристских отзывов о комедии обычно рядом с уже разобранным отзывом декабриста Беляева цитируют второе свидетельство, принадлежащее декабристу В. Штейнгелю. Это вошло, так сказать, в классический канон грибоедовской литературы. Однако надо признать, что свидетельство Штейнгеля едва ли относится к «Горю от ума», - оно говорит о чем-то другом. Как правило, оно цитируется с сильными сокращениями. Разберем весь текст в целом.

Следственный комитет обычно интересовался источниками декабристского вольнодумства и задавал подследственному лицу вопрос о том, какая именно литература способствовала развитию его либеральных идей. Подобный вопрос получил и декабрист В. Штейнгель. Не участвовавший непосредственно в восстании 14 декабря и значительно более старший по возрасту, чем остальные декабристы (родился в 1783 г., то есть в год восстания ему было 42 года), Штейнгель, как показывает его дело, был крайне заинтересован в том, чтобы создать у следователей представление о себе как о человеке чрезвычайно серьезном, уравновешенном и благоразумном и с этих позиций максимально использовать свою основную выгоду: он подробно знал о планах восстания, но на Сенатской площади в день восстания не был, хотя и был 14 декабря в Петербурге (он, как известно, писал проект полного текста Манифеста).

Этой тенденцией пронизаны все показания Штейнгеля. Отвечая на вопрос об истоках вольнодумства и о прочитанной литературе, Штейнгель и тут провел нужную ему линию и написал: «Теперь трудно упомнить все то, что читал и какое сочинение наиболее способствовало к развитию либеральных понятий, довольно сказать, что двадцать семь лет я упражнялся и упражняюсь в беспрестанном чтении: я читал Княжнина «Вадима» (даже печатный экземпляр), Радищева «Поездку в Москву», сочинения Фонвизина, Волтера, Руссо, Гельвеция, Попе, Парни, Грекура, Пиго Лебрена и проч.

Из рукописных разные сочинения (кому неизвестные?) Баркова, Нелединского-Мелецкого, Ясвитского, кн. Горчакова, Грибоедова и Пушкина. Сии последние вообще читал из любопытства и решительно могу сказать, что они не произвели надо мною иного действия, кроме минутной забавы: подобные мелочи игривого ума мне не по сердцу; но я увлекался более теми сочинениями, в которых представлялись ясно и смело истины, неведение коих было многих зол для человечества причиною. По совести сказать должен, что ничто так не озарило ума моего, как прилежное чтение Истории с размышлением и соображением».

Вчитываясь в это свидетельство, мы отчетливо замечаем, что речь идет о каком-то или о каких-то небольших по размеру вольнодумных сочинениях Грибоедова, а не о крупном произведении - комедии. Штейнгель явно относит к этому произведению или произведениям Грибоедова определение «мелочи игривого ума» и говорит о «минутной забаве». Все это никак не подходит к большой четырехактной пьесе. Существенно и то, что имя Грибоедова стоит в ряду авторов, прославившихся разнохарактерными вольнодумческими произведениями именно небольшого объема. Вспомним эпиграммы и «ноэли» вольнодумца XVIII в. Горчакова и вольнодумные стихи и эпиграммы Пушкина, имя которого Штейнгель упоминает непосредственно после имени Грибоедова.

Точный смысл показания декабриста Штейнгеля заставляет прийти к выводу, что в приведенном тексте вообще не идет речи о «Горе от ума», - о нем декабрист молчит, - но идет речь о каких-то известных современникам мелких вольнодумческих стихотворениях Грибоедова. Навстречу этому идет и известное свидетельство декабриста Завалишина, что некоторые грибоедовские стихотворения «не уступали, например, в резкости пушкинским стихотворениям известного направления».

Из дошедшего до нас крайне бедного грибоедовского стихотворного наследства разве что «Хищники на Чегеме» и обломок эпиграммы о пребывании под арестом в генеральном штабе могут быть отнесены к подобным стихам, и то с оговорками. Однако эти два небольших произведения Грибоедова еще не могли быть известны Штейнгелю, так как написаны первое осенью 1825 г. на Кавказе, а второе - уже после ареста.

Следовательно, Штейнгель имеет в виду какие-то другие небольшие по объему грибоедовские произведения. Сопоставляя все документальные свидетельства на эту тему, мы приходим к выводу, что эти мелкие «вольнодумные» стихотворения Грибоедова, к величайшему сожалению, до нас не дошли и что декабрист Штейнгель в своем показании имеет в виду именно их. К «Горю от ума» показание Штейнгеля не имеет отношения. Будем надеяться, что дальнейшие поиски в литературных архивах сделают нас обладателями и этих грибоедовских произведений.

*  *  *

Какова же была роль декабристов в ожесточенной литературной борьбе, разгоревшейся вокруг комедии в том же 1825 г., в конце которого произошло восстание 14 декабря, пресекшее полемику?

Если расположить полемику 1825 г. в строго хронологическом порядке цензорских разрешений на выход данного журнала, то первенство будет принадлежать «Мнемозине» В.К. Кюхельбекера и В.Ф. Одоевского, цензорское разрешение которой датировано 13 октября 1824 г. (хотя журнал и вышел в свет лишь в 1825 г.). Тут в общей редакционной статье говорилось о «Горе от ума» как о произведении, «истинно делающем честь нашему времени, блистающем всею свежестью творческого вымысла, заслуживающем уважения всех читателей, кроме некоторых привязчивых говорунов». Уже эта формулировка констатировала, хотя и в самой беглой форме, наличие спора о пьесе, причем «все читатели» пока что противопоставлялись «некоторым привязчивым говорунам».

В январе 1825 г. появилось в «Московском телеграфе» стихотворение В.К. Кюхельбекера, посвященное Грибоедову. В нем не говорилось прямым образом о комедии, но высокая похвала ее автору в момент, когда увлечение комедией охватило читающую Россию, говорила за себя. В январе 1825 г. в № 2 «Московского телеграфа» был напечатан в общем благожелательный отзыв Н.А. Полевого (рецензия на текст в «Русской Талии»), хотя и содержавший (как указал Н.К. Пиксанов, это может быть вставкой П.А. Вяземского) критические замечания, касавшиеся языка комедии.

Эта статья и явилась предлогом для М.А. Дмитриева, чтобы в марте 1825 г. обрушиться в «Вестнике Европы» на «Горе от ума». Первым прямым ответом Дмитриеву явился отзыв о пьесе, сделанный А. Бестужевым в его «Взгляде на русскую словесность в течение 1824 и начале 1825 годов» (цензорское разрешение - 20 марта 1825 г.). Самый контекст обзора был проникнут иронией по отношению к Дмитриеву. Отзыв о комедии Грибоедова помещен в обзоре непосредственно вслед за отзывом о Дмитриеве.

Вот формула перехода: «К числу театральных представлений принадлежит и "Творчество муз", пролог г. М. Дмитриева на открытие Большого московского театра. В нем, хотя форма и очень устарела, есть счастливые стихи и светлые мысли. Но все это выкупила рукописная комедия Грибоедова "Горе от ума", феномен, какого не видели мы от времен "Недоросля"». Казалось бы, «счастливые стихи» и «светлые мысли» незачем «выкупать». Оборот перехода разоблачал истинное суждение автора обзора о М. Дмитриеве.

А. Бестужев дал самый высокий отзыв о комедии. Формулы его стали знаменитыми и обошли грибоедовскую литературу. Мы коснемся существа его отзыва ниже, при анализе полемики.

26

*  *  *

21 апреля 1825 г. было дано цензорское разрешение на выход в свет 101-й книги «Сына отечества», где О. Сомов поместил обширную статью в защиту «Горя от ума» - одну из выдающихся работ, связанных с полемикой 1825 г.: «Мои мысли о замечаниях г[осподина] Мих. Дмитриева на комедию «Горе от ума» и о характере Чацкого». Пародируя подпись Ореста Сомова, «Пиллад Белугин» (А.И. Писарев), друг и единомышленник врага Грибоедова - М.А. Дмитриева, поместил в майской книжке «Вестника Европы» обширную ругательную статью о «Горе от ума», направленную против Сомова и носящую заглавие: «Несколько слов о мыслях одного критика о комедии "Горе от ума"».

В том же мае месяце 1825 г. В.Ф. Одоевский, скрывшийся под инициалами У. У., напечатал в «Московском телеграфе» статью «Замечания на суждения Мих. Дмитриева о комедии "Горе от ума"», в которой резко полемизировал с Дмитриевым и защищал комедию. В декабре 1825 г. тот же «Пиллад Белугин» ответил в «Вестнике Европы» длинной статьей «Против замечаний неизвестного У. У. на суждения о комедии "Горе от ума"».

На этом в декабре 1825 г. и прервалась полемика.

Именно декабристская критика отстаивала комедию Грибоедова и уясняла ее значение. Ряд имен критиков комедии из декабристского лагеря, напечатавших свои отзывы (А.А. Бестужев, О.М. Сомов, В.Ф. Одоевский), может быть дополнен именами лиц, не опубликовавших своих отзывов в печати, но оформивших их в письменном виде и предложивших их на обсуждение в декабристской среде. Это имена А.С. Пушкина (его знаменитое письмо А.А. Бестужеву) и С.Н. Бегичева, приславшего Грибоедову целую «тетрадку» в защиту «Горя от ума» от нападок Дмитриева, - она тоже обсуждалась среди декабристов. Вероятно, Бегичев взялся за перо сейчас же, как познакомился с возмутившей его статьей М. Дмитриева. Закончив свою «тетрадку» против критика, он прислал ее Грибоедову в Петербург.

Конечно, этот список критиков декабристского лагеря (А.А. Бестужев, О.М. Сомов, В.Ф. Одоевский, А.С. Пушкин, С.Н. Бегичев), дошедший до нас, не может считаться полным. Самое живое устное обсуждение комедии в декабристской среде несомненно. Едва ли какие-либо друзья Грибоедова, бывшие в Петербурге, остались в стороне от этого обсуждения, хотя их мнения и не дошли до нас. И Рылеев, и появившийся весною 1825 г. в Петербурге Кюхельбекер, и Николай Бестужев, и Д. Завалишин, и Арбузов, и Петр Бестужев, списавший отрывки «Горя от ума», и Каховский, обожавший литературу, не могли воздержаться от участия в обсуждении комедии.

Мнение В. Кюхельбекера, хотя и не попавшее в то время в печать, дошло до нас в позднейшем изложении его самого, - в его сибирском дневнике 1833 г. «Нападки М. Дмитриева и его клевретов на "Горе от ума" совершенно показывают степень их просвещения, познаний и понятий. Степень эта истинно незавидная», - пишет Кюхельбекер, полагающий, что комедия Грибоедова «чуть ли не останется самым лучшим цветком нашей поэзии от Ломоносова до известного мне времени».

Мнения о комедии декабристов Якушкина и Беляева, чрезвычайно ясно выраженные в их мемуарах и совпадающие в основной оценке с мнениями перечисленных декабристов, также должны быть приняты во внимание.

После всего сказанного ясно, что выступления в печати А. Бестужева, О.М. Сомова (Петербург) и тесно связанного в этот момент и с Грибоедовым и с Кюхельбекером В.Ф. Одоевского (Москва) не могут рассматриваться изолированно. Это - мнение общественной группы, течения. Близость в это время (по 1825 г.) к декабристам В. Одоевского - вне сомнения, об этом свидетельствует в своих «Записках» хорошо знавший В. Одоевского А.И. Кошелев. Далее будет показано, что занятая этой группой позиция тесно связана с общими взглядами декабристов на русскую литературу и ее значение.

Появляющийся в Петербурге, на рождестве 1825 г., И.И. Пущин - очевидно, новый участник живого обсуждения комедии среди декабристов, а также, как уже указывалось, живая связь их с Пушкиным. Пущин был первым слушателем метких замечаний Пушкина и, очевидно, первым передатчиком Пушкину мнений декабристов о комедии. В конце января 1825 г. декабристская группа в лице А. Бестужева уже получает знаменитое письмо Пушкина о «Горе от ума», которое адресовано также и Грибоедову («Покажи это Грибоедову»). Оно становится достоянием всей декабристской группы и, конечно, горячо обсуждается.

Примерно в то же время, в январе 1825 г., Грибоедов получает письмо о «Горе от ума» от Катенина, содержащее «жестокую и вовсе несправедливую» критику комедии, видимо, прежде всего со стороны композиционной и с точки зрения старой классической школы. К сожалению, письмо Катенина не дошло до нас. Но, насколько можно судить о тематике упреков Катенина по ответному письму Грибоедова (писанному в два приема - в январе и затем 14 февраля 1825 г.), Катенин не задевал в своей критике идеологической стороны пьесы - он критиковал более всего композицию.

Он находил «главную погрешность в плане», по-видимому, упрекал в какой-то «неполноте», ибо Грибоедов, характеризуя композицию, заключает словами: «Что же может быть полнее этого?» Катенин далее находил, что «сцены связаны произвольно», «характеры портретны» и «дарования более, нежели искусства»; последние три положения - его личные формулировки, что оттенено в грибоедовском ответе через подчеркивание, показывающее, что в письме Грибоедова эти тексты даны в качестве цитат Катенина.

Письмо Катенина также немедленно стало достоянием всего круга грибоедовских знакомых, о чем пишет сам Грибоедов Катенину. Вслед за этим в марте вся декабристская группа знакомится с отзывом «марателя Дмитриева», вызывающим взрыв всеобщего возмущения. Ответ немедленно пишет общий декабристский друг и единомышленник О.М. Сомов. Примерно около того же времени в Петербург приходит «тетрадка» Бегичева, также подвергающаяся общему обсуждению, но не напечатанная. В борьбу с Сомовым вступает затем А.И. Писарев - «Пиллад Белугин». Декабристскую позицию отстаивает одновременно В.Ф. Одоевский в «Московском телеграфе».

Если мы вспомним, какое огромное значение придавали декабристы еще в эпоху Союза Благоденствия созданию национальной русской комедии, с каким нетерпением ждали ее, как около этой проблемы уже произносилось имя Грибоедова (на заседаниях «Зеленой лампы»), мы поймем то сильнейшее движение, в которое привела комедия Грибоедова декабристов как критиков, как литераторов.

Проанализируем полемику 1825 г. по существу. Линию защиты комедии ведут прежде всего декабристские критики (ее в основном поддерживают в тот момент также Н. Полевой и Ф. Булгарин). Разберемся во мнениях столкнувшихся сторон. Антагонистичность мнений вне сомнения.

Конечно, обе столкнувшиеся стороны знали комедию целиком в рукописном виде, а не судили о ней только по отрывкам в «Русской Талии». А. Бестужев прямо пишет в своем обзоре о рукописной комедии (там же он отмечает и рукописную поэму Пушкина «Цыганы»). Бестужев отдельно, несколько ниже, выделяет вопрос о «Русской Талии», которая «между многими хорошими отрывками заключает в себе 3-е действие комедии "Горе от ума", которое берет, безусловно, преимущество над другими». Однако неопубликованность пьесы в целом и в силу этого цензурные преграды в ее обсуждении крайне стесняли полемику.

Позже в грибоедовской литературе высказывалось мнение, что полемика 1825 г. отличается тем, что «критики говорили о всей пьесе, хотя формально должны были считаться только с фрагментами "Русской Талии"». Проверка этого положения показывает, что оно крайне преувеличено и не соответствует действительности: цензура мешала декабристской стороне развернуться, нередко придавала декабристской полемике сдавленную форму, что будет показано ниже.

Критики могли сколько угодно думать обо всей комедии, известной им в рукописи, но говорить о ней в печати они не могли: в критике нет ни одной цитаты из не пропущенных цензурою частей пьесы, ни одного прямого указания на ее ход в целом. Сомов был вынужден прямо написать: «Не следуя за ходом целой комедии до самой развязки, я должен ограничиться тем, над чем г. Дмитриев произнес строгий свой суд, а именно отрывками, помещенными в "Русской Талии"». Еще горше звучит признание Сомова: «В доказательствах не было бы недостатка, но они завлекли бы меня слишком далеко». Поэтому в полемике 1825 г. важнейшие вопросы приходилось ставить сдавленно, а свободно и широко, нарушая пропорции существа дела, говорить о второстепенных подробностях, отдельных выражениях пьесы и т. п.

Основным вопросом полемики был вопрос о соответствии изображенного в пьесе - реальной действительности. Привнося позднейшую терминологию, мы могли бы сказать так: спор шел прежде всего о том, реалистична ли пьеса. Дмитриев утверждал, что пьеса не отразила действительности, что господин Грибоедов «не совсем попал на нравы того общества, которое вздумал описывать», и даже находил, что в комедии имеется «грубая ошибка против местных нравов».

Декабристская критика, наоборот, утверждала, что «Горе от ума» отражает действительность, что оно есть «живая картина московских нравов» (А. Бестужев), «живая картина живого общества» (Сомов), и находила, что противники узнали себя и потому бесятся, так как оскорблены «зеркальностью сцен» (А. Бестужев). Декабристская критика с возмущением восклицала: «Кто из ваших читателей вам поверит, что г. Грибоедов не попал на нравы описанных им обществ?» (В. Одоевский).

Декабристская критика полагала, что беспристрастные судьи, «смотря на произведение г. Грибоедова, находят не одни портреты, но и целую картину весьма верною...» (Сомов). В параллель к этому нельзя не привести свидетельство декабриста Якушкина: «На каждом шагу встречались Скалозубы», прямым образом говорящее о соответствии образов комедии действительности. В соответствии с этим же и Н. Полевой приходил к выводу, что еще ни в одной комедии «не находили мы... таких живых картин общества, какие находим в комедии "Горе от ума". Загорецкий, Наталья Дмитриевна, князь Тугоуховский, Хлёстова, Скалозуб списаны мастерской кистью».

Ясно, если противники «Горя от ума» выдвигали обвинение, что пьеса не отражала действительности, а изобразила нечто вымышленное, нереальное, то они же должны были поставить вопрос об истоках этой нереалистической комедии и найти причину ее появления не в условиях реальной жизни, а в литературном заимствовании. Так и произошло. Антигрибоедовский лагерь критиков стал утверждать, что «Горе от ума» не произведение, давшее живую картину московских нравов, а якобы подражательная, неоригинальная пьеса, сколок с виландовых «Абдеритов», а Чацкий - копия, причем, как и подобает копии, ухудшенная - с виландова Демокрита (Дмитриев); «Молиеров мизантроп в мелочах и в карикатуре» (Дмитриев). Вот в этот момент и родилась печально знаменитая литературоведческая тема о происхождении «Горя от ума» от каких-то заимствований и образцов, тема, которой «посчастливилось» стать предметом обширных монографий, свидетельствовавших о зря потраченном времени.

Декабристская критика решительно отвергла это обвинение. Сомов детально, со справками из подлинника Виланда, доказал бессмысленность сопоставления и характеризовал сравнение с Виландом вообще как лишнее и неудачное. Важный и еще до нашего времени не изученный в полной мере вопрос о новой комедийной форме в «Горе от ума» и о решительных нарушениях классического канона поставила именно декабристская критика 1825 г. Первый указал на это А. Бестужев, остроумно заметив: «Люди, привычные даже забавляться по французской систематике, говорят, что автор не по правилам нравится - но пусть их говорят, что им угодно».

Сомов высказал по этому же вопросу ряд продуманных и глубоких соображений; он отметил, что сочинитель комедии «не шел и, как видно, не хотел идти тою дорогой, которую углаживали и, наконец, истоптали комические писатели от Мольера до Пирона и наших времен. Посему обыкновенная французская мерка не придется по его комедии, здесь нет ни плута слуги, около которого вьется вся интрига, нет ни jeune premier... ни père noble, ни raisonneur, словом, ни одного сколка с тех лиц, которых полное число служит во французских театрах уставом для набора театральной челяди.

В первом явлении первого действия не выведены слуга и служанка или два другие из действующих лиц, чтоб высказывать зрителям или читателям характеры главных лиц комедии и вместе с тем сообщить наперед, в чем состоит завязка пьесы. Здесь характеры узнаются и завязка развертывается в самом действии». В. Одоевский прямо противопоставил «Горе от ума» французским подражательным пьесам и метко указал: «У одного Грибоедова находим мы колорит русской».

У противников комедии, отрицавших соответствие ее содержания с действительностью, естественно, возникало и отрицательное мнение о противоположности столкнувшихся лагерей. Никакой противоположности Чацкого и противостоящего лагеря они не желали признавать: господин Грибоедов «не совсем попал на нравы того общества, которое вздумал описывать, и не дал главному характеру надлежащей с ними противоположности» (Дмитриев).

Декабристская критика, наоборот, решительно утверждала, что Чацкий «составляет совершенную противоположность с окружающими его лицами» (В. Одоевский), что беспристрастные судьи находят «нравы общества схваченными с природы, а противоположность между Чацким и окружающими его весьма ощутительною. В доказательствах не было бы недостатка, но они завлекли бы меня слишком далеко» (Сомов).

Характерно, что оказалось невозможным привести всю полноту доказательств именно по вопросу о противоположности двух лагерей. «Я не вижу образованного общества, коим Чацкий окружен», - колко и верно возражает Сомов Дмитриеву и недоумевает, как не мог заметить Дмитриев вокруг Чацкого людей, «набитых предрассудками и закоснелых в своем невежестве».

Признание или непризнание противоположности героя с окружающим его обществом влекло за собою вопрос о композиции пьесы. Если этой противоположности не было и автор напрасно на нее предъявлял претензии, то о какой же завязке комедии можно было говорить? Не получалось ни завязки, ни внутреннего развития действия. Об этом Дмитриев и Писарев говорили особенно много и с жаром. Позже многочисленные критики, высказывавшиеся о том же, лишь развивали их мысли. Сомов, напротив, доказывал наличие завязки и развитие действия: «Завязка развертывается в самом действии; ничто не подготовлено, но все обдумано и взвешено с удивительным расчетом». Когда позже И.А. Гончаров раскрыл с таким искусством внутреннее движение любовной интриги в комедии, он раскрыл именно этот тезис декабристской критики.

Трафаретные требования, связанные с французским классическим шаблоном, тут опять-таки отпадали. А. Бестужев рассказывал в своих воспоминаниях о Грибоедове, как один из поэтов, присутствовавший на чтении комедии, повторял: «Великолепно!» после чтения каждого действия, а затем, выйдя в антракте и встретив Бестужева одного, сказал: «Великолепно! Но многое, многое надо переделать... что за комедия в четыре действия!» - «Неужели вы находите, что мало четырех колес для дрожек, на которых вы ездите?» - отвечал Бестужев и «оставил его проповедовать, как надобно писать театральные пьесы». Это замечание Бестужева - также элемент декабристской критики, отвергавшей литературный французский шаблон.

От суждения о художественных достоинствах комедии и о степени ее реалистичности критика легко переходила к вопросу о правоте героя. Удалось ли сделать его мнения убедительными, а поведение и вообще взаимоотношения с противостоящим лагерем - понятными и оправданными? Прав ли Чацкий? Нет, нет, - с бешенством кричал лагерь Дмитриева, - герой не прав, он - «сумасброд» (Дмитриев), он - бешеный, «Чацкий как с цепи сорвался» (Писарев), он отвечает на вежливые вопросы грубыми дерзостями, он действительно «не человек - змея», «мудрено ли, что от такого лица разбегутся» и «примут его за сумасшедшего». Ни о какой идейной правоте героя не может быть и речи, - Чацкий отличается каким-то «бранчивым патриотизмом» (Дмитриев), он «умничает», он «смешон». Характер главного героя необходимо «переменить», без этого «не стоит издавать пьесу» (Дмитриев).

Ярость Пиллада Белугина была индивидуализирована лишь некоторым повышенным интересом к «приличному» и «неприличному». Выписав с ужасом сентенцию: «Чтоб иметь детей, кому ума не доставало», и заметив, что слова «ни на волос любви» - «выражение неприличное», Пиллад Белугин заключал, что Чацкий «уезжает как селадон искать место, где есть уголок оскорбленному чувству». Любопытно, что уже в 1829 году пущена прочно утвердившаяся в позднейшей литературе клевета на Чацкого, что он-де «сердится за то, что мы не подражаем китайцам» (Дмитриев).

Чацкий прав, со страстным убеждением заявляла противная сторона. Декабристская критика считала героя «умным, пылким и добрым» (Сомов). «Чацкий до некоторой степени сбросил с себя иго светских приличий и говорит такие истины, которые другой, по совету Фонтенеля, сжал бы покрепче в руке» (Сомов). Чацкий - патриот. Всего загадочнее для Сомова было обвинение его в «бранчивом патриотизме».

Сомов с достоинством возражал зоилам Грибоедова: «Любовь к отечеству, изливающаяся в жалобах на то, что многие сыны его отстали от коренных доблестей своих предков и не достигли до настоящей степени образования, заняли у иностранцев только то, что вовсе недостойно подражания: роскошь, моды и полуфранцузский тон разговора, негодованье на то, что все чужеземное предпочитается всему отечественному, - вот бранчивый патриотизм Чацкого. И сие-то лицо с чувствами благородными и душою возвышенной, сей-то Чацкий, осуждающий одни старые и новые пороки и странности в земляках своих, есть, по словам г-на М. Дмитриева, сумасброд и молиеров мизантроп в мелочах и карикатуре...» (Сомов).

«Чацкий и прежде и после путешествия питает пламенную любовь к родине, уважение к народу и только сердится и негодует на грубую закоснелость, жалкие предрассудки и смешную страсть к подражанию чужеземцам, - не всех вообще русских, а людей некоторой касты» (Сомов).

«В Чацком действует патриотизм, доходящий до фанатизма» (В. Одоевский). Яркое впечатление от личности Чацкого вообще вошло в первое впечатление А. Бестужева от чтения отрывков «Горя от ума»: «Это благородное негодование ко всему низкому, эта гордая смелость в лице Чацкого проникла в меня до глубины души», - писал Бестужев в воспоминаниях о Грибоедове.

Однако у декабристского лагеря было и одно возражение по отношению к Чацкому. Как указывалось выше, Пушкин разделил вопрос об отношении к герою на две составные части: на оценку его идеологии, его мыслей и мнений - и на оценку его поведения. Первое было оценено Пушкиным самым высоким образом: «Все, что он говорит - очень умно». Второе же получило иную оценку - отрицательную. Чацкий обращается со своими умными речами к Фамусову, Скалозубу, на балу к московским бабушкам. - «Это непростительно. Первый признак умного человека - с первого взгляда знать, с кем имеешь дело». Уже отмечалось, что Пушкин мог так рассуждать с высоты опыта, приобретенного общественным движением к началу 1825 г., ранее он сам поступал иначе.

Чацкий создавался именно в годы южной ссылки Пушкина, когда еще не был вполне найден иной способ готовить преобразование родины, нежели агитацией, проповедью, словом. Тогда все декабристы «гремели», по словам Якушкина, против диких, крепостнических учреждений. Сомов включил попытку объяснить эту сторону поведения Чацкого в свою статью. Объяснение это не было вызвано какими-либо упреками Дмитриева или Писарева, - у них нет соответствующих критических замечаний.

Мне представляется это место статьи Сомова ответом на пушкинский упрек Чацкому в известном письме Пушкина Бестужеву о «Горе от ума». Сомов прежде всего полагает, что сам Чацкий считает, что «напрасно теряет речи», но не может удержаться в силу свойственной молодости заносчивости и нетерпеливости - пороков Чацкого. Это место сомовской статьи замечательно. Прежде всего, он указывает вновь на реализм Грибоедова, - его герой живой человек, а вовсе не заоблачное совершенство.

«Г. Грибоедов, сколько мог я постигнуть цель его, вовсе не имел намерения выставлять в Чацком лицо идеальное: зрело судя об искусстве драматическом, он знал, что существа заоблачные, образцы совершенства нравятся нам как мечты воображения, но не оставляют в нас впечатлений долговременных и не привязывают нас к себе». Сомов усматривает слабости Чацкого: Грибоедов «представил в лице Чацкого умного, пылкого и доброго молодого человека, но не свободного от слабостей; в нем их две, и обе почти неразлучны с предполагаемым его возрастом и убеждением в преимуществе своем перед другими.

Эти слабости - заносчивость и нетерпеливость. Чацкий сам очень хорошо понимает (и в этом со мною согласится всякий, кто внимательно читал комедию "Горе от ума"), что, говоря невеждам о их невежестве и предрассудках и порочным о их пороках, он только напрасно теряет речи; но в ту самую минуту, когда пороки и предрассудки трогают его, так сказать, за живое, он не в силах владеть своим молчанием: негодование против воли вырывается у него потоком слов колких, но справедливых. Он уже не думает, слушают и понимают ли его, или нет: он высказал все, что у него лежало на сердце - и ему как будто бы стало легче. Таков вообще характер людей пылких...»

Таким образом, Сомов согласился с Пушкиным, признав черту отрицательной. Он даже отнес ее за счет «слабостей» героя - заносчивости и нетерпеливости, свойственных молодости. Однако он глубоко смягчил упрек, выразив убеждение, что сам Чацкий понимает, что «напрасно теряет речи». В тактике и в понимании «способов действия» общественное движение 1825 г. намного выросло по сравнению со временами Союза Благоденствия, - и Пушкин и Сомов в отношении своем к поведению героя отражали этот рост.

В.Ф. Одоевский поддерживал этот же взгляд и относил к Чацкому слова: «не терпит сердце немоты».

Можно уже предчувствовать, что оба лагеря критиков разойдутся в оценке языка комедии. Староверы всячески охуляли прославленный язык «Горя от ума»: язык этот «жесткий, неровный и неправильный», «совсем не разговорный, а книжный» (Дмитриев), в комедии «сряду тысячи дурных стихов» (кстати, во всей комедии вообще немногим более двух тысяч стихов). Утверждалось, что Софья и Чацкий говорят «наречием, которого не признает ни одна грамматика, кроме, может быть, лезгинской» (Писарев; намек на кавказское пребывание Грибоедова). Лучше-де просить автора совсем не издавать комедию, пока он «не исправит слога» (Дмитриев).

«Кто, кроме лезгинца, скажет девушке: "Вы уж на ногах"?» Фраза «верст больше семисот пронесся» - «непозволительна в языке разговорном», «"Вдвоем - мы мочи нет друг другу надоели" - лезгинская фраза» (Писарев). Подобными выписками испещрены целые страницы Пиллада Белугина. В противоречие с этими утверждениями декабристская критика справедливо отмечала высокие качества языка. Подчеркивались «невиданные доселе беглость и природа разговорного русского языка в стихах» (А. Бестужев). Грибоедов «соблюл в стихах всю живость языка разговорного» (Сомов).

В полном соответствии с этим В. Кюхельбекер позже разбирал язык «Горя от ума» в своем сибирском дневнике, и этот разбор остается и поныне одним из самых тонких и вдумчивых разборов языка прославленной комедии. «Другой упрек касается неправильностей, небрежностей слога Грибоедова, и он столь же мало основателен, - писал В. Кюхельбекер. - Ни слова уже о том, что не гг. Писаревым, Дмитриевым и подобным молодцам было говорить о неправильностях, потому что у них едва ли где найдется и 20 стихов сряду без самых грубых ошибок грамматических, логических, ритмических, словом, каких угодно.

Но что такое неправильности слога Грибоедова (кроме некоторых и то очень редких исключений)? С одной стороны, опущения союзов, сокращения, подразумевания, с другой - плеоназмы, словом, именно то, чем разговорный язык отличается от книжного... Какому-то философу, давнему переселенцу, но все же не афинянину, сказала афинская торговка: "Вы иностранцы". - "А почему?" - "Вы говорите слишком правильно; у вас нет тех мнимых неправильностей, тех оборотов и выражений, без которых живой разговорный язык не может обойтись, но о которых молчат ваши грамматики и риторики"».

Высоко оценила декабристская критика и самое стихосложение «Горя от ума». «Что касается до стихосложения, то оно таково, какого должно желать в русской комедии и какого мы доныне не имели» (Сомов ). В полном соответствии с декабристской оценкой стояла оценка языка комедии Пушкиным: «О стихах я не говорю: половина должны войти в пословицу». Когда, развивая эту же пушкинскую мысль, В.Ф. Одоевский в своей статье писал, что слыхал «целые разговоры, взятые из "Горя от ума"», Пиллад Белугин издевательски требовал представить узаконенное число свидетелей, объявлял говорящих глупцами, которые сами не в состоянии связать двух мыслей, раз заимствуют целые разговоры, и отпускал пошлости, спрашивая, были ли эти говорящие трезвы, а то пьяный кого хочешь может процитировать... Так яростно, прибегая к оружию клеветы и пошлости, напала критика на великую русскую комедию в первый же год ее распространения.

Совершенно ясно, что те два лагеря, которые существовали в действительности и были отражены в комедии, вновь заявили о своем существовании - уже при обсуждении написанной комедии в полемике 1825 г. Да иначе и быть не могло. Самое любопытное то, что критики великолепно сознавали себя людьми разных партий, противоположных мировоззрений. Эту противоположность приходится не только видеть в самом существе вопросов, поднятых полемикой, они прямо и открыто формулированы враждующими сторонами, об этом можно прочесть в самой критике: «Чтобы рассматривать ее [комедию] с настоящей точки зрения, должно откинуть пристрастие духа партии и литературное староверство» (Сомов). «У всякого есть свое стеклышко, сквозь которое он смотрит на так называемый свет.

Немудрено, что у г. Грибоедова и г. Дмитриева сии стеклышки разного цвета. К этому надобно прибавить и разность высоты подзорного места, с которого каждый из них смотрит в свое стеклышко» (Сомов). Сомов процитировал известную басню, говоря о себе, что он «не того прихода», что Пиллад Белугин. Тот с восторгом подхватил сравнение: «Г. Дмитриев, с своей стороны, может сказать, что г. Сомов хвалит "Горе от ума", бывши одного прихода с автором». Простая фраза Сомова «Чацкий и прежде и после путешествия питает пламенную любовь к родине» вызывает ядовитую реплику Пиллада Белугина: «Мудрено, чтоб г. Сомов знал Чацкого прежде путешествия». Лагерь староверов чувствовал за несколькими декабристскими критиками многочисленных сторонников, и Писарев с бессильной яростью называл В. Одоевского «тысяча первым защитником "Горя от ума"».

Вообще «староверов» раздражал даже самый факт полемического оживления, и Пиллад Белугин злобно писал: «"Горе от ума" недостойно чрезмерных похвал одной половины литераторов и чрезмерной нападки другой половины». Он негодовал на то, что «рукописная комедия "Горе от ума" произвела такой шум в журналах, какого не производили ни "Недоросль", ни "Ябеда"». С этим перекликался и раздраженный вопрос П.А. Вяземского, занявшего крайне половинчатую и в общем неблагожелательную позицию по отношению к «Горю от ума»: «Что скажешь ты о глупой войне за и против Грибоедова?» - писал он Пушкину 7 июня 1825 г.

Конечно, старая вражда Писарева и Дмитриева к Грибоедову по поводу его эпиграммы и в связи с его московскими литературными отношениями могла сыграть некоторую роль в резкости нападок противной стороны. Однако существо дела не в этом. Оба критика действительно принадлежали к лагерю «староверов», и эта принадлежность ярче всего сказалась на занятой ими позиции.

Подводя итоги, скажем: именно декабристская критика первая заявила о том, что комедия Грибоедова стоит в ряду классических произведений русской литературы, и вступила в борьбу со старым миром, отстаивая это высокое место для комедии. «Горе от ума» было именно декабристами объявлено классическим литературным образцом, «феноменом», какого не видали мы от времен «Недоросля» (А. Бестужев ). Замечательные слова декабриста Бестужева о комедии как бы увенчивают декабристскую борьбу за великую русскую национальную пьесу, - так блещет в них подлинная мысль настоящего деятеля, исторически оценивающего закономерности развития: «Предрассудки рассеются, и будущее оценит достойно сию комедию и поставит ее в число первых творений народных».

*  *  *

Таким образом, декабристская полемика о «Горе от ума» конца 1824 г. и первой половины 1825 г., несмотря на цензурные стеснения, сумела поднять и поставить многие важные вопросы, которые и позже остались живыми и основными для оценки комедии. Она поставила вопросы о реалистичности комедии, о противоположности двух лагерей, о правоте героя, о языке комедии, она справедливо отвергла попытки обвинить комедию в нереалистичности, в отсутствии правильной композиции, завязки, хода действия, отвергла попытку объяснить ее происхождение через подражание иностранным образцам, охулить ее язык; она разоблачила попытку дискредитировать идеологию героя. Однако все эти большие вопросы приходилось ставить сдавленно и приглушенно. Цензура теснила критику декабристского лагеря. Противный лагерь уводил критику на путь мелочей и придирок к языку.

Многие вопросы при данных цензурных условиях просто невозможно было поставить. Естественно в силу этого, что характер полемики не удовлетворял ни Грибоедова, ни всю декабристскую петербургскую группу. Последнее явствует из того, что с мая 1825 г. она больше в печати не выступает. Расширить идейную сторону полемики в силу цензурных условий было невозможно, препираться же о стилистических мелочах было не только скучно, но и недостойно для высоты предмета.

Грибоедов, очевидно весною 1825 г., получил целую «тетрадку» Бегичева против Дмитриева: «Ты не досадуй, что я до сих пор позамедлил ответом на милое твое письмо с приложением антикритики против Дмитр[иева]», - писал Грибоедов Бегичеву 18 мая 1825 г. Отсюда можно предположить, что письмо Бегичева с приложением «антикритики» пришло к Грибоедову примерно в конце апреля или самом начале мая. «Ты с жаром вступился за меня, любезный мой Вовенарг. Благодарю тебя и за намерение и за исполнение, - продолжал Грибоедов. - Я твою тетрадку читал многим приятелям, все ею были очень довольны, а я вдвое, потому что теперь коли отказался ее печатать, так, конечно, не от того, чтобы в ней чего-нибудь недоставало. Но слушай.

Я привык тебя уважать; это чувство к тебе вселяю в каждого нового моего знакомца; как же ты мог думать, что я допущу тебя до личной подлой и публичной схватки с Дмитр[иевым]: личной и подлой, потому что он одною выходкою в «В[естнике] Е[вропы]» не остановится, станет писать, пачкать, бесить тебя, и ты бы наконец его прибил. И все это за человека, который бы хотел, чтобы все на тебя смотрели как на лицо высшего значения, неприкосновенное, друга, хранителя, которого я избрал себе с ранней молодости, коли отчасти по симпатии, так ровно столько же по достоинству. Ты вспомни, что я себя совершенно поработил нравственному твоему превосходству. Ты правилами, силою здравого рассудка и характера всегда стоял выше меня. Да! и коли я талантом и чем-нибудь сделаюсь известен свету, то и это глубокое, благоговейное чувство к тебе перелью во всякого моего почитателя. Итак, плюнь на марателя Дмитриева».

Грибоедов пишет и В.Ф. Одоевскому в Москву 10 июня: «Виноват, хотя ты за меня подвизаешься, а мне за тебя досадно. Охота же так ревностно препираться о нескольких стихах, о их гладкости, жесткости, плоскости; между тем тебе отвечать будут и самого вынудят за брань отплатить бранью. Борьба ребяческая, школьная. Какое торжество для тех, которые от души желают, чтобы отечество наше оставалось в вечном младенчестве!!!».

Эта точка зрения - едва ли не изъявление мнения всей декабристской петербургской группы. Оно очень хорошо объясняет прекращение выступлений в печати со стороны декабристов. Последний лай Пиллада Белугина раздался вновь из подворотни «Вестника Европы» лишь в декабре 1825 г., - это и был конец полемики.

Но каковы же были эти более высокие идейные вопросы, которых вообще нельзя было поставить из-за цензурных стеснений? Прежде всего ясно, что нельзя было расширить и полностью развернуть аргументацию и тех вопросов, которые все же, хоть и в сдавленном виде, сумела поставить декабристская полемика; это, по собственному признанию критиков из декабристского лагеря, «завлекло бы их слишком далеко» (Сомов). Но были и другие литературные темы, горячо интересовавшие декабристов, поставить которые в печати было бы невозможно. О них можно судить по сохранившейся переписке Рылеева и А. Бестужева с Пушкиным, относящейся к этому же времени. Все эти вопросы имеют отношение и к «Горю от ума».

Чтобы полностью уяснить себе взаимосвязь поставленных в этой переписке вопросов с обсуждением комедии Грибоедова, необходимо еще раз напомнить, что вопрос о создании достойной русской национальной литературы - причем в больших литературных формах - был постоянным в культурной программе декабризма. Еще в эпоху Союза Благоденствия в политической утопии Улыбышева «Сон» во весь рост был поставлен вопрос о создании великой русской национальной литературы больших форм - о трагедии, комедии и эпопее.

Создание этой литературы могло быть достигнуто только в силу освободительной работы революции. Старец в утопии «Сон», являющийся проводником автора по послереволюционному Петербургу, говорит, что русский народ стал нацией лишь после революционных событий: «Наши литературные труды несли уже печать упадка, еще не достигнув зрелости, и нашу литературу, как и наши учреждения, можно сравнить с плодом, зеленым с одной стороны и сгнившим - с другой.

К счастью, мы заметили наше заблуждение. Великие события, разбив наши оковы, вознесли нас на первое место среди народов Европы и оживили также почти угасшую искру нашего народного гения. Стали вскрывать плодоносную и почти не тронутую жилу нашей древней народной словесности, и вскоре из нее вспыхнул поэтический огонь, который и теперь с таким блеском горит в наших эпопеях и трагедиях. Нравы, принимая черты все более и более характерные, отличающие свободные народы, породили у нас хорошую комедию, комедию самобытную...»

На заседаниях той же «Зеленой лампы» критики, как уже указывалось, разбирали ранние комедии Грибоедова «Притворная неверность» и «Молодые супруги» и подчеркивали несамобытность, подражательность обоих произведений. «Притворная неверность. Комедия в 1-м действии, перевод с французского Грибоедова и Жандра», - говорилось в отчете о театральном репертуаре, читанном на заседаниях «Зеленой лампы». «Молодые супруги. Комедия в 1-м действии в подражание французскому г-на Грибоедова...»

Эти произведения не были тем, чего искали и о чем мечтали декабристы, - самобытной, национальной русской комедией. Старец в «Сне» с удовлетворением говорит собеседнику: «Наша печать не занимается более повторением и увеличением бесполезного количества этих переводов французских пьес, устаревших даже у того народа, для которого они были сочинены.

Итак, только удаляясь от иностранцев, по примеру писателей всех стран, создавших у себя национальную литературу, мы смогли поравняться с ними, и, став их победителями оружием, мы сделались их союзниками по гению». Нечего говорить о том, что эти мысли разделял и сам Грибоедов, называвший свои первые подражательные комедии «комедийками» и мечтавший о подлинном национальном произведении большой формы. В монологе Чацкого о французике из Бордо автор, ненавистник «пустого, рабского, слепого подражанья», был одного мнения с декабристами.

В «Горе от ума» декабристы и увидели монументальное произведение - долгожданную национальную комедию. Этот план оценки и был взят А. Бестужевым, когда он давал свою пророческую формулировку о комедии Грибоедова как об одном из «первых творений народных». Декабристы констатировали возникновение национального произведения большой формы. Развернуть всю систему этих мыслей в царской подцензурной печати во время полемики 1825 г. они, разумеется, не могли.

Однако этим дело не ограничивалось. Переписка Рылеева и Бестужева с Пушкиным ставила еще одну проблему. Она возникла из сравнения «Горя от ума» с «Евгением Онегиным». С точки зрения декабристов, сравнение было в пользу «Горя от ума» и к невыгоде «Евгения Онегина». Появление комедии Грибоедова в общем совпало с выходом в свет первых песен пушкинской поэмы, и декабристы (Бестужев, Рылеев) не были удовлетворены «Евгением Онегиным», хотя и признавали ряд его высоких достоинств.

В литературоведении широко распространено мнение, что декабристы признавали лишь историко-романтическую тематику и поэтому недооценивали «Евгения Онегина»; далее обычно следует характеристика этого подхода декабристов к литературе как узкого, а пушкинского как более широкого. На мой взгляд, эта концепция неправильна. Тот глубоко дружеский, не антагонистический спор, который завязался между Пушкиным и декабристской группой в начале 1825 г., имел в центре своем вовсе не вопрос о выборе темы из той или иной области, а вопрос об особенностях постановки выбранной темы или, употребляя превосходное выражение А. Бестужева, о способе «проникновения» в тему.

Документальный комплекс полемики неполон: в нем, по-видимому, отсутствуют и некоторые пушкинские письма, и письма декабристской стороны; например, нет первого январского письма А. Бестужева к Пушкину, о котором Пушкин упоминает в письме к Рылееву от 25 января 1825 г. из Михайловского: «Бестужев пишет мне много об Онегине - скажи ему, что он неправ: ужели хочет он изгнать все легкое и веселое из области поэзии?» Пушкин защищает свое право избрать сюжет из светской жизни. Но недоразумение разъясняется: оказывается, спор не об этом, и Рылеев и Бестужев признают право поэта на выбор сюжета из светской жизни.

«Разделяю твое мнение, что картины светской жизни входят в область поэзии», - пишет ему Рылеев 12 февраля. «Что свет можно описывать в поэтических формах - это несомненно», - также соглашается А. Бестужев (письмо от 9 марта). О чем тогда спор? Спор - о самой трактовке светской темы, о постановке ее, о проникновении в нее. Герой поэмы Евгений Онегин Пушкиным не противопоставлен свету (как, например, Чацкий, добавим мы от себя), а слит с ним, поэтому движение в «Евгении Онегине» получается, по мнению декабристов, не от борьбы героя с противостоящей ему средой, которой он антагонистичен, а от других причин. Вот в этом-то и есть существо спора.

«Что свет можно описывать в поэтических формах, это несомненно, - пишет Бестужев Пушкину 9 марта, - но дал ли ты Онегину поэтические формы, кроме стихов, поставил ли ты его в контраст со светом, чтобы в резком злословии показать его резкие черты? Я вижу франта, который душой и телом предан моде, вижу человека, которых тысячи встречаю наяву, ибо самая холодность и мизантропия и странность теперь в числе туалетных приборов. Конечно, многие картины прелестны, но они не полны, ты схватил петербургский свет, но не проник в него».

Последние слова только что приведенной цитаты замечательны: ясно, что для декабристов «проникновение» в предмет было в данном случае равнозначно контрастному, антагонистическому противопоставлению героя свету. Отсюда и декабристское требование сатиры на строй. Такого контраста у Пушкина не было. Дальнейшая полемика ясно показала, что глубоких расхождений по этому вопросу между Пушкиным и декабристами не было: Пушкин, и так удивлявшийся, что его Евгений «протерся» сквозь цензуру, объяснил друзьям, что он в поэме сознательно не ставил, да и не мог ставить по понятным причинам, требуемых ими вопросов. «Нет, моя душа, много хочешь. Где у меня сатира? о ней и помину нет в «Евгении Онегине». У меня бы затрещала набережная, если б коснулся я сатиры», - отвечал Пушкин Бестужеву 24 марта 1825 г. Зимний дворец находился как раз на набережной.

Следя за дальнейшей эволюцией сюжета «Евгения Онегина» в замыслах Пушкина уже после восстания 14 декабря, мы не можем не отметить его перерастания в сюжет именно того характера, о котором мечтали декабристы. Пушкин хотел сделать Евгения Онегина декабристом, привести его на Сенатскую площадь, иначе говоря, несомненно, противопоставить его дворянскому обществу в антагонистической форме. Это неизбежно повлекло бы за собой и элементы острого сатирического изображения строя: в «Странствии Онегина» и были картины угнетения людей в военных поселениях, которые Пушкину пришлось, как свидетельствует Катенин, выбросить из поэмы в силу их чрезмерной для цензуры недопустимой политической остроты.

А вместе с тем и вся VIII песнь, «как бы оскудевшая» в силу этих купюр, оказалась неприемлемой для поэта. Поэтому обычное толкование спора Пушкина и декабристов как спора сторонника разнообразных и широких поэтических литературных форм, наполненных реалистическим содержанием, со сторонниками более узких форм историко-революционной романтики («псковской свободы», Наливайки, Волынского и пр.) необходимо признать неточным, искусственно суженным, а стало быть, и неправильным. Взгляд декабристов на литературу был значительно шире. Рылеев и Бестужев против «бемольной поэзии» романтика Жуковского, говорят даже о его «пагубном влиянии на русскую словесность», но тот же Рылеев умоляет Пушкина не подражать революционному романтику Байрону, столь им ценимому, а идти своей дорогой.

Декабристы восхищались «Горем от ума» и признавали его «своим» произведением, хотя комедия не имела ни малейшего отношения ни к «псковской свободе», ни вообще к какому бы то ни было сюжету историко-революционной романтики; сюжет ее был, несомненно, почерпнут из светской жизни и заполнен не романтическим, а настоящим реалистическим содержанием. Но в том-то и дело, чтобы герой был противопоставлен «свету». Разумеется, всех этих вопросов декабристы не могли полностью поставить в подцензурной полемике 1825 года. Но сохранившийся документальный материал, драгоценный и сам по себе, вдвое ценен для нас, поскольку вводит в круг тех литературных идей, участником обсуждения которых был Грибоедов в зиму 1824/25 г.

Так из общеполитических споров на квартирах Рылеева, Бестужева, Одоевского, в тесной связи с живыми общественными проблемами времени, органически выросла крупнейшая литературно-критическая тема - оценка «Горя от ума». Тут же определился и первоклассный по значению круг общелитературных вопросов, волновавших современников.

Восстание 14 декабря явилось, так сказать, пятым действием «Горя от ума», когда сразу тридцать строевых начальников, восхищавшихся своим единомышленником - Чацким, заняли места на Исаакиевской площади перед тремя тысячами восставших солдат. Командир,  приведший на площадь первый восставший полк - лейб-гвардии Московский, Александр Бестужев и был первым литературным защитником «Горя от ума», глубоко и верно определившим его подлинное значение как «творения народного».

Восстание было разгромлено - видимость «последнего слова» в борьбе старого с новым осталась пока что за царизмом. Но поклонники «Горя от ума» отстаивали на Сенатской площади то новое, которое неодолимо. Это же новое в истории нашей родины защищала и любимая ими пьеса - «Горе от ума».

27

Глава III

Киевское свидание Грибоедова с южными декабристами

Время поездки Грибоедова в Киев может быть определено с довольно большой точностью на основании его переписки. Принятая в грибоедовской литературе датировка приезда Грибоедова в Киев «в конце мая» вызывает некоторые сомнения. В письме к Бегичеву от 18 мая 1825 г. Грибоедов пишет, что его отъезд задержан внезапной смертью А.А. Столыпина, с которым он собирался ехать.

Если класть на эту задержку хотя бы 2-3 дня (после написания письма), дня 2 на сборы в дорогу, дня 3-4 на переезд из Петербурга в Москву (летние передвижения на лошадях медленнее зимних), хотя бы 2-3 дня на пребывание в Москве, где он рассчитывал повидаться с родными перед отъездом на Восток, дня 3-4 на передвижение из Москвы в Киев, - то мы получим в сумме дней 12-14 и почти неизменно придем к первым числам июня.

Навстречу этой датировке идет и выражение киевского письма Грибоедова к В.Ф. Одоевскому: «Хорошо, однако, что побывал здесь в начале июня», - о мае Грибоедов не упоминает. Первое дошедшее до нас его письмо из Киева датировано 4 июня, - мы узнаем из него, что он уже успел отправить письма с первыми впечатлениями и осмотреть город. Вернее всего, он приехал в Киев 1-2 июня.

В Киеве Грибоедов пробыл долее 10 июня: этой датой помечено его письмо из Киева к В.Ф. Одоевскому; он в общем собирается ехать дальше, но думает еще посетить ярмарку в Бердичеве, «которая начнется послезавтра», и заехать в Любар к Артамону Муравьеву. Следующее письмо к С.Н. Бегичеву из Симферополя датировано уже 9 июля 1825 г., - Грибоедов в этот момент уже объехал южную и восточную части Крымского полуострова. Таким образом, можно предположить, что он пробыл в Киеве свыше десяти дней. На следствии он показывает, что уехал внезапно, почему-то не простясь, - мы остановимся на этом ниже, - по-видимому, заезд его в Любар не состоялся.

Что же происходило в Киеве? Приезд Грибоедова в Киев вдруг привел в необычное движение всю Васильковскую управу. Нельзя отвергнуть предположение, что южные декабристы были заранее предупреждены о его приезде и потому так быстро и организованно пришли в движение.

Около Грибоедова сейчас же оказывается один из главарей Васильковской управы Бестужев-Рюмин, через специального нарочного вызывается из Василькова основной руководитель управы Сергей Муравьев-Апостол; тут же появляется Сергей Трубецкой, который еще в конце 1824 г. переехал в Киев, получив должность дежурного офицера штаба 4-го пехотного корпуса, и развил активнейшую деятельность по объединению Северного общества с Южным через голову Пестеля. Добавим Артамона Муравьева и Матвея Муравьева-Апостола - и мы получим довольно внушительный актив Васильковской управы Южного общества.

В одной из работ Н.К. Пиксанова мы читаем: «В июне 1825 г. Грибоедов попал в Киев». Можно задать фамусовский вопрос: «Попал или хотел попасть?» Видя далее Грибоедова в таком оживленном декабристском окружении, законно и продолжить фамусовские вопросы: «Да вместе вы зачем? Нельзя, чтобы случайно...»

Рассматривая историю тайного общества 1823-1825 гг., нельзя не отметить все возраставшую потребность самого тесного и частого конспиративного общения Северного и Южного обществ. Учтем, что вырабатывалась общая платформа и шла подготовка к открытому выступлению. Неотложные вопросы требовали уяснения и согласования. Поездки с севера на юг и с юга на север идут непрерывно. Использовался каждый надежный человек.

Напомним о поездках с конспиративными целями и поручениями Барятинского, Волконского, Пестеля, Матвея Муравьева-Апостола, еще два раза Волконского, Швейковского, Давыдова, Никиты Муравьева, Бригена, Поджио, Нарышкина. Это была система связи двух тайных организаций. Поездки вызваны необходимостью обсудить важнейшие вопросы: Барятинский вел переговоры о «соединении» обоих обществ и выработке общей платформы; Пестель приезжал для обсуждения принципов «Русской правды» и также для выработки общей платформы; Швейковский приезжал для переговоров о единстве действий между Васильковской управой и северянами; Никита Муравьев, приехав в Москву, созывал собрание по поводу намерения Якубовича убить царя; Нарышкин послан на юг также с целью обсудить проект Якубовича.

Чтобы представить себе, какие конспиративные поручения давались декабристами людям, не состоявшим формально в тайной организации, но связанным с нею, близким друзьям, облеченным полным доверием, можно привести пример декабриста Бригена, который поехал от Северного общества к Южному позже Грибоедова. Декабрист Бриген, формально не состоявший членом общества, был отправлен Рылеевым к Трубецкому в Киев, чтобы: 1) согласовать с Трубецким вопрос о необходимости подготовить кронштадтских офицеров для насильственного вывоза за границу царской семьи на тот случай, если императором будет отвергнута конституция, предложенная Великим собором (учредительным собранием), 2) доставить Трубецкому устав тайного общества - «орден восстановления», полученный Рылеевым от декабриста Завалишина, 3) уведомить Трубецкого о намерении Якубовича убить царя, 4) спросить у Трубецкого о состоянии принадлежавших тайному обществу денежных сумм.

Принимая во внимание все только что сказанное, можно предположить, что и встреча Грибоедова с декабристами в Киеве не была простой случайностью. Дальнейшее изложение подтвердит это.

*  *  *

В следственном деле Грибоедова даются две версии киевской встречи. Первая принадлежит Грибоедову, - именно он по понятным причинам объясняет встречи с декабристами как чисто случайные; некоторые декабристы дают иное объяснение, указывая, что речь шла о приеме Грибоедова в члены общества. Можно усомниться в правильности обеих версий.

Первым заговорил о киевском свидании Сергей Трубецкой в том же показании от 23 декабря 1825 г.: «Я знаю только из слов Рылеева, что он принял в члены Грибоедова, который состоит при генерале Ермолове; он был летом в Киеве, но там не являл себя за члена; это я узнал в нынешний мой приезд сюда». Это показание еще не дает особых нитей, - оно просто констатирует факт посещения Грибоедовым Киева; указание на Ермолова воспринимается лишь как уточнение личности Грибоедова - речь идет именно о том Грибоедове, который служит при Ермолове. Вопрос о том, виделся ли сам Трубецкой с Грибоедовым в Киеве, - заботливо обойден. В противоречии с утверждением, что Грибоедов - член общества, стоит старательная оговорка, что в Киеве он «не являл себя за члена».

Участник восстания Черниговского полка М.П. Бестужев-Рюмин, взятый на месте восстания с оружием в руках, дал свои показания о киевском свидании 27 января 1826 г. Вопрос следствия, обращенный к нему, гласил: «Какая именно была та совершенно необходимая надобность, для которой просили вы Сергея Муравьева побывать у вас, хотя только на несколько часов, в то время, когда находились у вас Артамон Муравьев с некоим Грибоедовым? Кто именно был сей последний и в чем состояло требуемое вами свидание Сергея Муравьева с ними?» Бестужев-Рюмин, крайне лаконически и явно не желая вдаваться в подробности, ответил: «Дабы он видел Артамона и приятеля его Грибоедова, кои не могли остаться долго в Киеве. Грибоедов служил при Ермолове».

29 января следственный комитет запросил Артамона Муравьева: «Кто именно был тот Грибоедов, с которым вы, приехав к Бестужеву, нетерпеливо желали видеться с Сергеем Муравьевым, за которым Бестужев посылал нарочного, и в чем заключались как предмет требуемого свидания с ним, так и взаимные ваши разговоры?» Артамон Муравьев отвечал: «Грибоедов, которого желал познакомить с Муравьевыми, тот самый, который при генерале от артиллерии Ермолове находится.

Желание мое видеть Сергея Муравьева тогда истинно было родственное и дружеское, касательно Грибоедова, то говоря о моем брате, как об особенно умном человеке и зная, что Грибоедов предполагал остаться в Киеве, то хотел доставить ему этим удовольствие. С Муравьевым Сергеем я виделся тогда коротко, ибо приехал он (sic!) в полдень, а уехал на другое утро рано. Во время же его бытности сих нескольких часов приехала моя жена, с которою я 6 месяцев не виделся. При мне разговор их, в котором я участвовал урывками, был общий и не касающийся до общества».

Показание Артамона Муравьева внутренне противоречиво, в нем не сведены концы с концами. Грибоедов вовсе не предполагал остаться в Киеве - и Артамону Муравьеву, и всем, с ним говорившим, было прекрасно известно, что едет он обратно на службу к Ермолову в Грузию, что в Киеве он - проездом. Явная неправда была наспех всунута в показание для мотивировки, почему человека, проездом остановившегося в чужом городе, надо спешно знакомить с другим человеком и вызывать последнего из другого города только потому, что этот человек - умный. Позже окажется, что и место свидания показано ложно, - у Бестужева-Рюмина Грибоедов не был. Последняя оговорка отводит тему о тайном обществе из разговора - просто познакомились два умных человека и в период от полудня одного дня до утра другого говорили на общие темы. Все это крайне неправдоподобно и очень плохо скомпоновано.

Сопоставляя же показание Артамона Муравьева с показанием Бестужева-Рюмина, находим ряд противоречий. Артамон Муравьев показывал, что он вызывал умного Сергея Муравьева для знакомства с Грибоедовым, чтобы доставить им обоюдное удовольствие. Бестужев-Рюмин, наоборот, говорил, что он вызывал Сергея Муравьева для свидания прежде всего с Артамоном Муравьевым, а также с его приятелем Грибоедовым, - причиной вызова на первом плане оказывается свидание именно Сергея Муравьева с Артамоном.

Все это шито белыми нитками: Артамон Муравьев уже полгода жил в Любаре, где стоял его Ахтырский гусарский полк, - из Любара шла прямая дорога на Васильков и Киев; выехав в Киев встречать жену, Артамон Муравьев, если ему было нужно видеть Сергея Муравьева, мог легко сам проехать не через Брусилов, а через Васильков или, наоборот, отправиться с женой из Киева в Любар также через Васильков - так декабристы нередко и ездили.

Особенно просто это было для Артамона Муравьева, полкового командира, менее зависимого в своих действиях от разрешения начальства, чем младшее офицерство. В прямом противоречии с показанием Артамона указана и причина: Бестужев-Рюмин вызывает Сергея Муравьева-Апостола якобы потому, что Артамон Муравьев и Грибоедов «не могли остаться долго в Киеве», а Артамон Муравьев - прямо противоположно тому показывает: потому что Грибоедов будто бы именно предполагал остаться в Киеве.

Специальный вызов Муравьева подчеркивал важность свидания, указывал на какую-то неотложную в нем нужду и на особое значение участия в свидании главы Васильковской управы Южного общества - Сергея Муравьева-Апостола. Следствие запросило последнего 31 января 1826 г.: «Комитету известно, что Артамон Муравьев приезжал с Грибоедовым к подпоручику Бестужеву и что сей последний посылал к вам записку с нарочным, которою требовал приезда вашего к нему хотя только на несколько часов по крайней надобности в свидании.

Поясните: какая была та необходимая надобность, для которой призывал вас Бестужев к свиданию с Муравьевым и Грибоедовым? Кто именно сей последний и где теперь находится?»

Последний вопрос был со стороны комитета довольно лицемерным, ибо уже более недели тому назад (22. I) Грибоедов был арестован и накануне дня, когда задали вопрос, уже выехал с фельдъегерем из Екатеринодара в Петербург. Сергей Муравьев дал довольно пространный ответ: «В июне или июле месяцах 1825-го года Бестужев с баталионом Полтавского полка был в карауле в Киеве, в то время, когда А. Муравьев приезжал в Киев же, не к Бестужеву, а на встречу жены, ехавшей из Петербурга; Бестужев действительно посылал ко мне записку и приглашал меня приехать видеться с А[ртамоном] Муравьевым, коего я не видел с самого моего отъезда из Петербурга и который при всем своем желании быть у меня не мог для сей поездки бросить жены.

К тому же Бестужев просил меня в записке приехать на несколько часов, не столько по крайней надобности свидания, сколько потому, что он знал, что я не люблю отлучаться от полка, в коем, к тому же, имел занятие. - Грибоедов был действительно в то же самое время в Киеве, куда он, однако ж, не с Муравьевым приехал, ибо, если я не ошибаюсь, он ехал из Москвы в Грузию, где он имеет должность. Я с ним тут познакомился таким образом, что он знает, что я - Муравьев, а я - что он Грибоедов. Об обществе же ни слова не было говорено между нами, и он не член наш». Несмотря на пространность ответа, вопрос не уясняется.

Противоречия ответа - кричащие. Во-первых, С. Муравьев-Апостол не дает ответа по существу, - остается неясным, в чем именно состояла надобность видеть столь спешно Артамона Муравьева. Довод, что с Петербурга не видались, глухо говорит о чисто дружеском смысле встречи - без всяких особых причин, просто решили повидаться. Грибоедов как причина свидания устранен совершенно - все дело было в Артамоне, - с Грибоедовым же знакомство было столь беглым, что были только обоюдно названы фамилии: «Он знает, что я - Муравьев, а я - что он Грибоедов», - вот и все.

Следственный комитет вовсе не спрашивал о разговорах относительно тайного общества и о том, член ли его Грибоедов, но сам Муравьев, боясь этого вопроса, спешит его предупредить и заверяет комитет, что Грибоедов - не член общества и что разговоров о тайном обществе не было. Кто такой Грибоедов и где он - этот вопрос оставлен без ответа. С. Муравьев более отвечал ходу своих мыслей, чем вопросам следствия, и стремился к одному - совершенно изъять Грибоедова как причину свидания, знакомство с ним сделать шапочным, случайным.

Уже из сделанного обзора совершенно ясно: скрывается что-то важное, ответы путаны, противоречивы и не соответствуют истине.

Четырнадцатого февраля 1826 г. следствие, уже твердо установившее самый факт свидания Грибоедова с декабристами в Киеве и по общему ходу дела сильно заинтересованное Ермоловым, задало Рылееву вопросы о Грибоедове. Спросив вообще о принятии Грибоедова в члены общества, комитет поставил и специальные вопросы о киевском свидании: «Не было ли сделано ему поручения о свидании с кем-либо из членов Южного общества, а также и о распространении членов оного в корпусе генерала Ермолова и не имели ли вы от него уведомлений об успехах его действий?»

Рылеев ответил: «Слышал я от Трубецкого, что во время бытности Грибоедова в прошлом году в Киеве некоторые члены Южного общества также старались о принятии его в оное, но не успели в том по тем же причинам, по каким и я принужден был оставить его». Этот ответ вводил «неожиданную» тему, ни намеком не проявившую себя в показаниях южных декабристов, и разоблачал Трубецкого: оказывается, он говорил Рылееву о южной попытке «принять Грибоедова в члены общества»: признайся он в этом в первом ответе - немедленно последовал бы вопрос о его личном в этом участии, поскольку в дни свидания он был в Киеве.

Следствие в тот же день отнеслось с вопросом к Трубецкому. Тот признался, что «рассказал ему [Рылееву], что Грибоедов был в Киеве и что его там „пробовали“ члены Южного общества, но он не поддался; это слышал я от Полтавского пехотного полка поручика Бестужева, который, кажется, с Артамоном Муравьевым имели намерение открыть Грибоедову существование их общества и принять его, но отложили оное, потому что не нашли в нем того образа мыслей, какого желали. На это мне Рылеев ничего не отвечал, и я остался при мнении моем, что он принял Грибоедова».

Ответ Трубецкого вновь обходит вопрос о его личном участии в киевском свидании - он пока ни при чем, он только слышал нечто от Бестужева-Рюмина. Между тем свидание Грибоедова с Бестужевым-Рюминым происходило, как мы сейчас увидим, именно на квартире у Трубецкого. Характерно, что и Грибоедов признает, что видел С. Муравьева-Апостола у Трубецкого.

Вопиющее противоречие в основной теме показания бросается в глаза. Трубецкой в разговоре с Рылеевым не мог бы не заинтересоваться вопросом, почему Грибоедов - член тайного общества на севере, на юге вдруг не оказался таковым? Почему понадобилось принимать его вновь и для этого приводить в движение всю Васильковскую управу? Бросается в глаза заботливое устранение себя из этого дела.

Почему так планомерно уклоняться от совсем не компрометирующего признания: и я, мол, Трубецкой, пытался принять в общество Грибоедова, но из этого ничего не вышло? Что тут было бы опасного для Трубецкого, за которым уже числилось гораздо больше вин - в том числе активная деятельность по подготовке восстания 14 декабря, не говоря уже о выясненной роли одного из основателей тайного общества. На этом фоне «вина» неудавшейся попытки принять нового члена была бы просто ничем.

Уже это рождает подозрение, что и Трубецкой, и южные члены общества пытаются скрыть нечто другое, а вовсе не ничтожную неудачную (то есть совершенно неважную для следствия) попытку принять нового члена. Какая это малость для руководителя восстания Черниговского полка Сергея Муравьева, взятого на поле восстания с оружием в руках, для Бестужева-Рюмина, находящегося в том же положении! И Сергей Муравьев, и Бестужев-Рюмин признались в приеме целой вереницы членов тайного общества, а последний, сверх всего, в присоединении к Южной организации целого Общества соединенных славян.

Дело, очевидно, вовсе не в приеме Грибоедова в члены общества, а в чем-то другом, - это подтверждается и тем соображением, что для приема нового члена нет никакой нужды приводить в движение всю Васильковскую управу. И стоявший в карауле Бестужев-Рюмин, и оказавшийся в одной гостинице с Грибоедовым Артамон Муравьев - оба имели право принимать новых членов, имели и опыт этого приема, оба по отдельности могли бы уяснить, желает или не желает Грибоедов быть членом общества. Дело было в связи Южного Общества с Ермоловым - командующим Кавказским корпусом.

Девятнадцатого февраля последовало наиболее любопытное показание по этому вопросу М.П. Бестужева-Рюмина. «Точно ли Вами или кем другим был принят в члены общества кол[лежский] асессор Грибоедов и когда именно? - спрашивал комитет. - Притом объясните: по какому поводу он был у вас и виделся с Сергеем Муравьевым? Что тогда сообщено ему было о намерениях общества, какого он был о сем мнения и какое дал обещание насчет содействия видам общества и распространения членов оного в грузинском корпусе?»

Опустив вопрос о поводе свидания с Муравьевым и не отвечая на то, что было сообщено Грибоедову о намерениях общества и какого он был о сем мнения, Бестужев-Рюмин показал: «Грибоедов в общество принят не был по двум причинам: 1) Что, служа при Ермолове, он нашему обществу полезен быть не мог; 2) Не зная ни истинного образа мыслей, ни характера Грибоедова, опасно было его принять в наше общество, дабы в оном не сделал он партии для Ермолова, в коем общество наше доверенности не имело.

На мое мнение согласились и предложения Грибоедову не делали. Был же он не у меня, а проезжал чрез Киев вместе с Артамоном Муравьевым, и видел я его только два раза у Трубецкого. С. Муравьева тогда я просил приехать в Киев, дабы ему вышесказанное мнение сообщить. Он его опробовал». Прежде всего бросается в глаза передвижение центра внимания с Грибоедова на Ермолова. Бестужев идет навстречу главной опасности и заранее, чувствуя ее основное значение, отрицает связь с Ермоловым в корне.

Именно Ермолов - центральная тема показания, и то или иное отношение Грибоедова к Ермолову становится критерием принятия или непринятия его в общество. Открывается, что С. Муравьев приехал, конечно, не для дружеского свидания с Артамоном Муравьевым, как утверждалось ранее, а именно по вопросу о Грибоедове. Если истинный образ мыслей лица, приглашаемого в члены, неизвестен, то нельзя предугадать и его дальнейшего поведения, - сделает ли он в обществе «партию» для Ермолова или не сделает.

Очевидно, с Грибоедовым произошли такие разговоры, которые уяснили его своеобразное отношение к вопросу и возбудили опасения, - иначе нельзя было бы прийти к такому предположению. Если речь шла бы только о простой информации Сергея Муравьева, зачем было бы его вызывать из Василькова, - Бестужев-Рюмин мог бы информировать его несколько позже при своих постоянных свиданиях с ним. Была некая спешность в вопросе о Грибоедове - очевидно, речь шла о каком-то безотлагательном поручении.

Выясняется: прежнему показанию Муравьева о шапочном знакомстве, о том, что Грибоедов и он только узнали фамилии друг друга, - верить нельзя. Выясняются и ранее данные неправильные показания Трубецкого - оказывается, свидание происходило у него на квартире. Самое же любопытное противоречие - это противоречие двух занумерованных Бестужевым-Рюминым причин; первая: служа при Ермолове, Грибоедов бесполезен для общества; подразумевается: территория эта отдалена, вне круга действия общества, Грибоедов не сможет что-либо сделать для общества, находясь в таком отдалении.

Вторая же причина, наоборот, предполагает особого рода нежелательную активность Грибоедова в тайном обществе - он может сделать в обществе партию для Ермолова, следовательно, отдаленность территории ни при чем. Предполагается, следовательно, что Ермолов может быть как-то заинтересован в укреплении своего влияния в тайном обществе.

Совершенно ясна ложность первой причины: то обстоятельство, что Грибоедов служит при Ермолове и, следовательно, находится в отдалении - была всегда известна, это не было новостью. Если это было бы причиной непринятия Грибоедова в общество, то вообще и не вставал бы вопрос о его приеме, - решительно все и так знали, что он служит при Ермолове и едет к нему; об этом не приходилось подавать никакого «мнения».

Опрошенный в тот же день, 19 февраля, Сергей Муравьев-Апостол не внес ничего нового в прежние показания, - он продолжал настаивать на том, что с Грибоедовым «не имел никаких сношений по обществу», никогда не принимал его в члены, видел его не у Бестужева, а у Артамона Муравьева, то есть в гостинице (о Трубецком - ни слова). «Мой брат очень осторожен», - гласит одна из тщательно зачеркнутых строчек в показаниях Матвея Муравьева-Апостола. Необходимо признать справедливость этого мнения о Сергее Муравьеве.

Двадцать четвертого февраля волна допроса докатилась наконец до самого Грибоедова. Он не изменил ранее взятой линии и остался на позиции полного отрицания: Муравьевых и Бестужева-Рюмина видел случайно, «мельком», «разговоров не только вредных правительству, но в которых требуется хотя несколько доверенности, с ними не имел, потому что, не успев еще порядочно познакомиться, не простясь, уехал».

Запрошенный вторично 15 марта, Грибоедов ввел в свою аргументацию лишь один дополнительный довод - присутствие дам: «Во время самого короткого моего пребывания в Киеве один Муравьев туда приехал на встречу жене, с которою дни два, три или менее пробыл в одном трактире со мною; потом они уехали. Другого я видел у Трубецкого, все это было в присутствии дам, и мы, можно сказать, расстались едва знакомыми». В этих двух ответах любопытно указание на свидание у Трубецкого, которое тот упорно замалчивал, и неожиданная деталь: уехал «не простясь». Почему Грибоедов, светский человек, щепетильный в соблюдении приличий, вдруг так поступил? Очевидно, к тому были какие-то основания.

Кажется, что глубокие разноречия в показаниях должны были бы неизбежно повести к очным ставкам. Но таковых не последовало. Комитет почему-то бросил этот клубок нераспутанным. Будем распутывать его дальше. Подведем пока краткие итоги. Очевидно, целью киевских свиданий было вовсе не принятие Грибоедова в члены общества - для этого не надо было бы приводить в движение всю Васильковскую управу и перехватывать путника на дороге в дальние края. Очевидно, речь шла о каком-то важном и спешном для Васильковской управы поручении, неотложном деле, в котором должен был принять участие Грибоедов. Дело это явно связано с Ермоловым. Переговоры были резко порваны - Грибоедов, не простясь, уехал. Что же случилось и какое именно поручение ему хотели дать?

*  *  *

Ответить на этот вопрос можно только предположительно. Нет, и, по-видимому, и не предвидится в будущем материалов для бесспорных утверждений. Но изучение всего следственного процесса декабристов в целом дает основания для построения обоснованной гипотезы. Прежде всего необходимо включить событие в общий поток деятельности Южного общества, положить его на фон всего того, что происходило в Васильковской управе в первой половине 1825 г. Мы сейчас же обнаружим, что в этом «фоне» есть свое совершенно определенное место, куда - точно по контурам - укладывается данное событие. Для этого надо ознакомиться с тем, что представляет собою так называемый «белоцерковский план» и в каких взаимоотношениях была в это время Васильковская управа с Пестелем.

Обратим внимание на одну существенную деталь. Грибоедова хотят принять в общество - это будто бы не удается. Приняли ли нового члена или не приняли - при любом исходе это должно было бы стать известно главе Южного общества - Пестелю, такова была обычная практика при приеме новых членов. Однако, к удивлению нашему, Пестель не знает ровно ничего о попытке принять Грибоедова; Барятинский, alter ego Пестеля - также ничего не знает об этом. Каменская управа (Волконский и Давыдов) также решительно ничего не знает. «О принадлежности коллежского асессора Грибоедова к тайному обществу не слыхал я никогда ни от кого...» - показывает Пестель. «Неизвестно также мне, член ли он тайного общества», - показывает Барятинский.

В первой половине 1825 г. глубокая внутренняя борьба между Пестелем и Васильковской управой нарастала и развивалась. Опередить Пестеля, начать осуществление такого плана, где ему отводилась бы самая незначительная роль, держать в своих руках инициативу - таково было решение Васильковской управы. Этот план связан был и с постоянной позицией Сергея Муравьева - требованием незамедлительного выступления:

«Я с 1823 г. в Киеве, в Каменке и при всяком случае уговаривал всегда членов отбросить всякую медленность, доказывая им, что, решившись раз на толикое дело, они поступили бы безрассудно, оставаясь в бездейственности, что они сим умножают лишь опасности, на каждом шаге нам угрожающие». В конце 1824 г. и возник в Васильковской управе Южного общества революционный план, известный в следственных делах под названием «белоцерковского».

В конце лета или в начале осени 1825 г. предполагался царский смотр 3-го корпуса после обычных летних лагерей. Смотры эти не были новостью, они не раз уже имели место и раньше. Предполагалось, что Александр I остановится в имении графини Браницкой - Белой Церкви, где и должно было произойти решительное выступление тайного общества. Сергей Муравьев и Бестужев-Рюмин, авторы плана, проектировали поставить в караул к государю членов тайного общества, переодетых солдатами, «захватить» императора и «нанести ему удар».

Дальнейший план действий после цареубийства состоял в следующем: «Издание двух прокламаций: одну - войску, другую - народу. Затем следование 3[-го] корпуса на Киев и Москву с надеждою, что к нему присоединятся прочие на пути его расположенные войска без предварительных даже с ними сношений, полагаясь на общий дух неудовольствия. В Москве требовать от Сената преобразования государства.

Между всеми сими действиями 3[-го] корпуса надлежало всем остальным членам союза содействовать революции. Остальной части южного округа занять Киев и в оном оставаться. Северному округу поднять гвардию и флот, препроводить в чужие краи всех особ императорской фамилии и то же сделать требование Сенату, как и 3[-й] корпус. Потом ожидать от обстоятельств, что окажется нужным к дальнейшим действиям», - показывает Пестель.

Предложенный Васильковской управой белоцерковский план был обсужден на обычном январском съезде руководителей Южного общества во время контрактовой ярмарки (1825) и встретил решительное несогласие Пестеля и его сторонников. Они считали этот план неподготовленным, авантюрным, преувеличивающим силы Южного общества и обреченным на провал. Пестель считал военную революцию возможной единственно в том случае, если она начнется не на периферии, а в Петербурге, где можно будет сразу захватить не только царя, но и все центральные правительственные учреждения, сразу силою оружия поставить от себя в зависимость Сенат и Государственный совет.

Однако непринятие плана на январском съезде 1825 г. не помешало ему вновь возродиться и получить дальнейшую разработку после съезда в той же Васильковской управе, которая не соглашалась с Пестелем и вела свою линию.

Этот план и лег в дальнейшем в основу того замысла совместных действий, который был разработан Южным и Северным обществами декабристов и который был столь неожиданно для них отменен новой создавшейся ситуацией - внезапной смертью Александра I, междуцарствием, неотложной необходимостью выступить в день второй присяги.

Чтобы понять конкретную обстановку всей этой внутренней борьбы, надо вспомнить, что с конца 1824 г. одно из центральных лиц Северного общества передвинулось с севера на юг и оказалось в Киеве, в нескольких часах езды от Васильковской управы. Член Северной думы князь Сергей Трубецкой, решительный антагонист Пестеля, приехал в Киев в качестве дежурного офицера штаба 4-го пехотного корпуса. Князь приехал с женой и пожитками и прочно обосновался в Киеве почти на год. Подобный визит с севера на юг, конечно, в корне отличался от всех предыдущих визитов с юга на север.

Поездки Барятинского в 1823 г., Пестеля в 1824 г. и др. занимали сравнительно мало времени, приезд же Трубецкого был прочен и рассчитан на длительное воздействие. Характерно, что Трубецкой уже жил в Киеве во время январского съезда руководителей Южного общества 1825 г., но не был приглашен Пестелем и на съезде не присутствовал. «В 1824 г., в исходе отправился я в 4-й корпус... Одна из обязанностей моих была наблюдать за Пестелем, ибо он вовсе отделился», - показывал Трубецкой. Немедленно по прибытии Трубецкой завязал сношения с Васильковской управой: «Князь Сергей Трубецкой по прибытии в Киев действовал с сею управою», - лаконически, но многозначительно показывает Пестель. Сергей Муравьев и Бестужев-Рюмин останавливались на квартире С. Трубецкого, когда приезжали в Киев.

Возродившийся, несмотря на несогласие Пестеля, белоцерковский план уделял Пестелю незначительную роль - он должен был возглавлять обсервационный корпус в Киеве и воздействовать на херсонские военные поселения. Инициативу революционного действия Васильковская управа всецело брала на себя. После цареубийства в Белой Церкви должно было следовать движение восставших войск к Москве. В это же время начиналось выступление Северного общества в Петербурге. Назначение временного правительства производилось именно Северным обществом.

Вопрос о позиции, которую займет в этот момент корпус Ермолова, играл для инициаторов действия существенную роль. Именно этот корпус, оставшись верным царскому правительству, мог бы нанести всему движению на Москву сокрушающий удар с фланга и воспрепятствовать соединению южных войск с северными.

Если же Ермолов перешел бы на сторону революционных войск, успех был бы значительно обеспеченнее; весь юг оказался бы охвачен движением: армия, стоявшая на Украине, пришла бы в движение первой, ее поддержала бы вся полоса южных военных поселений, выступил бы и Кавказский корпус Ермолова, - таким образом вся южная часть империи от Бессарабии до Кавказа оказалась бы охваченной революционным восстанием. Это обеспечило бы успешное движение к Москве и в значительной мере содействовало бы успеху предполагаемого соединения с северными войсками в Петербурге.

Вопрос о Ермолове имел поэтому самое жизненное значение для тайного общества. Позже довольно хорошо осведомленный писатель эмигрант П. Долгоруков, к которому стекались многие конспиративные сведения, прямо писал в некрологе Батенькова, что Грибоедов был посредником между декабристами и Ермоловым.

Начало июня, когда Грибоедов проезжал через Киев, было кануном летних лагерей. После лагерного сбора предполагался царский смотр, далее - по планам декабристов - «нанесение удара» царю и начало военной революции. Лагерный сбор кончался 15 сентября, следовательно, уже в июньском варианте белоцерковского плана, которым горели его авторы, встретившиеся с Грибоедовым в Киеве, выступление предполагалось примерно во второй половине сентября или в самом начале октября. Грибоедов должен был попасть к Ермолову до этого срока. Какое поручение он мог получить? Можно предположить два варианта.

Если степень доверия декабристов к Ермолову и уверенность в существовании тайного общества в Кавказском корпусе действительно были велики, то Грибоедову могло быть поручено и полное предварительное оповещение Ермолова о белоцерковском плане, его ходе, сроках и предполагавшейся роли самого Ермолова. Если эта степень была не так велика и декабристы надеялись лишь на то, что Ермолов примкнет к побеждающей революции, когда успех явно склонит чашу весов на сторону восставших, - они могли поручить Грибоедову оповестить Ермолова о белоцерковском плане лишь в тот момент, когда начнется открытое выступление.

И в том и в другом случае приходилось ввести передатчика - Грибоедова - в курс всех предположений. Мы не знаем и, вероятно, никогда не узнаем всего содержания этих, не таких уж кратких, переговоров, - Бестужев-Рюмин и тот говорит о двух свиданиях у Трубецкого. Но совершенно ясно, что при обоих вариантах Грибоедов должен был быть осведомлен о белоцерковском плане довольно подробно. Ответ на вопрос о силах общества, которые могут быть двинуты в это дело, был при таких обстоятельствах неизбежен.

Выше мы уже ставили вопрос, в какой период жизни тайного общества мог Грибоедов произнести свою знаменитую фразу: «Сто прапорщиков хотят переменить весь государственный быт России». Мы привели выше основание, почему эта фраза не может относиться ни ко времени Союза Спасения, ни ко времени Союза Благоденствия. Она может относиться только к периоду военной революции, то есть для Грибоедова, приехавшего в Петербург в мае 1824 г. и уехавшего на Восток из Киева после 10 июня 1825 г., - только к этому периоду.

Эта запомнившаяся всем фраза, - конечно, отрывок горячего разговора, а ее дружески-резкий вариант: «Я говорил им, что они дураки» - вырвался из кипения каких-то жарких и страстных прений. Можно предположить, что этот афоризм - осколок киевского свидания: Грибоедов оказался противником военно-революционного белоцерковского плана, он справедливо считал, что «сто прапорщиков» не могут «перевернуть весь государственный быт России». Но допустимо, конечно, предположение, что эта реплика была и более ранней, а может быть, произносилась как в Петербурге, так и в Москве. Грибоедов мог быть осведомлен об основных чертах плана выступления как в северной столице, так и во время киевского свидания.

Ермолов, по свидетельству Дениса Давыдова, любил Грибоедова, «как сына», и облекал его полнейшим доверием. Обещал ли Грибоедов все же что-то передать Ермолову, принять какое-то участие в белоцерковском плане, мы не знаем. Но перед нами бесспорный факт: Ермолов предупредил Грибоедова об аресте и дал возможность сжечь его бумаги, - мы остановимся на этом ниже более подробно. Из каких соображений проистекало это предупреждение?

Может быть, только из общей осведомленности Ермолова о политических настроениях Грибоедова и общей своей симпатии к нему? Но тогда благой совет старшего друга уничтожить на всякий случай компрометирующие материалы мог быть дан гораздо ранее, при первом известии о восстании 14 декабря. Ведь весть о восстании отделена от ареста Грибоедова более чем недельным сроком. Ермолов явно выжидал, - он был о чем-то осведомлен. Идя на безусловный риск и давая Грибоедову время уничтожить свои бумаги, он мог быть озабочен ликвидацией и тех данных, нити от которых привели бы к нему самому.

Существенно, что встретившиеся с Грибоедовым члены Южного общества буквально горели верой в возможный успех и были всецело захвачены предполагаемым планом революции. На следствии передавали слова Сергея Муравьева: «...если вы не хотите революции, то я ее один сделаю». По сводке следственного комитета в одной из анкет, Сергей Муравьев «брался возмутить 8-ю дивизию - полагался на 9-ю и на 3-ю гусарскую и на всю артиллерию их, хотел послать за братом его Матвеем, чтобы отправить в Москву и в Петербург, где, по словам его, все готово - упоминал, что надобно также послать за Якубовичем, чтобы он был готов».

Бестужев-Рюмин, преданный идее военной революции, может быть, более чем кто-либо иной пылал желанием скорейшего выступления и был готов на все. Артамон Муравьев, первый организатор киевского свидания декабристов с Грибоедовым, должен был принять в событиях самое деятельное участие. Декабристы рассчитывали на восстание Ахтырского гусарского полка, которым он командовал. Сам Артамон Муравьев горел желанием скорейшего выступления. В Лещинском лагере (месяца через два после свидания с Грибоедовым) Артамон Муравьев на Евангелии присягнул покуситься на жизнь государя.

Когда царский смотр был отменен, Артамон Муравьев вызвался ехать в Таганрог, где в то время был Александр I - «для нанесения удара» (сохранилось даже мемуарное предание, будто он действительно туда ездил). Бестужев-Рюмин показывает: «Артамон Муравьев уговаривал немедленно предпринять действия, уверяя, что у него есть какое-то неизъяснимое, но сильное предчувствие, что прежде нового года все мы будем перехвачены». Нельзя отказать Артамону Муравьеву в правильности этого предчувствия - так и случилось.

Таковы были настроения главных участников киевского свидания. Можно представить себе бурный и страстный характер киевских прений.

Свидание Грибоедова с южными декабристами происходило в опасный и напряженный момент жизни тайной организации. Правительство уже начало догадываться о ее существовании, началась слежка. Еще в апреле 1825 г. началась шпионская деятельность предателя Бошняка. Члены Южного общества уже подозревают в предательстве графа Витта. Среди южан ходит слух, что в мае того же года Витт предлагал Киселеву выдать «всю шайку заговорщиков». Надо было торопиться. Такова была общая напряженная атмосфера, в которой протекло киевское свидание декабристов с Грибоедовым.

Белоцерковский план рухнул сам собою: царский смотр после лагерей 1825 г. был отменен в связи с полученными правительством сведениями о тайном обществе: в июле 1825 г. последовал донос Шервуда - 17 июля Александр I лично говорил с предателем в Каменноостровском дворце. 13 августа последовал донос Витта. Васильковская управа тем не менее не отказалась от своего плана, она лишь перенесла его на 1826 г., когда вновь был предположен царский смотр.

Подводя теперь «киевскую» часть итогов развернутой нами гипотезы, скажем кратко: Грибоедов был перехвачен в Киеве Васильковской управой для сообщения Ермолову «белоцерковского плана». Степень доверия декабристов к Грибоедову была чрезвычайно велика. С. Трубецкой - одна из важных пружин заговора - и Артамон Муравьев были его старыми приятелями, а Бестужев-Рюмин был с ним знаком еще задолго до киевского свидания. «Горе от ума» уже было признано агитационным документом декабризма, и слава о нем шла перед Грибоедовым, завоевывая ему доверие и симпатии.

Ни одна из других гипотез не кажется мне более правдоподобной. Наиболее неосторожно и наивно было бы принять на веру показания самого Грибоедова и декабристов, то есть трактовать киевское свидание как случайную встречу старых знакомых - выехавшего к жене Артамона Муравьева и неизвестно как появившегося в трактире Бестужева-Рюмина, которому вообще полагалось бы быть в карауле. Далее эти два лица, воспылав желанием доставить проезжему путнику удовольствие знакомства с умным человеком, импортировали такового в лице Сергея Муравьева, вызвав его через нарочного из другого города.

Но почему-то хлопоты не увенчались успехом: умные люди почему-то так и не поговорили, явно не получив взаимного удовольствия от знакомства: они только обоюдно узнали фамилии друг друга - и более ничего, хотя не менее двух вечеров молча просидели друг против друга уже почему-то не в «Зеленом трактире», а на квартире у Сергея Трубецкого, который об этом, кстати, будто бы ничего не знал. После этого вдруг все единогласно пришли к выводу, что Грибоедов в тайном обществе сделает партию Ермолова, поэтому в члены его не приняли. Явная нелепица!

Теперь понятно и то, почему члены Васильковской управы и Трубецкой так упорно отрицали совершенно ничтожный для их «силы вины» факт, что они хотели принять в общество еще одного члена - Грибоедова, но из этого ничего не вышло. Признайся они в этом - за этой ниточкой потянулся бы большой план революционного выступления, белоцерковский план, который отрицался до последней возможности. Особенно Трубецкой был заинтересован в сокрытии этого плана, с головой выдававшего его принципиальное согласие именно на организацию военного удара.

*  *  *

После киевского свидания Грибоедов, не простясь с декабристами, выехал в Крым. Как бы ни были глубоки его сомнения в правильности тактики военной революции, как бы ни был он взволнован ошибочностью белоцерковского плана, едва ли он мог в тот момент противопоставить ему какую-то иную, правильную тактику. Нельзя предположить в нем спокойного внутреннего состояния после бурных киевских объяснений. Как-никак, а его позиция в этом вопросе отъединяла его от того дела, которое, по словам его близкого друга Жандра, он считал и «необходимым» и «справедливым».

Конспирацию киевского свидания он строго соблюл, и его письмо к В.Ф. Одоевскому из Киева от 10 июня ввело в заблуждение не одного исследователя. Он ни словом не упомянул там о встречах с декабристами, - между тем его адресат сам знаком со многими из них, и хотя бы беглое упоминание в письме о двух свиданиях с С. Трубецким и о «шапочном» знакомстве с С. Муравьевым-Апостолом было бы более чем естественно. Однако Грибоедов окружает полным молчанием все декабристские свидания. «Посетителей у меня перебывало много, однако скромных, мало мешали», - пишет он, не упоминая ни одного имени и умалчивая о том, у кого он сам «перебывал».

Н.К. Пиксанов в работе «Душевная драма Грибоедова» и ряде других считает, что Грибоедов был в Киеве в мрачном настроении, якобы вызванном иссякнувшим после «Горя от ума» творчеством, и это-то мрачное настроение будто бы и делало его «глухим» к политическим «увлечениям» и равнодушным к вопросу о вступлении в тайное общество. Никак нельзя согласиться с этой концепцией, она искусственна и лишена связи со всеми протекшими событиями. Она противоречит фактам.

Письмо из Киева к Вл. Одоевскому никак нельзя счесть мрачным: Грибоедов собирается на ярмарку в Бердичев, хочет познакомиться с Ржевусским, не прочь воспользоваться «самым приятным приемом», который ему в Любаре устраивает семейство Муравьевых. Едва ли эти намерения свидетельствуют о душевной драме. Далеко не безразлично, как воспринял это письмо хорошо знавший Грибоедова адресат. На В. Одоевского оно произвело самое благоприятное впечатление, он пишет В.К. Кюхельбекеру: «На сих днях получил я от Грибоедова из Киева письмо... Он, видно, в хорошем расположении духа».

Н.К. Пиксанов и ряд других исследователей утверждали, что Грибоедов в Киеве и «не заметил» декабристов. Исследователи эти основывали свое мнение на искусственно оборванной цитате из письма к В. Одоевскому. Приведем ее полностью. «Сам я в древнем Киеве; надышался здешним воздухом и скоро еду далее. Здесь я пожил с умершими: Владимиры и Изяславы совершенно овладели моим воображением: за ними едва вскользь заметил я настоящее поколение; как они мыслят и что творят - русские чиновники и польские помещики, бог их ведает».

Если обрывать цитату на словах «едва вскользь заметил я настоящее поколение», что нередко делается, то, действительно, читателю сможет показаться, что речь идет и о декабристах, - ведь не могут же они быть исключены из понятия «настоящее поколение». Однако далее поясняется очень точно, кого именно разумел под этим Грибоедов: он говорил о местном киевском населении: о «русских чиновниках и польских помещиках», то есть придавал понятию «настоящего поколения» явно ограничительный смысл.

Под рубрику польских помещиков и русских чиновников декабристы никак не могут быть подведены. Грибоедов явно молчал о свидании с ними. Но тяжелого настроения в этом письме еще нет. Раз он еще собирался к Артамону Муравьеву в Любар, значит, те события, которые вынудили его уехать даже не простившись, еще не произошли. Что-то, вызвавшее внезапный отъезд, произошло именно после этого письма.

Следующие крымские письма к Бегичеву приносят нам свидетельство о приступе тяжелой тоски: «Наконец еду к Ермолову послезавтра непременно, все уложено. Ну, вот почти три месяца я провел в Тавриде, а результат нуль. Ничего не написал. Не знаю, не слишком ли я от себя требую? Умею ли писать? Право, для меня все еще загадка. - Что у меня с избытком найдется, что сказать, за это ручаюсь, отчего же я нем? Нем как гроб!!» Через три дня, в письме из Феодосии от 12 сентября, тяжелое настроение резко усиливается: «А мне между тем так скучно! так грустно! думал помочь себе, взялся за перо, но пишется нехотя, вот и кончил, а все не легче.

Прощай, милый мой. Скажи мне что-нибудь в отраду, я с некоторых пор мрачен до крайности. - Пора умереть. Не знаю, отчего это так долго тянется. Тоска неизвестная! воля твоя, если это долго меня промучит, я никак не намерен вооружиться терпением; пускай оно остается добродетелью тяглого скота. Представь себе, что со мною повторилась та ипохондрия, которая выгнала меня из Грузии, но теперь в такой усиленной степени, как еще никогда не бывало... Ты, мой бесценный Степан, любишь меня тоже, как только брат может любить брата, но ты меня старее, опытнее и умнее; сделай одолжение, подай совет, чем мне избавить себя от сумасшествия или пистолета, а я чувствую, что то или другое у меня впереди».

Характер тоски точно определен в этом письме самим Грибоедовым: это именно та же «ипохондрия», которая выгнала его из Грузии. Когда? Ясно, что речь идет об отъезде из Грузии в начале марта 1823 г. Для этой выгнавшей его из Грузии «ипохондрии» причины творчества должны быть начисто исключены. Грибоедов был в разгаре творчества: он вез с собой манускрипт первых двух актов «Горя от ума», чуть ли не в первый день приезда в Москву читал их С.Н. Бегичеву, несколько переправлял, учитывая его замечания, жадно наблюдал московскую жизнь, набрасывал сцены бала (III акта) и летом в тульской деревне Бегичева в основном закончил комедию. Вернувшись в сентябре в Москву, он уже знакомил с нею друзей; позже он еще вносил существенные добавления в рукопись, но из всего изложенного ясно, что грузинская «ипохондрия» не имела своей причиной недовольства творчеством, - она выросла из других корней.

В цитированном выше письме к Бегичеву из Феодосии от 12 сентября 1825 г. Грибоедов пишет, что теперь степень тоски у него небывалая, неизведанная ранее, и, очевидно, знает какие-то события, какой-то срок, с которого тоска началась: «Я с некоторых пор мрачен до крайности». Может ли горечь о том, что в Крыму ничего не написалось, высказанная в письме из Симферополя, быть именно той причиной, которая заставляет его думать о самоубийстве? Едва ли. Ведь еще весной 1825 г. дорабатывалось «Горе от ума» - прошло слишком мало времени, да и отсутствовало ли творчество? Еще в июле 1824 г. в Петербурге Грибоедов задумал трагедию - очевидно, в шекспировском духе - «и лишь бы отсюда вон, напишу непременно».

В октябре 1824 г. Грибоедов пишет Катенину: «Сам не отстаю от толпы пишущих собратий. А. А. везет к тебе мои рифмы...» Его перевод отрывка из «Фауста» Гете относится к концу 1824 или началу 1825 г., его «Случаи петербургского наводнения» - к концу 1824 г. Жалоба на «немоту» вовсе не стоит в непосредственном контексте с мыслями о самоубийстве - она принадлежит другому письму.

До отъезда из Киева этого тяжелого состояния мы не наблюдаем, поэтому выдвинуть объяснение, что якобы иссякшее творчество и мрачное настроение по этому поводу сделало в Киеве Грибоедова «глухим к политическим увлечениям декабристов» - не означает ли это переставить последовательность фактов? Что произошло раньше - киевское свидание или приступ тоски? Переписка ясно отвечает: сначала киевское свидание, потом страшный приступ тоски с мыслью о сумасшествии или самоубийстве.

Не является ли первое причиной второго? Над этим необходимо подумать, и это много реальнее, чем объяснение: Грибоедов в течение полугода после «Горя от ума» не написал ничего крупного, а писал только мелкое и поэтому будто бы счел себя бесплодным и решил покончить жизнь самоубийством. Мало правдоподобно. Но вот другое объяснение: Грибоедов, несогласный с практическим планом назревающей революции, отверг его, счел его неправильным, но не смог предложить ничего взамен, отказался выполнить революционное поручение и этим поставил себя вне надвигающихся революционных событий, крах которых предвидел, - в результате всего этого им овладела тоска и он думал даже о самоубийстве. Это объяснение все же более правдоподобно.

Может быть, и творческий процесс временно приостанавливался именно этим родом душевных переживаний? В данной системе недовольство творчеством, выраженное в письме к Бегичеву, - частный признак, так сказать, симптом, а не основной процесс.

Позднейшие исследования других авторов расширяют предложенную гипотезу и обращают внимание на ряд существенных фактов. 18 июня Грибоедов приехал в Симферополь, откуда предполагал начать путешествие по Крыму, но почему-то пробыл целую неделю в этом «дрянном городишке», чего-то выжидая. Он собирался побыть в Крыму не более трех недель, а остался почему-то почти на три месяца. 28 июня он начал путешествие по южному берегу Крыма.

Имя графа Олизара впервые упомянуто в его дневнике 29 июня: «Участок Олизара, шумное однообразное плескание волн, мрачная погода, утес Юрзуфский, вид с галереи, кипарисники возле балкона...» Граф Густав Олизар, поляк, бывший Киевский губернский маршал, замешан в деле декабристов, числится в их «Алфавите». Он был дважды арестован по этому делу, но сумел уйти от следствия, не признав связей. Южные декабристы считали его членом Польского общества, многие из них были с ним связаны. Бестужева-Рюмина он предупредил, что его уже ищут жандармы.

По мнению польского исследователя Леона Гомолицкого (в работе «Дневник пребывания Адама Мицкевича в России. 1824-1829», изданной в Варшаве в 1949 г.), вилла графа Олизара явилась местом конспиративных свиданий польских революционных деятелей и декабристов. Л. Гомолицкий при сопоставлении дат приезда к графу Олизару Мицкевича, Ржевусского и Грибоедова доказывает, что все они приехали одновременно, к одному общему сроку, но каждый порознь. Л. Гомолицкий полагает, что Мицкевич и Ржевусский приехали для совещания с Грибоедовым и Оржицким, членом Южного общества. Свидание их и состоялось на вилле графа Олизара.

Кроме декабриста Оржицкого, Грибоедов встречался в Крыму с декабристом Михаилом Орловым.

Насколько можно судить по переписке, именно письмо декабриста А. Бестужева вывело Грибоедова из состояния депрессии. Вслед за письмом к Бегичеву, где говорилось о самоубийстве, следует датированное 22 ноября 1825 г. (из Екатериноградской станицы) письмо Грибоедова к А. Бестужеву: «Любезнейший Александр, не поленись, напиши мне еще раз и побольше, что в голову взойдет: не поверишь, каким веселым расположением духа я тебе нынче обязан, а со мною это редко случается...» Именно в этом письме Грибоедов и просит обнять Рылеева «искренне, по-республикански». С киевскими декабристами Грибоедов расстался после резких споров, - тем более его обрадовало проявление дружеских чувств со стороны северных республиканцев. Может быть, он передумал и решил содействовать?

Через пять дней - 27 ноября - Грибоедов пишет В.К. Кюхельбекеру, от которого у него не было тайн, и в этом письме мы видим глухие следы каких-то тяжелых тревог о своих друзьях и о мнениях друзей о его, Грибоедова, достоинстве, которыми он так дорожил. А далее следующая ассоциация - от мнения друзей о его достоинстве - неожиданно ведет непосредственно к Ермолову, и комментаторы письма, думается мне, окажутся бессильными истолковать это загадочное место без привлечения вопроса о киевском свидании. Вот это место: «Помоги тебе бог, будь меня достойнее во мнении друзей и недругов.

Кстати о достоинстве: какой наш старик чудесный, невзирая на все о нем кривые толки; вот уже несколько дней, как я пристал к нему в роде тени, но ты не поверишь, как он занимателен, сколько свежих мыслей, глубокого познания людей, всякого разбора остроты рассыпаются полными горстями, ругатель безжалостный, но патриот, высокая душа, замыслы и способности точно государственные, истинно русская мудрая голова». Как объяснить слова «кстати о достоинстве»? Далее в ермоловской характеристике об этом достоинстве - ни слова. Значит, речь идет о достоинстве Грибоедова, о котором и говорится с самого начала? Не задели ли южные декабристы вопроса о его достоинстве в бурных киевских разговорах? Не ощутил ли он возникновения какого-то нежелательного для себя мнения о своем достоинстве у друзей-декабристов?

Приняв свое отрицательное решение, Грибоедов не мог не испытывать тяжелых колебаний и сомнений. Переворот казался явно надвигающимся, близость его как бы ощутимой. О нем говорили и в Петербурге и в Киеве... «Но кто же, кроме полиции и правительства, не знал о нем? О заговоре кричали по всем переулкам», - писал Пушкин. Это было, конечно, преувеличением. Но отказаться действовать значило остаться в стороне.

Грибоедов был глубоко прав, говоря, что сто прапорщиков не могут изменить государственный быт России, но историческая ситуация была такова, что в тот момент в этой сотне прапорщиков сосредоточилась сила, двигавшая вперед его родину. Грибоедов не мог не колебаться. Европейская история последних лет говорила о том, что военные революции могли и побеждать, существовал же пример победившей Испании, Неаполя, Пьемонта... Казалось, дело было лишь в том, какими способами удержать завоеванное...

Ясно, что Грибоедов более всего расходился с декабристами по вопросу о способах действия, а не по вопросу о существе желаемых изменений строя. Расхождение это серьезно, ибо не может не проистекать из какого-то иного представления о ходе истории и ее движущих силах. Несомненный факт - Грибоедов, многократно и с глубоким вниманием сам наблюдавший народ, много и упорно думал о роли народа в истории и пришел к выводу, что роль эта чрезвычайно значительна. Уже не раз цитировалась мысль его раннего путевого дневника о том, что народы добывают себе конституцию. Народы, а не сто прапорщиков...

В «Горе от ума» он говорит об умном и бодром, иначе говоря, деятельном, полном энергии русском народе. Драма «1812 год» сосредоточена на истории крепостного ополченца - человека из народа. Замечательная мысль о народе в наброске плана драмы: «Сам себе преданный, - что бы он мог произвести?» - одна из глубочайших мыслей грибоедовского творчества («сам себе преданный» - т. е. оставленный действовать самостоятельно). Народные нравы и обычаи, даже народное русское платье были «любезны» сердцу Грибоедова.

Выйдя на свободу из тюрьмы после почти полугодичного заключения по делу декабристов, Грибоедов думал о народе, глубоко скорбел о разъединении с ним «образованного общества» («Загородная поездка»). В замысле «Радамиста и Зенобии» народное восстание противопоставлено заговору знати. Не дают ли основания все эти факты поставить вопрос так: не пошел ли Грибоедов дальше по пути понимания революции как дела народа? Не отсюда ли вырастали его сомнения в декабристской тактике? Не приходил ли он уже тогда, в спорах с декабристами, к каким-то выводам, близким по типу к будущему герценовскому положению, - «декабристам на Сенатской площади не хватало народа»? Русло его мыслей, по-видимому, было направлено именно в эту сторону.

Из Киева Грибоедов отправился в Крым. Крым, как видим, также оказался местом встречи и с декабристами, с Михаилом Орловым и с польскими революционными деятелями; тут Грибоедов, как уже упоминалось, встретился с декабристом Оржицким. Очевидно, со всеми велись разговоры на политические темы, но подробностей об этом источники до нас не донесли.

В октябре 1825 г. Грибоедов был уже у Ермолова.

28

Глава IV

Грибоедов под арестом и следствием по делу декабристов

Мы очень мало знаем о том тревожном периоде, который пережили Грибоедов, «ермоловцы» и сам Ермолов в смутные дни междуцарствия. Сопоставим все дошедшие до нас скудные известия - они все же намечают некоторый общий контур картины.

Девятнадцатого ноября 1825 г. в Таганроге неожиданно скончался император Александр I. Уже через три дня слухи об этом дошли до Ермолова, который как раз в это время возвратился из похода в горы и приехал в станицу Екатериноградскую, - здесь он назначил свидание со своим начальником штаба А.А. Вельяминовым, приехавшим из Тбилиси, и посланником в Персии С.И. Мазаровичем. Тут уже находился и Грибоедов (он жил в станице, в одной комнате с Мазаровичем).

Двадцать второго ноября, в день приезда в станицу, Ермолов записал в своем дневнике: «Первый слух о кончине государя с подробностями, которые не оставляли места сомнению». Именно в этот же день 22 ноября Грибоедов пишет радостно-возбужденный ответ на письмо своего друга, декабриста Бестужева, и просит его «по-республикански» обнять Рылеева.

Нельзя усомниться в том, что Грибоедов был осведомлен о дошедших до станицы слухах о смерти императора, - констатируем, что они во всяком случае не помешали (а может быть, и способствовали?) повышенно-мажорному настроению письма. Это - первый грибоедовский документ, свидетельствующий о том, что приступ тоски, столь обострившийся после киевского свидания, кончился. В письме, посылаемом, судя по адресу, по почте, нет, конечно, ни намека на дошедшие до Кавказа слухи.

Пока еще не было никаких официальных извещений о смерти Александра. Адъютант Ермолова Н.В. Шимановский, оставивший воспоминания об аресте Грибоедова, пишет, что официальное известие о кончине императора привез в ноябре в станицу фельдъегерь Якунин, приехавший из Таганрога. Вероятно, на основании этого сообщения в биографии Грибоедова, предпосланной академическому изданию его сочинений, приезд фельдъегеря даже датируется «около 25 ноября».

Сообщение Шимановского ошибочно, а приведенная дата неправильна: никаких фельдъегерей с официальными сообщениями о смерти императора из Таганрога, разумеется, не рассылалось. Начальник главного штаба барон Дибич, находившийся в Таганроге при больном императоре, послал официальное сообщение о его смерти в Варшаву, к цесаревичу Константину, который получил его 25 ноября, и в Петербург, где оно было получено 27 ноября.

Из Петербурга в тот же день, 27 ноября, Сенат (а не Дибич!) разослал указы о смерти Александра I и о присяге Константину. Этот порядок и был, разумеется, соответствующим установленной субординации. Как и полагалось, известие о смерти прежнего императора и указ о присяге новому не разъединялись во времени, а следовали вместе, одновременно, поэтому утверждение биографов, что Ермолов сначала получил официальное сообщение о смерти Александра, а потом - о присяге Константину, не соответствует действительности.

Против датировки ноябрем получения этих официальных известий говорит и дневник Ермолова, который относит их к декабрю. Против датировки ноябрем говорит и письмо Грибоедова к А.А. Жандру и Миклашевич от 18 декабря: «На днях прибыл сюда фельдъегерь Якунин (в Полном собрании сочинений Грибоедова неправильно прочитана фамилия «Экунин», надо «Я» вместо «Э». - М.Н.) и привез мне письмо из Театральной школы». Такое письмо шло, разумеется, из Петербурга, а не из Таганрога, а выражение «на днях», написанное 18 декабря, не может относиться к предыдущему месяцу.

Известно, что исполняющий должность астраханского гражданского губернатора 10 декабря донес Ермолову о принесении присяги Константину Астраханской губернией, а Ермолов ответил на эту бумагу 14 декабря.

Очевидно, получение Ермоловым официального известия о смерти императора Александра и сенатского указа о присяге Константину относится к первой половине или даже к первой декаде декабря. Е. Вейденбаум датирует прибытие к Ермолову фельдъегеря с указом о принесении присяги Константину 8 декабря, и датировка эта не вызывает возражений. «Смерть государя причиною, что мы здесь запраздновали и ни с места», - пишет Грибоедов Жандру и Миклашевич 18 декабря из станицы Екатериноградской. Выражение «запраздновали» с официальной точки зрения, вероятно, показалось бы неуместным.

Приятель Ермолова шелковод Алексей Федорович Ребров через два года после событий рассказал ему о той взволновавшей его фразе Грибоедова, произнесенной в эти дни, о которой уже шла речь выше. Напомним о ней. Денис Давыдов, который мог почерпнуть эти сведения и от Ермолова, и от самого Реброва, с которым был приятелем, пишет об этом так: «Ермолов, Вельяминов, Грибоедов и известный шелковод А.Ф. Ребров находились в средине декабря 1825 г. в Екатеринограде; отобедав у Ермолова, для которого, равно как и для Вельяминова, была отведена квартира в доме казачьего полковника, они сели за карточный стол. Грибоедов, идя рядом с Ребровым к столу, сказал ему: "В настоящую минуту идет в Петербурге страшная поножовщина"; это крайне встревожило Реброва, который рассказал это Ермолову лишь два года спустя».

Ясно, что эта фраза могла поразить Реброва лишь после известия о присяге Константину и до сообщений о присяге Николаю и о восстании 14 декабря. После присяги Николаю, весть о которой пришла вместе с известием о восстании, подобная фраза никого не могла удивить - о восстании уже знали и говорили все, и в этот момент любой собеседник мог бы громко произнести слово «поножовщина» для характеристики событий, - это зависело от взгляда на вещи. Удивить и встревожить эти слова могли лишь до известий о восстании, когда все казалось спокойным. Поэтому случай этот крайне примечателен. Ранее мы приводили этот факт лишь как показатель осведомленности Грибоедова о планах декабристов начать восстание в момент смены императоров на престоле. Теперь же он нужен нам для общей картины в своем хронологическом месте.

Говорил ли Грибоедов Ермолову что-либо о киевском свидании, о замыслах декабристов? Отрицать это невозможно.

Отношения их между собою были так близки, что позволяли говорить втайне на самые опасные темы. Возможность подобных разговоров была, обстановка это полностью дозволяла, а времени было более чем достаточно, - Грибоедов не разлучался с Ермоловым с 22 ноября, когда встретился с ним впервые по возвращении, до 22 января (даты ареста). Иначе говоря, Грибоедов провел с Ермоловым ровно два месяца и мог успеть найти время и случай для переговоров. Можно лишь твердо сказать, что Ермолов в это время был чем-то очень встревожен и ждал больших событий, хотя, собственно говоря, с точки зрения официальной, к этому не было никаких оснований: все шло совершенно «нормально»: после смерти прежнего императора все присягнули новому и внешне все было спокойно.

19 декабря 1825 г., когда слухи о петербургском восстании еще никак не могли дойти до Ермолова, он написал из Екатеринограда своему другу, М.С. Воронцову явно конспиративное письмо, прося осведомить его об общем положении и циркулирующих тревожных слухах. Воронцов находился в Таганроге, и Ермолов писал, что ему, Ермолову, все новости «по обстоятельствам нужно знать скорее многих других»: «Объясни те странные слухи, которые начинают распространяться и о которых даже подумать неловко».

Он посылал к Воронцову расторопного человека, «чрез которого все можешь написать с доверенностью»; человек этот, имя которого Ермолов в письме не называл, - очевидно, один из «ермоловцев», - посылался, писал Ермолов, «под видом отпуска», «собственно в твое распоряжение» (то есть в распоряжение Воронцова для связи с Ермоловым). Ермолов просил присылать ему «нарочных» со всеми новостями, но почему-то их надо было адресовать не непосредственно к нему, а, не называя его имени, к другу Ермолова генерал-майору Горчакову, который будет знать, как поступать дальше. Вероятно, Воронцов отвечал Ермолову, но текстом ответа мы не располагаем.

24 декабря 1825 г. Ермолов записал в своем дневнике: «Прибыл фельдъегерь с известием об отречении Константина Павловича, привез манифест о вступлении на престол императора Николая Павловича». В том тексте дневника, который опубликован М.П. Погодиным (другим мы не располагаем, и подлинник дневника до нас не дошел), более под 24 декабря не значится решительно ничего. Одновременно с известием о восшествии на престол Николая I фельдъегерь Дамиш привез в станицу Червленную, куда передвинулся Ермолов (а с ним и Грибоедов), весть о разгроме восстания 14 декабря.

Николай Викторович Шимановский, «ермоловец», один из любимейших адъютантов Ермолова, в своем воспоминании «Арест Грибоедова» относит прибытие фельдъегеря Дамиша к 25 декабря (день рождества) и картинно рассказывает об этом так: «Утром 25 декабря все чиновники и офицеры, находившиеся при главной квартире, собрались, чтобы поздравить Алексея Петровича с праздником. Домик офицерский, занимаемый Алексеем Петровичем, был на площади, на углу улицы, ведущей к станице Наур, то есть к дороге из России. Утро было прекрасное, довольно теплое. Кто сидел на завалинке домика, кто прохаживался поблизости.

Толкуя о предстоящем походе в Чечню, мы увидали, что шибко скачет кто-то на тройке прямо к квартире генерала. Это был фельдъегерь Дамиш. Тотчас позвали его к генералу, он подал ему довольно толстый конверт, в котором был манифест о восшествии на престол императора Николая и все приложения, которые хранились в Москве, в Успенском соборе... Когда Алексей Петрович окончил распоряжения, фельдъегерь Дамиш стал рассказывать о событии 14 декабря. В это время Грибоедов, то сжимая кулаки, то разводя руками, сказал с улыбкою: "Вот теперь в Петербурге идет кутерьма! Чем-то кончится!“»

В декабристской литературе нередко упоминается о том, что Ермолов задержал присягу на несколько дней, явно выжидая событий. Н.В. Шимановский признает факт задержки, но объясняет его случайными обстоятельствами - отсутствием православного священника в раскольничьих станицах, среди которых находилась Червленная; за священником будто бы пришлось посылать в город Кизляр, за 200 верст от станицы Червленной, и его привезли только на третий день, когда и произошло принятие присяги. По Шимановскому, присяга, таким образом, была произведена 27 декабря - с трехдневным запозданием, если верить дате приезда фельдъегеря, данной самим мемуаристом, и с четырехдневным, если отправляться от даты приезда фельдъегеря, зафиксированной в дневнике самого Ермолова (24 декабря).

Вопрос о том, задержал ли Ермолов присягу, существенно важен и проливает свет на события. М.П. Погодин был склонен допускать положительное решение вопроса - признать задержку присяги. Исследователь Е. Вейденбаум избрал этот вопрос темой специальной работы: «Присяга Ермолова императору Николаю I», и пришел к противоположному выводу. Запоздание Ермолова с присягой относится, по его мнению, к области «легенд». Поскольку Е. Вейденбаум исследовал вопрос на основании первоисточников, на этом выводе и можно было бы поставить точку. Но - неожиданным образом - проверка фактических данных, привлеченных Вейденбаумом, обнаруживает, что в основе его аргументации лежит грубая фактическая ошибка.

Вопрос упирается в определение двух дат: даты приезда фельдъегеря с сообщением о новой присяге Николаю I и даты самой присяги в войсках Ермолова. Никаких новых документов, непосредственно фиксирующих именно эти даты, Вейденбаум не нашел. И первая и вторая даты фиксируются им якобы на основании дневника Ермолова - общеизвестного, опубликованного М.П. Погодиным документа. Но дело в следующем: имеются два ермоловских документа, непосредственно повествующих об интересующем нас событии. Первый - дневник Ермолова, очевидно, современный описываемым событиям: он регистрирует их в обычной дневниковой форме - или под общим обозначением месяца, или месяца с точным указанием на число.

Дневник этот опубликован М.П. Погодиным в его материалах о Ермолове. В этом документе записано под 24 декабря: «Прибыл фельдъегерь с известием об отречении от престола Константина Павловича, привез манифест о вступлении на престол императора Николая Павловича». Более под этой датой, как уже отмечалось выше, не значится ничего: как видим, тут нет ни малейших упоминаний о присяге.

Второй ермоловский документ - его мемуары, опубликованные под названием «Записки Алексея Петровича Ермолова за время его управления Грузией», изданные Н.П. Ермоловым на четыре года позже «Материалов» Погодина («Материалы» вышли в 1864 г., «Записки» - в 1868 г.). Это документ гораздо более позднего происхождения, чем дневник, - «Записки» писались уже в то время, когда опальный Ермолов находился не у дел.

В этом документе Ермолов дает уже другое число приезда фельдъегеря и в общей повествовательной форме пишет следующее: «Вскоре - Указ Сената о присяге императору Константину. Начальнику корпусного Штаба позволил я отправиться в Тифлис, по причине болезни. Туда же обратив Мазаровича, сам поехал в Червленную. Декабря 26 дня прибыл фельдъегерь с отречением его от престола и манифестом о восшествии на трон императора Николая 1-го. Войска, при мне и в окрестностях находившиеся, приняли присягу в величайшем порядке и тишине».

Тут перед нами не дневник, а сплошное мемуарное повествование, из текста которого совершенно ясно, что дата 26 декабря относится только к прибытию фельдъегеря. Присяга, о которой повествуется далее, вообще не датирована, и утверждать на основе данного текста, что присяга была принесена также 26 декабря, - нельзя. Что же делает Е. Вейденбаум? Он берет цитату мемуаров от слов: «прибыл фельдъегерь с отречением», кончая словами «приняли присягу в величайшем порядке и тишине» и выдает ее за запись Ермолова в дневнике, якобы занесенную под 26 декабря, то есть произвольно выдает один документ за другой, присваивает мемуарам не присущую им форму дневника и ложно утверждает, что документы датируют присягу 26 декабря. Но ничего этого в документах просто нет.

При этой подтасовке или невольной, но грубой ошибке факт присяги выдается как датированный 26 декабря. Добавим к этому, что Вейденбаум дважды утверждает, что он пользуется якобы записью дневника («Ермолов... в тот же день записал в своем дневнике...» «Ермолов недаром отметил в своем дневнике...»). К тому же цитирует текст неточно (например: вместо «с отречением его от престола» Вейденбаум произвольно и без оговорок меняет текст на: «с отречением императора Константина» и др.). Таким образом, Вейденбаум совершает прямую, вольную или невольную, фальсификацию, выдает один источник за другой и благодаря этому произвольно относит дату 26 декабря сразу к двум событиям: к приезду фельдъегеря и к самому факту присяги.

Цитируя в примечании дату 24 декабря как дату «материалов Погодина» (даже не упоминая, что речь идет о дневнике), Вейденбаум объясняет ее «опиской» или «опечаткой», так как, по его расчетам, фельдъегерь никак не мог приехать из Петербурга в Червленную за 10 дней, - ему пришлось бы для этого делать в сутки более 240 верст, что, по мнению Вейденбаума, было невозможно.

Приходится прежде всего заметить, что фельдъегери ездили и быстрее. Фельдъегерь, привезший в Петербург из Таганрога весть о смерти императора Александра I, прибыл на восьмой день. При Екатерине II ямщики брались доставить короля прусского из Петербурга в Москву за двое суток, то есть брались проехать за сутки (по зимнему пути) гораздо более, чем смущающее Вейденбаума расстояние.

Нельзя, кстати, не вспомнить, что не кто иной, как Александр Андреевич Чацкий в первом разговоре с Софьей дает точные цифровые данные относительно быстрой езды: «Я сорок пять часов, глаз мигом не прищуря, верст больше семисот пронесся - ветер, буря; и растерялся весь и падал сколько раз». Едва ли реалист Грибоедов совершил ошибку в этом расчете, хорошо известном современникам. Сколько ни придирались тогдашние критики к тексту «Горя от ума», этой цифры не оспорил никто, а она дает более 350 верст в сутки.

Но наиболее любопытно то обстоятельство, что новые архивные документы, разысканные именно Вейденбаумом, не только не поддерживают его выводов, но ведут к прямо противоположным. В архиве кавказского гражданского управления Вейденбаум разыскал предписание Ермолова о приведении к присяге Николаю I «войск, в Грузии расположенных», а также другое предписание - о приведении к присяге гражданских чиновников. Оба документа датированы 28 декабря, то есть непреложно свидетельствуют о задержке распоряжения присягать как по корпусу, так и для гражданского населения.

Вейденбаум полагает, что задержка естественно вызывалась необходимостью скопировать сенатские документы, но аргумент этот явно не выдерживает критики: Сенат рассылал не рукописные, а типографски отпечатанные тексты (кстати, сохранившиеся в бумагах Ермолова), и обычно во многих экземплярах. Объем их сравнительно невелик, и если бы, сверх чаяния, и понадобилось бы почему-то копировать их от руки, то любая полковая канцелярия справилась бы с этим самое большее часа за два при наличии нескольких писцов. Таким образом, фактические данные приводят к выводу: Ермолов с присягой нарочито промедлил, явно задержал ее. На сколько именно дней? Пока документы, приведенные выше, дают возможность предполагать 3-4-дневную задержку. Очевидно, у Ермолова были какие-то причины для выжидания.

*  *  *

Еще до того момента, как на Кавказе официально узнали об отказе от престола Константина и о вступлении на престол Николая, в следственном комитете уже прозвучало на допросах имя Грибоедова. 23 декабря 1825 г. следственный комитет в составе военного министра Татищева, великого князя Михаила Павловича, князя А. Голицына и генерал-адъютантов Голенищева-Кутузова, Бенкендорфа и Левашова впервые услышал имя Грибоедова как замешанного в движении при устном допросе князя Сергея Трубецкого. Показания Трубецкого не удовлетворили комитет, и в протоколах, или, иначе, «журналах», его заседаний появилась запись: «В присутствии Комитета допрашиван князь Трубецкой, который на данные ему вопросы дал ответы неудовлетворительные. Положили: передопросить его, составя вопросы против замеченных недостатков, неясностей и разноречий».

Среди составленных вопросных пунктов к Трубецкому был обращен такой вопрос: «Не существуют ли подобные общества в отдельных корпусах и в военных поселениях и не известны ли вам их члены?» Вопрос был, как видим, чрезвычайно общим, на него вполне можно было ответить, не называя имен. «Мне неизвестно, чтоб подобные общества существовали в отдельных корпусах или в военных поселениях, - отвечал Трубецкой. - Я знаю только, что в 1-м корпусе есть полковник Вольской, с которым я не знаком. В других же корпусах я наименовал, кого знал.

Г[енерал] М[айор] князь Волконской говорил мне, что есть или должно быть, по его предположению, какое-то общество в Грузинском корпусе, что он об этом узнал на Кавказе, но он не удовлетворительно о том говорил и, кажется, располагал на одних догадках. Я знаю только из слов Рылеева, что он принял в члены Грибоедова, который состоит при генерале Ермолове; он был летом в Киеве, но там не являл себя за члена; это я узнал в нынешний мой приезд сюда».

На полях этого показания у фамилии Грибоедова появилась карандашная помета следствия: «Спросить Рылеева». Рылеев был допрошен о Грибоедове устно на следующий же день 24 декабря и вслед за этим оформил свой ответ в письменном виде таким образом: «Грибоедова я не принимал в Общество: я испытывал его, но, нашед, что он не верит возможности преобразовать правительство, оставил его в покое. Если же он принадлежит Обществу, то мог его принять князь Одоевский, с которым он жил, или кто-либо на юге, когда он там был».

Очевидно, ответ Рылеева нимало не убедил членов следствия в непричастности Грибоедова к тайному обществу. Сопоставив полученные два ответа, следственный комитет пришел к выводу о необходимости арестовать Грибоедова. Надо заметить, что устный ответ Рылеева на показание Трубецкого был, вероятно, много подробнее того, что он записал. Члены следственного комитета допрашивали об этом Рылеева и, очевидно, не были убеждены не только его письменной формулировкой, но и более пространным устным объяснением. 26 декабря, суммируя полученные данные, комитет на своем десятом заседании вынес решение об аресте Грибоедова.

Комитет собрался в 6 часов вечера в составе военного министра Татищева, великого князя Михаила Павловича, князя А. Голицына, генерал-адъютантов Голенищева-Кутузова, Бенкендорфа, Левашова и Потапова (последний был только что введен в состав комитета и присутствовал на нем первый раз). Пятым вопросом повестки данного дня и оказался интересующий нас вопрос. Ввиду важности документа передаем целиком весь текст пятого пункта:

«Слушали: ...5) Письменные ответы Рылеева и допросы Бестужевых: капитан-лейтенанта и штабс-капитана, адъютанта герцога Виртембергского. Положили: а) взять под арест оказывающихся по их показаниям соучастниками в обществе мятежников и представить его императорскому величеству:

Краснокутского, обер-прокурора Сената,

Батенкова, подполковника инженеров путей сообщения,

Нарышкина, полковника Тарутинского полка,

Капниста, бывшего адъютанта Раевского,

Ентальцева, артиллерии полковника,

Хотяинцова, подполковника,

Кальма, генерал-майора,

Грибоедова, служащего у генерала Ермолова,

Завалишина, лейтенанта».

Начало формулировки породило легенду о привлечении Грибоедова к следствию по оговору Бестужевых. Споря против этого, П.Е. Щеголев замечает даже, что следственный комитет указал в своих протоколах повод для ареста Грибоедова «не совсем точно». Между тем по этой линии никакой неточности в формулировке протокола нет, но тем не менее и ни о каком «оговоре» Грибоедова Бестужевыми, Николаем или Александром, она не говорит.

Приведенный выше список имен, составленный комитетом, является списком сводным, извлеченным из показаний четырех лиц: Рылеева, Александра Бестужева, Николая Бестужева и не упомянутого в тексте кн. Трубецкого. Отсюда не следует, что все трое называли одинаковые имена, - анализ ответов названных трех лиц, данных следствию до 26 декабря, приводит вопрос в полную ясность: Рылеев назвал имена Батенкова, Нарышкина, Грибоедова (отрицательно) и Завалишина; А. Бестужев назвал только бывшего на площади 14 декабря Краснокутского и Завалишина, а Николай Бестужев только одного Краснокутского.

Капнист, Ентальцев, Хотяинцев, Кальм и опять-таки Грибоедов - названы впервые кн. С. Трубецким. Следственный комитет суммировал имена и составил сводный список. Наличие имени Грибоедова в этом списке говорило, что отрицание Рылеевым показания Трубецкого о Грибоедове комитет счел неудовлетворительным. Таким образом, Грибоедов был арестован не только по показанию Трубецкого, но и по недоверию комитета к показаниям Рылеева, отрицавшего показание Трубецкого. Комитет поверил Трубецкому.

Николай I на следующий же день, 27 декабря, «высочайше соизволил» утвердить предположение комитета об аресте перечисленных лиц, что и записано в журнале комитета от 27 декабря. Далее на полях журнала комитета от 26 декабря около списка лиц, намеченных к аресту, появилась помета: «Исполнено 28 и 30 декабря», что явно не соответствует истине по отношению к Грибоедову; распоряжение об его аресте было подписано 2 января 1826 г.

Все последующие показания о Грибоедове, даваемые на допросах, в том числе Оболенского и других, могли подтверждать в глазах комитета правильность его прежнего решения арестовать Грибоедова, но не могли быть поводом к аресту, ибо приказ уже был отдан. Поэтому утверждение некоторых исследователей, что Грибоедов был арестован также и по показанию Оболенского, не выдерживает критики, ибо приказ об аресте был подписан 2 января, а Оболенский дал свое показание о Грибоедове только 21 января.

Двадцать седьмого декабря, в день, когда последовало «высочайшее соизволение» на арест Грибоедова, последний находился в станице Червленной и уже несколько дней как знал о восстании 14 декабря. 2 «генваря» 1826 г. военный министр Татищев передал в отношении за № 52 командиру Отдельного кавказского корпуса генералу Ермолову высочайшее распоряжение «приказать немедленно взять под арест служащего при вас чиновника Грибоедова со всеми принадлежащими ему бумагами, употребив осторожность, чтобы он не имел времени к истреблению их, и прислать как оные, так и его самого под благонадежным присмотром в Петербург прямо к его императорскому величеству».

Приказ об аресте Грибоедова был привезен 22 января фельдъегерем Уклонским в крепость Грозную, куда только что прибыл Ермолов со всем окружением и в том числе с Грибоедовым. Арест произошел вечером того же дня.

Наиболее подробный рассказ об аресте Грибоедова, неточный лишь в некоторых незначительных деталях, но точный в последовательности событий и общем их характере, принадлежит Шимановскому. Осведомленность Шимановского об аресте Грибоедова есть несомненная осведомленность очевидца, проверенная позже в разговорах об аресте с самим Ермоловым и близкими к нему людьми.

Более краткий рассказ об аресте Грибоедова принадлежит Денису Давыдову, осведомленность которого (очевидцем происшествий он не был) восходит к самому Ермолову и кругу «ермоловцев», в том числе к адъютанту Ермолова Талызину, а также к расспросам самого фельдъегеря Уклонского и полковника Мищенко, также очевидцев и участников событий, «и некоторых других лиц», - добавляет Давыдов.

Д.А. Смирновым записан ряд сведений об аресте Грибоедова со слов С.Н. Бегичева и А.А. Жандра, осведомленность которых восходит, несомненно, к самому Грибоедову. Особенно же ценно наличие официальных документальных данных: Е. Вейденбаум разыскал в архиве гражданского управления Кавказа особое дело «Об отправлении коллежского советника Грибоедова в С.-Петербург арестованным и об описании у него бумаг». Имеются и отдельные документы об аресте Грибоедова в делопроизводстве следственного комитета по делу декабристов и в фонде канцелярии дежурного генерала. Таким образом, осведомленность исследователя об обстоятельствах ареста Грибоедова основана на ряде ценных и достоверных данных.

Когда к Ермолову прибыл фельдъегерь с приказом об аресте Грибоедова, «генерал немедленно приказал позвать его (фельдъегеря. - М.Н.) к себе. Уклонский вынул из сумки один тонкий конверт от начальника главного штаба Дибича. Генерал разорвал конверт; бумага заключала в себе несколько строк, но, когда он читал, Талызин прошел сзади кресел и поймал на глаз фамилию Грибоедова. Алексей Петрович, пробежавши быстро бумагу, положил [ее] в боковой карман сюртука и застегнулся...»

Известное утверждение, что Ермолов предупредил Грибоедова за час или за два до ареста и дал ему время уничтожить его бумаги, не вызывает сомнений. Оно подкреплено свидетельством очевидца ареста Н.В. Шимановского и Дениса Давыдова, ссылающихся на сообщение двух очевидцев и участников событий: полковника Мищенко и капитана Талызина; наконец, оно подтверждено свидетельством С.Н. Бегичева и А.А. Жандра, которые, несомненно, знали это от самого Грибоедова.

Шимановский рассказывает существенные подробности об этой стороне дела: предупрежденный Ермоловым Талызин предварительно, до ареста, вызвал из обоза арбу, на которой находились вещи Грибоедова и Шимановского. Арбу подвели к флигелю Козловского, предназначенному для ночлега обоих. В сожжении бумаг участвовал камердинер Грибоедова, известный «Алексаша» (Александр Грибов) - «не более как в полчаса времени все сожгли на кухне Козловского, а чемоданы поставили на прежнее место в арбу».

Шимановский пишет, что не была сожжена лишь рукопись «Горя от ума». Отметим еще ту правдоподобную сторону в рассказе Шимановского, что у Грибоедова при сожжении бумаг были помощники. Действительно: в обстановке передвигающегося отряда, без личной комнаты, имея чемоданы в обозе, Грибоедов без помощи товарищей не мог бы организовать уничтожение документов.

Позже чемоданы - уже не содержавшие опасных документов - внесли в общую комнату, предназначенную для ночлега Грибоедова и офицеров. В этой обширной комнате не было мебели: «Нам постлано было на полу и, чтобы удержать подушки, наши переметные чемоданы были приставлены к головам. Так было и у постели Грибоедова.

Мы с Жихаревым разделись и легли. Сергей Ермолов раздевался, но, по обыкновению, спорил с Грибоедовым и защищал Москву, которую Грибоедов, как и всегда, клеймил своими сарказмами. Грибоедов не раздевался. Вдруг отворяются двери и появляется дежурный по отряду полковник Мищенко, но уже в сюртуке и шарфе, точно так и дежурный штаб-офицер Талызин, а за ними фельдъегерь Уклонский. Мищенко подошел к Грибоедову и сказал ему: «Александр Сергеевич, воля государя императора, чтобы вас арестовать. Где ваши вещи и бумаги?»

Грибоедов весьма покойно показал ему на переметные чемоданы, стоявшие в голове нашей постели. Потащили чемоданы на середину комнаты. Начали перебирать белье и платье и, наконец, в одном чемодане на дне нашли довольно толстую тетрадь. Это было «Горе от ума». Мищенко спросил, нет ли еще каких бумаг. Грибоедов отвечал, что больше у него бумаг нет и что все его имущество заключается в этих чемоданах. Переметные чемоданы перевязали веревками и наложили печати Мищенко, Талызин и Уклонский, у которого оказалась при часах сердоликовая печать. Потом полковник Мищенко сказал Грибоедову, чтобы он пожаловал за ним. Его перевели в другой офицерский домик, где уже были поставлены часовые у каждого окна и двери».

Этот рассказ Шимановского совпадает в ряде существенных моментов с официальным делом «Об отправлении коллежского асессора Грибоедова в С.-Петербург арестованным и об описании у него бумаг». Так, Шимановский, в отличие от Дениса Давыдова, совершенно правильно перечисляет лиц, пришедших арестовать Грибоедова: в деле также указано, что арест произвели артиллерии полковник Мищенко и гвардии поручик Талызин в присутствии фельдъегеря Уклонского (Денис Давыдов, не бывший очевидцем происшествия, неправильно передает, что Грибоедова арестовал лично Ермолов).

Из архивного дела об аресте Грибоедова видно, что осмотр чемоданов был произведен того же 22 января 1826 г. «в присутствии Уклонского, артиллерии полковника Мищенко и адъютанта Ермолова Талызина». Вполне правдоподобно и интересное свидетельство Шимановского о наличии среди бумаг Грибоедова рукописи «Горя от ума». Однако ряд деталей передан Шимановским неточно: он ошибся в дате ареста, отнеся его к 28 декабря, не сообщил, что все же какие-то бумаги были оставлены для правдоподобия Грибоедовым, кроме рукописи «Горя от ума», и при обыске были зашиты в холст, опечатаны печатями лиц, совершивших обыск, и переданы Уклонскому.

Если бы при писателе и дипломате не нашли решительно никаких бумаг, это выглядело бы неестественно и возбудило бы подозрения. Ермолов писал в своем секретном отношении начальнику штаба Дибичу: «...имею честь препроводить господина Грибоедова к вашему превосходительству. Он взят таким образом, что не мог истребить находившихся у него бумаг, но таковых при нем не найдено, кроме весьма немногих, кои при сем препровождаются». Ничего не говорит Шимановский и о найденных у Грибоедова книгах.

Двадцать третьего января арестованного Грибоедова увезли из крепости Грозной. Ермолов заступался за Грибоедова в своем секретном отношении к начальнику главного штаба Дибичу, которое, очевидно, также было вручено фельдъегерю Уклонскому для передачи по адресу: «В заключение имею честь сообщить вашему превосходительству, что г. Грибоедов во время служения его в миссии нашей при персидском дворе и потом при мне как в нравственности своей, так и в правилах не был замечен развратным и имеет многие хорошие весьма качества».

Во время обыска выяснилось, что два других чемодана Грибоедова сданы на хранение майору Огареву и находятся во Владикавказе. Е. Вейденбаум установил, что для получения этих чемоданов и производства обыска фельдъегерь Уклонский с арестованным Грибоедовым остановился в Екатеринодаре, куда привезли чемоданы. Тут был произведен новый обыск, и отобранные в данном случае грибоедовские бумаги составили второй опечатанный пакет, который также оказался в руках Уклонского. Во Владикавказе, очевидно, бумаги Грибоедова не могли быть предварительно просмотрены и уничтожены, и второй - владикавказский - пакет с бумагами не мог не беспокоить Грибоедова. Заметим это обстоятельство.

Тридцатого января фельдъегерь с Грибоедовым выехали из Екатеринодара в Петербург. Путь был нелегким, стужа, по словам Грибоедова, была «самая суровая», беспокойство грызло душу. Грибоедов сразу выговорил себе у своего телохранителя какую-то степень самостоятельности в действиях: «Я сказал этому господину, - позже рассказывал Грибоедов С.Н. Бегичеву, - что если он хочет довезти меня живого, то пусть делает то, что мне угодно. Не радость же мне в тюрьму ехать».

Ясно, насколько была важна для Грибоедова осведомленность о событиях 14 декабря и о том, кто именно арестован. Длительное время, отпущенное ему обстоятельствами для обдумывания своего будущего поведения на следствии, сослужило ему большую службу. Еще в Червленной Ермолов, как указывалось выше, подробно расспрашивал при Грибоедове у фельдъегеря Дамиша о событиях 14 декабря.

Видимо, еще подробнее рассказывал о событиях фельдъегерь Уклонский, который выехал из Петербурга много позже Дамиша и, естественно, больше знал. Шимановский рассказывает, как Грибоедов, за столом у Ермолова в крепости Грозной, «слушал рассказы Уклонского, который назвал много арестованных». Таким образом, Грибоедов выехал из Грозной уже довольно осведомленным о событиях.

Естественного настроения невинного человека - все это скоро, мол, выяснится и благополучно кончится - у Грибоедова не было и не могло быть. Его слова «не радость же мне в тюрьму ехать» - говорят сами за себя. И позже, во время пребывания на главной гауптвахте, у Грибоедова вырывались самые мрачные предсказания: «Кажется, что мне воли еще долго не видать, и вероятно, буду отправлен с фельдъегерем...», «В случае что меня отправят куда-нибудь подалее...».

Существенно разобраться в вопросе, какие же именно бумаги мог уничтожить Грибоедов. Е. Вейденбаум полагает, что все компрометирующие документы Грибоедов мог бы уничтожить еще в Червленной, когда впервые узнал о восстании 14 декабря, и выражает сомнение, что Грибоедов мог уничтожить что-либо, имеющее серьезное значение. Это соображение требует, однако, существенной оговорки. Шимановский, как уже указывалось, вспоминал, что после первого сообщения фельдъегеря Дамиша о восстании «Грибоедов, то сжимая кулаки, то разводя руками, сказал с улыбкою: "Вот теперь в Петербурге идет кутерьма! Чем-то кончится!"»

Полного убеждения, что все дело кончится поражением, что восстание полностью разгромлено, у Грибоедова в тот момент не было. К тому же и Ермолов явно чего-то выжидал, то есть также не был полностью уверен в окончательном неудачном исходе восстания. Заметим, что Сергей Муравьев-Апостол возглавил восстание Черниговского полка после того, как узнал в Житомире от сенатского фельдъегеря, развозившего присяжные листы, о 14 декабря. Пестель, арестованный 13 декабря, будучи под арестом, общался с южными декабристами и также явно ждал первые дни, еще обдумывая, не дать ли сигнала к восстанию. Поэтому вполне возможно, что Грибоедов, не вполне уверенный в исходе восстания, не испытывал еще полной необходимости в уничтожении документов сразу после первого известия о 14 декабря.

Неизвестно, были ли у Грибоедова какие-либо секретные бумаги, непосредственно относящиеся к тайному обществу. У него была, разумеется, личная переписка с декабристами и их друзьями, не дошедшая до нас и неизвестная нам в своем полном составе. Однако, исходя из сохранившихся за этот период писем самого Грибоедова, мы можем судить о некоторой части этой несомненно существовавшей и уничтоженной переписки и получить сведения не только об именах адресатов, но некоторые данные о содержании какой-то доли уничтоженных документов. Естественно предположить, что Грибоедов хранил получаемые письма от дорогих ему лиц хотя бы за период своего путешествия от Киева до Грозной. В этот период он получил:

1-2) Два письма от В.Ф. Одоевского, в том числе, как пишет сам Грибоедов, какую-то «секретную почту», вероятно, имевшую отношение к денежным делам.

3) Письмо от декабриста Александра Одоевского, в котором была приписка В. Кюхельбекера и где сообщалось о том, что Кюхельбекер с Одоевским считают себя вправе распечатывать письма, приходящие на имя Грибоедова, - это, конечно, свидетельствует об особо дружеских отношениях, которые существовали между Грибоедовым и этими двумя декабристами, активными участниками 14 декабря. «Письмо твое уже не застало меня в Петербурге, его распечатали Александр с Вильгельмом, уверенные, что нам с тобою от них таить нечего; сам брат твой мне это объявляет», - писал Грибоедов В.Ф. Одоевскому.

Ясно, что, сохранись это письмо Александра Одоевского к Грибоедову, следствие могло бы установить еще и факт особой дружбы «Александра и Вильгельма» - двух декабристов. Заметим, что самые первые известия о 14 декабря переплетены с громкими объявлениями о бегстве Кюхельбекера и о его розысках, что, весьма вероятно, могло дойти и до Грибоедова через фельдъегерские рассказы. О бегстве и розысках Кюхельбекера говорили повсюду. Если так, то дать в руки следствию собственноручное свидетельство двух декабристов, совместно пишущих письмо, об их дружбе было бы далеко не безразличным для следствия фактом.

4) Письмо от А. Бестужева, полученное Грибоедовым 22 ноября в Екатериноградской станице. Именно в этом письме было восхитившее Грибоедова своей резкостью описание «оргий Юсупова», которое было сделано так мастерски и с такой разоблачительной силой, что Грибоедов в ответном письме просил декабриста вставить этот текст в повесть: «Я это еще не раз перечитаю себе и другим порядочным людям в утешение. Этакий старый придворный подлец!» - писал Грибоедов.

Попади его мастерское описание в руки следствия, следователи едва ли отнеслись бы к нему как к нейтральному художественному материалу, - оно, несомненно, компрометировало бы в глазах следствия декабриста Бестужева и говорило бы об его взглядах. А кроме того, была бы засвидетельствована и дружба Грибоедова с Бестужевым. Будь это письмо в руках следствия, Грибоедов не мог бы, например, утверждать на допросах, что его связи с Бестужевым были чисто литературные.

Совершенно ясно, что в письме А. Бестужева к Грибоедову сообщались какие-то сведения об Оржицком, ибо Грибоедов спрашивал его: «Оржицкий передал ли тебе о нашей встрече в Крыму». Более чем вероятно, что Бестужев, живший рядом с Рылеевым, сообщал что-то в письме и о своем ближайшем друге: Грибоедов именно в ответном письме просит «по-республикански» обнять Рылеева.

5) Из нескольких писем Бегичева, в которых был ясно засвидетельствован приступ крымской тоски у Грибоедова, отметим то письмо, на которое Грибоедов отвечает из станицы Екатериноградской 7 декабря 1825 г. Судя по вопросу ответного письма Грибоедова «Что говорит об нем [А. Вельяминове] Якубович?», можно заключить, что уничтоженное письмо Бегичева упоминало о декабристе Якубовиче, с которым Бегичев видался в Москве. Ясно, что такое письмо не только выдавало бы знакомство самого Грибоедова с декабристом Якубовичем, но и компрометировало бы Бегичева, выдавая также и его знакомство со столь видным участником восстания 14 декабря.

6) Письмо от А. Жандра, которое свидетельствовало не только о близкой дружбе с Грибоедовым, но и о дружбе Жандра с декабристом Александром Одоевским (Грибоедов пишет ему в ответном письме: «У тебя я, я и я, а наш Александр Одоевский? И когда мы не вместе, есть о ком думать»). Жандр сообщал Грибоедову какие-то петербургские новости, в ответ на которые Грибоедов писал в своем ответе: «Какое у вас движение в Петербурге!! - А здесь... Подождем». Грибоедов уже знал в момент ответа о смерти Александра I.

7) Около 18 декабря Грибоедов получил еще одно письмо от декабриста А. Одоевского, написанное ночью, в квартире какой-то женщины, скрытой в ответном письме Грибоедова под инициалами В. Н. Т. «Ночью сидит у ней и оттудова ко мне пишет, когда уже все дети спать улеглись», - пишет Грибоедов Жандру. Это в глазах следствия могло компрометировать еще новое лицо, какую-то близкую декабристу женщину.

Таким образом, даже та доля уничтоженных Грибоедовым писем, сведения о которых до нас дошли в ответных письмах самого Грибоедова, компрометировала его серьезно: она не только говорила о самых дружеских и тесных его связях с членами тайного общества, но называла имена их друзей, выявляла их связи и даже характеризовала социально-политическую тематику разговоров.

Можно точно сказать, что уничтоженная переписка выявляла дружеские связи Грибоедова, по крайней мере, с шестью декабристами, из которых пятеро - Рылеев, А. Бестужев, В. Кюхельбекер, Якубович и Одоевский - были в числе самых активных участников восстания 14 декабря. Если этого нельзя сказать о шестом имени, об Оржицком, то тесная связь его с Рылеевым и Бестужевым и ближайшая его осведомленность в делах восстания 14 декабря компрометировали уже сами по себе. Уничтожение же писем Бегичева позволило Грибоедову вообще не назвать имени своего кровного и ближайшего друга на следствии, что вполне могло бы оказаться неизбежным, если бы следствие располагало этими письмами.

Поэтому мнение Е. Вейденбаума, что сожженные Грибоедовым письма были опасны «не по содержанию своему (?), а по тем именам, которыми они были подписаны»644, поверхностно и неосновательно. Содержания писем Вейденбаум не знал, - на каком же основании заявлял он с такой уверенностью, что содержание их не было опасным? Он даже и не пытался восстановить его хотя бы частично по ответным письмам Грибоедова. Поэтому приведенный выше вывод сделан им легкомысленно и голословно и при сверке с документами не выдерживает критики.

Письма, уничтоженные Грибоедовым, были опасны и для него, и для некоторых декабристов и близких им людей - опасны не только по подписям, но и по содержанию. Если, - что очень правдоподобно, - Грибоедов уничтожил не только их, а еще какие-то другие письма, которых мы не знаем, то опасность уничтоженного надо признать возросшей.

Остановимся теперь на судьбе двух пакетов, составленных из забранных при обыске бумаг. Один из них - взятый в самой крепости Грозной, имел проверенное Грибоедовым содержание и не мог его беспокоить. Другой не мог быть проверен им и должен был беспокоить Грибоедова.

Заслуживает внимания рассказ, записанный Д.А. Смирновым со слов двух осведомленных самим Грибоедовым лиц - С.Н. Бегичева и А.А. Жандра. Фельдъегерь сдал и самого Грибоедова, и оба пакета караульному офицеру главного штаба. «Этот офицер, - передает со слов Бегичева Д.А. Смирнов, - был некто Синявин, сын знаменитого адмирала, честный, благородный, славный малый. Принявши пакет (правильнее: пакеты. - М.Н.), он положил его на стол, вероятно, в караульной комнате... Синявин не мог не видеть, как Грибоедов подошел к столу, преспокойно взял пакет (очевидно, правильнее было бы: один из пакетов. - М.Н.), как будто дело сделал, и отошел прочь. Он не сказал ни слова: так сильно было имя Грибоедова и участие к нему».

До сих пор в этом рассказе возбуждало сильное сомнение имя Синявина, - оно отводилось в силу того, что последний сам был арестован по делу декабристов и содержался в том же главном штабе (по-видимому, Синявин причастен к одной из организаций, связанных с Союзом Благоденствия). Однако сейчас по официальным документам следствия можно установить, что Синявин был арестован позже - 11 марта 1826 г., то есть ровно через месяц после привоза арестованного Грибоедова в Москву, следовательно, упомянутый довод отпадает.

Однако рапорт с.-петербургского коменданта генерал-адъютанта Башуцкого дежурному генералу главного штаба Потапову упоминает другое имя - не Синявина, а Родзянко 3-го («Стоящий в карауле на главной гауптвахте лейб-гвардии егерского полка штабс-капитан Родзянко 3-й представил ко мне при описи вещи, отобранные им от арестованного по высочайшему повелению коллежского асессора Грибоедова, которые при сем к вашему превосходительству препроводить честь имею»). Связанный с литературой Родзянко 3-й не мог не знать Грибоедова. Заметим кстати, что с одним Родзянко Грибоедов учился в Московском университете. Ясно, что похищение одного пакета облегчалось наличием другого: несмотря на похищение, Грибоедов сдавался «при бумагах», что вполне могло отвести глаза начальству.

А.А. Жандр рассказывал Д.А. Смирнову следующее о дальнейшей судьбе похищенного пакета: через несколько дней после прибытия Грибоедова в Петербург и заключения на гауптвахту главного штаба к Жандру «является один, вовсе мне до того времени незнакомый человек, некто Михаил Семенович Алексеев, черниговский дворянин, приносит мне поклон от Грибоедова, с которым сидел вместе в Главном штабе, и пакет бумаг, приехавших из Грозной... передавая... мне пакет, он вместе с тем передал мне приказание Грибоедова сжечь бумаги. Однако же я на то не решился, а только постарался запрятать этот пакет так, чтобы до него добраться было невозможно, - я зашил его в перину. Когда Грибоедова выпустили, мы пакет достали и рассмотрели бумаги; в нем не оказалось ничего важного, кроме нескольких писем Кюхельбекера».

В этом рассказе далеко не все точно, - неверно передано имя и отчество Алексеева, неточно назван он «черниговским дворянином», есть неточности и в опущенной нами части рассказа. Однако основное ядро события выдерживает критику: с Грибоедовым действительно сидели вместе на гауптвахте генерального штаба бывшие члены полтавской масонской ложи «Любовь к истине» два брата Алексеевы - Дмитрий Ларионович и Степан Ларионович. Арестованы они были в связи с поисками тайного малороссийского общества. Оба были признаны к обществу непричастными и быстро освобождены.

Поскольку, по документам следствия, Дмитрий Ларионович Алексеев был тяжело болен, надо думать, что к Жандру от имени Грибоедова приходил другой Алексеев - Степан Ларионович, хорольский уездный предводитель дворянства, который содержался на гауптвахте с 8 февраля и освобожден с аттестатом 21 февраля 1826 г. Косвенно подтверждает реальность события и одна из записочек Грибоедова к Ф. Булгарину из крепости: «...передай сведения Ж[андру], а тот перескажет А[лексееву], а А[лексеев] найдет способ мне сообщить». Особенно же важно дошедшее до нас дружеское письмо Грибоедова к С.Л. Алексееву.

Такова история захваченных при обыске бумаг Грибоедова.

29

*  *  *

Вернемся теперь к путешествию арестованного Грибоедова. По-видимому, в первых числах февраля Грибоедова привезли в Москву (вероятно, числа около 6-7 февраля, полагая около 3-4 дней на передвижение из Москвы в Петербург). Как рассказывал С.Н. Бегичев Смирнову, Грибоедов проехал прямо в дом его брата Дмитрия Никитича Бегичева, «в Старой Конюшенной, в приходе Пятницы божедомской». По рассказу С.Н. Бегичева, Грибоедов не заехал прямо к нему самому, «чтобы не испугать меня», - правдоподобно добавить и другой мотив: чтобы не скомпрометировать друга в глазах властей заездом арестованного.

Грибоедов должен был знать, что Бегичев - член Союза Благоденствия, и мог предполагать (справедливо), что аресты не щадят и последних: Дмитрий же Никитич Бегичев, прототип Платона Михайловича Горича в «Горе от ума», был далек от политических интересов и не мог возбудить подозрений. У Степана Никитича в это время был семейный обед - собрались родные для проводов брата его жены А.И. Барышникова, который отправлялся на службу после окончания отпуска. К семейному обеду ждали и Дмитрия Никитича, однако он не являлся.

«Ждали мы его, ждали - нет! Сели за стол. Во время самого обеда мне вдруг подают от брата записку следующего содержания: "Если хочешь видеть Грибоедова, приезжай, он у меня". На радостях, ничего не подозревая, я бухнул эту весть за столом во всеуслышание. Зная мои отношения к Грибоедову, родные сами стали посылать меня на это так неожиданно приспевшее свидание. Я отправился. Вхожу в кабинет к брату.

Накрыт стол, сидит и обедает Грибоедов, брат и еще безволосая фигурка в курьерском мундире. Увидел я эту фигурку, и меня обдало холодным потом. Грибоедов смекнул делом и сейчас же нашелся. "Что ты смотришь на него? - сказал мне Грибоедов, указывая на курьера. - Или ты думаешь, что это так, просто курьер? Нет, братец, ты не смотри, что он курьер, он знатного происхождения: испанский гранд Дон-Лыско-Плешивос-ди-Париченца".

Этот фарс рассмешил меня своею неожиданностью и показал, в каких отношениях находится Грибоедов к своему телохранителю. Мне стало легче. Отобедали, говорили. Грибоедов был весел и покоен как нельзя больше. "Ну, что, братец, - сказал он наконец своему телохранителю, - ведь у тебя здесь есть родные, ты бы съездил повидаться с ними". Телохранитель был очень рад, что Грибоедов его отпускает, и сейчас же уехал...»

Итак, С.Н. Бегичев с братом остались наедине с арестованным Грибоедовым. Последний приехал в Москву со своим стражем около 4 часов дня, а выехал в 2 часа ночи. Можно не сомневаться, что, как только телохранитель ушел, Грибоедов и Бегичев говорили о многом; можно не сомневаться, что Грибоедов узнал тут, кто именно арестован и какова общая ситуация в связи с разгромом восстания. Тут Грибоедов, вероятно, получил многочисленные и точные сведения о том, как развертывались события.

К 6-8 февраля 1826 г. Бегичев уже был подробно осведомлен газетами о том, что происходило в Петербурге и, конечно, знал, кто именно был арестован в столице. Можно не сомневаться, что в разговоре звучали имена Рылеева, братьев Бестужевых, Одоевского, Оболенского, убийцы Милорадовича - Каховского, Якубовича, Кюхельбекера, бежавшего было, но уже пойманного 19 января. Все это были имена лучших друзей Грибоедова.

Газетное объявление от правительства о розыске бежавшего преступника В.К. Кюхельбекера было опубликовано еще 30 декабря, поэтому не приходится сомневаться, что факт бегства Кюхельбекера и его поимки также был широко известен и, конечно, упомянут в разговоре. Основное живое ядро активных организаторов восстания все состояло из самых близких грибоедовских друзей.

Кроме упомянутых декабристов, которые все (не считая Кюхельбекера) были арестованы в промежуток между 14 и 16 декабря, к моменту разговора Грибоедова с Бегичевым были арестованы еще следующие знакомые Грибоедова: Трубецкой (в ночь на 15 декабря), братья Раевские, Николай и Александр (30 декабря), Ф. Глинка (30 декабря в первый раз, позже - вторично), Бестужев-Рюмин (3 января), Волконский (5 января), Бриген (10 января), Ф. Гагарин (13 января), Давыдов (14 января), Корнилович (14 декабря), Артамон Муравьев (31 декабря), Никита Муравьев (23 декабря), Сомов (14 декабря), Оржицкий, Завалишин, Торсон.

Конечно, Бегичев знал об аресте Жандра, схваченного сейчас же после восстания и освобожденного 31 декабря. Все это были имена арестованных не в Москве. Еще яснее, что Бегичев, сам с минуты на минуту ждавший ареста, прекрасно знал о том, кто быя арестован в Москве: к моменту разговора арестованного Грибоедова с Бегичевым в Москве были арестованы следующие знакомые им обоим декабристы: Михаил Орлов (21 декабря), Кологривов (23 декабря), Поливанов (28 декабря), Кашкин (8 января), Зубков (9 января), Петр Муханов (9 января), Фонвизин (9 января, в подмосковной деревне), Якушкин (9 января, в самой Москве), Ивашев (23 января).

Можно упомянуть еще имена Норова и Нарышкина. Москва была в великом страхе и тревоге. Как вспоминает А. Кошелев в своих «Записках», известие о восстании произвело в Москве «потрясающее действие». Мать Кошелева держала наготове теплую одежду сына и каждую ночь ждала появления жандармов: сын был знаком со многими декабристами. Напряженное ожидание новых арестов длилось в Москве, как вспоминает Кошелев, до апреля. В Москве распространился слух, как передает тот же мемуарист, «что Ермолов также не присягает и с своими войсками идет с Кавказа на Москву. Эти слухи были так живы и положительны и казались так правдоподобны, что Москва или, вернее сказать, мы ожидали всякий день с юга новых Мининых и Пожарских».

Но пока Минины и Пожарские не появлялись, и в десятках московских печей и каминов пылали письма, дневники, протоколы, проекты и многие другие документы движения. Даже философский кружок В.Ф. Одоевского сжег протоколы своих заседаний. Нет никаких сомнений, что Бегичев уже давно «почистился», уничтожив и кое-какие письма Грибоедова, о чем, надо думать, поставил в известность своего друга. С этой стороны Грибоедов мог быть вполне спокоен.

Итак, в Москве Грибоедов, несомненно, получил богатейший фактический материал, который был существенно необходим ему для выработки линии поведения на следствии. Он узнал немало имен арестованных, осведомился об общей ситуации, установил в связи с этим линию своего поведения. Нет сомнений, что он был страшно подавлен и вместе с тем взволнован, - сколько арестовано «друзей, братьев, товарищей...»

В 2 часа ночи, как вспоминал Бегичев, Грибоедов выехал с фельдъегерем из Москвы в Петербург. Он приехал в столицу 11 февраля - эта дата проставлена на секретной записке дежурного генерал-адъютанта Потапова: «сего числа привезен из крепости Грозной коллежский асессор Грибоедов, который отправлен к генерал-адъютанту Башуцкому для содержания под арестом на Главной Гоубвахте».

*  *  *

Точная дата первого допроса Грибоедова неизвестна. П.Е. Щеголев в своей работе «Грибоедов и декабристы» с основанием предполагает, что Грибоедов был допрошен сейчас же, как его привезли, то есть датирует первый допрос тем же 11 февраля. Действительно, такова была обычная практика. Сам Грибоедов указывает в письме Николаю I из крепости лишь на последовательность событий: «...Я был вырван от друзей, от начальника, мною любимого, из крепости Грозной на Сундже, чрез три тысячи верст в самую суровую стужу притащен сюда на перекладных, здесь посажен под крепкий караул, потом был позван к генералу Левашову...»

Генерал-адъютант Левашов всегда лично снимал первые допросы арестованных. Допросы обычно происходили в залах Эрмитажа, и нет оснований предполагать, что для Грибоедова было сделано исключение. Его допрос был записан генерал-адъютантом Левашовым собственноручно. Грибоедова допрашивали двести двадцать четвертым по общепорядковой нумерации допросов у Левашова.

Ответы Грибоедова продуманны, - он сам пошел навстречу опасности, назвал имена знакомых декабристов, отметив литературный характер связи с ними, но сразу признался и в политических разговорах, подчеркнуто полагая, что в этом нет ничего особенного. Относительно своей принадлежности к тайному обществу он сразу ответил категорическим отрицанием. Вот его первое показание (орфография принадлежит Левашову): «Я тайному обществу не принадлежал и не подозревал о его существовании. По возвращении моиму из Персии в Петербург в 1825 году я познакомился посредством литературы с Бестужевым, Рылеевым и Аболенским.

Жил вместе с Адуевским и по Грузии был связан с Кюхельбекером. От всех сих лиц ничего не слыхал могущего мне дать малейшию мысль о тайном обществе. В разговорах их видил часто смелые суждения насчет правительства, в коих сам я брал участие: осуждал что казалось вредным, и желал лучшего. Более никаких действий моих не было, могущих на меня навлечь подозрение и почему оное на меня пало, истолковать не могу». Подпись: «Коллежский асессор Александр Грибоедов». Заметим, что это показание было самым «откровенным», позже Грибоедов отрицал на допросах и эту степень «вины».

Как пишет сам Грибоедов в письме к Николаю I, Левашов «обошелся со мною вежливо, я с ним совершенно откровенно, от него отправлен с обещанием скорого освобождения». Обнадеженный на первом же допросе, Грибоедов испытал горькое разочарование, - его не освобождали. Его нетерпение и подавленное настроение сказываются в том, что уже на четвертый день после первого допроса он пишет императору личное письмо такого характера, что начальник главного штаба генерал-адъютант Дибич помечает на письме: «Объявить, что этим тоном не пишут Государю, и что он будет допрошен». Вот текст этого письма:

«Всемилостивейший Государь. По неосновательному подозрению, силою величайшей несправедливости, я был вырван от друзей, от начальника, мною любимого, из крепости Грозной на Сундже, чрез три тысячи верст в самую суровую стужу притащен сюда на перекладных, здесь посажен под крепкий караул, потом был позван к генералу Левашову. Он обошелся со мною вежливо, я с ним совершенно откровенно, от него отправлен с обещанием скорого освобождения. Между тем дни проходят, а я заперт. Государь! Я не знаю за собой никакой вины. В проезд мой из Кавказа сюда я тщательно скрывал мое имя, чтобы слух о печальной моей участи не достиг до моей матери, которая могла бы от того ума лишиться. Но ежели продлится мое заточение, то, конечно, и от нее не укроется. Ваше императорское величество сами питаете благоговейнейшее чувство к Вашей Августейшей родительнице.

Благоволите даровать мне свободу, которой лишиться я моим поведением никогда не заслуживал, или послать меня пред Тайный комитет лицом к лицу с моими обвинителями, чтобы я мог обличить их во лжи и клевете».

Но двери темницы не раскрывались, обещанный допрос оттягивался и последовал лишь через десять дней.

Между тем Грибоедов далеко не был забыт, - Николай очень хорошо помнил о нем. На Кавказ для сбора секретных сведений о Ермолове, его корпусе, «духе войск» и «порядке службы» был специально послан полковник Бартоломей, получивший секретные царские инструкции через А.С. Меншикова. 4 февраля Меншиков, формулируя пункты, по которым надлежит собрать на Кавказе сведения, записал два пункта, непосредственно касавшиеся Грибоедова:

«11. Кто такой Грибоедов, какого он поведения и что об нем говорят... 17. Беречься Грибоедова и собрать о нем сведения». Неясно, что имелось в виду под словами «беречься Грибоедова», ведь он уже был арестован; очевидно Бартоломею не сочли нужным сказать об этом аресте. Так началась потом ускользающая от нас линия особой царской слежки за Грибоедовым, отъединенная от следственного комитета и восходившая непосредственно к царю.

Главная гауптвахта, на которой Грибоедову пришлось провести долгое время с 11 февраля по 2 июня 1826 г., была местом, через которое проходил целый поток заключенных перед помещением в Петропавловскую крепость.

Д.И. Завалишин вспоминает, что помещение главной гауптвахты состояло сначала из одной только длинной комнаты вроде залы, которая ранее служила приемной для начальника штаба 1-й действующей армии Толя, когда он приезжал в столицу, «что бывало часто», - и небольшой прихожей. «Но когда число арестованных умножилось, то к зале прибавили еще очень небольшую комнатку, служившую, судя по мебели, и кабинетом и спальнею Толя, и в ней-то поместили и меня и Грибоедова».

Заметим, что в лице Завалишина Грибоедов встретил на гауптвахте своего петербургского знакомого, вхожего в круг Рылеева - Бестужева, участника петербургских споров. 4 апреля Завалишин был препровожден в арестантский каземат № 6 Трубецкого бастиона.

Тут, на гауптвахте главного штаба, перед Грибоедовым прошла вереница декабристов. Поток прошедших на его глазах арестованных людей не мог не оставить глубокого следа во впечатлениях писателя. Многие из декабристов содержались на главной гауптвахте один-два дня, иногда даже часть дня и затем шли в Петропавловскую крепость или другие места заключения, но даже и такое промелькнувшее перед Грибоедовым лицо могло оставить какой-то след в его памяти.

Вернемся к первому допросу Грибоедова в следственном комитете. Протекло уже более недели после первого допроса его в Зимнем дворце у генерал-адъютанта Левашова, а в следственный комитет Грибоедова все еще не вызывали. Едва ли мы ошибемся, если предположим, что решение Грибоедова планомерно бороться за свою невиновность было подкреплено для него тем обстоятельством, что адъютант Ермолова Николай Павлович Воейков, взятый примерно по тому же подозрению, что и он, и содержавшийся на той же гауптвахте, 20 февраля уже был «освобожден с аттестатом». Грибоедова это могло окрылить и дать ему опору для еще более твердого тона при ответах. Не приходится сомневаться, что Грибоедов и Воейков согласовали свои ответы.

Наконец, в среду 24 февраля, через четыре дня после освобождения Воейкова, следственный комитет затребовал на допрос Грибоедова. Его вывели из гауптвахты и перевезли через замерзшую Неву в помещение коменданта Петропавловской крепости, где с 23 декабря до весеннего разлива Невы велись работы следственного комитета. Обычно путь в комитет заключенный проделывал с завязанными глазами - ни для кого не делали исключения, вероятно, не сделали его и для Грибоедова.

Следственный комитет собрался в этот день на свое 69-е заседание, как обычно, вечером, в половине седьмого. Присутствовали: военный министр Татищев, великий князь Михаил Павлович, кн. А. Н. Голицын, генерал-адъютанты Голенищев-Кутузов, Чернышев, А.Х. Бенкендорф и Потапов. Перед Грибоедовым допрашивали второстепенных членов Славянского общества: Тиханова, Ал. Веденяпина, Мозгана и Шимкова, а потом «и коллежского асессора Грибоедова», как записано в журналах комитета. «Положили всем им дать допросные пункты». Заседание кончилось очень поздно - в половине третьего ночи.

У комитета осталось положительное впечатление от устных и письменных ответов Грибоедова, и 25 февраля решено было ходатайствовать об его освобождении. Однако ходатайство не имело успеха. 7 марта комитет заслушал, очевидно, несколько неожиданную для него высочайшую резолюцию на свой положительный доклад о Грибоедове: «Коллежского асессора Грибоедова оставить пока у дежурного генерала». По-видимому, Грибоедов был задержан в связи с неясностью вопроса об ермоловском обществе на Кавказе и новыми подозрениями относительно этого общества, которые, возможно, были подогреты допросами некоего Сухачева. Последнего Грибоедов не знал.

Следующий, последний, раз Грибоедова вызвали на допрос в Петропавловскую крепость 15 марта. Вопросы, ему предлагавшиеся, были сосредоточены на связях его с южными декабристами, на поездке в Киев, касались также и Сухачева. Грибоедов кратко отвечал, что никаких поручений от северных декабристов к южным не получал, виделся в Киеве с декабристами мельком, а Сухачева не знает вовсе. Более в следственный комитет Грибоедова не вызывали.

Разберемся теперь в той линии поведения, которой придерживался Грибоедов на допросах. Сохранилось два мемуарных рассказа о Грибоедове на следствии. Первый, С.Н. Бегичева, записан Д.А. Смирновым со слов Жандра. «Вот как было дело. На первом же допросе Грибоедов начал было писать: "В заговоре я не участвовал, но заговорщиков всех знал и умысел их мне известен..." и проч. в таком роде. Ивановский, видя, что Грибоедов сам роет себе яму, подошел к столу, на котором он писал, и, перебирая какие-то бумаги, как будто что-то отыскивая, наклонился к нему и сказал ему тихо и отрывисто: "Александр Сергеевич, что вы такое пишете... Пишите: «знать не знаю и ведать не ведаю»". Грибоедов послушался».

Рассказ, записанный Смирновым, подвергся справедливой критике П.Е. Щеголева, указавшего на то, что первые показания Грибоедова были устные и не допускали позднейших исправлений, а в дальнейшем письменные ответы давались не в комиссии, а в помещении гауптвахты главного штаба, где сидел арестованный Грибоедов. Ивановского там никогда не было.

Второе свидетельство принадлежит декабристу Д.И. Завалишину. Он указывал на роль, которую сыграл в этой истории полковник Любимов, сидевший под арестом на той же гауптвахте. «В действительности вот как происходило все дело, - пишет Завалишин. - Когда Грибоедову принесли вопросные пункты и он стал писать черновой на них ответ, то Любимов, подойдя к нему, сказал: «Вы знаете, что все, что Вы ни напишете, до меня нисколько не касается, потому что у нас с Вами не было по обществу никаких сношений. Поэтому я и могу давать Вам советы совершенно беспристрастные. Я только желаю предостеречь Вас...

Я знаю из всех наших здешних разговоров, действия относительно Комитета предполагаются различные, смотря по разным у всякого соображениям личным и политическим. Не знаю, какой системы намерены держаться Вы, но ум хорошо, а два - лучше. Не по любопытству, а для Вашей же пользы я желал бы знать, на какой системе Вы остановились. Помните, что первые показания особенно важны».

В ответ на это Грибоедов прочитал то, что успел уже написать. Прослушав написанное, Любимов с живостью сказал ему: «Что Вы это! Вы так запутаете себя и других. По-нашему, по-военному, не следует сдаваться при первой же атаке, которая, пожалуй, окажется еще и фальшивою; да если поведут и настоящую атаку, то все-таки надо уступать только то, что удержать уже никак нельзя. Поэтому и тут гораздо вернее обычный русский ответ: "Знать не знаю, ведать не ведаю". Он выработан вековою практикой». В результате этого разговора Грибоедов изорвал черновики и написал ответ вновь, придерживаясь совета Любимова.

Конечно, к свидетельствам Д.И. Завалишина надо относиться с осторожностью: чрезвычайно ценные и достоверные сведения у него нередко смешиваются со спорными и неточными данными. П.Е. Щеголев отвергает и этот рассказ, не приводя, однако, достаточных оснований. Если можно согласиться с отрицательной оценкой записи Смирнова, сбивчивой и неясной, то рассказ Завалишина никак нельзя отвергнуть в полном его объеме. Любимов действительно сидел под арестом в одном помещении с Грибоедовым, он был очень сообразителен и предприимчив (по рассказу того же Завалишина, он сумел посредством подкупа извлечь захваченные при его аресте бумаги).

Большое помещение гауптвахты главного штаба, заполненное товарищами по несчастью, было под очень слабым надзором, и разговоры арестованных в ходе следствия велись совершенно свободно. Подружившиеся между собой арестованные непрерывно советовались, спорили, обсуждали положение, решали, как держать себя на допросах, что отвечать. Общая беда спаяла людей. Это подтверждают и показания И.П. Липранди. Он оставил живое описание быта арестованных на гауптвахте главного штаба:

«Невозможно описать впечатления той неожиданности, которою я был поражен: открывается дверь, в передней два молодых солдата учебного карабинерского полка без боевой амуниции; из прихожей стеклянная дверь, через нее я вижу несколько человек около стола за самоваром; и все это во втором часу пополуночи меня поражало. "Вот, господа, еще вам товарищ", - сказал Жуковский (начальник надзора. - М.Н.), все глаза обратились на меня.

Здесь сидели за чайным столом: бригадный генерал 18-й дивизии Кальм; известный Грибоедов; адъютант Ермолова Воейков (оба привезенные с Кавказа), отставной поручик генерального штаба А.А. Тучков... предводитель дворянства Екатеринославской губернии Алексеев. Поздний чай произошел оттого, что Воейков и Грибоедов были на допросе в комиссии, находящейся в крепости. Через час мы все были как старые знакомые. Предмет разговора понимается: вопросам, расспросам и взаимно сообщавшимся сведениям не было конца».

В эту яркую картину быта арестованных надо внести некоторые фактические поправки: она не может относиться к 1 февраля - первому дню заключения Липранди, когда Грибоедова на гауптвахте вообще не было. Очевидно, в ней, сознательно или бессознательно, суммированы впечатления последующих дней. Воейков был освобожден 20-го, а Липранди - 22 февраля, Грибоедова же вызвали впервые на допрос 24-го, - следовательно, ни Липранди, ни Воейкова уже не было в помещении гауптвахты, когда Грибоедов вернулся с допроса. Очевидно, речь идет о допросе одного Воейкова. Имена же заключенных перечислены правильно, - эти арестованные действительно находились во время пребывания Липранди в помещении главной гауптвахты.

Но нарисованная Липранди картина, очевидно, в основном верна как общая характеристика быта заключенных.

Быт этот далеко не походил на типичное тюремное заключение. Арестанты содержались на свой счет, обеды брали из ресторана и могли при желании выходить вечером с унтер-офицером для прогулок. Начальник стражи Жуковский принимал взятки от арестованных и оказывал им самые неожиданные льготы. По рассказам Завалишина, он водил его и Грибоедова в кондитерскую Лоредо на углу Адмиралтейской площади и Невского проспекта. Там, в маленькой комнатке, примыкавшей к кондитерской, необычные посетители заказывали угощение, читали газеты, тут же Грибоедов - страстный музыкант - играл на фортепиано.

С разрешения того же Жуковского Грибоедов бывал у Жандра и возвращался от него поздно ночью. Удавалось ему, находясь под арестом, переписываться с Булгариным, от которого он получал ответные письма, книги, газеты, журналы и через которого он сносился с хлопотавшими за него лицами, например с Ивановским. Все это надо учесть, чтобы судить о возрастающей осведомленности Грибоедова, которая могла ему пригодиться в ходе следствия. Через газеты он получал некоторые сведения об общем ходе расследования, у Жандра он, несомненно, осведомлялся о циркулировавших в городе слухах. Знакомство В.С. Миклашевич с семьей Рылеева могло некоторым образом держать Грибоедова в курсе положения Рылеева, доносить до него вести о Каховском, Оболенском. Все это было далеко не маловажно для арестованного.

Естественно предположить, что в подобной обстановке Грибоедов, конечно, получал советы о том, как держаться на следствии, и сам давал их другим.

Кстати отметим, что чужие советы не учили его новому искусству, а лишь укрепляли его старый опыт: как известно, он не впервые в жизни стоял перед следователями и не впервые обдумывал характер своих ответов. Опыт этого рода у Грибоедова уже был в связи с известной дуэлью гр. А.П. Завадовского и В.В. Шереметева, на которой Грибоедов был секундантом Завадовского.

По делу о дуэли петербургским генерал-губернатором Вязьмитиновым, как уже упоминалось, была наряжена специальная следственная комиссия, проводившая по всей форме допросы участников, устраивавшая очные ставки и т. д. Грибоедов подвергался и допросам, и очным ставкам. Он не сознался ни в чем, до конца отрицал свое участие в дуэли в качестве секунданта и не был выдан товарищами, с которыми, конечно, успел сговориться до следствия. Он умело показал часть правды, - сообщил, что о дуэли знал, - но секундантство отрицал. Весь город знал об этом, но прямых свидетелей не было, что, конечно, облегчило для Грибоедова исход дела.

Правдоподобнее всего признать поэтому, что советы Любимова и многих других лиц не дали Грибоедову совершенно новых идей о линии поведения на следствии, но поддерживали и в какой-то мере обогащали его решение держаться линии, которая уже была проверена его личным опытом.

Выясним теперь, какой образ себя самого хотел создать Грибоедов у следователей. Вопрос этот чрезвычайно существен. Не в пример другим арестованным, Грибоедов имел более чем достаточно времени для обдумывания линии своего поведения. Его приятель декабрист Александр Бестужев не имел, например, этой выгоды, - он сам явился во дворец на следующий же день после восстания и 15 декабря уже давал первые показания на допросе у генерал-адъютанта Левашова.

Грибоедов же, будучи на Кавказе, узнал о петербургском восстании 24 декабря, арестован был 22 января вечером, привезен в Петербург 11 февраля и, вероятно, в тот же день подвергся первому допросу. Таким образом, от ареста до момента первого допроса он располагал двадцатидневным сроком и, как уже указывалось, успел собрать обширные сведения об арестах и ходе следствия.

Грибоедов занял позицию полного и решительного отрицания своего участия в заговоре и своей осведомленности о нем. В общем совет отвечать «знать не знаю и ведать не ведаю» пришелся ему по душе. Не уловили Грибоедова и частные вопросы комиссии, ответ на которые мог бы иметь предпосылкой знание о существовании общества: в ответ на вопросы о численности общества, местонахождении его центров и отделений, видах и средствах действий, а также на вопрос, каковы его мнения обо всем упомянутом, Грибоедов суммировал все вопросные пункты в один, вытянув над своим ответом строку: «в), г), д), е), ж)», означающую перечисление буквенных пунктов допроса, и ответил: «Ничего подобного мне не открывали. Я повторяю, что, ничего не зная о тайных обществах, я никакого собственного мнения об них не мог иметь».

Позиция оскорбленной невинности была сопровождена замечательно выдержанным тоном «полной» и «смелой» откровенности. Уже в письме к царю Грибоедов писал, что «обошелся» с генералом Левашовым «совершенно откровенно». Откровенным признанием вольных разговоров о правительстве Грибоедов как бы парировал улику, которая была бы основана лишь на изложении его мнений (очевидно, он предвидел эту возможность, и она беспокоила его).

В первом же допросе он пошел навстречу опасности, предупреждая обличения подобного характера. Указывая на знакомство с Бестужевым, Рылеевым, Оболенским, Одоевским и Кюхельбекером, он немедленно заявляет: «В разговорах их видел часто смелые суждения насчет правительства, в коих сам я брал участие: осуждал, что казалось вредным, и желал лучшего». Это признание обезврежено утверждением, что в России-де подобные разговоры о правительстве будто бы обычны и не признаются криминальными, - что же тут непозволительного - осуждать вредное и желать лучшего?

«Суждения мои касались до частных случаев, до злоупотреблений некоторых местных начальств, до вещей всем известных, о которых всегда в России говорится довольно гласно», а если ему случилось бы говорить перед «Вышним правительством», то он был бы перед ним «еще откровеннее». Тут была скрыта тонкая презумпция - терпимости и широты русского правительства, которое будто бы не боится правды, высказанной в глаза, и даже само заинтересовано в ней. Любой упрек в вольных разговорах был бы ослаблен этой презумпцией.

Обрисованный образ выдержан Грибоедовым непоколебимо и твердо. Какие бы вопросы ни предлагала комиссия, - позиция подследственного не менялась и была проведена с бесподобной и прямо-таки художественной цельностью. В личных его ответах можно отметить лишь два явных противоречия.

Утверждая о себе, что он, Грибоедов, не способен быть «оратором возмущения», он добавляет: «Много, если предаюсь избытку искренности в тесном кругу людей кротких и благомыслящих». Выше он признал свое знакомство с Бестужевым, Рылеевым, Оболенским, Одоевским и Кюхельбекером, то есть с пятью активнейшими участниками восстания на Сенатской площади, - очень трудно квалифицировать этот круг как «кроткий и благомыслящий».

30

*  *  *

Первое показание Грибоедова - самое откровенное. «От всех сих лиц ничего не слыхал, могущего мне дать малейшую мысль о тайном обществе. В разговорах их видел часто смелые суждения насчет правительства, в коих сам я брал участие: осуждал, что казалось вредным, и желал лучшего. Более никаких действий моих не было, могущих на меня навлечь подозрение, и почему оное на меня пало, истолковать не могу».

В следующих показаниях он гораздо умереннее высказывается по этому же вопросу. «Трубецкой и другие его единомышленники напрасно полагали меня разделявшим их образ мыслей. Если соглашался я с ними в суждениях о нравах, новостях, литературе, это еще не доказательство, что и в политических моих мнениях я с ними был согласен...» Надо признать, что второй ответ противоречит первому: «суждения о нравах, новостях, литературе» - это одно, а «смелые суждения насчет правительства» - другое. Других противоречий в ответах Грибоедова, на мой взгляд, найти нельзя. На допросах он, безусловно, сохранял хладнокровие. Характерно его замечание в одной из записочек Ф. Булгарину, посланных из-под ареста: «Бояться людей - значит баловать их».

Добавим к этому несколько общих наблюдений над манерой давать показания. Грибоедов нигде не предается откровенности и излияниям чувств, что нередко встречается в показаниях других арестованных. Ответы Грибоедова уклончивы и общи. Он вообще называет очень мало имен и не раскрывает даже своих литературных связей. Мы уже отмечали нередкое объединение многих вопросных рубрик в один суммарный ответ. Общий тон ответов, как правило, категоричен, они даются без изъявлений сомнений и колебаний.

Нередко замалчивается существо вопроса, и ответ поворачивается несколько в иную сторону. Так, в вопросном пункте «а» в четвертом отделе анкеты от 24 февраля утверждалось: «Рылеев и Александр Бестужев прямо открыли вам, что есть общество людей, стремящихся к преобразованию России и введению нового порядка вещей, говорили вам о многочисленности сих людей, о именах некоторых из них, о делах, видах и средствах общества».

В ответ на этот пункт обвинения Грибоедов пишет: «Рылеев и Бестужев никогда мне о тайных политических замыслах ничего не открывали». Мы видим, что он ничего не отвечает по существу вопроса о численности, именах, видах и средствах общества: его ответ суммарен, общ, уводит внимание следствия в сторону, в сущности подменяет один вопрос другим. «Вопросные пункты» от 24 февраля заканчивались общим предположением: «В заключение Вы по совести должны показать все то, что известно Вам о составе тайных обществ, их цели и образе действий».

В ответ на это Грибоедов вообще не ответил ничего, игнорировал вопрос, даже не счел нужным повторить свое общее отрицание о знакомстве с тайной организацией. О своем воспитателе Ионе Грибоедов даже не упомянул, хотя вопрос следствия прямо запрашивал о воспитании. Грибоедов выбрал более нейтральное имя - московского профессора Буле, в этот момент уже покойника.

Нередко Грибоедов давал на следствии и заведомо неверные показания.

Мы уже упоминали выше, что Грибоедов указывал в письме к Николаю I, что он во время проезда с Кавказа «тщательно скрывал» свое имя, чтобы слух об его аресте не дошел до его матери, «которая могла бы от того ума лишиться». Однако вот перед нами запись рассказа С.Н. Бегичева, лучшего друга Грибоедова о том, что «на третий день» после проезда арестованного Грибоедова в Петербург он, Бегичев, был у матери Грибоедова Настасьи Федоровны и все рассказал ей. Может быть, Грибоедов не знал об этом?

Нет, это было сделано с его ведома и по его просьбе, что доказывается другим свидетельством, почерпнутым из того же источника: проезжая арестованным через Москву, Грибоедов оставил записку своему бывшему воспитателю Иону с просьбой предупредить мать и сестру о своем аресте. Таким образом, мать Грибоедова прекрасно знала об аресте сына и была осведомлена об этом по просьбе сына. Характерно, что она при этом не только не лишилась ума, как предполагал нежный сын, а, по свидетельству С.Н. Бегичева, начала ругать сына «с обычной своей заносчивостью: карбонарий, и то, и се, и десятое».

Эти материнские определения чрезвычайно любопытны, - мать не проявила уверенности в невиновности сына и не выразила негодования на тех, кто допустил несправедливый арест. Нет, она начала изливать свое возмущение именно на сына и сразу, в силу каких-то, видимо, достаточно основательных причин, нашла ему квалификацию - «карбонарий». Очевидно, какие-то грехи вольнодумства за сыном она очень хорошо знала.

Причины, почему Грибоедов осведомлял мать, чрезвычайно понятны: матери не впервой было хлопотать за сына перед влиятельными людьми; у Настасьи Федоровны был «мильон знакомых», а в этом мильоне было немало лиц чрезвычайно влиятельных.

В ходе следствия ряд изобличающих Грибоедова показаний восходит к Трубецкому. Защищаясь от этих обвинений, Грибоедов показывал, что «его правила с правилами кн. Трубецкого ничего не имеют общего», и добавлял: «Притом же я его почти не знал». Если учесть изложенный выше материал о знакомстве Грибоедова с Трубецким, восходящем еще к студенческим временам и, несомненно, превратившемся в дружескую связь еще в первый петербургский период, будет ясна заведомая неправильность этого показания. «Трубецкого целую от души», - собственноручно свидетельствует Грибоедов в своем письме к Я.Н. Толстому и Н.В. Всеволожскому из Тбилиси от 27 января 1819 г. Трубецкому он считает возможным доверить самые секретные поручения.

Несколько ниже опять: «С Трубецким буду писать тебе вторично и много». Письмо это доказывает близкое знакомство с Трубецким не только Грибоедова, но и его друга Бегичева. Кроме того, по показаниям членов Южного общества мы узнаем, что Бестужев-Рюмин дважды виделся с Грибоедовым в Киеве именно у Трубецкого и что Трубецкой же рассказал Рылееву о попытке южных декабристов принять Грибоедова в тайное общество. Так комментируется показание Грибоедова на следствии, что он Трубецкого «почти не знал».

Декабрист Е.П. Оболенский показал на следствии, что Грибоедов был принят в члены тайного общества «дня за три» до отъезда из Петербурга в мае 1825 г. Грибоедов ответил решительным отрицанием: «Показание к[нязя] Оболенского совершенно несправедливо. Не могу постигнуть, на каких ложных слухах он это основывал, не на том ли, что меня именно за три дня до моего отъезда приняли в Общество любителей русской словесности, общество, которое под высочайшим покровительством издает всем известный журнал «Соревнователь», от вступления в которое я чрезвычайно долго отговаривался, ибо поэзию почитал истинным услаждением моей жизни, а не ремеслом».

Ответ имеет внешний вид чрезвычайной убедительности, особенно для несведущего в литературных делах следственного комитета. Однако и тут проверка фактической стороны изобличает Грибоедова. Во-первых, Оболенский не мог, конечно, спутать прием в тайное общество с приемом в общество литературное, а во-вторых, указание на совпадение времени («именно за три дня до моего отъезда») не выдерживает фактической проверки.

В архиве Общества любителей российской словесности, находящемся в Академии наук, хранятся следующие обнаруженные П.Е. Щеголевым данные об избрании Грибоедова в члены: 8 декабря 1824 г. Д.М. Княжевич предложил Грибоедова в члены Общества любителей российской словесности; баллотировка имела место в заседании 15 декабря 1824 г. и кончилась единогласным избранием.

Как можно установить на основании письма Грибоедова к Бегичеву из С.-Петербурга от 18 мая 1825 г. и следующего, уже из Киева, от 4 июня 1825 г., Грибоедов выехал из Петербурга во второй половине мая 1825 г. Иными словами, он был принят в литературное общество более чем за полгода до отъезда и, конечно, давая показания, не ошибался, а сознательно говорил неправду. Он надеялся, что дата его принятия в литературное общество не будет проверяться, - и надежды его оправдались.

Заведомо неправильно указал Грибоедов и год своего последнего приезда в Петербург, и время знакомства с Бестужевым, Рылеевым и Оболенским: «По возвращении моему из Персии в Петербург в 1825 году...» - датирует он указанные события. Он, конечно, хорошо знал, что в Петербург он приехал вовсе не «из Персии», а из Москвы, а в Москву также не «из Персии», а из Тбилиси, что приехал он в Петербург в 1824, а не в 1825 г. и что познакомился с Бестужевым также в 1824, а не в 1825 г. Ясно, что эти неточные сведения преследовали определенную цель - сократить сроки его пребывания в крамольной среде, совершенно изъять Грузию, как посредствующий этап, и подменить ее «Персией», которую ни в чем нельзя было заподозрить.

Таким образом, уже на основании приведенных выше примеров можно точно установить: Грибоедов дал на следствии ряд заведомо ложных и заведомо неточных показаний, и дал их совершенно сознательно.

Мы уже отмечали одну своеобразную особенность следственного дела о Грибоедове. Вчитываясь в его скупые строки, мы все время улавливаем какие-то смутные шорохи в неосвещенном пространстве, где протекает самое следствие. Тут, в этих дворцовых залах и царских канцеляриях, где составляются следственные анкеты и производятся допросы, чувствуется все время какое-то неясное движение около дела Грибоедова. В трудную минуту из тьмы вдруг показывается доброжелательная рука, тайком помогающая ему перейти через опасное препятствие. Движение это прекрасно замаскировано, и нам не удастся проследить его до исходного момента. Однако самое его наличие бесспорно. Доказательства этого довольно многочисленны.

Для всякого, знакомого с типичным составом декабристских следственных дел, покажется крайне странным отсутствие очных ставок при наличии столь серьезных расхождений в показаниях. Несмотря на явные противоречия показаний Грибоедова - Бестужева-Рюмина, Грибоедова - Рылеева, Трубецкого - Рылеева, Сергея Муравьева-Апостола - Бестужева-Рюмина, Грибоедова - Оболенского и т. д., очных ставок по делу Грибоедова не производилось. Факт почти невероятный, но это так.

Показания А.Ф. Бригена и Н.Н. Оржицкого остались без внимания: их даже никто не спросил, откуда имеют они сведения о том, что Грибоедов - член тайного общества, и когда они познакомились с писателем. Дело Бригена вел и читал сам Бенкендорф, имя Грибоедова в показаниях Бригена подчеркнуто, очевидно, самим Бенкендорфом, - иначе говоря, оно было замечено, на нем остановили внимание, - но все же показание Бригена удивительным образом не имело решительно никаких последствий для Грибоедова.

Хорошо знавший Грибоедова Артамон Муравьев даже не был толком расспрошен о киевском свидании. Комиссия не выяснила даже самых простых вещей, например, каким образом узнали южные декабристы о проезде Грибоедова через Киев и кто известил об этом Бестужева-Рюмина; не был даже поставлен вопрос, с каких пор Бестужев-Рюмин и Артамон Муравьев были знакомы с Грибоедовым.

Особенно любопытен следующий случай: ответы Бестужева-Рюмина на обширную следственную анкету от 27 января 1826 г. вообще не удовлетворили комитет, и - редкий случай - анкета была возвращена Бестужеву-Рюмину для вторичного ответа и дополнений со строгим препроводительным требованием: «Высочайше учрежденный комитет требует от подпоручика Бестужева-Рюмина, чтобы по прилагаемым у сего замечаниям против данных ему вопросов дополнил на особой бумаге на каждый пункт порознь все то, чего не объяснил прежде, и за подписом своим возвратил вместе с черновыми, если таковые напишете...» В числе этих пунктов ранее был пространный вопрос о киевском свидании с Грибоедовым, на который Бестужев в первый раз ответил крайне неполно и лаконично; однако именно этот пункт был почему-то опущен в приложенном перечне тех вопросов, дополнение к которым потребовалось.

Как показывают материалы следствия, Кюхельбекер совершенно скрыл от следователей имя Грибоедова - он не назвал его даже в числе своих знакомых. Он щедро рассыпал в своих показаниях имена своих политически безопасных литературных друзей - упомянул Жуковского, Карамзина, слепого поэта Козлова, Измайлова, Греча, Булгарина, не поскупился и на имена нейтральных или благонадежных лицейских товарищей, назвал Михайлу Яковлева, Стевена, барона Корфа; он щедро перечислил и своих светских знакомых - тут и князь Лопухин, и полковник Альбрехт, и князь Львов, и даже госпожа Ярославова, «коей имени и отчества не упомню». Но нигде, ни разу, ни в какой связи он не назвал имени Грибоедова.

Однако в руках следствия оказался уличающий документ - какое-то письмо Грибоедова к Кюхельбекеру: «Вы ли писали письмо, которое перед собою видите, Кюхельбекеру?» - спрашивал Грибоедова 24 февраля (в день первого допроса) следственный комитет. «Письмо, которое мне здесь показано, моей руки, писано к Кюхельбекеру», - лаконично отвечал Грибоедов. Однако, установив явную связь обоих, комитет не задал Кюхельбекеру ни единого вопроса о Грибоедове.

Чрезвычайно любопытно еще одно обстоятельство: в деле декабриста Оболенского имеется письмо, ему адресованное, подписанное инициалами «С. К.». Это письмо - от декабриста Кашкина, написанное по поводу тяжелых семейных неприятностей; в нем упомянуто имя Грибоедова, которому необходимо сделать важные поручения по поводу этих семейных дел.

Письмо свидетельствует о близости обоих декабристов с Грибоедовым. Содержание его довольно таинственно, речь идет о загадочной смерти близкого родственника, о которой почему-то может что-то разузнать именно Грибоедов: «Николай умоляет тебя, дорогой друг, упросить Грибоедова собрать точные сведения об этом деле. Это его обязанность - попытаться проникнуть в эту тайну». Все письмо и тоном своим, и содержанием, и упоминанием имени Грибоедова, и свидетельством о большой близости к нему декабристов не могло, казалось бы, не заинтересовать следствие. Однако никаких вопросов о связи с ним задано не было, - С. Кашкина даже не спросили, давно ли он знаком с Грибоедовым и что ему о нем известно.

Если следователи не уяснили себе, является или не является Грибоедов членом тайного общества, то у них после показаний Бестужева и Рылеева не могло быть никаких сомнений в том, что он во всяком случае знал о существовании тайного общества. Рылеев показывал: «Он из намеков моих мог знать о существовании общества», - в этом признавался тот самый Рылеев, который усиленно отрицал членство Грибоедова.

Однако заключительная, сводная записка о Грибоедове в его деле, скрепленная надворным советником Ивановским, гласила: «не принадлежал к тайному обществу и о существовании оного не знал». Чтобы оценить этот итог, надо вспомнить, что знание о тайном обществе и недонесение о нем квалифицировалось в Верховном уголовном суде как тяжелая вина. Суд в своем докладе устанавливал три главных вида судимых преступлений: 1) цареубийство, 2) бунт, 3) мятеж воинский. По всем трем видам он устанавливал в своих рубриках особый вариант преступления, состоявшего в «знании умысла» или даже «неполном знании умысла».

Вот, например, судебная формулировка вины по делу хорошо знакомого Грибоедову декабриста Оржицкого: «Хотя не вполне, но знал сокровенную цель тайного общества относительно бунта, равно как знал и о предстоящем мятеже». Приговор: осужден к лишению чинов и дворянства и написанию в рядовые до выслуги с определением в дальние гарнизоны. Следствию не представило бы никаких трудностей найти в показаниях по делу Грибоедова материал, соответствующий не только подобному, но и гораздо более тяжелому обвинению.

Необходимо заметить, что к следствию о Грибоедове вообще не был привлечен широкий круг лиц, знавших о политических убеждениях писателя. Некоторых, возможно, и спрашивали, но они не дали компрометирующих показаний в силу дружеских отношений с Грибоедовым. Что означает, например, глухой намек Булгарина: «Греч имел случай оказать ему [Грибоедову] на деле свою дружбу»? Едва ли речь идет о посылке арестованному Грибоедову журналов или газет, это место звучит как нечто более серьезное.

Вчитаемся в первую записочку Грибоедова из-под ареста, адресованную Гречу и Булгарину: «Друзья мои, Греч или Булгарин, кто из вас в типографии? Пришлите мне газет каких-нибудь и журналов, и нет ли у вас Чайльд-Гарольда? Меня здесь заперли, и я погибаю от скуки и невинности. Чур! Молчать. Грибоедов. Das Papier in’s Feuer». К чему относятся крепко выделенные, особенно крупно написанные и подчеркнутые Грибоедовым слова «Чур! Молчать»? Неужели к желанию сохранить тайну данной невиннейшей записки - просьбу о газетах, журналах, Чайльд-Гарольде? Конечно, нет.

Зачем нужно бросить в огонь записку столь невинного содержания? Тем менее может относиться просьба о молчании к тому обстоятельству, что Грибоедов «погибает от скуки и невинности». Казалось бы, наоборот, о том, что арестованный Грибоедов невиновен, нужно было бы пошире разгласить именно в интересах Грибоедова! Очевидно, речь идет о каких-то других обстоятельствах, здесь не упомянутых, но хорошо известных и Гречу и Булгарину, которые поймут, о чем идет речь, с одного намека. Думаю, что в этой записке слова «Чур! Молчать» относятся не к данной записке вообще и не к отдельным моментам ее содержания в частности, а к другому: к тем противоправительственным «вольным» разговорам, которые раньше вел Грибоедов на свободе при Грече и Булгарине.

Выше мы останавливались на предположении, что содействие Грибоедову было оказано надворным советником Ивановским, чиновником следственного делопроизводства. А. А. Ивановский - знакомый и почитатель Грибоедова, «страстный любитель литературы», сам состоял членом Общества любителей российской словесности. В записочках, которые Грибоедов посылал из-под ареста Ф. Булгарину, есть упоминание об Ивановском: «Ивановский, благороднейший человек, в крепости говорил мне самому и всякому гласно, что я немедленно буду освобожден. Притом обхождение со мною, как его, так и прочих, было совсем не то, которое имеют с подсудимыми. Казалось, все кончено. Съезди к Ивановскому, он тебя очень любит и уважает; он член Вольного общества любителей словесности и много во мне принимал участия. Расскажи ему мое положение и наведайся, чего мне ожидать...»

Ивановский заботился не только о Грибоедове, но и о других декабристах: так, он «дал знать стороной» сидевшему в крепости декабристу Корниловичу, известному писателю-историку, о том, что за его повести, помещенные в альманахе, выручено несколько тысяч рублей, и даже хотел тайно передать ему эти деньги. Ивановский же предупредил о предполагающемся аресте декабриста Искрицкого, сказав Булгарину (дяде декабриста): «Бедный Искрицкий, его возьмут завтра».

В деле Грибоедова под важнейшим для приговора документом - итоговой характеристикой Грибоедова, содержащей вывод о его полной непричастности к декабристам («не принадлежал к обществу и о существовании оного не знал»), имеется скрепа Ивановского.

Однако не нужно преувеличивать роли последнего. Как бы ни горел он желанием помочь арестованному Грибоедову, возможности его были довольно ограничены.

Приведенное выше письмо Грибоедова говорит не об одном Ивановском, - Грибоедов глухо упоминает, что и какие-то «прочие» обходились с ним не как с «подсудимым». Кто эти прочие? Грибоедов имел дело с генерал-адъютантом Левашовым и Чернышевым, членами следственного комитета, которые непосредственно руководили допросами; кроме них, в состав следственного комитета входили и при допросах Грибоедова присутствовали: военный министр Татищев, вел. князь Михаил Павлович, князь Голицын, петербургский военный генерал-губернатор Голенищев-Кутузов, а также генерал-адъютанты Бенкендорф и Потапов; делопроизводителем следственного комитета был Блудов.

Грибоедов сам отмечает в письме к Николаю I, что генерал Левашов обошелся с ним «вежливо» и отправил его «с обещанием скорого освобождения». Дело Бестужева-Рюмина свидетельствует о том, что генерал-адъютант Чернышев закрыл глаза на важные улики против Грибоедова. От Ивановского в некоторой степени зависела формулировка предъявляемых письменных вопросов, их более обобщенный характер, соединение многих вопросов в один пункт, что допускало и более суммарный ответ подследственного, зависели от него в какой-то небольшой мере и формулировки общей характеристики.

Но игнорирование свидетельств о Грибоедове в следственных делах других декабристов, отсутствие запросов Бригену, Оржицкому, Оболенскому (например, о письме Кашкина), решение не давать очных ставок по делу Грибоедова - все эти гораздо более ответственные решения зависели, конечно, не от Ивановского, а более всего от председателя комиссии, военного министра Татищева, а также, разумеется, и от общих решений следственного комитета, где председательствовал Татищев. Более же всего зависели они от императора Николая I, пристально и неотступно следившего за ходом следствия. Поэтому, вполне признавая известную роль Ивановского в этом таинственном движении вокруг дела о Грибоедове, надо искать еще более значительных покровителей.

Татищева лично просил за Грибоедова Ермолов - об этом имеется свидетельство Дениса Давыдова, отлично осведомленного об этой стороне дела. Официальное письмо Ермолова к Татищеву, которое повез фельдъегерь Уклонский вместе с арестованным Грибоедовым, также идет навстречу этому свидетельству: дать арестованному лицу положительную характеристику и в письменном виде отправить ее вместе с ним в Петербург - на это, конечно, решился бы не всякий начальник. Но Ермолов решался и не на такие дела.

Особенно же большое воздействие на ход следствия мог оказать, конечно, И.Ф. Паскевич, женатый на двоюродной сестре Грибоедова Елизавете Алексеевне. Имя Паскевича как основного ходатая за Грибоедова указывает, например, хорошо осведомленный Шимановский. Сам Грибоедов, очевидно, не случайно называет Паскевича своим «bienfaiteur» (благодетелем).

От Паскевича могли идти прямые связи к любому члену следственной комиссии, не исключая даже великого князя Михаила Павловича, с которым Паскевич был прекрасно знаком лично, так как в 1817-1819 гг. сопровождал его в качестве руководителя-воспитателя в его поездках по России и Западной Европе, - этими поездками заканчивалось образование великого князя.

Паскевича прекрасно знала императрица Мария Федоровна, она вела с ним личную переписку по вопросам поездки и воспитания Михаила Павловича; императрица была крестной матерью двух дочерей-близнецов, родившихся у Паскевича в 1821 г. В 1823 г., в связи с обручением вел. князя Михаила Павловича с принцессой Шарлоттой Виртембергской, супруга Паскевича - двоюродная сестра Грибоедова - была причислена к кавалерственным дамам меньшего креста ордена св. Екатерины. Это было неслыханной честью и вызвало оживленные толки в светском обществе, ибо подобные награды давались ранее лишь супругам генерал-адъютантов или высших придворных чинов. 12 февраля 1825 г. Паскевич был назначен царским генерал-адъютантом.

Но важнее всего из этих связей было, конечно, личное знакомство Паскевича с Николаем Павловичем еще в бытность последнего великим князем. Их хорошие отношения установились еще в 1814 г. в Париже. Важно отметить, что Паскевич выручал будущего императора из больших неприятностей, - например, из известной «норовской истории». Николай относился к Паскевичу не только с большим уважением, но был привязан к нему и постоянно называл его своим «отцом-командиром».

Паскевич сам пишет, что еще в Париже все завидовали ему и «стали говорить в шутку, что он (то есть Николай Павлович. - М.Н.) в меня влюбился». «Любезный мой Иван Федорович, старый мой командир!» - начинает Николай свои письма к Паскевичу. Наконец, всю эту серию цитат могут увенчать слова, сказанные Николаем де Санглену: он, Николай, уважает Паскевича, «как только сын может уважать отца».

Понятно, что при такой близости можно было рассчитывать на исполнение самых сложных и затруднительных просьб. Нельзя сомневаться в том, что такой рычаг, как Паскевич, и был пущен в ход. Грибоедов недаром поручал Бегичеву и Иону известить свою энергичную мамашу об аресте сына. Таким образом, таинственное движение вокруг дела Грибоедова надо понимать как систему разнообразных воздействий, слагавшуюся из влияний и давлений различных лиц, среди которых были и чрезвычайно высокопоставленные.

Самое благоприятное отношение к Грибоедову членов следственного комитета особенно ясно видно из следующего факта: уже на следующий день после первого допроса Грибоедова, рассмотрев его ответы, комитет, несмотря на кричащие противоречия в показаниях о нем декабристов, постановил Грибоедова освободить. Не было назначено ни одной очной ставки, не дано ни одного проверочного вопроса.

25 февраля в вечернем заседании, где рассматривались ответы Грибоедова, присутствовали: военный министр Татищев, кн. Голицын, генерал-адъютанты Голенищев-Кутузов, Чернышев и Бенкендорф. Постановление гласило: «слушали ответы... 4) коллежского асессора Грибоедова: не принадлежал к обществу и о существовании оного не знал. Показание о нем сделано князем Евгением Оболенским 1-м со слов Рылеева, Рылеев же отвечал, что имел намерение принять Грибоедова, но, не видя его наклонным ко вступлению в общество, оставил свое намерение; все прочие его членом не почитают. Положили: об освобождении Грибоедова с аттестатом представить его императорскому величеству».

Неточности формулировок этого постановления бросаются в глаза: так, первое показание о Грибоедове было сделано не Оболенским, а Трубецким, имя же последнего просто не упомянуто: наличие двух свидетелей делало бы вопрос более серьезным. Если бы Бенкендорфу было угодно помнить, что он сам подчеркнул фамилию Грибоедова в показании Бригена, и вспомнить о показании Оржицкого, то он сам набрал бы по крайней мере четверых свидетелей, и важнейшая формулировка: «все прочие его членом не почитают» - провалилась бы. Напрашивается правдоподобное предположение, что члены комитета были уже подготовлены влиятельными ходатаями и смотрели сквозь пальцы на несоответствие характеристики с фактическим материалом следствия, а может быть, и содействовали возникновению ее формулировок.

Вероятно, на первом этапе И.Ф. Паскевич ограничился устными переговорами только с членами следственного комитета и двинул в ход более тяжелую артиллерию лишь тогда, когда дело на первом этапе сорвалось, и Николай I не утвердил предложенного комитетом решения. Надо думать, что свидание с Николаем, буквально заваленным делами по процессу декабристов, было не так легко получить. Внезапное движение дела сверху началось в самом конце мая.

Движение это совпадает по времени с подготовкой правительственного указа о персональном составе Верховного уголовного суда, членом которого намечался в числе других особо преданных лиц «отец и командир» Николая I - Иван Федорович Паскевич. Правдоподобно, что сложность создавшейся ситуации и форсировала дело Грибоедова: у будущего члена суда близкий родственник был подследственным лицом и так и норовил попасть в подсудимые.

Ситуация давала благоприятный повод для личных сношений по этому вопросу с императором и для оживления следствия по грибоедовскому делу. П.Е. Щеголев, по-видимому, склонен приписывать это оживление просто тому, что дела следствия подходили к концу и так или иначе надо было заканчивать все затянувшиеся дела, причем приписывает возобновление допроса инициативе самого комитета. «Только заканчивая свои занятия, комитет в CXIV заседании 31 мая решил возобновить представление об освобождении Грибоедова и представить государю о нем записку». Сопоставление с датами утверждения Паскевича членом суда наводит на мысль, что дело было гораздо сложнее.

31 мая комитет постановил возобновить ходатайство о Грибоедове, причем любопытно, что в ход пошел именно тот же старый, уже однажды не утвержденный императором, текст ходатайства. Ясно, что подобное возобновление должно было делаться по устному распоряжению царя, иначе комитет составил бы новый текст и подобрал бы новые доводы.

Записка была на этот раз подписана флигель-адъютантом императора полковником Адлербергом: «Коллежский асессор Грибоедов не принадлежал к обществу и о существовании оного не знал. Показание о нем сделано князем Евгением Оболенским 1-м со слов Рылеева; Рылеев же ответил, что имел намерение принять Грибоедова, но, не видя его наклонным ко вступлению в общество, оставил свое намерение. Все прочие его членом не почитают».

Это тот же текст, который был подан Николаю I по решению комитета от 25 февраля. Тогда он вызвал у Николая резолюцию отрицательного порядка - он велел Грибоедова «содержать пока у дежурного генерала». Теперь же старый текст февральской докладной записки, составленной после первого допроса, вновь пошел в ход и получил противоположное решение: «Выпустить с очистительным аттестатом».

На следующий же день, 1 июня, Николай I подписал указ Правительствующему сенату, в котором назначался персональный состав Верховного уголовного суда; среди его членов числился и генерал-адъютант И.Ф. Паскевич. Второго июня последовал приказ об освобождении Грибоедова из-под ареста. Дежурный генерал главного штаба получил от военного министра Татищева предписание:

«По высочайшему соизволению. - Освободить с аттестатом содержащегося при главном штабе под арестом коллежского асессора Грибоедова, который был взят по подозрению в принадлежности к тайному злонамеренному обществу, но по исследовании оказался к оному неприкосновенным. Во исполнение таковой монаршей воли, покорнейше прошу ваше превосходительство освободить из-под ареста упомянутого Грибоедова, приказать ему явиться в высочайше учрежденную комиссию для изыскания о злоумышленном обществе для получения надлежащего аттестата» (к этому времени следственный комитет уже был переименован в комиссию).

Отсюда ясно, что первую царскую резолюцию на докладной записке Адлерберга надо датировать или 1-м, или 2 июня: сначала на докладе была положена высочайшая резолюция об «освобождении с аттестатом», а затем последовало в ее результате предписание военного министра Татищева. После получения этого предписания и последовало освобождение Грибоедова. Его точной датой поэтому является именно среда 2 июня 1826 г.

В тот же день, 2 июня, дежурному генералу главного штаба была направлена записка за № 768: «О представлении к начальнику главного штаба его императорского величества освобожденного из-под ареста коллежского асессора Грибоедова при офицере». Самый текст записки ясно говорит, что Грибоедов уже освобожден: к Дибичу необходимо доставить при офицере не арестованного коллежского асессора, но «освобожденного из-под ареста коллежского асессора». Еще раз подтверждает ту же дату - 2 июня - упомянутое письмо Грибоедова к С.Л. Алексееву.

На следующий день, 3 июня, Грибоедова видел П.А. Вяземский, который в тот же день писал жене: «Сейчас видел выпущенного из тюрьмы Грибоедова». Это был как раз тот день, когда открыл свои заседания Верховный уголовный суд над декабристами.

Между тем записка Адлерберга продолжала покрываться резолюциями. Рукою начальника штаба И. Дибича на ней было зафиксировано устное требование Николая I: «3 июн[я] высочайш[е] повелен[о] произвесть в следующий чин и выдать не в зачет годовое жалованье» (запись чернилами). Наверху листа имеется беглая запись карандашом, в которой можно разобрать слова: «воскресенье... Грибоедов... О Врангеле...», а под резолюцией 3 июня бегло записано карандашом рукою Дибича: «Им всем выдать (над строкою «не в зачет». - М.Н.) годовое жалованье и представить на воскресение. Чин без всякого назначе[ния]». Эти записи надо также датировать 3 июня, - смысл их раскрывается следующими ниже документами.

3 июня 1826 г. дежурный генерал главного штаба подал военному министру рапорт: «Вследствие приказания г-на начальника главного штаба его величества прошу покорнейше ваше высокопревосходительство доставить ко мне список всем освобожденным на сих днях из-под ареста чиновникам по делу о злоумышленном обществе. Список сей нужен для представления их в будущее воскресенье государю императору».

Ближайшее «будущее воскресенье» после 3 июня приходилось в 1826 г. на 6-е число. В этот день, 6 июня, в воскресенье, Грибоедов и представлялся Николаю I в составе целой группы только что освобожденных по тому же делу лиц. Согласно списку, Николаю I представлялись: «лейб-гвардии конного полка поручик князь Голицын, корнет Плещеев 2-й, отставной подполковник Михаил Николаев сын Муравьев, коллежский асессор Грибоедов, поручик конно-артиллерийской № 6-й роты Врангель и служащий в департаменте внешней торговли надворный советник Семенов».

Этот текст помогает нам разобраться в тех резолюциях и пометках, которыми покрылась записка о Грибоедове, составленная флигель-адъютантом Адлербергом. Написанное карандашом слово «воскресенье», очевидно, является тем днем, когда Николай I решил принять группу освобожденных из-под ареста «чиновников». Написанная карандашом фамилия Врангеля («О Врангеле») относится к одному из освобожденных из-под ареста, включаемых в список для представления императору. Особенно интересна карандашная резолюция о выдаче «не в зачет» годового жалованья: множественное число («им всем выдать не в зачет годовое жалованье») показывает, что денежное награждение предполагалось для всех освобождаемых.

Чиновник Карасевский, посылая военному министру требуемый список лиц, предназначенных к представлению в воскресенье императору, составил черновой ответ в тот же день, 3 июня (дата проставлена на черновике); но он начал свой черновик с упоминания завтрашнего числа, очевидно рассчитывая перебелить и отослать список завтра. В силу этого возникла не соответствующая действительности датировка в начале списка («4-го числа сего июня освобождены по высочайшему повелению из-под ареста...» и т. д.). Этот документ и ввел в заблуждение П.Е. Щеголева, который, ссылаясь на него, ошибочно принял дату 4 июня за день освобождения Грибоедова из-под ареста.

От Щеголева неправильная дата проникла в грибоедовскую биографию, предпосланную академическому изданию сочинений Грибоедова, и была закреплена в помещенных там же (в III томе) «Избранных хронологических датах». «Аудиенция», данная царем Грибоедову, также неправильно датирована 2 июня. Обе даты должны быть исправлены: в действительности Грибоедов был освобожден из-под ареста в среду 2 июня, а принят царем 6 июня, в воскресенье, в группе других «чиновников».

Необходимо указать на неправильность укрепившихся в литературе датировок, особенно в силу следующих причин. Неправильные даты освобождения и представления царю давали основания для разнообразных неблаговидных «подозрений» по адресу Грибоедова. В самом деле, если 2-го числа арестованного узника прямо из места заключения ведут на какую-то таинственную «аудиенцию» к царю, а затем почему-то опять возвращают в тюрьму (очевидно, он чем-то не угодил царю), потом вдруг через два дня - 4-го числа - освобождают, легко вообразить, что Николай на «аудиенции» предъявил Грибоедову какие-то требования, которые тот сначала отказался выполнить, а затем, вновь брошенный в тюрьму, согласился выполнить и был выпущен.

Между тем в действительности все обстояло иначе и гораздо проще: 2 июня, в среду, Грибоедова освободили, а 6-го, в воскресенье, он в группе освобожденных чиновников представлялся императору. Это, разумеется, не было в непосредственном смысле слова «аудиенцией», а было именно представлением, как о том и говорится в документах.

Едва ли мы ошибемся, если предположим, что группа представленных царю «чиновников» была объединена преобладающим признаком высоких протекций и влиятельных ходатайств. Не приходится и распространяться о влиятельной придворной родне князя Михаила Федоровича Голицына; Александр Александрович Плещеев 2-й был сыном камергера А.А. Плещеева, бывшего личным чтецом императрицы Марии Федоровны; Алексей Васильевич Семенов только что перед арестом женился на Дарье Федоровне Львовой, отец которой с 1816 по 1835 г. состоял директором придворной капеллы; их семья, кроме того, была в родстве с Державиным; за Грибоедова хлопотал И.Ф. Паскевич.

Восьмого июня Грибоедов был произведен в надворные советники, а 9 июня получил очистительный аттестат: «По высочайшему его императорского величества повелению комиссия для изыскания о злоумышленном обществе сим свидетельствует, что коллежский асессор Александр Сергеев сын Грибоедов, как по исследованию найдено, членом того общества не был и в злонамеренной цели оного участия не принимал». Продолжая последнюю строку текста, Грибоедов расписался в получении документа.

Обращает на себя внимание более скромная формулировка о невиновности, нежели примененная в докладной записке Адлерберга. Первоначальная формула: «не принадлежал к обществу и о существовании оного не знал» - заменена другой, собственно относящейся лишь к первой ее половине: «членом того общества не был...»

В тот же день, 9 июня, было составлено подписанное военным министром Татищевым отношение «господину командиру Кавказского отдельного корпуса» следующего содержания: «Вытребованный сюда на основании известной вашему высокопревосходительству высочайшей воли коллежский асессор Грибоедов, на коего упадало подозрение в принадлежности к тайному злоумышленному обществу, по учиненном исследовании оказался совершенно неприкосновенным к сему. Вследствие чего по повелению его императорского величества освобожден из-под ареста с выдачею аттестата, свидетельствующего о его невинности, и на обратное следование к своему месту снабжен прогонными и на путевые издержки деньгами. О чем долгом считаю ваше высокопревосходительство уведомить».

Приведенная выше официальная бумага несколько поторопилась объявить прогонные деньги выданными - Грибоедов расписался в их получении лишь через два дня. 10 июня 1826 г. он пришел в канцелярию военного министра и за подорожной в Грузию, и за прогонными деньгами. Его заявление об этом написано на листе, очевидно выданном тут же в канцелярии Татищева (лист употреблявшейся тогда официально бумаги - с траурной по случаю смерти императора каймой).

На нем рукою Грибоедова тщательно написан рапорт его высокопревосходительству господину военному министру и разных орденов кавалеру (Татищеву) с просьбой о выдаче ему подорожной и прогонных денег: «Отправляясь обратно к месту моего назначения в город Тефлис, в канцелярию г[осподина] главноуправляющего в Грузии, при коем имею честь служить секретарем по дипломатической части, прошу ваше высокопревосходительство предписать, дабы мне выданы были на проезд туда из С.-Петербурга подорожная по казенной надобности и прогонные деньги».

Военный министр Татищев запросил комиссариатский департамент о следуемой сумме и, получив точный расчет, дал предписание чиновнику 8-го класса Карасевскому выдать Грибоедову «прогонные деньги до города Тифлиса на три лошади за 2662 версты пятьсот двадцать шесть рублей сорок семь копеек, да на путевые издержки, полагая по сту рублей на 1000 верст, двести шестьдесят шесть рублей двадцать копеек, всего семьсот девяносто два рубля шестьдесят семь копеек, записав оные в расход по данной вам книге с распискою его, Грибоедова, и по исполнении мне рапортовать». 11 июня 1826 г. во входящий журнал следственной комиссии внесен за № 1200 рапорт Грибоедова «о выдаче ему подорожной и прогонных денег».

По выходе своем из-под ареста Грибоедов некоторое время пожил на даче Булгарина, в уединенном доме на Выборгской стороне, на берегу Невки, откуда, вероятно, была видна Петропавловская крепость. Булгарин пишет, что Грибоедов жил одиноко и «видался только с близкими людьми».

К этому времени относятся стихи Грибоедова, публикуемые в собрании его сочинений под названием «Освобожденный». Обычно вопрос стихотворения: «Но где друг?» относят к князю А. Одоевскому. Возможно, что это и так. Но правдоподобно и другое предположение, что это просто собирательный образ друга-декабриста из круга тех близких друзей, которые раньше так тесно окружали Грибоедова.

*  *  *

Мы не знаем точно, когда и при каких обстоятельствах узнал Грибоедов о приговоре и казни 13 июля 1826 г.

Нет сомнений, что этот день был днем самого сильного потрясения его жизни. Можно говорить об этом с уверенностью, хотя сам он не оставил об этом ни одной строки.

Рылеев, близкий и любимый друг, которого Грибоедов только что хотел обнять «искренне, по-республикански», качался на виселице. Знакомец детских лет, Каховский, участник живых петербургских споров о преобразовании отечества, также был повешен. До Грибоедова не могли не дойти по всему Петербургу ходившие слухи об обстоятельствах казни: оба - и Каховский и Рылеев - как доносил петербургский генерал-губернатор, были в числе троих, которые при казни сорвались с веревок - «по неопытности наших палачей и по неумению устраивать виселицы». Третьим сорвался Сергей Муравьев-Апостол - участник киевского свидания с Грибоедовым. Были повешены Бестужев-Рюмин, знакомый не только по киевскому свиданию, и Пестель, о котором Грибоедов, конечно, знал. Любимейший брат, «дитя сердца», энтузиаст Александр Одоевский, столь напоминавший Грибоедову его самого в юности, был осужден на двенадцатилетнюю каторгу.

Самый дорогой друг, свидетель написания «Горя от ума», поэт, собрат по литературе, восторженный Кюхельбекер, был приговорен к каторге на двадцать лет. К той же двадцатилетней каторге были приговорены и ближайший друг Александр Бестужев, прославлявший «Горе от ума», и товарищ детских лет Якушкин, и старый знакомый Никита Муравьев, и Ивашев, и Торсон. Близкий друг Оболенский, старый приятель С. Трубецкой, старые знакомцы Якубович и Артамон Муравьев были приговорены к вечной каторге.

Та же вечная каторга была уделом Николая и Михаила Бестужевых. Все были, конечно, лишены чинов и дворянства. Петр Бестужев, почти мальчик, был разжалован в солдаты и приговорен к высылке в дальние гарнизоны. Лишенный чинов и дворянства, Оржицкий был приговорен к ссылке. Поливанов, лишенный чинов и дворянства, приговоренный к каторге, был смертельно болен и лежал в каземате Петропавловской крепости...

Рушился прочный, сложившийся в течение многих лет круг близких людей, в котором зрело мировоззрение писателя, в котором вырос замысел «Горя от ума». По свидетельству близких людей, музыкальные импровизации Грибоедова отличались в это время глубокой тоской. У нас нет документов, по которым мы могли бы точно восстановить его состояние в эти страшные дни, но и без них ясно, что гибель декабристов была для него не только горем личной дружбы, но и исторической катастрофой.

Эта гибель была и вопросом мировоззрения. В том состоянии, в котором тогда находился Грибоедов, счастливый исход его собственного дела мог быть для него только источником дополнительных страданий. «Положение мое облегчено, я не могу разделить с ними одной участи: это мучительно!» - писал один из декабристов генерал-адъютанту Левашову во время следствия. Наверное, то же переживал Грибоедов.

Примечательно, что между 21 и 25 июня, то есть вскоре после освобождения, Грибоедов пишет очерк «Загородная поездка», основной мыслью которого является мысль о великом значении народа и о русском несчастье - отрыве образованных слоев общества от народной массы. Именно в этом произведении находятся замечательные, уже цитированные ранее, тексты о русских песнях: «Родные песни! Куда занесены вы с священных берегов Днепра и Волги». Тот «поврежденный класс полуевропейцев, к которому я принадлежу», оторван от народа. «Каким черным волшебством сделались мы чужими между своими?»

Нет сомнений, что эти мысли - какая-то часть потока, в котором было немало размышлений о восстании декабристов и о судьбе восставших. Вопрос о народе не был ли тут центральным? Эта же линия размышлений о роли народа, столь характерная и для последекабрьского периода творчества Пушкина, и для всей передовой общественной мысли того времени, возобновляется у Грибоедова очень рано - в первый же месяц после заключения.

Булгарин вспоминает, что именно на этой теме были сосредоточены мысли Грибоедова после освобождения из-под ареста: «"Жизнь народа, как жизнь человека, есть деятельность умственная и физическая, - говорил Грибоедов. - Словесность - мысль народа об изящном. Греки, римляне, евреи не погибли оттого, что оставили по себе словесность, а мы... мы не пишем, а только переписываем! Какой результат наших литературных трудов по истечении года, столетия? Что мы сделали и что могли бы сделать!.." Рассуждая о сих предметах, Грибоедов становился грустен, угрюм, брал шляпу и уходил один гулять в поле или в рощу».

В этих замечательных мыслях особенно важна высочайшая оценка потенций народа: «что могли бы сделать!» Тормозы этого «могли бы», выяснение преград к раскрытию сил народа, естественно, должны были быть в центре размышлений Грибоедова. Можно вспомнить аналогичные мысли в наброске пьесы «1812 год», где Грибоедов писал о народе: «Сам себе преданный, - что бы он мог произвести?»

Получив подорожную и прогонные деньги, Грибоедов вскоре двинулся в Москву, но в Грузию отправился не так скоро. Он выехал во второй половине августа и приехал в Тбилиси вместе с нагнавшим его в пути Денисом Давыдовым лишь 3 сентября 1826 г.