[img2]aHR0cHM6Ly9zdW45LTkudXNlcmFwaS5jb20vYzg1NTAyNC92ODU1MDI0NDI3L2NhZTBlLzVNc3E4YXpZLTZRLmpwZw[/img2]

Анастасия Александровна Умова, рожд. фон дер Бриген (1824-1874). Дочь Александра Фёдоровича фон дер Бригена и Софьи Михайловны фон дер Бриген, рожд. Миклашевской. Жена Ивана Павловича Умова (1811-1876).

Автор: Владимир Анатольевич Шкерин

Потомки декабриста А.Ф. Бригена

Алексей Иванович Умов

Дочь декабриста, Анастасия Александровна фон-дер Бриген, подобно своим сестрам училась в Смольном институте, но по болезни курса не кончила. В 1844 г. двадцати лет от роду она вышла замуж за казанского помещика Ивана Павловича Умова. Новобрачный был побочным сыном секунд-майора Павла Михайловича Наумова (1764-1837). Рано овдовевший секунд-майор жил со своей крепостной Матреной Тихоновной. Семейное предание гласит, что помещик был не прочь узаконить отношения. Однако Матрена Тихоновна, понимая, что дворянская среда «барыню-крестьянку» все равно не примет, от такой чести отказалась.

Наумов дал ей вольную и записал купчихой города Спасска (ныне г. Болгар). Народившиеся от этого союза дети не имели права наследовать дворянскую фамилию Наумовых. Так появились Умовы. Профессор русской словесности Казанского университета Н.Н. Булич писал в 1875 г. об истории возникновения семейства Умовых и о самом П.М. Наумове: «Это был «отец семейства холостой», приживший со своею крестьянскою девкою, весьма известною Любовью Тихоновною, которой низко кланялись бедные дворяне, великое множество сыновей и дочерей. Многие из них умерли в молодых летах, но двое кончили курс в университете, составили себе хорошую карьеру, положение в свете и начали новое поколение уже Умовых (сын одного, юрист, недавно кончивший курс в Москве, теперь профессором там же или в Одессе). Дочерей всех своих Наумов наделил приданым, выдал счастливо замуж. Юрткульское имение его принадлежит теперь казанскому Умову».

Тут необходимы пояснения. Селение Юрткуль (Юрткули, Юркули) Спасского уезда Казанской губернии4, возникло в середине 17 столетия как мордовская деревенька Яркуль. В 1698-1700 гг. волею Петра I мордва была отселена дальше на восток, а освободившиеся земли передали ссыльным полоцким шляхтичам, русским и инородческим переселенцам5. Постепенно село русифицировалось, а с постройкой в 1776 г. деревянной церкви с престолом во имя Архистратига Божия Михаила обрело еще одно имя - Архангельское. В ограде этой церкви за семь лет до свадьбы сына Ивана упокоился секунд-майор Наумов. Однако Наумовы, а затем Умовы были не единственными хозяевами Юрткулей. В 1859 г. село подразделялось на 11 крестьянских общин - по числу владельцев. Крупнейшей была община казенных крестьян - 419 душ на 1206 десятинах земли.

В кругу же юрткульских помещиков (А.И. Сахаров, Н.И. Осипов, Л.А. Пятницкая, Н. В. Аристов и др.) унаследовавший имение от отца Иван Умов считался самым богатым: 288 крепостных душ и 1581 десятина земли6. Причины предвзятости мнения Булича о семейных делах Наумова скрыты не особенно глубоко. Профессор приходился зятем помещику В.В. Аристову - еще одному совладельцу Юрткулей, менее состоятельному, чем Наумов, у которого  «в трудные годы Аристов занимал… деньги или хлеб». Не преминул Булич попрекнуть секунд-майора и «крестьянскою девкою», запамятовав ее имя, зато припомнив ей дворянские  поклоны. Что же касается наумовских детей, то «кончили курс» в Казанском университете его сыновья: Иван - физико-математическое отделение в 1829 г. и Алексей в 1834 г. - медицинское.

Младший, Алексей Павлович Умов (1814-1874), служил военным врачом, в отставке же поселился в Симбирске, заняв должности старшего врача больницы и врача семинарии. Еще в студенческие годы под влиянием профессора Э.А. Эверсманна (Eversmann;  1794-1860) он увлекся коллекционированием бабочек. К своему хобби А.П. Умов подходил вполне серьезно и даже открыл новый вид бабочек, названный в его честь Bryophilia Umovi. Страсть к научному знанию он передал сыновьям, Николаю и Владимиру, ради образования которых семья перебралась в древнюю российскую столицу. Там мальчики поступили в 1-ю Московскую гимназию, а их отец стал директором сиротского дома. Оба сына получили высшее образование в Московском университете и в дальнейшем заслужили профессорские мантии.

Николай Алексеевич Умов (1846-1915) стал известным физиком-теоретиком, Владимир Алексеевич Умов (1847-1880) - авторитетным правоведом. Перед кончиной Алексей Павлович Умов разделил свою коллекцию чешуекрылых между университетами Одессы и Москвы, в которых преподавали его сыновья. Старший из сыновей секунд-майора, Иван Павлович Умов (по одним данным, 1811-1876, по другим - 1813-1875), вначале служил губернским секретарем, но уже в 1831 г. перешел в военную службу унтер-офицером. В 1845 г. он - майор, в 1846 г. вышел в отставку подполковником. По представлению Казанского дворянского собрания от 5 марта 1849 г., утвержденному указом Герольдии от 30 июля того же года, ветвь Ивана Павловича, единственная из всех Умовых, была внесена во 2-ю часть дворянской родословной книги Казанской губернии.

В 1847 г. у Ивана Умова и Анастасии Бриген родился сын Михаил. Декабрист писал дочери Любови Гербель 5 июня этого года из Кургана: «Письмо сестры твоей Настеньки…, в котором она возвещает, что бог даровал ей сына, прелестно». Затем семья приросла сыновьями Павлом и Алексеем, дочерьми Софьей, Верой, Марией, Надеждой, Любовью… Всего в семье И.П. и А.А. Умовых было 11 детей согласно архивным документам 12 и 14 согласно семейным преданиям. Новорожденных крестили в юрткульской Архангельской церкви.

Герой этого параграфа, Алексей, родившийся 2 июля 1854 г., был крещен 10 июля. Восприемниками младенца стали бабушка Матрена Тихоновна и дядя Алексей Павлович Умов, титулярный советник, отставной штаб-лекарь. Таинство крещения совершал священник Георгий Белокуров при участии дьякона Льва Серафимова и дьячка Ивана Александрова.

Ссыльный А.Ф. Бриген, знавший своих зятьев лишь по письмам, величал избранника Анастасии «наш превосходный Иван Павлович». Именно приволжское имение Юрткуль стало первым на пути амнистированного декабриста в Европейскую Россию. «От Умовых я получил также письмо. Они приглашают меня погостить у них на перепутье», - писал Бриген дочери Любови Гербель 9 декабря 1856 г. Спустя два месяца, 10 февраля нового 1857 г., он сообщал тому же адресату: «Я выеду в конце апреля и в мае буду у Умовых. <…> Куда поеду из Юркул, к вам или в Слоут, еще не знаю. Это будет зависеть от ответа твоей маменьки на мои письма, в коих я ей описал мои здешние обстоятельства».

Еще через две недели, 24 числа того же месяца, Бриген уточнил план поездки: «Беру с собою Алекс[андру] Тих[оновну] (которая ободрилась и поправилась), Машеньку и Коленьку. В Осе (700 верст отсюда) сажусь я на пароход и плыву к Умовым в Спасск, где пробуду 6 дней». И этот план подвергся пересмотру. Ехать пароходом от Осы до Спасска декабрист раздумал: «это сопряжено с затруднениями». Потом было решено оставить Александру Тихоновну в Кургане.

За десять дней до отъезда, в письме от 2 июня Любови Гербель, Бриген подробно обдумывал будущую судьбу Машеньки: «Я везу Машеньку с собою в Юркулы… Итак, посоветовавшись с Иваном Павловичем и увидя, как они живут, я оставлю Машеньку на время, может до зимы, в Юркулах или же из Юркул при себе  отправлю ее с верным человеком в Петербург к тебе, которая хотела ее принять, или же к сестре Лизе. Вот мой ультиматум. По получении этого письма пиши ко мне с первою почтою в Юркулы, я письмо там получу, ибо, верно, остановлюсь там недели на две, а по обстоятельствам с Машенькой, может быть и больше». В конце концов, Бриген, как указывалось выше, взял с собой в поездку одного Колю. В 1858 г., уже живя у Гербелей в Петергофе, Бриген неоднократно упоминал семейство Умовых в письмах дочери Марии Туманской.

Письмо от 30 апреля: «От Ивана Павловича и Анастази получил я письма. У них все по-прежнему, и дети сидят без гувернантки!» Внуку Алеше в это время было менее четырех лет. Письмо от 14 июля: «Вчера получил я письмо от Анастази, и там Ивана Павловича хотят выбрать в члены. Анастази очень этого желает, дабы переехать в Казань для детей. На днях должен быть сюда Алексей Павл[ович] - брат Ив[ана] Павловича, и тогда мы узнаем подробности, что делается в Юркулах». Удался ли этот переезд в Казань? Известно, что И.П. Умов был членом Совета Казанского Родионовского института благородных девиц по хозяйственной части в 1860-х гг. и гласным Казанской городской думы в 1870-х. Однако до этого, ориентировочно в 1861 г., согласно семейной легенде, Умовы на какое-то время перебрались на Урал.

Внучка А.И. Умова, Людмила Алексеевна Умова, пересказывала фрагмент из несохранившихся мемуаров своего деда: «Большое впечатление на дедушку произвел переезд всей семьи с Волги на Южный Урал. Ему было в это время около 6-7 лет. Ехали на нескольких десятках подвод, запряженных парами и тройками лошадей. В голове этого обоза ехала семья Ивана Павловича, а за колясками и экипажами самих хозяев, их детей с няньками и боннами, ехали слуги, возможно бывшие крепостные, ведь крепостное право было только-только отменено, везли вещи.

В то время, куда бы не переезжали, везли с собой все вещи, мебель, гнали скот. Поэтому такой переезд всей семьи был очень капитальным мероприятием. Когда миновали равнинные районы страны, и обоз достиг предуральских холмов с крутыми подъемами, лошади не могли взять их, им в помощь припрягали башкирских лошадей, которых привязывали к оглоблям прямо за хвосты. Это очень поразило дедушку… Возможно, Иван Павлович ехал служить в Уфу, но кем, к со жалению, совершенно не знаю. Чем был вызван этот переезд?»

Управляющий одного из соседних имений Н.А. Крылов вспоминал о том времени:

«Черноземный и густонаселенный угол между реками Камою и Волгою занимает три уезда Казанской губернии: Чистопольский, Спасский и часть Лаишевского. Богатые поместья,  большие села, полное бездорожье, ничтожная полиция и управление имениями через приказчиков подготовляли преувеличенные ожидания крестьян от воли. С другой стороны, полная безграмотность массы, сибирский тракт, береговое бурлачество и крепкая в народе память о временах Пугачёва создали у крестьян убеждение, что не раз цари давали волю народу, но господа и попы ее прятали, и она не доходила до народа. <…> Особенно сильно было ожидание воли 19-го февраля 1861 года: ждали ее в церквах и на большой дороге. Когда же этот день обманул их, то общий говор свалил вину на попов, подкупленных помещиками, и на полицию, выбранную тоже из дворян. Нашлись даже очевидцы, которые утверждали, как волю провезли в Уфу  и в Пермь на пяти тройках…»

Распространение этих слухов привело в апреле 1861 г. к знаменитым волнениям и массовому неповиновению и расстрелу крестьян в селе Бездна того же Спасского уезда. Среди тысяч участников бездненских событий были и крестьяне села Юрткуль. В числе 16 человек, преданных военному суду за подстрекательство, был «помещика Умова дворовый человек Николай Михайлов».

При подавлении волнений в Бездне погибло свыше 50 человек, еще большим оказалось число раненых, в том числе и смертельно. Лидер волнения крестьянин Антон Петров был казнен по приговору военного суда. Но и в середине мая руководитель бездненского расстрела генерал Свиты граф А.С. Апраксин рапортовал монарху, что «в настоящее время умы в народе до того взволнованы, что всякий безнаказанный поступок, нарушивший общественное спокойствие или дающий пищу к перетолкам, может повлечь за собой самые дурные последствия». Стремление отца-помещика увезти семейство подальше от этих «дурных последствий» было бы вполне естественно.

* * *

До десяти лет Алексей Умов учился дома, потом в гимназии и, наконец, завершил образование в Горном институте в Санкт-Петербурге. Среди выпускников 1878 г. было немало тех, кому предстояло запечатлеть свои имена на скрижалях горного дела России: будущий вице-директор Горного департамента Е.Н. Васильев, помощник главного начальника Уральских горных заводов М.П. Деви, управляющие горных округов на Урале О.Ф. Николаи и Б.И. Копылов, окружные инженеры А.Г. Цейтлин, А.П. Михайлов, Л.А. Сакс, А.А. Сборовский и др.

Старше прочих был Дмитрий Львович Иванов (1846-1924). У него за плечами была учеба в Московском университете, оборванная арестом по делу Д.В. Каракозова, солдатчина, участие в военных действиях в Туркестане, георгиевский крест и чин прапорщика. И лишь после этого - Горный институт, а по окончании - экспедиции на Памир, Кавказ, в Поволжье и в уссурийскую тайгу, посты начальника Иркутского горного управления и директора Кавказских минеральных вод. Диплом от 6 июля 1878 г. позволял Алексею Умову поступать на службу в чине коллежского секретаря. С 11 октября того же года молодой человек был зачислен без содержания в Главное горное управление, а 11 июля 1879 г. получил первое реальное назначение - на южноуральские Катавские заводы князя Константина Эсперовича Белосельского-Белозерского.

Вероятно, это назначение было связано с пуском двумя месяцами ранее Катав-Ивановского «сталерельсового завода» и возникшими в этой связи вакансиями. Кто порекомендовал молодого и не имевшего опыта инженера? Нужную рекомендацию мог по-родственному дать член Горного совета и Горного ученого комитета действительный статский советник Петр Иванович Миклашевский (1825-1889). Его дед - также Петр Иванович, майор (1761-1828) и дед Алексея Умова - Михаил Павлович Миклашевский приходились друг другу троюродными братьями. В 1855 г. А.Ф. Бриген встречался с П.И. Миклашевским, возможно, даже не единожды, о чем сообщал в письмах от 14 июня Е.П. Оболенскому и И.И. Пущину.

В первом из них Бриген писал о встрече, случившейся на территории Пермской губернии: «Здесь я имел удовольствие видеться и познакомиться с родственником мне по жене Миклашевским, который, отыскивая меня, заезжал к вам в Ялуторовск. Я провел с ним несколько весьма приятных часов». Бриген тогда перебирался из Туринска в Курган, а Миклашевский ехал с Алтая (где управлял Зыряновским рудником) в Петербург (рассчитывая получить место начальника Томского железоделательного завода). Нескольких часов для беседы, очевидно, не хватило, и Бриген писал Пущину о надежде на продолжение знакомства при возвращении горного офицера из столицы: «В сентябре я надеюсь увидеть Миклашевского, с коим вы познакомились, который обещал передать мне все, что знает».

Дальнейшая служба П.И. Миклашевского проходила на Урале, а еще позднее - в столице. В 1859-1866 гг. он руководил Екатеринбургской гранильной фабрикой, всемерно противясь решению центральных властей о закрытии этого уникального предприятия, а с 1866 г. заведовал рудниками Катавских заводов К.Э. Белосельского-Белозерского. В 1876 г. Миклашевский приезжал из Петербурга на уральские заводы с инспекцией. Впрочем, катавский период в жизни Алексея Умова оказался недолгим. Уже в 1880 г. в Катав прибыл его институтский однокурсник Владимир Дмитриевич Фрост, которому предстояло прослужить здесь не менее десятилетия.

Умов же перебрался поближе к Уфе, получив место управляющего на соседнем Симском заводе. И тут опять же можно предположить руку П.И. Миклашевского, однокурсник которого по Горного институту, подполковник Евгений Иванович Ольховский, управлял Симским горным округом в 1860-1870-х гг. Владельцы округа, Николай Петрович (1840-1931) и Иван Петрович (1842-1924) Балашовы (Балашёвы), числились по придворной части и проживали то в Петербурге, то за границей. Свои уральские владения, подобно большинству заводчиков, они посещали редко.

То ли в краткий катавский период, то ли в самом начале симского Алексей Иванович Умов сочетался браком с младшей дочерью златоустовского горного инженера Ивана Ивановича Мостовенко - Марией. Так возникла интересующая нас семья. Со временем у супругов родились дети: Алексей (1883 г.р.), Иван (1885 г.р.), Мария (1890 г.р.), Павел (1891 г.р.) и Екатерина (1899 г.р.).

Помимо перечисленных, у Ивана был брат-близнец, проживший приблизительно год. Очевидно, заводчики были довольны А.И. Умовым и 1 мая 1883 г. доверили ему управление всем Симским округом. Округ представлял собой комплекс из Симского чугуноплавильного и железоделательного, Миньярского железоделательного и Николаевского (Илекского) чугуноплавильного заводов, а также из обширной лесной дачи, сполна обеспечивавшей металлургическое производство древесным углем, но бедной запасами железной руды.

Попытке утолить рудный голод был обязан рождением Николаевский завод, построенный в селе Илек на базе месторождения Рудный дол. За минувшие 20 лет месторождение истощилось, и внедренные Умовым новшества (воздуходувная машина, домна шотландской системы, газо-пудлинговые печи и паровой молот) лишь затягивали агонию небольшого (до сотни рабочих) предприятия. Зато был разведан удобный путь к Бакальским железным рудникам, часть которых арендовали Симские заводы. В 1885 г. в Симский округ прибыли для прохождения заводской и горной практики студенты Петербургского горного института Владимир Обручев и Карл Богданович.

Спустя десятилетия, находясь в эвакуации в Свердловске в 1943 г., академик АН СССР В.А. Обручев (1863-1956) вспоминал: В Симском заводе нам отвели комнату в посетительской, где находили приют приезжающие по делам, если их не приглашал в свою квартиру управляющий заводом. Последним был молодой горный инженер Умов, встретивший нас приветливо и не только предоставивший полную свободу ходить везде и смотреть все, что пожелалось, но даже обещавший дать нам готовые чертежи заводских устройств, которые мы должны были представить при отчете о практике. Этим он освобождал нас, будущих геологов, от траты времени на изготовление этих чертежей, для нас  мало интересных.

А еще в 1929 г. Владимир Афанасьевич опубликовал роман «Рудник “Убогий”», в основу которого, как считается, легли симские впечатления. Не затерялся в истории горного дела и второй участник той поездки: Карл Иванович Богданович (1864-1947) заслужил известность сначала как российский, а с 1919 г. - польский геолог, географ, этнолог, путешественник и автор многих научных трудов. В 1885 г. началось строительство Самаро-Златоустовской железной дороги, призванной связать Поволжье с Южным Уралом. В следующем году приступили к изыскательским работам в Симской даче, и А.И. Умов приложил все усилия, чтобы на территории округа появилась железнодорожная станция. Добившись желаемого, он создал комиссию под своим председательством и в составе: управляющего Николаевским заводом П.М. Вавилова, управляющего Миньярским заводом А.А. Глинкова, главного лесничего Вдовина, строителя Кузовникова и специалиста по мартеновскому производству С.Ю. Вериго.

Комиссия выбрала место для строительства нового металлургического завода рядом с будущей станцией у впадения речки Аши (Ашинки) в реку Сим. Вокруг, сколько хватало глаз, раскинулось по склонам горного хребта Кара-Тау зеленое море - свыше 40 тыс. десятин нетронутого леса. Однажды во время этих изысканий Умов сделал остановку на отдых и обед под огромным вязом у ключа, впадавшего в Ашу. Позднее кто-то вырезал на дереве слова: «Здесь пил чай Умов». Надпись была видна долго, а сам ключ и поныне носит название Умовского.

В 1888 г. дорога соединила Самару и Уфу, осенью 1892 г. первый поезд прибыл в Челябинск. Пора было приступать к строительству нового завода, но Балашовы не спешили открывать финансирование работ. В апреле 1886 г. братья провели пусть неформальный, но давно задуманный раздел своих имений. Симский округ остался в собственности Николая Петровича, а Иван Петрович получил 750 тыс. руб. отступных.

Однако раздел был не окончательным, и в случае последующей продажи округа И.П. Балашову причиталась разница между прежней и новой ценой его половины. В дальнейшем неформальные и неопределенные условия сделки еще вызовут имущественный спор между братьями. Пока же важно, что во второй половине 1880-х гг. И.П. Балашов отказался от своей доли в Симском округе, а П.П. Балашов, рассчитавшись с братом, вероятно, испытывал дефицит средств для реализации масштабных замыслов А.И. Умова. В 1894 г. от станции Аша-Балашовская Самаро-Златоустовской дороги к месту будущего заводского строительства протянули железнодорожную ветку для разгрузки оборудования. В 1896 г. начались подготовительные работы. Наконец, в 1898 г. были заложены фундаменты и цоколи доменного и машинного корпусов, установлены чугунные колонны для домны №1.

От этого момента принято вести отсчет истории как Аша-Балашовского (Балашёвского), а ныне Ашинского металлургического завода, так и самой Аши - самого западного города современной Челябинской области. Своевременность рождения Балашовского завода подтверждалась процессами истощения месторождения Рудный дол и умирания Николаевского завода. Не случайно руководителем строительства нового завода, а затем и его первым управляющим стал переведенный из Илека инженер П.М. Вавилов.

В источниках и литературе встречаются несколько дат остановки Николаевского завода: 1897 г., 1901 г., начало 1910-х гг. Их множественность, очевидно, обусловлена разницей критериев. Николаевская домна была остановлена в августе 1901 г. Однако чтобы обеспечить илекцев работой А.И. Умов учредил на базе бывшего кузнечно-литейного цеха «Экономию господ Балашовых».

По сути, это была артель, выпускавшая сельхозинвентарь и металлический ширпотреб, а также занимавшаяся растениеводством. Обанкротилась «экономия» в 1906 г. Все эти годы илекцы постепенно перебирались в Ашу, Сим, Миньяр, составляя наиболее обездоленный и революционно настроенный слой рабочих. Советский академик М.А. Павлов вспоминал, как в 1890-е гг. молодым горным инженером совершал ознакомительный вояж по уральским заводам:

«Закончил я свой объезд посещением Симского горного округа Балашёвых. В то время этот округ состоял из доменного Симского завода (резиденции управляющего), передельного Миньярского и маленького доменного завода, лежащего в стороне от железной дороги, которого я никогда не видел. Позднее он был упразднен с постройкой нового завода у станции Аша. На Симском заводе я не надеялся увидеть что-нибудь особенно после посещения Саткинского завода; оба они работали на одной и той же руде Бакальских месторождений, но симские печи малых размеров давали меньше чугуна.

Приехал я в Сим главным образом для того, чтобы познакомиться с управляющим А.И. Умовым - хорошим техником и человеком высоких душевных качеств (это я знал от его товарищей по Горному институту - Левитского и Моренца). Сравнительно молодым сделался он управляющим Симского округа и, всю жизнь свою работая в этом округе, совершенно преобразовал его. К большому сожалению Умова я не застал в Симе (познакомился с ним во время последующих посещений Урала). Показывал завод, т. е. доменный цех, управитель - горный инженер Глинков. Он, конечно, сообщил данные о работе и размерах печей, но от подробностей технического характера уклонился, заявив, что техникой у них в округе занимается сам Умов, а управители ведают хозяйством».

Тогда же, в 1890-е гг., авторитет А.И. Умова на горнозаводском Урале перешагнул окружные рамки. На V съезде уральских горнопромышленников, проходившем в Екатеринбурге в июле 1897 г., Умов был избран в Совет съездов и оставался в его составе вплоть до захвата власти большевиками. Не обошелся без него и граф П.П. Шувалов, задумавший довести производство кровельного железа на своем Лысьвенском заводе до 1 млн. пудов в год. Достижение дерзновенной цели предполагало проведение коренной реконструкции старого предприятия и в первую очередь замену пудлингования мартеновским производством. Не имея специалистов соответствующей квалификации, граф обратился к своим родственникам Балашовым.

За общую разработку проекта и осуществление его технической части взялись А.И. Умов и С.Ю. Вериго, а за возведение здания мартеновского цеха по заданным ими размерам - московская «Строительная контора А.В. Бари». Сборные конструкции были изготовлены в Москве и доставлены в Лысьву в виде отдельных элементов. В 1898 г. силами небольшой бригады было возведено просторное арочное здание из железа, стали и стекла. В новом мартеновском цехе впервые в России все оборудование приводилось в движение электромоторами. Создание цеха закрепило за лысьвенским кровельным железом славу лучшего на Урале, а за Умовым - репутацию еще и новатора строительства промышленных сооружений.

Особое значение для металлургических заводов Южного Урала имело строительство железнодорожной ветки от станции Бердяуш Самаро-Златоустовской железной дороги до поселка Бакал, жившего добычей железной руды. Изыскания были проведены А.И. Умовым на средства Симского округа, после чего казна согласилась на финансирование строительства ширококолейной ветки. 25 января 1900 г. на строительную площадку Аша-Балашовского завода паровоз-«кукушка» доставил первые вагоны с бакальской рудой. С октября того же года поставка руды в округ железнодорожным транспортом стала регулярной.

К Миньярскому заводу также протянулась ширококолейная ветка, а к Симскому - узкоколейная с конной тягой. Рудники были соединены со станцией Бакал канатно-воздушной дорогой. Такая же дорога была построена от Аша-Балашовского завода до карьера известняка, служившего флюсом для доменных и мартеновских плавок. В течение 1900 г. на Аша-Балашовском заводе завершилось возведение доменного корпуса на две печи и в нем - домны №1 и трех воздухонагревательных аппаратов. Тогда же на заводе появились: воздуходувная машина в особом корпусе, колошниковый подъем, водокачка с забором воды из реки Аши, рудный и угольный сараи, склад для чугуна, а также жилые дома для рабочих и служащих. Поздней осенью доменная печь была задута и дала первую плавку чугуна.

Суточная производительность печи составила 5,5 тыс. пуд. (90 т). В 1901 г. был установлен четвертый воздухонагревательный аппарат, проведено электрическое освещение, окончательно обустроена ширококолейная железнодорожная ветка от станции до предприятия и конная «узкоколейка» до углевыжигательных печей. В 1903 г. между доменным цехом и угольным сараем заработала самая длинная в Европе канатно-воздушная дорога (протяженностью в 1¼ версты). Подобная же дорога протянулась от завода до известнякового карьера. В 1906 г. заработала домна №2 с такими же технико-экономическими характеристиками, как и у печи №1. Обе ашинские домны имели усовершенствованную конструкцию шотландской системы.

Забегая вперед, отметим, что умовским домнам была уготована долгая жизнь. Металлург и металловед академик А.А. Байков, выступая в Свердловске в январе 1943 г. на торжественном заседании по случаю 80-летия своего коллеги М.А. Павлова, отмечал, что юбиляр не только провел «чрезвычайно полное и подробное исследование хода доменных печей на Магнитогорском и Кузнецком комбинатах, на заводах Запорожья и на еще больших печах “Азовстали”», но и изучил «работу небольшой древесно-угольной домны Ашинского завода».

Вероятно, отцовские домны, первые в своей инженерской биографии, вспоминал и Алексей Умов-младший, когда в 1940-х гг. писал: «Полезный объем древесно-угольной доменной печи обычно не превышает 200 м³, тогда как современные коксовые печи имеют объем от 600 до 1300 м³ и только на Урале сохранились еще коксовые доменные печи меньшего полезного объема, переделанные в свое время из древесно-угольных доменных печей».

Для ашинских домен «свое время» перевода на коксовую плавку наступило лишь в 1954 г. Очередной советский директор Ашинского завода А.К. Соловков, принявший должность после «магнитогорских университетов» в 1960 г., отметил «старые “самовары”, как называют здесь доменные печи, построенные еще в дореволюционное время», как признак запущенности предприятия.

При Соловкове умовские печи были реконструированы (увеличен полезный объем, заменены подъемник, кауперы и пр.), что позволило поднять выплавку чугуна более чем на треть. Но на совесть сработанные «самовары» пережили и этого руководителя. И только в 1986 г. доменное производство в Аше было остановлено. Возвращаясь к началу ашинской доменной истории и помня замечание А.А. Глинкова о том, что «техникой… в округе занимается сам Умов», отдадим должное строителю и первому управляющему Аша-Балашовским заводом Петру Михайловичу Вавилову. Академик М.А. Павлов писал об этом, по его мнению, «замечательном русском доменщике»:

«Став инженером в 1894 г., он начал свою деятельность на Урале, как один из строителей Надеждинского завода. Я познакомился с ним в конце 90-х годов, когда он только что закончил постройку доменных печей Ашинского завода и был его управителем. Затем он занимал видные места в других заводских округах Урала, но в 1906 г. перебрался в Подмосковный бассейн, сделавшись директором Кулебакского завода. <…>».

Революция застала П.М. Вавилова в должности директора Кулебакского завода; этот завод вместе с Выксунским вошел в состав Приокского горного округа, техническим директором которого был назначен Вавилов. Одна из выксунских доменных печей, которой он руководил, вошла в историю нашей металлургии, ибо вместе с одной домной в Енакиеве они были единственными в стране домнами, не потухшими в годы разрухи. Она работала и на коксе, и на древесном угле, и на сыром торфе ‒ на любом топливе, которое рабочие могли найти в окрестностях завода. Оказалось, что при нужде чугун можно плавить на любом топливе. Вавилов задумался над этим и решил повести свою печь на одном сыром торфе, который в тех местах легче всего добыть. Так в 1923 г. Вавилов стал инициатором торфяной плавки в СССР.

В конце 19 в. Россия переживала промышленный подъем. На Урале с 1890 по 1901 гг. возникло 10 новых металлургических заводов, в числе которых был и Аша-Балашовский. Но уже в 1900-1903 гг. разразился экономический кризис, за которым следовала промышленная депрессия. Запаниковавшие Балашовы неоднократно запрашивали мнение Умова по вопросу о закрытии предприятий и неизменно получали отрицательный ответ. Заводы встретили трудные времена в хорошем техническом состоянии и пережили их относительно легко. Более того, они продолжали развиваться.

Не забывал А.И. Умов и о нуждах заводского населения. В 1895 г. по его инициативе в поселке Симского завода открылся Народный дом («Дом трезвости»), объединивший в своих стенах публичную библиотеку и кружки художественной самодеятельности. Книжный фонд формировался за счет личных пожертвований управляющего и изданий, собранных местной интеллигенцией. Особой популярностью пользовался драматический кружок, ставивший пьесы как светского, так и духовного содержания.

В организованном здесь хоре наравне пели рабочие, служащие и их жены, в том числе М.И. Умова. Подобные же народные дома появились в 1897 г. в Миньяре и в 1911 г. - в Аше. За годы умовского управления число начальных школ в округе возросло с 3 до 14. В Симе и Миньяре были учреждены училища, а в первом из них еще и ремесленное училище. В Симе благодаря содействию управляющего к 1902 г. обрела законченный вид церковь Дмитрия Солунского, строительство которой продолжалось с 1870-х гг.

Просветительская деятельность Умова была отмечена Святейшим Синодом. Рабочие ценили хорошее отношение к себе окружного управляющего. Показательно, что даже в 1920-е гг., уже в советскую эпоху, авторы-составители машинописной «Истории Симского завода» вспоминали, что А.И. Умов «с рабочим классом был осторожен, сильно не любил воров, а пьяниц прощал, говорил, пьяница проспится, злее работать будет. В престольные праздники любил, чтоб его поздравляли рабочие, выкатывал из своего амбара бочки пива, поил и угощал разными пряностями.

В страду останавливал завод на целый месяц для уборки сенокосных угодий». И лишь в заключение характеристики пытались дать классово-верную оценку: «Но как ни хорош был управляющий Умов, а рабочим жилось очень и очень плохо, бесправие, эксплуатация и низкая заработная плата делали рабочий класс революционно настроенным против существующего царского строя».

Редактировавшего это сочинение директора Симского завода В.Н. Назарова столь мягкая формулировка не удовлетворила. Зачеркнув фразу о том, что прежний управляющий был «хорош», он начертал на обороте: «Умов - хитрая бестия. Не притеснял рабочих сам, а возлагал это на своих подчиненных. Он как спрут в вежливой форме сосал рабочую кровь»66. Общественная деятельность А.И. Умова простиралась и за пределы Симского округа. Он состоял гласным Златоустовского уездного земства от землевладельцев и Уфимского губернского земства от Златоустовского уезда, являлся действительным членом Комитета Уфимского губернского музея. Старание и успехи управляющего вознаграждались не только высоким окладом, но и соответствующими бытовыми благами. Его внучка Л.А. Умова вспоминала:

«Жили Умовы в Симском заводе в доме, построенном, как это было принято на уральских заводах, специально для управляющего завода. <…> Дом был двухэтажный, очень просторный, помещения хватало не только на большую семью, но и на приезжающих гостей. Есть фотографии фасада дома со стороны крыльца и более крупным планом крыльца дома. Крыльцо большое, вроде терраски, по обеим сторонам которой стоят не большие пушки на деревянных лафетах (наверное, еще пугачёвс ких времен). Над крыльцом - флаг. <…> За домом располагались различные надворные постройки: домики для прислуги, стайки, каретник, конюшни, завозни, различные кладовые, бани, ледник и т. д. В то время большое значение имело конное сообщение, поэтому конюшни среди надворных построек занимали значительное место.

В распоряжении управляющего, т. е. дедушки, по-видимому, была гнедая тройка, пара серых лошадей, верховые лошади… За домом… раскинулся большой сад, в нем была оранжерея, зимой в саду устраивали каток. Женщины и девушки предпочитали кататься, сидя в специальных креслах на полозьях, которые сзади катили мужчины на коньках. <…> Среди… прислуги помню… повара Михаила, лакея Андрея, кухарок (одна для семьи, другая для обслуживающего персонала). Конечно, были горничные, няньки, кучера, конюх и т. д. Кто-то из них жил в «господском» доме, а для семейных были отдельные «надворные домики».

Несмотря на подтекст о «потерянном рае» приведенное описание реалистично и типично. Разумеется, заводские усадьбы различались по богатству, по исполнению «господского дома» из кирпича или более экономного дерева, по внутреннему убранству, как правило, также приобретенному на заводской счет. Однако в своих ключевых элементах (двухэтажный дом, сад, оранжерея, помещения для дворни, каретники и т. д.) они отражают общий стандарт, для которого в свою очередь образцом служила помещичья усадьба.

Воспоминания внучки подтверждаются свидетельством заводчан, также помнивших усадьбу управляющего: «Зимой жил Умов со своей семьей… в большом своем 2-этажном особняке, в большом заводском тенистом парке. Особняк был с большой верандой, в которой он в часы досуга проводил свое время, в нем было 12 комнат, в гостином зале был красивый камин, у парадного крыльца стояли на лафетах 2 пушки, из которых он по столичным праздникам производил выстрелы. <…> Содержал не менее десятка разной прислуги: от конюха до гувернанток, имел выездных лошадей, до 7 коров». Помимо заводской усадьбы управляющему полагалась дача, о которой в мемуарах его внучки сказано:

«Летом семья жила преимущественно на даче, она располагалась, видимо, сравнительно недалеко от завода…. Дом был большой, бревенчатый, одноэтажный, но, может быть, с мезонином: светлые комнаты с большими окнами, большая терраса, наполовину закрытая крышей, которая поддерживалась фигурными столбами, увитыми то ли плющом, то ли хмелем. Несколько в стороне были домики для прислуги. И о том же заводчане: Летом [Умов – В.Ш.] жил на даче, построенной на горе в сосновом душистом бору.

Дача состояла из шести комнат <и> гостиного зала с камином и большой красивой верандой. Дорога от дачи шла к заводским воротам, была проложена по горе винтовой спиралью, по которой он ездил на тройке вороных или белых лошадей. По сути, дача вкупе с флигелями (в которых потом предпочитали селиться повзрослевшие сыновья Умова) представляла собой еще одну усадьбу - поскромнее, поменьше, но все-таки усадьбу. Необходимость в ней, вероятно, обуславливалась обычным для горнозаводского Урала обстоятельством: поселок располагался в котловине, из-за чего в воздухе скапливался смог, вредный для здоровья всех жителей и особенно детей. «Слабые легкие» имел, например, старший умовский сын Алексей. Дача же стояла на горе, в смешанном березово-сосновом лесу, где воздух был чист и здоров».

Дачная жизнь в воспоминаниях Л.А. Умовой выглядела так: «Распорядок летнего дня… в общих чертах был похож на распорядок жизни зимой. К определенному часу все собирались в большой столовой, а в хорошие дни - на террасе. <...> После завтрака составлялись компании для недалеких по ходов за грибами, или ягодами, или просто на прогулки. Бабушка занималась хозяйственными делами, а дедушка обычно уезжал по служебным делам. Часто он ездил верхом на ближние рудники или углежжения, и если это были недалекие поездки, то брал с собой Катюшу, которая очень любила ездить верхом, и дедушке, видимо, доставляло удовольствие брать её с собой. <...> Наиболее торжественной трапезой был, конечно, обед с закусками, несколькими переменами блюд и сладким.

Летом это чаще всего были ягоды, арбузы, дыни. Арбузы были привозные и считались более деликатесными, а дыни созревали раньше в Симу, где климат, пока не вырубили вокруг него леса, был более мягкий… В торжественных случаях Михайло на подносе вносил суповую миску или блюдо и обносил вокруг стола, а лакей Андрей накладывал на тарелки. В обычные дни каждый брал с блюда сам, или мужчины ухаживали за сидящими рядом дамами. <…> Вечером был легкий ужин и чай, впрочем, чай для желающих, кажется, можно было заказывать и пить в любое время дня, так же, как всякие квасы, морсы и пр.

Вечерами… музицировали, танцевали, пели, очень была распространена игра в шарады, играли в шашки и шахматы…, играли в карты: винт, преферанс, а для двух игроков - в безик… Были любители и различных пасьянсов. <…> А главное удовольствие были прогулки на лошадях по окрест ностям. Дедушка, все его сыновья и дочери, особенно Катюша…, умели и любили ездить верхом».

Со временем А.И. Умову пришлось позаботиться о приобретении собственной недвижимости. Связано это было, прежде всего, с необходимостью дать гимназическое образование детям. В Уфе, на Большой Ильинской улице был куплен у врача М.О. Куржанского одно этажный деревянный дом с пятью большими комнатами, кухней, выходившей в сад террасой и расположенными во дворе баней и каретником. Дети, по мере поступления в гимназии, переселялись в Уфу, и к 1903 г. дом оказался мал, почему Алексей Иванович испросил у городской управы позволение на пристройку со стороны двора. Управляла домом английская экономка, в обязанности которой также входило обучение детей своему языку. Для остававшейся с родителями Катюши была нанята, по одним сведениям, бонна-француженка, по другим, выпускница Бестужевских курсов Н.А. Черноморская, вскоре вышедшая замуж за управителя Миньярского завода С.И. Анитова.

Величина и богатство заводских усадеб обуславливались еще одним немаловажным обстоятельством, о котором в частности писала в воспоминаниях Софья Германовна Грум-Гржимайло (1874-1949), супруга известного горного деятеля В.Е. Грум-Гржимайло: «Обычно управителю и его помощнику приходилось принимать у себя приезжающих по заводским делам. Гостиниц не было». Для таких визитеров (как, впрочем, и для собственных гостей) в «господских домах» держали специальные «приезжие» комнаты. В мемуарах Л.А. Умовой отмечено, как в их симском доме по просьбе Балашовых месяц гостила семейная пара из Петербурга: «выходили к столу…, гуляли по окрестностям, катались на лошадях и лодках». Запомнились, вероятно, потому, что были не «по заводским делам». Поэтому в семейном кругу Мария Ивановна ворчала, что «все-таки странно: приехали к чужим людям так, как будто бы к хорошим знакомым».

* * *

Особенно памятным оказался визит И.П. Балашова в июне 1905 г. В период русско-японской войны Иван Петрович был главноуполномоченным Красного Креста и заведовал его Квантунским отделением. Проездом с Дальнего Востока в Петербург, он по просьбе брата или по собственной инициативе решил посетить и Симский округ, о чем телеграммой известил А.И. Умова. Поскольку курьерские поезда на территории округа не останавливались, управляющий подбил дежурного по станции Симская А.С. Денисова устроить такую остановку неофициально. Минутная остановка (Балашов имел с собой лишь один саквояж и сопровождался телохранителем-черкесом) вызвала серьезное разбирательство в Министерстве путей сообщения. Причина, по которой железнодорожный служащий пошел на грубейшее нарушение, по-российски банальна.

«Начальникам и дежурным по станции Умов производил приплату как за оформление транспортных документов на грузы, а они за это проявляли соответствующие содействие и поблажки», - писал ветеран Ашинского завода А.А. Куренков, знавший эту историю со слов самого Денисова. В условиях начавшейся революции встреча И.П. Балашова с рабочими получилась весьма напряженной. По свидетельству симского большевика И. Салова, Балашов в день приезда в Сим был освистан рабочими мартеновского и литейного цехов, после чего удалился на умовскую дачу. Вернувшись в заводской поселок через три дня, он пытался встретиться с рабочими механического цеха и вновь столкнулся с недружественным приемом. При посещении Миньяра Балашов встречаться с рабочими даже не пытался и вскоре убыл в соседнюю Ашу.

Ашинский большевик Степан Михайлович Туманов вспоминал: «Балашов… был встречен церковным колокольным звоном и благодарственным «всевышнему» молебном, где он молился вместе с целой свитой начальства округа. После молебна, выйдя из церкви, он наткнулся на толпу, стоявшую на коленях, а впереди стояла делегация рабочих с прошением в руках, как петербургские рабочие в дни кровавого воскресенья, верившие в царя. Многие из ашинских рабочих тоже наивно верили в своего хозяина-барина, и потому просили за плату в свою собственность оседлые места под рабочие домики.

Но Балашов под суфлера, управляющего округом Умова… категорически отказал, сел на тройку и ухарски ускакал на квартиру местного управителя завода, чтобы «перекусить»… Вера в своего барина была потрясена, и хозяин поехал с завода без торжественных проводов, - без обычного «ура». Больше того, рабочие тут же собрались к заводской лавке… и в присутствии управляющего заводом Умова демонстративно забраковали ржаную муку ». Это было первой пощечиной для начальства.

Нелепость ситуации заключалась в том, что И.П. Балашов, принимаемый в округе как заводчик, на тот момент таковым  не являлся. Невольно вызванные и обманутые им ожидания лишь поспособствовали вызреванию чувства классовой ненависти у рабочих. По всей видимости, до той поры и А.И. Умов относился к оппозиционным настроениям индифферентно или даже со сдержанным интересом. Так, в 1903 г. он не только позволил в Симе легальное празднование 1 Мая, но и вместе с супругой принял в нем участие.

Два года спустя рабочие противопоставили себя не далекому петербургскому правительству, а заводской администрации, создав угрозу стабильности производственного процесса. Именно так объяснял позицию управляющего лидер симских большевиков в 1905-1907 гг. токарь Василий Андреевич Чевардин (1879-1937), говоривший, что «мол, хороший был руководитель Алексей Иванович, но чуть какие беспорядки на заводах, докладывал в полицию в Уфу. Его ведь в первую очередь интересовало производство - не политика. Революция же “звала на баррикады” и отрывала рабочих от трудовой деятельности».

Между тем роль насилия в противоборстве рабочих с заводской администрацией и властями стремительно нарастала. Революция и анархия дошли и до Симского округа, - писал А.И. Умов Н.П. Балашову 4 декабря 1905 г. - Подготовка шла постепенно распространением прокламаций, доставляемых в округ неизвестно кем и откуда, а после 17 октября чтением зажигательных статей в газетах. С половины ноября заводы Южного Урала начали посещать приезжавшие… агитаторы социал-демократы. Эти агитаторы произносили и теперь произносят зажигательные речи очень резкие в нардомах Симского и Миньярского заводов, собирая многочисленных слушателей.

С половины ноября рабочие начали подавать мне петиции о прибавлении платы и сложении попенных денег за строевой лес, об образовании положения на пенсии, о расширении программы для их учащихся детей. Центр тяжести каждой петиции заключается в добавках платы. Этот вопрос меня очень смущает и затрудняет своей суммой, которой за год потребуется 220-250 тыс. рублей. Где взять такие  деньги?

Одной из революционных примет на горнозаводском Урале стало «вышибание» неугодных администраторов с промышленных предприятий. «Рабочие с этими людьми ужасно расправлялись: вывозили на тачках из заводов, издевались, бросали в пруд, били, уродовали - тяжело вспоминать», - писала С.Г. Грум-Гржимайло. До Симского округа эта волна докатилась в ноябре-декабре. Первым за ворота рабочие выставили заведующего доменным цехом Аша-Балашовского завода Алимпия Ларионова и мастера Алексея Попова. Умов специально приезжал в Ашу, говорил с рабочими, но добился лишь согласия на то, что отстраненные специалисты смогут доработать до конца месяца.

В Миньяре похожие события прошли в более жестком варианте, о чем А.И. Умов докладывал Н.П. Балашову: «30-го ноября утром в Миньярском заводе рабочие вывели из фабрик нежелательных для них служащих. Выведено 11 человек. Причем многие пострадали лишь за то, что строго относились к себе и рабочим. В тот же день я поехал в Миньяр для успокоения рабочих. В нардоме к моему приезду собрались все рабочие завода, и я был окружен толпой в 500-600 человек. Мое объяснение было выслушано внимательно, а затем со стороны рабочих последовало подтверждение просьбы о добавках». Тут необходимо пояснить, что незадолго до этого управляющий заводом А.А. Глинков под давлением рабочих был вынужден предварительно согласиться на повышение заработной платы на 20%. Далее в донесении Умова сообщается:

«На мои вторичные разъяснения о том, что средств у округа не может хватить на удовлетворение требования, последовало заявление, чтобы я обратился к Вам за необходимой суммой, никакие мои заявления о закрытии заводов не помогли, и на это последовало от них заявление: «Закрывайте, а мы сами их пустим». Я предложил выждать дня 2-3, чтобы я мог послать Вам телеграмму по этому вопросу и сообщить им то или другое Ваше решение. Телеграмма послана не была ввиду забастовки телеграфов. Я требовал послать к Вам депутатов, они не согласились и требовали: «Добавляйте сейчас, решайте сию минуту, иначе мы отсюда не выпустим».

Я твердил одно: «Без разрешения заводовладельца я не могу, не имею права это сделать». Видя мое упорство, главари уже сделали команду народу: «Поднимайся, бери его в круг, сжимайте кольцо, туши огни». В это время стоявший со мной рядом управитель Глинков постарался успокоить народ и предложил мне пойти на компромисс. Я счел себя вынужденным согласиться на временную добавку впредь до Вашего приезда».

На следующий день, 1 декабря, миньярский сценарий был повторен в Симе. Толпа во главе с Михаилом Гузаковым и Андреем Саловым выставила за заводские ворота смотрителя мартеновского цеха С.Ю. Вериго и мастера Холодилина. Следы изгоняемых рабочие заметали метлой, крича, чтобы те не вздумали возвращаться. Затем возбужденная толпа направилась к заводской конторе. «1 декабря утром я занимался в Симской конторе, слышу крики в прихожей… мне сообщили, что собрались рабочие завода и просят меня, - писал А. И. Умов. -

Я вышел, перед конторой была значительная толпа, вступил с нею в переговоры: просили о снятии попенных денег, об уничтожении лесной стражи и кордонов, а затем заявили мне о желании удалить некоторых служащих - бухгалтера Войткевича и лесничего Попова. <…> В скором времени часть народа устремилась в контору к Войткевичу. Войткевичу подали пальто. Я был потрясен грубым насилием и заявил…: «Вы оскорбляете невинного человека. Вы мешаете делу всего Симского округа… Я не могу перенести этого незаслуженного оскорбления и выхожу вместе с Войткевичем, отказываясь от совместной с вами работы».

Толпа кричала мне в ответ: «Против Вас ничего не имеем». Несколько голосов крикнуло: «Встретимся», а один напутствовал «с богом». За этим были выведены другие служащие - всего семь человек. Вечером того же дня симцы собрались в Народном доме. Помимо заезжих агитаторов со сцены выступил миньярский рабочий С. Стукин, поведавший, как накануне «управляющий Умов отказывался подписать требования, но когда рабочие пригрозили потушить огни на месте собрания, требования без пререканий были подписаны».

После этого депутация во главе с В.А. Чевардиным была послана за А.И. Умовым,  который не замедлил прийти. «Я говорил о событиях дня, упрекая рабочих за учиненные насилия и незаслуженные оскорбления выведенных из завода, - вспоминал управляющий. - Собрание извинялось передо мной за свои поступки, говоря, что рабочие хотели только исключить со службы выведенных служащих, но нисколько не думали оскорбить этим меня».

После этого… земский врач в эту бочку меда спустил ложку дегтя, заявив: «Не за что вам благодарить управляющего, он был вынужден вам все дать, т. к. это завоевано миньярцами. Вы их должны благодарить, а его благодарить не за что и доверять ему не следует». Речь в данном случае шла о 8-часовом рабочем дне, об увеличении зарплаты, о возврате штрафных денег, о праве на бесплатную рубку леса, на которые управляющий согласился временно - до вынесения окончательного решения заводчиком.

Положение управляющего в вышедшем из повиновения округе стало поистине отчаянным. «Власть бессильна, помощи нет ниоткуда, - горестно констатировал Умов в письме Балашову. - Если получится от Вас распоряжение о закрытии заводов, то, несомненно, убьют меня и Глинкова с нашими семействами. Повторяю еще раз, охраны негде взять. Положение и душевное настроение отвратительное, пожалуй, голова подчас плохо работает.

Вчера 4-го числа [декабря 1905 г. - В.Ш.] из конторы повел меня домой фельдшер после сильного припадка. Доктор Симского завода Крюков отказался - уезжает, Войткевич отставлен - тоже уезжает, многих техников вывели, словом, порядочных, честных и надежных людей около меня нет, кроме нескольких местных симцев (Зубкова, казначея Курчатова и др.), которые совершенно бессильны, находясь под страхом главарей-нахалов и лжецов. <…>

При такой обстановке работать нельзя, едва ли не лучшим выходом было, чтобы я ушел, предоставив смутьянам округ в их руки: очень скоро все увлеченные и одурманенные обещаниями чрезмерных прибавок и других благ, убедились бы… в своем легкомыслии и заблуждении. Это обстоятельство подействовало бы отрезвляющим образом на увлеченное население, и оно само поймет, кто им друг и кто враг, выгнав заговорщиков, обратилось бы к Вам с просьбой прислать серьезного управляющего округом. Уверяю Вас, Николай Петрович, в том, что я не бегу из округа от опасностей для себя, но не вижу возможности оставаться здесь для серьезной работы при настоящих условиях. <…> Железные дороги опять забастовали и неизвестно, когда попадет  к Вам… это письмо».

Однако Н.П. Балашов был мало расположен к компромиссам. Получив от А.И. Умова телеграмму о миньярских событиях, заводчик писал в ответной телеграмме от 4 декабря 1905 г.:

«Приехать вследствие службы не могу. Обещать исполнить все требования не могу, так как на это не имею средств. В случае упорства рабочих буду принужден закрыть заводы. Если считаете необходимым, справедливым, разрешаю временную уступку по отдельным статьям, так как желал бы сговориться с народом миролюбиво. Самоуправства не могут быть терпимы». Спустя три недели желание «сговориться… миролюбиво» иссякло.

В телеграмме от 14 января 1906 г. Балашов диктовал по пунктам:

«На предъявляемые Вам требования со стороны заводских рабочих дать им следующее распоряжение:

1. Никаких прибавок к сделанным платам и заработкам служащим сделать нельзя.

2. Отпуск леса и дров производить только по билетам и за попенную плату.

3. Требую обратного возвращения на службу удаленных самоуправно рабочими Войткевича и других.

4. В случае если рабочие и служащие этому требованию не подчинятся, я вынужден буду заводы закрыть, о чем прошу поставить все население в известность».

У возросшей решительности Балашова имелась своя причина: в январе 1906 г. в Симе несколько дней стояла казачья сотня, что позволило арестовать полтора десятка рабочих, включая В.А. Чевардина. И это был не последний случай обращения к воинской силе для наведения порядка в Симском округе. Управляющий А.И. Умов объявил по заводам приказ о возвращении 12-часового рабочего дня и выполнении иных требований заводчика. Когда на следующий день цеха опустели после 9 часов работы, казаков и стражников пришлось вызывать заново. Силовое воздействие лишь ускорило формирование «боевых организаций народного вооружения» (БОНВ).

В начале 1906 г. дружина из 30 молодых рабочих образовалась в Миньяре (к концу года ее численность возросла до 70 человек), в марте дружина из 22 боевиков появилась в Симе, той же весной подобная организация оформилась и в Аше. В лесу, в горах проводились занятия дружинников по огневой и тактической подготовке, каждый из них овладевал воинской специальностью (стрелка, бомбиста, сапера, разведчика или санитара), в тайниках хранилось огнестрельное оружие и патроны, в цехах отливались и обтачивались оболочки для бомб, которые затем на квартирах начинялись порохом. В сентябре 1906 г. при попытке ареста сотника симских боевиков М.В. Гузакова (с января того же года находившегося на нелегальном положении) рабочие дали вооруженный отпор, арестовали урядника и изгнали из поселка казаков и стражников.

Выступление было подавлено прибывшей из Уфы карательной экспедицией в составе роты солдат, эскадрона драгун и трех сотен пеших и конных стражников. Терроризм не ушел с южноуральских заводов и после завершения революции. 13 июня 1908 г. были ограблены артельщики Симского завода П.К. Апаров и П.Д. Салов, везшие 36 тыс. руб. на зарплату рабочим и служащим. 28 ноября того же года был смертельно ранен управляющий Аша-Балашовским заводом титулярный советник Петр Петрович Кучкин. Горный институт он окончил только в 1901 г., успел поработать в Геологическом комитете и на Надеждинском заводе.

Прибыв в Ашу осенью 1907 г., не сумел, а может быть, не счел должным наладить отношения с рабочими. В свой последний день Кучкин выехал с железнодорожной станции на конной коляске с кучером. Когда коляска обгоняла двух шедших по дороге мужчин, раздались выстрелы. Несмотря на все усилия вызванного из Уфы врача, 1 декабря П.П. Кучкин умер. Теракт совершили сотник боевой дружины ашинских эсдеков Игнатий Опарин и эсер Данилов.

Подготовка операции велась в строжайшей тайне, и даже руководство соответствующих партийных комитетов знало о ней только в общих чертах. Следствие также раскопало далеко не все, хоть и прочесало заводской поселок частым гребнем. На каторгу угодили эсдек С.М. Туманов, на которого перед смертью указал сам Кучкин, и беспартийный С. Салов, в пьяном виде хваставший своей мнимой причастностью к убийству. В 1909 г. Опарин также получил 6-летний каторжный срок, но уже по другому делу - за убийство подрядчика  Рябухина.

[img2]aHR0cHM6Ly9zdW45LTUxLnVzZXJhcGkuY29tL2M4NTUwMjQvdjg1NTAyNDQyNy9jYWUyMi9KZFNqTE5CNHFFRS5qcGc[/img2]

Анастасия Александровна и Иван Павлович Умовы. Фотография начала 1870-х.

Алексей Алексеевич Умов

«Свидетельство

Дано сие на основании 1052 ст. IX т. Св. Зак. о сост. изд. 1876 года причтом Уфимской епархии уезда Симского завода Димитриевской церкви в том, что в метрической книге означенной церкви за тысяча восемьсот восемьдесят третий (1883) год, в первой части под №95-м записано так: означенного года месяца Октября двадцатого (20)  дня родился Алексей. Родители его: Горный Инженер Титулярный Советник Алексей Иванович Умов и законная жена его Мария Иванова, оба православного исповедания. Таинство крещения совершено того же Октября тридцатого (30) дня Священником названной церкви Василием Остроумовым. Восприемниками при крещении были: Горный Инженер Статский Советник Лука Лукич Никольский и вдова Надворного Советника Александра Ивановна Мостовенко. Что удостоверяем подписями и приложением церковной печати. Декабря 31 дня 1883 года.

Настоятель Священник Василий Остроумов.

Диакон Николай Колокольников».

Это свидетельство, сохранившееся в фамильном архиве потомков А.И. Умова, удостоверило приход в мир следующего героя нашего повествования. Алексей Умов-младший до 14-летнего возраста воспитывался дома, а после, сдав экзамены, поступил сразу в 5-й класс Уфимской мужской гимназии. Вероятно, к этому же времени  его отцом был приобретен дом на Большой Ильинской улице - той самой, на которой располагалась гимназия. Со временем в этот дом переселились и другие дети управляющего Симских заводов. Уфимской свободой молодежь пользовалась с упоением. На Большой Ильинской устраивали совместные вечера учащихся мужской и женской гимназий, ставили любительские спектакли, занимались фехтованием и гимнастикой. Не обошла этот дом и мода на политическую оппозиционность: согласно семейным преданиям Умовых, он служил местом собраний некоего гимназического кружка. Наличие в те годы в Уфимской мужской гимназии оппозиционного кружка подтверждается и иными источниками.

Одноклассник Алексея Умова-младшего Альберт Пинкевич в автобиографии даже употребил в этой связи множественное число, вспоминая о «гимназических социал-демократических кружках», в которых в свое время участвовал. Биограф другого умовского одноклассника, Александра Заварицкого, Л.А. Буторина пишет о революционном кружке, в который входили и ее герой, и Пинкевич, и еще один одноклассник - их лидер Александр Серебровский. Уфимский краевед Е.И. Никуличева (в советское время руководившая музеем школы №11 - бывшей мужской гимназии) Заварицкого в числе кружковцев не называла, зато дала более широкий список однокашников-кружковцев: Серебровский, Пинкевич, Песляк, Пономарев, Рябинин и Умов. Информация была получена ею в 1970-е гг. от бывшего гимназиста П.П. Киснемского, в кружке не состоявшего, но учившегося с его членами в одном классе.

Биограф А.П. Серебровского, писатель Г.Д. Наджафов (сведения которого восходят к документации уфимского жандармского отделения) утверждает, что осенью 1900 г. «противоправительственный кружок» объединял гимназистов разных классов: братьев Сергея и Александра Серебровских, Рябинина, Гарденина, Сперанского, Сахарова, Филатова. В домах перечисленных лиц были проведены обыски, не давшие никаких результатов. Судя по всему, дальше разговоров и чтения сочинений Чернышевского, Льва Толстого и «всякой прочей социально опасной литературы» дело у кружковцев не зашло.

При такой в общем-то невинной деятельности легко объясним разброс в фамилиях, указываемых различными источниками: постоянного состава кружок мог и не иметь. Не приходится серьезно говорить и о конспирации. Например, для кружковцев, сходившихся в уфимском доме Умовых, паролем служила фра за «Здесь живет маленький толстенький?», на что открывавшая двери прислуга (а не причастные к деятельности кружка молодые хозяева) отвечала смеясь: «У нас все высокие и худые». Так, может, «мода» и «игра» - понятия, наиболее адекватно характеризующие оппозиционность уфимских гимназистов? Общего ответа на этот  вопрос нет. Для одних эти «заговоры между Лафитом и Клико» минули как «безделье молодых умов», у других определили всю дальнейшую жизнь.

Для Александра Серебровского (1884-1938) борьба с царизмом была делом семейным, наследственным. «Мой отец, Павел Петрович, вместе со своими братьями привлекался по делу “193”, в семидесятых годах прошлого столетия был сослан, - писал он позднее. - Владимир Петрович, брат отца, просидел несколько лет в крепости и, заболев там, умер в Н. Новгороде. Другой брат отца, Иван Петрович, умер в Сибири». Действительно, Владимир и Павел Серебровские, жившие в Нижнем Новгороде, давали приют народникам - участникам «хождения в народ», допускали у себя в квартире революционные сходки и сами в них участвовали. В 1874 г. братья попали под широкую волну арестов, накрывшую свыше 4 тыс. человек.

По высочайшему повелению 19 февраля 1876 г. дело Павла Серебровского было решено в административном порядке с вменением в наказание предварительного содержания под стражей и с учреждением особого надзора полиции. В Уфе потомственный почетный гражданин П.П. Серебровский политикой не занимался, работал управляющим древообделочной фабрики Н.А. Заварицкого (отца Александра Заварицкого). Зато в этом городе к политике приобщились сыновья П.П. Серебровского Сергей и Александр. Вероятно, после отъезда старшего брата на учебу в Московский университет Александр и возглавил кружок. Еще в 1899 г. он с согласия директора гимназии В.Н. Матвеева устроился учеником в сборный цех железнодорожных мастерских, «чтобы лучше ознакомиться с производством, имея в виду поступить по окончании гимназии в технологический институт».

В декабре 1901 г. Александр из 8-го, последнего класса гимназии перешел на постоянную работу в мастерские. В 1902 г. участвовал в рабочей маевке на берегу реки Уфимки. Осенью того же года, работая слесарем на фабрике Заварицкого, был арестован за «социал-революционную пропаганду среди рабочих ж.-д. мастерских». В августе 1903 г., выйдя из самарской тюрьмы, вернулся в Уфу, где вступил в РСДРП. Рекомендацию ему дал гимназический товарищ-кружковец, а к тому времени член Уфимского комитета партии Сергей Гарденин. Общение однокашников, впрочем, выдалось недолгим: примерно через месяц после возвращения Серебровского Гарденин был арестован.

В октябре Серебровского выслали в Вятскую губернию. К месту ссылки он прибыл в феврале 1904 г., а уже спустя месяц бежал. Так Александр Серебровский перешел на нелегальное положение. Он жил в разных городах (Иваново-Вознесенске, Петербурге, Баку, Владивостоке и пр.) и под разными именами (Денисов, Андрей Глазунов, Мартын Лядов и др.). В Одессе звался Алексеем Уховым, нарочно или случайно почти совпав именем и фамилией с гимназическим однокашником. Он перевозил вместе с Л.Б. Красиным контрабандное оружие из Финляндии, подбивал команду миноносца «Грозящий» к восстанию, неоднократно был арестован и неоднократно бежал. Самый дерзкий побег он совершил из дисциплинарного батальона со строительства Амурской железной дороги. Уходя от погони, был ранен в ногу, пробирался по тайге, ориентируясь по звездам и питаясь ягодами… В спасительной Уфе, в доме Владимира Сперанского, товарища по гимназии и кружку, было принято решение эмигрировать. С купленным у литовских контрабандистов паспортом Серебровский пересек границу.

Потом была работа на заводах Брюсселя, учеба в Высшем техническом училище и возвращение на производство с дипломом инженера-технолога. Перед Серебровским открывалась перспектива спокойной и обеспеченной жизни бельгийского инженера. Однако приехавший из Парижа В.И. Ленин посоветовал спешить на родину, где по его сведениям занималась заря новой революции. В начале 1912 г. Серебровский прибыл в Москву, устроился инженером-конструктором в «Общество механического завода бр. Бромлей», параллельно занялся наукой и издал двухтомник «Холодильное дело». Власти, однако, не забыли, с кем имеют дело, продержали новоиспеченного инженера два месяца в Бутырской тюрьме и выслали в Ростов.

Во время Первой мировой войны Серебровский был  мобилизован в Кавказскую армию, стал конструктором при инженерном управлении. В 1915 г. за создание нелегального кружка угодил в штрафную роту на Западный фронт. Попав под приказ об отзыве из армии специалистов, демобилизовался и поступил на завод Фр. Круля в Ревеле. Там он и встретил революцию 1917 г. Похожая биография была и у Сергея Федоровича Гарденина (1883-1949). После выпуска в 1901 г. из гимназии он поступил в Военно-медицинскую академию в Петербурге. В том же году был арестован за участие в демонстрации у Казанского собора, исключен из академии и выслан обратно в Уфу.

В Уфе вел социал-демократическую пропаганду среди рабочих железнодорожных мастерских, состоял под надзором полиции, арестовывался и, наконец, в 1904 г. угодил в ссылку в Вологодскую губернию. Далее - побег из ссылки, нелегальное положение, смены городов, явок. В 1907 г. был схвачен на столичном Финляндском вокзале, посажен в печально известные «Кресты», но в декабре того же года был отпущен на свободу по недостатку улик. Вновь вернулся в Уфу, легализовался и все пошло по кругу: партийная работа, полицейский надзор, аресты… После участия в антиправительственной демонстрации и жестокого избиения полицией на нелегальное положение в 1905 г. перешел и Альберт Петрович Пинкевич (1883-1937).

Сын ссыльного поляка учился в Уфимской гимназии на благотворительные средства и окончил ее в 1902 г. с серебряной медалью. Став нелегалом, вынужденно оставил учебу в Казанском университете и с головой погрузился в политику: руководил забастовкой железнодорожников в Уфе, готовил демонстрацию в Казани, вел революционную работу в Самаре, Нижнем Тагиле, Екатеринбурге. В Екатеринбурге был арестован, полгода просидел в тюрьме, а затем был передан под гласный надзор полиции. Последнее оказалось благом: при поддержке ректора Казанского университета историка Н.П. Загоскина Альберт Пинкевич смог продолжить учебу. В 1909 г., получив университетский диплом, он приступил к преподавательской деятельности в кадетском корпусе и учительской семинарии волжского города Вольска.

В 1914 г. были изданы первые педагогические пособия Пинкевича - «Краткий учебник минералогии для кадетских корпусов и высших начальных училищ» и «Методика начального курса естествоведения (природоведения)». В том же году он познакомился с М. Горьким и издал сборник рассказов под псевдонимом «Адам Бельский». Когда же грянул революционный 1917-й, Пинкевич вернулся к политической деятельности как меньшевик-интернационалист, а со следующего года взялся помогать молодой советской власти в построении новой системы народного образования. Таким было гимназическое окружение молодого Алексея Умова. Демон революционной романтики пролетел рядом и даже задел его гибельным крылом, но за собой не увлек. Почему? Исчерпывающего ответа быть не может, но в любом случае не стоит игнорировать влияния семьи.

О революционной преемственности Серебровских уже говорилось выше. Похожая картина наблюдалась и в семье Альберта Пинкевича: его отец - участник восстания 1863-1864 гг., осевший на арендованной земле и с трудом кормивший семью. Из детей агронома Гарденина не только Сергей, но и другой сын Борис, а также дочь Мария стали активными членами социал-демократической партии. Зато Алексею Умову дедушка-декабрист, умерший чуть ли не за четверть века до его рождения, представлялся, вероятно, не образцом для подражания, а лишь милым семейным преданием. Отец же, Алексей Иванович, постарался направить старшего сына по собственной - почетной и доходной стезе горного инженера. Не случайно в восприемники первенца, наряду с родной бабушкой, был избран статский советник Л.Л. Никольский, преподававший горное и маркшейдерское искусства в Горном институте еще отцу новорожденного. К тому же обучение сыновей горных чинов велось в институте на казенный кошт.

Будущее А.А. Умова, таким образом, было предопределено: в 1902 г. он окончил с золотой медалью гимназию и поступил в столичный Горный институт имени императрицы Екатерины II. Тем же путем пошел и другой однокашник и золотой медалист - будущий академик и доктор геолого-минералогических наук Александр Николаевич Заварицкий (1884-1952), отец которого, земский начальник и предприниматель, к горному миру отношения не имел. Поступили одновременно (Умов - на заводское отделение, Заварицкий - на геологическое), но уже на первом курсе Умов отстал: заболел брюшным тифом и слег в Александровскую больницу, что на набережной Фонтанки.

Второй раз учебу пришлось прервать по причине уже не личного, а общественного характера: в связи с революционными событиями Горный институт оказался закрыт с января 1905 г. по октябрь 1906 г. Второкурсник Алексей Умов-младший коротал революционное время в Симе и в Уфе. Мария Ивановна подобрала ему невесту и была раздосадована, когда сын отказался подчиниться ее воле. Алексей заявил о решении связать судьбу с учительницей симской начальной школы Наталией Андржеевской.

Барышню, лишь недавно окончившую гимназию, он знал еще со времени своей учебы в Уфе. Поскольку Алексей был студентом, следовало получить разрешение на брак от директора института, которому в свою очередь требовалось согласие отца жениха. Алексей Иванович был человеком мягким и не стал мешать влюбленным. 3 сентября 1905 г. он отослал в Петербург требуемую бумагу о том, что сын вступает в брак с его согласия и материально обеспечен. 30 октября молодые сочетались в симской Дмитриевской церкви. Зато Мария Ивановна сочла этот брак мезальянсом, с чем по справедливости едва ли можно согласиться. Отец новобрачной, Иван Иванович Андржеевский (1823-1915), уроженец Витебской губернии и выпускник столичной Медико-хирургической академии 1855 г., много лет прослужил старшим врачом в лазарете Ижевского оружейного завода.

Не чуждый научным занятиям, он писал статьи в медицинские журналы, а также стал автором диссертационного исследования «Болотные болезни на Севере: Медико-топографическое описание Ижевского оружейного завода», изданного отдельной книгой в Петербурге в 1880 г. Как исторический источник книга не утратила значения до настоящего времени. Со временем И. И. Андржеевский сменил хлопотное место заводского врача на частную практику в губернском городе. Уфимская губерния, не имевшая своих высших учебных заведений, охотно принимала врачей-«варягов», обеспечивая им высокие доходы и окружая почетом.

В 1905 г. И.И. Андржеевский, подобно А.И. Умову, имел чин статского советника. В Уфе Андржеевские владели двухэтажным каменным домом и деревянным флигелем, комнат на семь-восемь. Дом сдавался арендаторам (на втором этаже располагались квартиры, на первом - частный родильный дом), семья жила во флигеле. «Конечно, бабушка, как человек воспитанный, не допускала… резких выпадов, но все-таки маме иногда доставалось, - писала Л.А. Умова. - Если это происходило… во время еды, то дедушка… как-то по-особому кашлял и сердито отодвигался от стола. Мама всегда очень тепло отзывалась о дедушке, и он, видимо, хорошо к ней относился».

Очевидно, 1905 годом следует датировать и рассказ Л.А. Умовой (дело происходило до ее рождения) о времяпровождении в Симе. «Съезжались все молодые Умовы, часто приезжали управители заводов, принадлежащих акционерному обществу. Собственно симская интеллигенция состояла в основном из горных инженеров - начальников различных цехов, лесничих, докторов, учителей школ. Управителем Симского завода был С.И. Анитов, Миньярского - Цилианус, начальником кричного цеха - А.П. Малозёмов, начальником одного из цехов, видимо, был Г.И. Бострём, позднее он стал управляющим Златоустовским горнозаводским округом. <…> Непременными членами общества были тетя Надя - Надежда Антоновна, тогда Черноморская, наставница Катюши. Приезжали сестры бабушки и дедушки с мужьями и детьми (Названовы, Кавадеровы, Николяй и др.). После маминого замужества приезжали и ее сестры.

Все были молоды, дружны, а некоторые и влюблены. Надежда Черноморская вышла замуж за Сергея Анитова, Александр Малозёмов сватался к Марии Умовой. Александр Заварицкий тоже женился - в 1909 г. 10 апреля этого года он подал прошение инспектору Горного института о позволении вступить в брак со слушательницей Бестужевских курсов, а в недалеком прошлом - выпускницей Уфимской Мариинской женской гимназии Ольгой Симоновой. На прошении - подписи свидетелей Н. Башмакова и А. Умова: «Нижеподписавшиеся удостоверяют, что проситель холост».

По словам Л.А. Умовой, «дружеские отношения между папой и будущим академиком А.Н. Заварицким, начавшиеся в гимназические годы, со хранились на всю жизнь, хотя судьба и развела их в разные сферы жизни». В том же 1909 году А.Н. Заварицкий был выпущен из института. Алексея Умова-младшего от диплома горного инженера отделяли еще два года. Впрочем, едва ли молодая чета, поселившаяся на Среднем проспекте Васильевского острова, тяготилась столичной жизнью. Супруги стали завсегдатаями оперы Мариинского театра, поклонниками Леонида Собинова, Федора Шаляпина и Ивана Ершова. Когда Алексею было некогда, Наталия ходила на галерку вместе с подругой - «бестужевкой» Надей Черноморской (Анитовой). Посещали балы и вечеринки, а, поскольку свободное время у молодой жены все равно оставалось, она поступила учиться на кулинарные курсы. При этом семейство Умовых приросло дочерьми Наталией (1907 г. р.) и Марией (1908 г. р.), однако наличие прислуги позволяло сохранять привычное времяпровождение.

Последнее студенческое лето А.А. Умова против обыкновения прошло не на Южном Урале, а в Италии.  «Когда папа учился на старших курсах института, возникло какое-то подозрение в отношении его легких, а они у него всегда были слабые, - писала Л.А. Умова. - И вот всю молодую семью Умовых, т. е. папу, маму и двух маленьких дочек было решено отправить за границу для поправки папиного здоровья, и они уехали во время летних каникул в Италию. Большого впечатления на них Италия, видимо, не произвела. <…> Когда они вернулись в Сим, дедушка спросил Муру - самую маленькую путешественницу, что ей больше всего понравилось за границей, она ответила: “Отбивные котлеты в Пензе!” Этот ее ответ еще и в мое отрочество часто фигурировал по разным поводам у нас в семье».

* * *

В 1911 г. А.А. Умов окончил полный курс Горного института. Вероятно, тогда же он отправлен отцом в Швецию для изучения технологических новаций в работе доменных печей на древесном угле. Шведский Бергслаген и российский Урал оставались регионами с преимущественно древесноугольной металлургией, в то время как металлургия Британии полностью перешла на каменный уголь еще на рубеже 18-19 вв.

В домашнем архиве умовских потомков сохранилась фотография, запечатлевшая Алексея Ивановича и Алексея Алексеевича в финском городе Або (Турку). Из этого города младший из них, очевидно, и отбыл за наукой в Шведское королевство. В том же году Алексей Умов-младший стал управляющим Аша-Балашовским чугуноплавильным заводом. Придя по окончании Горного института на завод в 1911 г. молодым инженером, я встретил со стороны старых доменных рабочих самое дружеское отношение; эти доменщики - мастера, горновые, газовщики Симского, Аша-Балашовского (ныне Ашинского) и затем Златоустовского металлургических заводов - были моими первыми учителями практики доменного дела, - вспоминал А.А. Умов в одной из своих книг, изданных в 1940-е гг. Об отце, как первом практическом наставнике, здесь ни слова. Но, учитывая обстоятельства гибели А.И. Умова и злоключения самого А.А. Умова при советской власти (о которых речь пойдет ниже), такое умолчание понятно.

Алексей Иванович поручил сыну управление самым молодым и перспективным предприятием Симского горного округа, конечно, не без дальнего прицела. Пора было подумать о преемнике. К тому же отцу, наверное, спокойнее было иметь на виду сына, который в гимназии состоял в кружке, а в 1905 г. сдружился с политически неблагонадежным Г.И. Бострёмом. Интересно также, что в 1912 или 1913 гг. в Миньяр и Сим наведывался по партийным делам уфимский социал-демократ С.Ф. Гарденин. Встречался ли он с А.А. Умовым? Или, наоборот, объехал Балашовский завод стороной именно потому, что управляющим там служил старый гимназический знакомец?

В декабре 1913 г. Гарденин был приговорен к двум годам заключения в крепости, но бежал за границу и подобно А.П. Серебровскому обосновался в Брюсселе. В мае 1915 г. в Аше появилась на свет младшая дочь А.А. Умова - будущая мемуаристка Людмила. И в том же году или в начале 1916 г. он оставил Балашовский завод ради места на Камско-Воткинском казенном заводе, выполнявшем большие военные заказы. Начальником Воткинского горного округа и завода служил все тот же горный инженер Герман Иванович Бострём. Герман Бострём дружил с Алексеем Умовым-младшим не менее двадцати лет, и несправедливо было бы упомянуть его здесь лишь мимоходом. Фамилия Бострём, распространенная в разных странах, родом из Швеции. Основателем ее российской ветви был один из первостроителей Петербурга Хендрик Бострём.

Родоначальником же уральских Бострёмов стал врач Ханс Каспар Адольф, или по-русски Иван Августович Бострём (1825/1826-1878). В 1867 г., в период службы на Симских заводах, он женился  на Анне Августовне Темниковой (1828-1912 или 1920). К тому времени у Ивана Бострёма уже были сыновья от первой жены: Алоиз (1854 г. р.) и Владимир (1856 г. р.). Его избранница также была вдовой и имела детей от подполковника горной службы Н.Г. Темникова: Анну, Александру и Ивана. Отцом новобрачной был медицинский инспектор Уральских горных заводов А.И. Тиме.

Через некоторое время после женитьбы И.А. Бострём перевелся на службу в Екатеринбургский горный госпиталь. В Екатеринбурге семейство Бострёмов обосновалось на Верхне-Вознесенской улице, в доме под № 4. «Деревянный, одноэтажный, с красивым крыльцом, он мне нравился, и я его помню и сейчас», - писала об этом доме Л.А. Умова. Совместно Иван Августович и Анна Августовна нажили еще двух сыновей: интересующего нас Германа и Федора (1872 г. р.). Все мальчики этого семейства, рожденные от разных матерей и отцов, но собранные  под одной крышей, связали судьбы с горнозаводской промышленностью Урала.

Сводный брат Бострёмов, Иван Никанорович Темников (1863-1918), дослужился до должности начальника Мотовилихинского завода и чина действительного статского советника. Служба Алоиза (Алексея), Владимира, Федора, а одно время и Германа проходила на заводах, рудниках и приисках Верх-Исетского горного округа наследников графини Н.А. Стенбок-Фермор (Яковлевой). В литературе даты рождения Г.И. Бострёма варьируются с размахом в восемь лет: около 1868 г., 1870 г., 1876 г. Ни одна из них не является истинной.

В автобиографии Бострём указал: «Родился 6-аго марта ст. ст. 1869 г. в Симском заводе Уфимской губ.». Окончив в 1890 г. Екатеринбургское Алексеевское реальное училище, он поступил в Петербургский горный институт по заводскому отделению, откуда был выпущен в 1895 г. Одновременно с Г.И. Бострёмом дипломы горных инженеров получили: его кузен В.Г. Тиме (в 1901 г. убитый злоумышленниками на Ленских золотых приисках), А.К. Кокшаров (представитель еще одной уральской заводской династии, будущий помощник главноуправляющего Алапаевскими заводами), барон Е.А. Таубе (отпрыск старинного шведско-немецкого рода, ставший заместителем председателя Главчермета СССР).

Когда в 1905 г. студент А. А. Умов приехал к родителям на внеплановые продолжительные вакации, Г.И. Бострём уже служил управителем Симского завода. Идиллические встречи молодежи у Умовых, чаепития, игры, карты и конные прогулки не пережили тот революционный год. Окружной управляющий А.И. Умов и бухгалтер Войткевич заподозрили социал-демократа Бострёма в подстрекательстве рабочих к «вышибанию» заводских администраторов. «Войткевич, считая Бострёма агитатором, по его [Войткевича - В.Ш.] удалении вызвал его на дуэль, но трус Бострём уклонился от вызова», - сообщал А. И. Умов заводчику Н.П. Балашову 4 декабря 1905 г. и предлагал: «…я думаю, вы могли бы послать на мое имя телеграмму с требованием немедленного удаления Бострёма…».

С телеграммой или без, но на рубеже 1905-1906 гг. Бострём был изгнан из Симского округа. После Сима Г.И. Бострём служил управляющим Илевского железоделательного завода в Нижегородской губернии, затем вернулся на Урал управляющим Режевским заводом ВерхИсетского округа и с 1908 г. - главным управляющим всего Верх-Исетского округа. Центр округа, Верх-Исетский завод, располагался рядом с Екатеринбургом, был соединен со столицей горнозаводского края бульваром и уже в 1917 г. официально вошел в городскую черту. О лучшем коренному екатеринбуржцу Герману Бострёму нельзя было и мечтать. Его супруга, Мария Георгиевна (Григорьевна - ?) Ямбикова (1869-1933), была воспитанницей родного ему клана Тиме, а конкретнее, бездетной тетки Александры Августовны.

Сын Евгений (1897 г. р.) учился в том же Алексеевском реальном училище. В ноябре 1909 г. он застрелился, то ли намеренно, то ли случайно, по одним сведениям, из пистолета-монтекристо, по другим - из ружья. Вероятно, после этой трагедии Бострёмам стало тяжело оставаться в Екатеринбурге, и в августе 1910 г. Герман Иванович неожиданно для правления акционерного общества Верх-Исетских заводов объявил о своем уходе с должности окружного  управляющего. В 1911 г. Г.И. Бострём перешел на Камско-Воткинский казенный завод.

Приглашая в 1916 г. Алексея Умова в Воткинск, Герман Бострём был уже не молодым инженером-бунтарем, а опытным окружным начальником. Теперь ему самому приходилось согласовывать требования рабочих с экономическими возможностями завода, и по справедливости он должен был переоценить свое былое критическое отношение к социальной политике окружного управляющего А.И. Умова. Впрочем, совместная служба Бострёма и младшего Умова в Воткинске оказалась непродолжительной.

В революционном 1917-м  А.А. Умов перевелся в казенный Златоустовский округ, где принял под свое начальство Ермоловский завод (ныне - Златоустовский металлургический). Основанное в начале 20 в. предприятие располагалось в трех километрах к северу от центра Златоуста, в горном распадке на правобережье реки Ай, близ железнодорожной станции Заводская платформа. Ермоловским назывался и поселок, возникший рядом с заводом (с 1935 г. - Чапаевский). С собой в Златоуст Алексей Алексеевич привез дочерей Наташу и маленькую Людмилу, а также няню последней - девушку Саню.

Еще одна дочь, Мария (Мура), болела корью, а когда выздоровела, пассажирские пароходы по Каме ходить перестали. Наталия Ивановна была вынуждена остаться с Мурой в Воткинске до следующей зимы, а после по санному пути добираться до железной дороги. священника. Статский советник П.В. Соколов скончался в 1893 г., после чего вдова была вынуждена зарабатывать себе на жизнь преподаванием музыки в Екатеринбургской гимназии. Сама Александра Августовна умерла от голода в 1918 г.

В мае 1918 г. в Челябинске венгерский военнопленный ранил чехословацкого легионера, за что был убит на месте. Пытаясь навести порядок, местные большевики арестовали десятерых легионеров. Ночью чехословацкие части захватили Челябинск. Узнав об этих событиях, златоустовские большевики предприняли попытку разоружить прибывший накануне эшелон с чехословацкими военнослужащими численностью до 800 человек. Легионеры сдавать оружие отказались. Под предлогом маневров эшелон был отведен в так называемую Кропачевскую горловину, где был обстрелян красногвардейцами. Однако легионеры, имевшие восьмикратное превосходство в численности, вырвались из засады и развернули наступление на Златоуст.

Удача в тот день дразнила обе стороны, в итоге же выбрала красных. Чехи отступили в район Заводской платформы (Ермоловского завода) и, погрузившись в эшелон, выехали на станцию Тундуш, откуда лесными тропами ушли на Миасс. Образовавшийся ЗлатоустЧелябинский фронт держался до 25 июня, когда части Красной армии были вынуждены оставить Златоуст. Революция вторглась и во взаимоотношения инженеров. Конфликт разгорелся между начальником Златоустовского округа Н.М. Бухтеевым и управляющим Златоустовскими главным и нижним заводами и одновременно руководителем окружного профсоюза инженеров и техников В.А. Пшеничновым. Как профсоюзный лидер Пшеничнов способствовал возникновению и деятельности общественных организаций, ограничивавших единоличное руководство Бухтеева.

Рассерженный горный начальник 4 апреля 1917 г. направил в Наркомат промышленности и торговли телеграмму с жалобой на Пшеничнова, в которой утверждал, что последний «всячески противодействует» и делает совместную работу категорически невозможной. Прежде такая ситуация разрешилась бы переводом мятежного подчиненного в другой округ. Теперь же Петроград предложил Пшеничнову место управляющего Олонецким горным округом, а когда тот отказался, не стал настаивать. Тогда Златоустовский Совет рабочих и солдатских депутатов выступил с инициативой проведения выборов нового горного начальника. В состав выборной комиссии вошли инженеры и представители Совета (последние с правом совещательного голоса).

Бухтеев выборы проиграл  и уехал в Ашу. Возглавив округ, В.А. Пшеничнов счел должным и впредь опираться на коллективное мнение. Так появились «Основные положения о Совещательно-исполнительной коллегии… при Златоустовском заводе и горном округе». Согласно этому документу коллегию составляли инженеры и техники, а также пользовавшиеся правом совещательного голоса комиссар округа, представители Совета рабочих депутатов, секции мастеров, союза служащих и совета цеховых старост. Всего коллегия объединяла порядка сорока человек, в том числе самого В.А. Пшеничнова, В.Ф. Фидлера, А.А. Умова. Все важнейшие административные, хозяйственные и технические вопросы обсуждались на собрании коллегии. Принятые таким образом решения были обязательны для исполнения окружной и заводскими администрациями. Исполнительным органом коллегии стал совет, избираемый сроком на один год и состоявший из пяти членов и двух кандидатов.

Свои коллегии возникли и на других заводах Златоустовского округа - Саткинском и Кусинском. Совет Саткинской коллегии возглавил хороший знакомый А.А. Умова инженер-электрик Л.И. Фольварков. Однако в июле 1917 г. Уральское горное управление, очевидно, бывшее не в восторге от златоустовских новаций, произвело перетасовку кадров. Пшеничнова назначили начальником Камско-Воткинского горного округа, а Бострёма, наоборот, перебросили в Златоуст на место Пшеничнова. Так друзья Г.И. Бострём и А.А. Умов, ненадолго расставшись в Воткинске, вновь встретились в Златоусте.

Под властью Временного Всероссийского правительства (Уфимской директории) заводы Златоустовского округа практически полностью восстановили военное производство. Бострём телеграфировал в Екатеринбург, что за период с июля по октябрь 1918 г. было выпущено 158 тыс. единиц холодного оружия и 37 тыс. штук снарядов на сумму 327 тыс. руб., а также заготовлено руды и горючих материалов на сумму 658 тыс. руб. 12 февраля 1919 г. (т. е. спустя без малого три месяца после разгона Директории) окружной управляющий Г.И. Бострём встречал в Златоусте верховного правителя России адмирала А.В. Колчака. В объявлениях, развешанных по территории завода и города, утверждалось, что Колчак с удовлетворением отметил, что «заводы округа сумели не только сохранить существовавшие раньше производства, но и установили новые» и распорядился передать в распоряжение Златоуста Челябинские угольные копи, дабы «округ повысил добычу угля, усилил снабжение железной дороги и усилил действие своих заводов».

Впрочем, заслуг Ермоловского завода тут не было. С 1917 г. Ермоловская домна находилась на консервации и была возвращена к жизни лишь в конце 1924 г. Строительство второй доменной печи также было остановлено и завершилось еще позднее - в 1927 г. Через год после оставления красными войсками Южного Урала ситуация сменилась на противоположную. 25 июня 1919 г. части 5-й армии под командованием М.Н. Тухачевского приступили к осуществлению Златоустовской операции. За первую неделю июля у колчаковцев были отбиты заводские поселки Сим, Аша, Миньяр, Катав-Ивановск, Юрюзань и станция Сулея. Кусинский завод взяли 10 июля. Перед лицом стремительно развивавшейся военной катастрофы колчаковское командование приняло решение об эвакуации предприятий Златоуста в Сибирь.

«На мобилизованных эшелонах спешно отправляли заводское оборудование, инженеров, служащих и рабочих. Начальник округа Г.И. Бострём и начальник Ермоловского завода А.А. Умов уезжали 13 июля, когда красные уже вплотную приблизились к Златоусту. Перед отходом эшелонов из-за дальней горы показались войска, - спустя годы писала Л.А. Умова. - Мне запом нился мамин рассказ кому-то: «Мы увидали, как из-за горы выползали белые, а потом красные». Видимо, это были отступающие колчаковские войска и наступающая на них Красная армия, и, конечно, они шли нормально, но мне в детстве представлялось, как те и другие ползут по земле друг за другом».

Детская память сохранила и иные подробности: «Во время эвакуации шло несколько эшелонов, в одних было оборудование, в других ехали люди. Наша семья ехала в одном ва гоне с семьей Бострём. <…> Семья Бострём состояла из родителей, двух дочерей в возрасте приблизительно моих сестер и сына моего возраста, его звали Германчик, одну из сестер - Эля, другую не помню. <…>

У меня от эвакуации осталось смутное воспоминание о внутреннем помещении вагона - это была теплушка с двухэтажными нарами вдоль по одной стенке вагона, внизу стояла печка «буржуйка», как тогда называли эти печурки. <…> Мое самое яркое воспоминание этого времени связано с посещением чеха, которого звали Каборна. На одной из станций наш эшелон стоял рядом с эшелоном отступавших чехословацких войск. Кто из наших и когда познакомился с Каборной, совершенно не знаю, но однажды он пришел к нам в вагон и принес нам, детям, шоколад. Я на всю жизнь запомнила этот очень вкусный сливочный шоколад - небольшие круглые плиточки с ребристыми краями в «серебряной» бумаге».

Златоустовский завод был эвакуирован в Томск. В этом сибирском городе А.А. Умов начал преподавать на металлургическом факультете местного университета. Подобным же образом преподавал в то время в Томске и другой уральский металлург - будущий член-корреспондент АН СССР В.Е. Грум-Гржимайло. Широкая беженская волна несла вместе с отступавшими колчаковскими войсками разных людей, не обязательно принципиальных противников большевизма. Но в феврале 1920 г. командование чехословацкого корпуса арестовало и выдало Колчака, обеспечив себе возможность возвращения на родину через Владивостокский порт. Сибирь стала советской. Дороги А.А. Умов и Г.И. Бострёма вновь разошлись. Умов вернулся, подобно еще тысяче ста уральским инженерам и техникам, занесенным в Сибирь гражданской войной.

Бострём эмигрировал в Китай, в Харбин. Примириться, а лучше сказать, смириться с советской властью ему было сложнее: в 1919 г. он потерял еще одного сына. Офицер-колчаковец Владимир Бострём (1895 г. р.) попал в окружение и застрелился, предпочтя смерть плену. О том, кто позвал А.А. Умова из Томска обратно в Златоуст, гадать не приходится. Владимир Федорович Фидлер (1881/1882-1932) был русский немец и по отцовской линии, и по материнской. Первый Фидлер обосновался в России как медик при дворе Ивана Грозного. Мать Владимира Фидлера, Лиина Юльевна Кант, приходилась родней Иммануилу Канту.

Владимир родился в городке Чухлома Костромской губернии, но в 1892 г. его отец, Федор Федорович, перевез семью в Миасс, где купил аптеку у провизора Шеффнера. Начав учиться в Костромском реальном училище, Владимир продолжил учебу в реальном училище Екатеринбурга. Отец умер 44 лет от роду, оставив пятерых детей и в их числе 15-летнего Владимира. В 1911 г., выучившись в Томском технологическом институте на инженера-механика, В. Фидлер пришел на Златоустовский завод. Заведовал инструментальным цехом, потом кузнечно-котельным. В октябре 1917 г. был назначен начальником завода, в апреле 1918 г. оказался понижен до главного инженера, но уже в июне вновь стал начальником.

Жил трудно: помимо своих шестерых детей воспитывал троих приемных. В июле 1919 г. подобно Бострёму и Умову эвакуировался в Сибирь, но на одном из полустанков эшелон перехватили красные. Пассажиров вывели на перрон, начали по одному подводить к человеку в кожанке. По счастью этим человеком оказался старый знакомый - бывший симский рабочий Данила Сулимов. Фидлер был возвращен на Урал и в октябре назначен управляющим Златоустовским округом. В феврале 1920 г. он же стал главным инженером по реэвакуации заводского оборудования из Томска в Златоуст. Вторичное пребывание А.А. Умова в Златоусте выдалось недолгим. Его дочери Людмиле этот период запомнился одним лишь эпизодом - чудесным спасением рояля:

«Под нашим домом был большой подвал. Перед отъездом папа попросил нескольких рабочих, и они спустили в этот подвал часть вещей, в частности, рояль, большой дубовый буфет и другую мебель… Люк, в который спускали вещи, тщательно заделали. После возвращения завода из эвакуации родители поселились в поселке основного завода,… на правом берегу р. Ай, где были дома для инженеров и служащих завода. Через некоторое время папа обратился к какому-то начальству с просьбой разрешить достать оставленные им вещи. Разрешение было получено. В нашем прежнем доме размещалось учреждение. Несколько подвод подъехало к дому, подвал был вскрыт, все было в сохранности. Работники этого учреждения, как говорила мама, громадными глазами смотрели, как это все грузилось на подводы. Вот почему у нас сохранилась часть нашей старой дореволюционной ме бели, тогда как у многих все было брошено и пропало.

Вскоре Д.Е. Сулимов, бывший тогда председателем правления заводов Южного Урала (с июня 1921 г. – председатель Уралпромбюро) предложил А.А. Умову должность инженера в Симском округе, центр которого теперь располагался  в Аше. Мама любила вспоминать, что Д. Сулимов прислал за нами паровоз с двумя вагонами-теплушками, - писала Л.А. Умова. - В одном ехали мы, наши вещи, а во втором ехала прислуга (по-моему, Паша) и две коровы. К нашему приезду в Аше были приготовлены дрова (напилены и наколоты), сено для коров, а в доме даже истоплены печи. Это было очень трогательно, и мама всегда очень тепло вспоминала Сулимова».

И далее: «Дом в Аше был одноэтажный, деревянный; большой, покрытый травой двор заканчивался различными надворными постройками: стайки, баня, погреб с ледником, а за двором - огород, настоящий уральский заводской дом, которых сейчас осталось, наверное, немного. Время было тяжелое, голодное. В стране была разруха, надо было восстанавливать хозяйство страны, заводы, налаживать свою жизнь. <…> Конечно, у нас была корова, может быть, даже две, куры, было молоко, яйца, так что мы не голодали, как многие в те годы. Плохо было с хлебом. Хлеб тогда пекли сами, и в него чтото добавляли к муке. Плохо было и с сеном, и я помню, как вечерами все взрослые садились и «драли» лыко с ветвей черемухи, которые привозили для этого специально из леса. Лыко как-то заваривалось и шло на корм коровам. <…>

Хорошо помню зарево и сноп искр над заводом, когда на домне опускали «калошу». Я на всех заводах, где мы жили, всегда любила смотреть на это. Это зарево, надо полагать, радовало глаз не только юной инженерской дочери. Ашинский завод, простаивавший с гражданской войны, был возвращен к жизни осенью 1920 г. От времени тотального простоя был унаследован и такой порок, как массовые прогулы. На предприятиях Симского округа с ними удалось справиться через введение карточек учета рабочей силы: невыходы на работу сократились с 18-20 до 2%».

Несмотря на высокое покровительство Д.Е. Сулимова, директорский пост А.А. Умову так и не доверили. Очевидно, помешало «непролетарское происхождение» и, особенно, родство с прежним управляющим. «Красные» же директора Ашинского завода менялись часто. Только в 1920 г. на этом посту побывали три человека (Г.К. Фокин, И.И. Барматин, И.Г. Коржаков). После недолгого периода работы Ашинский завод вновь остановился в январе 1921 г. из-за нехватки продовольствия и дров.

В начале 1922 г. А.А. Умов перебрался на Саткинский завод, где ему доверили пост технического руководителя. Свой выбор он объяснял необходимостью дать образование старшим дочерям Наталии и Марии, поскольку школы в Сатке считались лучше. Но могли быть и иные причины. О былом участии в терактах стало принято вспоминать открыто и с гордостью. Остававшийся в Аше Степан Королёв под рюмочку также начинал проговариваться…

«Время, когда наша семья жила в Саткинском заводе, представляется мне, как самое благополучное, счастливое и комфортабельное житье, какое я только помню за всю свою жизнь, - писала Л.А. Умова. - Это был период новой экономической политики нашего государства - НЭП, которая начала осуществляться по решению Х съезда партии (1921 г.) и обеспечила быстрое восстановление народного хозяйства и его социалистическую перестройку. После голода и разрухи все появилось в частных лавках и магазинах: и продукты питания, и промышленные товары, и не только необходимые вещи, но и предметы «роскоши».

В Сатке Умовы заняли дом управляющего, стоявший на вершине горы над заводом и рекой и обладавший столь несомненными достоинствами, как толстые бревенчатые стены, комнаты с высокими потолками и большими окнами, два балкона и терраса. С запада и юга подступал сад с лиственничными аллеями, полянами, беседкой. С восточной стороны располагался двор со стайками, каретником, погребом с ледником, баней и прочими службами. Здесь же в отдельно стоявшей избе проживал работник, одновременно исполнявший обязанности кучера, конюха и дворника.

Была в доме и другая прислуга, а одно время жила даже француженка - мадемуазель Жербер, учившая девочек своему языку. На ближайшем пустыре разбили огород, выращивали картофель и в один год посеяли гречу. Помимо этого имелась домашняя живность: три коровы, поросенок и куры. Сам А.А. Умов, вспоминая этот период своей жизни, вновь добрым словом помянул рабочих: «…при моей работе в Саткинском заводе техруком… в течение двух лет (1922-1924 гг.)… и еще позднее - начальником доменного цеха Нижне-Сергинского завода (июль 1933 г. - январь 1936 г.), у меня всегда устанавливались самые дружественные и товарищеские отношения с коллективом доменных работников. Такая слаженная, дружная работа цеха при товарищеских отношениях между отдельными его сменами и бригадами, всегда сопровождалась успешной работой агрегатов, повышением их эффективности, давала возможность неоднократно выходить победителями в конкурсах и в соревнованиях доменных цехов Союза».

В 1922 и в 1924 гг. умовский однокашник А.Н. Заварицкий проводил геологическую съемку Бакальских рудников, отстоявших в 20–25 км к югу от Сатки и снабжавших Саткинский завод железной рудой. Посещал геолог и гостеприимный дом Умовых. Летом же 1922 г. произошел окончательный разрыв Заварицкого со своей первой женой О.И. Симоновой. Частым гостем Умовых в то время был и управляющий Бакальским рудником, выпускник Горного института 1918 г. и будущий доктор технических наук и заслуженный деятель науки и техники РСФСР Борис Петрович Боголюбов, а также его сестры: замужняя Варвара и девицы Екатерина и Елизавета. «Екатерина познакомилась у нас с известным геологом А.Н. Заварицким, когда он как-то летом приезжал в Сатку с группой студентов на практику и жил у нас, - писала Л.А. Умова. - Они поженились, и Екатерина Петровна уехала в Москву».

Так А.А. Умов оказался причастен не только к первому (1909 г.), но и ко второму (1925 г.) браку А.Н. Заварицкого. А последнее воспоминание у меня о Сатке связано со смертью Ленина, - продолжала Л.А. Умова. - Взрослые ходили на траурный митинг, посвященный этому со бытию. Меня, конечно, не брали, но, придя домой, вели разговоры об этом. Я запомнила только, что мама возмущалась тем, что на митинг привели детей из приюта, а было холодно, и они стояли озябшие с голыми коленками. В начале 1925 г. Умовы вернулись в Златоуст, и снова причиной переселения стала надежда дать лучшее образование детям.

В Златоусте, бывшем крупнее Сатки и считавшемся городом, имелась, по словам Л.А. Умовой, «очень хорошая школа второй ступени, с хорошими преподавателями, директором которой был Михаил Яковлевич Сюзюмов» (1893-1982). Будучи выпускником историко-филологического факультета Юрьевского (Тартуского) университета 1916 г., он не смог защитить магистерскую диссертацию по византинистике из-за революции. После служил писарем в одной из петроградских красноармейских дивизий, в составе которой попал на Восточный фронт. В мае 1920 г. демобилизовался, но по пути в Петроград заболел тифом и был снят с поезда в Златоусте. В 1936 г., уже живя в Свердловске, был арестован по «делу коллекционирования почтовых марок и открыток» и провел девять месяцев в заключении.

В дальнейшем М.Я. Сюзюмов преподавал в Свердловском педагогическом институте и Уральском государственном университете, стал доктором наук, профессором, основателем уральской школы византинистики. В Златоусте, в школе, возглавляемой Сюзюмовым, учились Наташа и Мура Умовы, младшая дочь Людмила пошла в школу первой ступени. Окончив школу в 1926 г., старшие девочки уехали поступать: Наталия - на курсы иностранных языков в Ленинград, Мария - в Уральский политехнический институт в Свердловск. Марию на первых порах приютила знакомая по Сатке и Златоусту семья инженера Л.И. Фольваркова, жившая тогда в маленьком деревянном домике за католическим костелом св. Анны.

В 1927 г. вместо существовавших на Урале тринадцати металлургических трестов был образован единый Государственный Уральский горно-металлургический трест («Уралмет»). Трест имел общесоюзное значение и объединял более полусотни предприятий, а также месторождения полезных ископаемых и лесные угодья. На работу в доменный отдел «Уралмета» перешел А.А. Умов, при первой возможности перевезший из Златоуста жену и дочь Людмилу. Так семья, за исключением ленинградки Наталии, вновь соединилась в Свердловске. Вначале занимали большую комнату, примыкавшую к квартире их южно-уральских друзей Сергея и Надежды Анитовых на улице Розы Люксембург. Позднее переселились в отдельную двухкомнатную квартиру на Ломаевской улице.

[img2]aHR0cHM6Ly9zdW45LTU0LnVzZXJhcGkuY29tL2M4NTUwMjQvdjg1NTAyNDQyNy9jYWUzNi9NY0xWZjQzdmpCcy5qcGc[/img2]

Мария Ивановна Николаи, рожд. Умова (4.10.1855 - 21.04.1933). Дочь Ивана Павловича и Анастасии Александровны Умовых. Жена Леопольда-Фридриха Фридриховича Николаи (Leopold Fridrichovich Nikolai; 30.11.1844 - 11.03.1908). Фотография А. Фохта. С.-Петербург. 1880-е.

Мария Умова-Малозёмова

Летом 1904 г. на Симский завод прибыл новый управляющий механическим цехом - 27-летний инженер Александр Платонович Малозёмов. Служебного опыта он еще не нажил, зато образован был изрядно: после Санкт-Петербургского горного института учился в Саксонии - во Фрайбергской горной академии. Знал греческий и латынь, по памяти читал Овидия на языках Эллады и Рима, из языков современных владел французским, немецким, английским. Не давалось ему только произношение, которое во всех языках, кроме русского, оставляло желать лучшего. Увлекался экономикой и философией. Профессионально играл на скрипке, выучившись этому искусству у профессора столичной консерватории Л.С. Ауэра.

Александру Малозёмову в этом повествовании будет отведено столь значительное место, что представить его необходимо подробнее. Все уместилось, все переплелось в его судьбе: горное дело и революция, каторга, ссылка и сибирское золото, эмиграция, возвращение и вновь эмиграция, Россия, Азия и Западная Европа, Северная и Южная Америки. И еще любовь двух сильных женщин, осветившая ее с юности и до последних дней. Родился он в 1877 г. в городке Радзивилов (ныне Радивилов) на границе Российской империи с Австро-Венгрией. Его отец, Платон Александрович (1844-1899), был офицером, большую часть жизни прослужившим в западных губерниях. Женился П.А. Малозёмов на Михалине Ивановне Хиллер (1855-1935), дочери чиновника из русских немцев и ополяченной француженки.

Согласно семейному преданию французский род де Фриеси происходил от гугенотов, бежавших в Польшу от религиозных преследований, и якобы состоял в родстве то ли с герцогом де Гизом, убитым по приказу Генриха III в 1588 г., то ли с самой Марией Медичи. От союза Платона и Михалины появились на свет сын и пять дочерей: Наталия (1876-1955), Лидия (1881-1946), Ольга (1885-1952), Мария (1891-1969) и София (1893–1956). Малозёмовы были дворяне беспоместные.  Похоронив отца на кладбище варшавского предместья Воля и оставшись в стесненном материальном положении, семейство перебралось в Петербург. В столице они могли рассчитывать на помощь сестры усопшего - профессора консерватории Софьи Александровны Малозёмовой (1846-1908), дамы состоятельной, незамужней и бездетной. Все шестеро детей получили университетские, институтские или консерваторские дипломы. Ольга по примеру тети стала пианисткой. Наталия, Лидия и Мария выучились на Бестужевских курсах.

Спустя некоторое время после приезда Малозёмова в Сим выяснилось, что молодой инженер привез с собой не только глубокие познания в горном деле, но и социалистические идеи. Лидер миньярских большевиков Михаил Николаевич Коковихин (1883-1965), ссылаясь на сведения видной участницы коммунистического движения Елены Дмитриевны Стасовой (1873-1966), утверждал, что Малозёмов «вел социал-демократическую работу» еще в 1903 г., будучи студентом Горного института. Не оставил он эту работу и на Урале. Симский рабочий И.Ф. Салов вспоминал:

«В это время мой старший брат Павел, 30 лет, работал в механическом цехе. Я, имея 16 лет от роду, состоял в качестве рассыльного доменного цеха. Вскоре после приезда Малозёмова Павел… отзывался о нем, как о человеке, защищавшем интересы рабочих и крестьян. В 1905 г. началась революция. На петербургский расстрел 9 января симские рабочие ответили забастовкой и требованием сокращения рабочего дня. На экстренном административном совещании А.П. Малозёмов и управитель Симского завода Г.И. Бострём высказались в пользу требований рабочих, тем самым противопоставив себя управляющему Симским округом А.И. Умову».

«Пропаганда… инженера Малозёмова все более привлекала рабочих на тайные собрания, - продолжал свой рассказ И.Ф. Салов. - Мой брат Андрей, 18 лет, вместе с Павлом часто уходили на собрания… В июне 1905 года мои братья шептались про прошедшее с большим оживлением собрание у Соленого Ключа, в 6-ти верстах от завода, но из их разговора понял, что на собрании присутствовал Малозёмов. 8-го июля 1905 года, на престольный праздник Казанской, Павел уехал с утра на вагонетке на ст. Симская и через часа три привез рабочих Миньярского завода. Рабочие зашли к нам, а затем отправились в лес, на собрание, где выступал Малозёмов. После «незаконного сборища» рабочие для отвода глаз прошли по одиночке в завод».

До октября месяца 1905 года мои братья ежедневно уходили по вечерам и праздничным дням на конспиративные собрания. В сентябре Малозёмов в доменном цехе рассказывал рабочим про жизнь рабочих во Франции и в других государствах, какой они имеют заработок и как добиваются улучшения своего положения. В упраздненном заводе Илек, в семидесяти верстах от Симского завода, крестьяне чуть не убили Малозёмова за политическую и антирелигиозную пропаганду, в то время как рабочие заводов Симского, Миньярского и Аша-Балашовского усердно воспринимали новые для них идеи социализма.

Апогеем политической активности А.П. Малозёмова на Южном Урале стал октябрь 1905 г., когда в стране были провозглашены гражданские права и свободы. Салов свидетельствовал: «В октябрьские дни в волости прочитали «манифест от батюшки царя», а в механическом цехе происходило первое открытое собрание рабочих всех цехов завода, на котором Малозёмов объяснял, как напуганное рабочим движением царское правительство бросило рабочим «подачку» - кусок бумажки, чтобы завтра взять ее обратно, когда ослабнет рабочий напор на самодержавие. В заключение оратор призывал рабочих к сплочению, к вооружению, к организации боевой дружины и к стойкой революционной борьбе с царским самодержавием, не останавливаясь перед манифестом на полпути. После Малозёмова говорил организатор боевой дружины Михаил Гузаков, служащий заводской конторы». С этого времени РСДРП большевиков в широком масштабе развернула свою работу среди рабочих масс Симского горного округа.

В ноябре А.И. Умов отстранил Малозёмова от должности. Но уже 30 числа того же месяца миньярские рабочие вынудили окружного управляющего принять ряд требований, одно из которых гласило: «Александр Платонович Малозёмов заступит на службу в Симский округ». Умову пришлось согласиться, о чем он письменно извещал Н.П. Балашова 4 декабря: «В нардоме [Народном доме - В.Ш.]Миньярского завода с меня взяли подписку, что Малозёмов будет возвращен в округ…». Впрочем, вскоре отношения мятежного инженера с рабочими дали трещину. Согласно решению Таммерфорсской конференции симские большевики развернули агитацию за бойкот выборов в I Государственную думу. Малозёмов же, напротив, выставил свою кандидатуру, но из-за бойкота избран не был. Впоследствии В.И. Ленин признал ошибочность бойкота в условиях начавшегося революционного спада, и большевики активно участвовали в выборах уже во II Госдуму.

Но Малозёмову такой дальновидности все равно не простили. В 1957 г. были опубликованы воспоминания М.Н. Коковихина. Лично знать Малозёмова он не мог, поскольку вернулся в Симский округ после службы в армии и тюрьмы только в 1907 г., когда инженера там уже не было. Тем не менее этот автор писал: «В конце 1904 г. и в 1905 г. в Симском округе подвизался инженер Малозёмов. Мы отводим ему место для характеристики его только потому, что роль Малозёмова в деятельности социал-демократов Симского округа очень преувеличена и его политическая физиономия должным образом не раскрыта. <…> Малозёмов относится к ярко выраженному типу попутчиков. Приехав в Симский завод, он первоначально никакой партийной работы не вел.

Продолжалось это до тех пор, пока деятельность Миньярской и Симской организаций не пошла на подъем. В это время Малозёмов примкнул к меньшевикам. Все это и определило его политическую деятельность в Симском горном округе. Все мысли Малозёмова были заняты только тем, чтобы его избрали в первую Государственную думу. <…>  Этим он полностью разоблачил себя перед рабочей массой в том, что идет наперекор большевикам. Рабочие Миньяра и Сима пошли за большевиками, бойкотировали выборы в первую Думу. Кандидатура Малозёмова не получила поддержки. Так позорно и кончилась его революционная карьера в округе». Теперь уже объяснения требовал факт совместного выступления Малозёмова с непримиримым революционером Михаилом Васильевичем Гузаковым (1885-1908).

В марте 1906 г. Гузаков возглавил боевую дружину Симского завода, к организации которой, по свидетельству Салова, призывал Малозёмов. Попытка поимки Гузакова в сентябре того же года привела к перестрелке рабочих со стражниками. В декабре 1907 г. Гузаков все же угодил в полицейскую засаду и в ночь с 23 на 24 мая 1908 г. был повешен в Уфимской тюрьме. И вот в 1967 г. появилась книга «Искры революции» А.Ф. Панова, в которой октябрьский митинг 1905 г. был представлен через противопоставление Малозёмова с Гузаковым. Первый якобы пытался убедить рабочих, что «царь объявил свободу», но те не желали слушать. Потом «на станок поднялся Гузаков» и повел совсем иные речи: «Товарищи! Тут инженер Малозёмов проповедовал содружество классов и мирное процветание при существующем строе. Это, товарищи, болтовня!» Но то, что выборная кампания подпортила отношения Малозёмова с симскими пролетариями, сомнений не вызывает. Без поддержки же рабочих его дальнейшее пребывание на заводском Урале теряло смысл. В Симе у него оставалось только одно почти безнадежное дело.

Спустя много лет американский инженер и предприниматель Платон Малозёмов рассказал об этом эпизоде из жизни своего отца так: «Он недолго работал на железных и стальных заводах на Уральских горах, где познакомился с поразительно красивой, высокой 16-летней дочерью управляющего и предложил ей выйти за него замуж. <…>  Жена управляющего, властная женщина, была против, считая, что ее дочь слишком молода, и в любом случае ей не должно думать об отце, поскольку у него не было значимого статуса. Она действовала через губернатора, уволившего моего отца с работы и выдворившего его из провинции. Речь идет о старшей дочери А.И. Умова Марии или, по-домашнему, Мусе. Ее племянница Л.А. Умова описала этот эпизод так:

Симский горный инженер Малозёмов, еще когда она [Мария - В.Ш.] была студенткой, вернее, курсисткой, просил у Алексея Ивановича и Марии Ивановны ее руки, но получил отказ. Он так расстроился, что уехал из Сима. В Уфе на вокзале его провожал дядя Ваня [сын А.И. Умова, в то время старший гимназист - В.Ш.], и Малозёмов, уже севши в поезд, попросил купить ему водки. Дядя Ваня исполнил просьбу, и с двумя бутылками водки в руках встретился на перроне с директором гимназии. Как он выкручивался из этой ситуации, я не знаю».

В Петербурге А.П. Малозёмов примкнул к большевикам и с головой окунулся в революционную работу. Большевики как раз готовили восстание в Кронштадте, однако не сумели удержать этот процесс под контролем. В июле 1906 г. восстание началось под руководством эсеров. Для оценки ситуации из Питера в Кронштадт в сопровождении Малозёмова спешно выехал член ЦК РСДРП, военврач Фёдор Васильевич Гусаров (1875-1920). Малозёмов был одет щеголем, Гусаров же - весьма скромно и к тому же был наголо брит. Последнее обстоятельство их и сгубило. На пристани эмиссаров арестовал патруль, искавший переодетых матросов. Во время обыска в квартире Малозёмова был изъят черновой план восстания.

Для спасения молодых людей, заключённых в «Кресты», были использованы разнообразные способы: от консультаций адвоката А.Ф. Керенского до всеподданнейшего прошения матери Малозёмова. Требуемой прокурором смертной казни удалось избежать. В сентябре 1907 г. Петербургский военно-окружной суд, рассматривавший дело о военной организации при столичном комитете РСДРП (так называемое «дело 51»), приговорил Гусарова и Малозёмова к восьми годам каторжных работ. Дальнейшие события известны в двух отчасти разнящихся версиях. Если не автором, то источником одной из них выступает сын А.П. Малозёмова, Платон.

По его словам, перед отправкой в Сибирь отца было решено женить. По закону вступавший в брак осуждённый мог рассчитывать на сокращение каторжного срока вдвое. Оставшаяся половина заменялась ссыльно-поселением в той же отдалённой местности. Заключить фиктивный брак с Александром Малозёмовым согласилась большевичка Варвара Александровна Александрова - близкая подруга его сестры Лидии и Ольги Львовны Керенской, жены упомянутого адвоката. Нежданно необходимость в этой жертве отпала, поскольку в затаенной любви к А.П. Малозёмову призналась еще одна подруга Лидии «бестужевка» Елизавета Андреевна Гуляева (1881 г. р.). Платон Малозёмов писал:

«Мама была очень живой молодой девушкой, весьма романтичной, крайне сентиментальной, учившейся, как только у нее появлялось для этого время, и такой она оставалась всю жизнь. Она не закончила обучение, потому что стала интересоваться политическим движением в 1906, 1907 и 1908 годах. В это же время она встретила отца, который был активным социал-демократом… Мама стала помощником и секретарем в его политической деятельности и влюбилась. Они поженились в тюрьме, до того, как отца отправили в ссылку». В церкви при пересыльной тюрьме на Выборгской стороне состоялся обряд бракосочетания Александра Малозёмова и Елизаветы Гуляевой.

Почти одновременно был заключён и другой брак - Лидии Малозёмовой с братом предыдущей новобрачной студентом Горного института Павлом Гуляевым. Иная, менее романтическая версия исходит от самой Елизаветы Малозёмовой. Указывая день свадьбы (8 января 1908 г.), она предпочитала не вспоминать ни о необычных ее обстоятельствах, ни о реальном положении жениха: «Александр Малозёмов был горным инженером, работа которого проходила в различных местах Сибири: в Баргузине, на Королонских золотых шахтах и с 1914 г. на Ленских золотых приисках».

Когда Елизавета объявила родне о решении следовать за своим избранником в Сибирь, братья пытались ее остановить: «Что за глупая девчонка? Что ты делаешь? Ты сошла с ума - ехать в Сибирь. Эта часть страны - ужасное место: Сибирь полна преступников и убийц, а ты молодая девушка. Глупо даже говорить об этом». В действительности ситуация была еще трагичнее: Елизавета не только ехала в край преступников, но и с точки зрения государства становилась женой одного из них. Александр Малозёмов был отправлен в Забайкальскую область, в самый центр Нерчинской каторги - Горный Зерентуй. Первое, еще деревянное здание каторжной тюрьмы было построено здесь в 1825 г.

В марте 1828 г. сюда доставили декабристов - ротных командиров мятежного Черниговского полка А.Е. Мозалевского, В.Н. Соловьёва и И.И. Сухинова. Последний в том же году пытался поднять каторжников на восстание и, будучи разоблачен, покончил жизнь самоубийством. Малозёмову же предстояло отбывать срок в возведенном в 1889 г. каменном корпусе перворазрядной тюрьмы - в два этажа над землей и с одним подземным, с карцером и покойницкой. Первые крупные партии политкаторжан прибыли сюда на рубеже 1906-1907 гг.

Корпус был рассчитан на 400 человек, однако периодами здесь одновременно содержалось свыше тысячи заключенных. Работы были обязательны только для уголовников, политические к труду не принуждались. Каторжане делали кирпичи, жгли известь, катали войлок, копали огороды, шили арестантскую одежду и обувь. Вплоть до 1908 г. привлекались они и к работам на золотых приисках - Воздаянских, Нижнеборзинских и Ундинских. Возможно, тогда-то горный инженер Малозёмов и познакомился с золотодобычей. Внутри централа обстановка была без лишних строгостей: «политика» жила коммуной отдельно от уголовных, в светлое время суток двери в камерах не запирались, общение было свободным.

Выходили рукописные журналы «Овод», «Наше» и «Наше с Вашим». Работали библиотека из личных книг политкаторжан, самодеятельный театр, хор и мастерская струнных инструментов. Отложив былые распри, эсеры, большевики и меньшевики совместно организовали «вольный университет» по образу «каторжной академии» декабристов. Разумеется, блестяще образованный А.П. Малозёмов стал одним из тюремных лекторов, наряду с Р.И. Малецким, А.В. Поповым (Бритманом), П.П. Прошьяном, В.А. Плесковым и другими.

Отбыв даже не половину, а четверть каторжного срока, А.П. Малозёмов вышел на поселение в забайкальский город Баргузин. И здесь он следовал по скорбному пути декабристов: в 1830-х гг. «первооткрывателями» ссыльного Баргузина стали братья Михаил и Вильгельм Кюхельбекеры. Приехала сюда к мужу и новая «декабристка» Елизавета Малозёмова, вспоминавшая позднее, что они с мужем «первую ночь в Баргузине провели в доме, где жили два декабриста» - Кюхельбекеры. Ко времени прибытия Малозёмовых город насчитывал 2320 жителей, из них 40-60 ссыльных. Здесь имелось упрощенное городское управление во главе со старостой, полицейский участок, сиротский суд, почтово-телеграфная контора, библиотека, общественное собрание, четырехклассное училище, приходская школа, женское начальное училище, а также «значительная торговля» галантерейными и мануфактурными товарами.

Уже в 1909 г. Елизавета Малозёмова вернулась в Петербург, к матери, но не затем, чтобы оставить несчастного супруга, а чтобы родить ему первенца Платона. Едва ребенку исполнилось шесть недель, Елизавета забрала его и отправилась в Сибирь. «Часть этой поездки она совершила верхом на лошади, в снежную зиму, везя меня на ремне, болтавшемся на ее шее, - рассказывал П.А. Малозёмов. - Мой брат Андрей родился в Баргузине через год и три месяца после меня. Она взяла нас и вернулась в Петербург…».

Такие поездки Елизавета Андреевна совершала примерно раз в два года, чтобы погостить с детьми месяц или два у матери, державшей магазин и белошвейную мастерскую на Моховой улице. Очевидно, в этих вояжах имелась и экономическая необходимость: молодая семья жила в Баргузине на трехрублевое пособие ссыльного, но, главным образом, на доходы от частных уроков Елизаветы. На третий год ссыльному инженеру А.П. Малозёмову удалось получить работу на Королонских приисках, принадлежавших крупнейшему золотопромышленнику Забайкалья купцу 1-й  гильдии и уроженцу Баргузина Я.Д. Фризеру.

Ссыльных на приисках Фризера было много: может, потому, что труд их ценился дешево, а возможно, Яков Давидович, будучи сыном ссыльнопоселенца, стремился помочь несчастным. Елизавета Андреевна приняла на себя обязанности приискового казначея, и вся семья Малозёмовых перебралась на прииски. В доме появилась первая прислуга - якутская девушка Мариша, необразованная и наивная, с увлечением участвовавшая в играх Платона и Андрея. В 1914 г. истек срок ссылки, и Александр Платонович посетил Лугу, куда на летнее дачное житье перебрались мать и сестры. Единственный сын и брат, борец и страдалец за народную свободу, разумеется, оказался окружен не только любовью, но и восхищением родни.

Названный в его честь пятилетний племянник Саша Гуляев на всю последующую жизнь запомнил, как маршировали в ту пору войска по улице, как гремела полковая музыка. Начиналась Первая мировая война. Малозёмов же вернулся в Восточную Сибирь уже не по принуждению, а по своей воле. Суровый край стал его домом, золотодобыча - его делом. По пути и туда, и обратно не миновать было Урала и Симского округа и, наверное, глядя в окно вагона на белые скалы и зеленые горы, он вспоминал гимназистку Мусю, и ему казалось, что это была совсем иная отрезанная жизнь. В том же году он поступил на службу в «Ленское золотопромышленное товарищество» («Лензото»). Это было крупнейшее золотопромышленное предприятие России, добывавшее в Ленском золотопромышленном районе от 40 до 60% всего золота Сибири.

В свою очередь крупнейшим акционером «Лензото» была финансовая компания “Lena Goldfields” («Ленские золотые прииски»), зарегистрированная в июле 1908 г. в Лондоне. В 1909 г. доля участия “Lena Goldfields” в «Лензото» составляла 74%. Во внушительном списке британских акционерных обществ-участников сибирской и уральской золотодобычи (“The Siberian Gold Dregging Company”, “The Nerchinsk Gold Company”, “Central Siberia”, “The Orsk Goldfields”, “The Troizk Goldfields”, ”The Altay Gold Concession” и др.) “Lena Goldfields” заняла лидирующее положение. Однако де-факто назвать ее британской компанией можно лишь с большими оговорками, поскольку к концу 1908‒1909 операционного года свыше 70% акций держали российские владельцы.

Малозёмов вначале стал управляющим Пророко-Ильинским прииском, вероятно, беднейшим из 430-ти, принадлежавших компании. Инженер хорошо себя зарекомендовал, и ему последовательно доверили прииски Прокопьевский, Федосиевский, Надеждинский. В 1917 г. Александр Платонович был назначен главным управляющим всеми приисками «Лензото». Вместо прежних 150–200 руб. в год его жалование взлетело до 60 тыс. золотом. Семья перебралась в большой богато обставленный дом, наняла пять человек прислуги. Разгоралась революция, но в приисковом поселке А.П. Малозёмов пытался сохранить «классовый мир». В этом оазисе, оторванном от цивилизации восемь месяцев в году, население неплохо обеспечивалось продовольствием, работали детский сад, школа и библиотека, проводились концерты, лекции и выступления самодеятельной театральной труппы.

Народным образованием заведовала Елизавета Андреевна, при этом Платон и Андрей посещали детсад и школу вместе с детьми рабочих. Малозёмов разработал программу модернизации приискового хозяйства. На приисках, печально памятных расстрелом рабочих в 1912 г., с крайне низким уровнем механизации, где по свидетельству американского инженера Пюрингтона конструкция промывальных машин не менялась с 1867 г., Малозёмов задумал если не вытеснить вовсе, то значительно потеснить ручной труд машинным. В 1917 г. «Лензото» заказало в США постройку своей первой драги. И в условиях гражданской войны кандидатура Малозёмова оказалась оптимальной.

Для взявших власть большевиков он еще оставался «своим». Затем пришли белые. Подписывая с ними соглашение об условиях работы приисков, Александр Платонович узнал об аресте местных большевиков. С трудом удалось договориться о сохранении жизни арестованным. Вероятно, это обстоятельство спасло жизнь самому управляющему после возвращения красных. Неприятности ограничились почти регулярными ночными обысками. Американцы затягивали отправку заказанной драги, и в 1919 г. Александр Платонович лично отправился за дорогостоящей покупкой. Находясь в Америке, он получил весточку от сибирских друзей о том, что его возвращения ждут не только домашние, но и чекисты. Остаться по ту сторону океана было легко, нелегко было вывезти семью из России. Однако Малозёмову могли быть известны тайные маршруты, освоенные политическими ссыльными при царизме. Так из Баргузина бежал и добрался до Парижа питерский большевик и товарищ Малозёмова по «вольному университету» Анатолий Попов (Бритман).

В 1909 г. на поселение в Баргузин из зерентуйской тюрьмы вышел меньшевик Дмитрий Буцанов, уже через месяц совершивший успешный побег. В 1913 г. он был возвращен в Баргузин, где и оставался до 1915 г. Еще один лектор зерентуйского «университета» левый эсер Прош Прошьян бежал в 1910 г., был схвачен, провел три года в Бутырке и в Ярославском централе. В 1913 г. был выслан в Восточную Сибирь, откуда вновь бежал - на сей раз успешно и за границу. Маршрут побегов из Восточной Сибири вел по Транссибу во Владивосток - и дальше через Китай и Японию. Но вдоль железных дорог разворачивались и основные баталии гражданской войны. Командовавший бронепоездом белый офицер, пылкий кавказец, звал Елизавету Андреевну с собой. Она отказалась. Муж в письме, переправленном опять же через друзей, предлагал бежать через монгольскую границу. Сам он, прибыв в Пекин, раздобыл автомобиль и подъехал к границе с юга. Семья так и не появилась, и истерзанный неведением супруг вернулся в Пекин.

Между тем Елизавета Андреевна была задержана  в Верхнеудинске. Местные чекисты, узнав, что в их руки попала жена управляющего “Lena Goldfields”, решили, что она непременно везет контрабандное золото. Женщину с детьми не выпускали из города, по ночам подвергали обыскам. Спасение пришло с той же стороны, что и опасность. Молодой чекист, оказавшийся выпускником приисковой школы, сумел убедить товарищей в возможной полезности задержанной. Елизавете Андреевне доверили заведовать окружной системой народного образования. Состоя в этой должности, она убедила подозрительное начальство в необходимости своей поездки в пограничную Кяхту. Там у Малозёмовых со времен баргузинской ссылки имелся знакомый еврей, промышлявший мелочной приграничной торговлей. В конной повозке он доставил на монгольскую сторону мальчиков и малозёмовские пожитки. При пограничном досмотре представил пожитки товаром, а Платона и Андрея - помощниками.

Тем временем его жена в другом месте тайно перевела Елизавету Андреевну через границу. От остановившего их солдата откупились присланными Александром Платоновичем долларами. Из первого же монгольского городишки Елизавета Андреевна послала мужу телеграмму и по телеграфу же получила из Пекина необходимые для дальнейшего путешествия деньги. До Урги (Улан-Батора) добирались в конной повозке, неоднократно натыкаясь на враждебные друг другу китайские и монгольские патрули. И те, и другие обыскивали путников, но не причинили вреда мужественной европейской женщине, ехавшей с детьми по объятым усобицей азиатским просторам.

Более всего боялись встречи с отрядами барона Р.Ф. Унгерна, которого считали полубезумным. В монгольской столице Малозёмова обратилась в американское посольство: все-таки Америка была конечной целью их путешествия. Дипломаты свели беглянку с двумя молодыми американскими коммивояжерами, отправлявшимися в Пекин на двух автомобилях. Янки ехали впереди на «Форде». Мать с детьми и багажом следовала за ними на «Додже» с китайским шофером, не говорившим ни по-русски, ни по-английски и плохо знавшим машину. Таким порядком они пересекли пустыню Гоби, где не было ни автосервиса, ни заправок, почему мальчики всю дорогу тряслись на большой канистре с газолином.

В северо-китайском городе Калган (Чжанзякоу), где располагалась конечная станция железной дороги, путников ждал отец семейства. После перенесенных мытарств и потрясений дальнейшее походило на сказку. Вагон первого класса, обеды в ресторане, а в китайской столице - лучший отель с незатейливым названием “Hotel du Pekin”. Родители, не беспокоясь, отпускали сыновей 10-ти и 9-ти лет гулять по городу без сопровождения. В Пекине мальчики впервые посетили синематограф, все фильмы опять же оказались американскими. Затем выехали в Шанхай, оттуда на пароходе переправились в японский портовый город Кобе, где несколько недель дожидались американских виз. Наконец в туманный день 30 декабря 1920 г. океанский лайнер доставил семью в Сан-Франциско.

Накопленные за время службы в “Lena Goldfields” средства позволили купить в Окленде дом с мебелью и даже роялем. Затем Александр Платонович уехал в Нью-Йорк, а в Калифорнию стал наведываться по два-три раза в год. Так, по мнению его сына Платона, началось отчуждение отца  от семьи. В Нью-Йорке А.П. Малозёмов возобновил деловые отношения с Г.И. Бененсоном - бывшим основателем и директором-распорядителем товарищества «Григорий Бененсон», членом правлений Русско-Английского коммерческого банка, Николае-Павдинского и Сысертского горных округов, а с 1916 г. - еще и владельцем крупного пакета акций и члена правления “Lena Goldfields”. Провозглашенный X съездом РКП(б) в марте 1921 г. переход к Новой экономической политике эти двое восприняли как признание допущенных в ходе революции перегибов и того, что без зарубежной финансовой помощи экономику страны не поднять.

В феврале 1923 г. Бененсон и его товарищ по совету директоров Русско-Английского коммерческого банка британский банкир Герберт Гедалла (Herbert Guedalla) обратились в Лондоне к народному комиссару внешней торговли РСФСР Л.Б. Красину. Апеллируя к советскому декрету о концессиях от 23 ноября 1920 г., они предложили взять в концессию предприятия бывшего товарищества «Лензото», Николае-Павдинского и Сысертского горных округов на Урале, а также Алтайского горного общества. Начались переговоры, о серьезности и сложности которых можно судить уже потому, что с советской стороны их вела специально созданная комиссия Политбюро ЦК ВКП(б) с участием В. В. Куйбышева и А. А. Андреева, а сам ход переговоров за 1924-1925 гг. трижды обсуждался пленумами ЦК.

Однако Александра Малозёмова влекли в Россию не только коммерческие интересы, благородное стремление помочь родине или даже забота об оставленных на родине матери и сестрах. Оказалось, что за два десятилетия не угасло его чувство к Марии Умовой. Мария, как отмечалось выше, начинала учиться в Мариинской женской гимназии в Уфе, но аттестат получила уже в частной гимназии М.Н. Стоюниной в Петербурге. Затем были Бестужевские курсы и возвращение в Стоюнинскую гимназию на преподавательскую работу. В 1918 г. гимназия подверглась национализации.

В 1920 г. М.Н. Стоюнина отошла от руководства основанной ею гимназией и осенью 1922 г. покинула Россию вместе с семьей своей дочери (жены философа Н.О. Лосского) на знаменитом «философском пароходе». Тогда же М.А. Умова стала директрисой. В родственных ей семьях от уральского Екатеринбурга до калифорнийской Санта-Барбары доныне хранятся фотографии темноволосой дамы в ниспадающем с плеч меховом манто. Пометы на оборотах гласят: «Единственный в своем роде тип начальницы гимназии в Советской России. 1922 г. Петроград» и “Maria A. Umoff was principal of the high school in Petrograd under the Soviets, before she was able to leave Russia”.

Владелица одной из таких фотографий Л.А. Умова писала в мемуарах: «После революции директриса гимназии, где преподавала тетя Муся, эмигрировала, и учителя этого учебного заведения выбрали директором тетю Мусю. <…> В 20-х годах тетя Муся и тетя Катя жили в Ленинграде, где было очень голодно. Вдруг они стали получать продуктовые посылки без обратного адреса. А затем в квартире появился Александр Платонович Малозёмов. <…> Как рассказывала мне Катюша, тетя Муся и Малозёмов проговорили всю ночь. Утром тетя Муся сказала, что они не могут жить друг без друга, и она уехала с Малозёмовым. Уточнить время этого события позволяет еще один документ из того же екатеринбургского архива Умовых.

9 апреля 1924 г. Мария послала брату Алексею в Саткинский завод открытку с видом британского парламента, на оборотной стороне которой писала: «Уже три недели я в Лондоне и очень им довольна. <…> Мой адрес: London. Moorgate str. 4. Benenson Co. M-er Malozemoff для М. А. <…> Как долго останусь здесь - не знаю». Между тем в 1924 г. концессионный договор еще не был подписан. Это означает, что Малозёмов вывез Марию в период переговоров, опасаясь в случае их неудачи вторично потерять любимую. Он также был готов вывезти за границу мать и сестер и помочь им материально, но те решительно заявили, что остаются в России».

В ноябре 1925 г. хроническая нехватка средств и неумение обеспечить прииски рабочими (несмотря на мобилизацию мужчин четырех призывных возрастов) вынудили советское руководство передать предприятия союзного треста «Лензолото» в концессию возрожденной акционерной компании “Lena Goldfields”. Головной офис и совет директоров компании под председательством Г. Гедалла обосновались в Лондоне. «Председателем компании был английский делец Герберт Гуедалла, но львиная доля акций “Лена голдфилдс” находилась в руках нью-йоркского дельца Бененсона, так что по существу это “английское” предприятие было американским концерном», - писал в мемуарах советский дипломат и публицист И.М. Майский, по понятным причинам забывая, что Бененсон «делец» скорее российский.

Директором-распорядителем “Lena Goldfields”, ответственным за производственную деятельность концессии в СССР, стал А.П. Малозёмов. Концессионерам передавались Ленско-Витимские прииски (Бодайбинский район) и Ленское пароходство. “Lena Goldfields” сроком на 30 лет получала исключительные права добычи золота в Бодайбинском районе, могла беспошлинно ввозить в страну оборудование и вывозить четверть добытого драгметалла. Оставшиеся три четверти она должна была сдавать по цене, установленной наркоматом финансов (по 9 руб. 40 коп. за фунт при рыночной цене порядка 40 руб.).

Помимо этого еще два британских акционерных общества, “The Sisert Mining District Company” и “The Altay Mining District Company”, передали “Lena Goldfields” былые права на промышленные предприятия в России. Так в долгосрочной аренде “Lena Goldfields” оказались металлургические заводы Урала и горнорудные предприятия Алтая, а сама компания стала крупнейшим концессионным предприятием в СССР. На Урале концессии отошли: Ревдинский, Бисертский, Сысертский, Северский и Полевской металлургические заводы, Дегтярский и Зюзельский медные рудники, а в 1927 г. - еще и Бурсунская и Ключевская шахты Егоршинского угольного бассейна.

На Алтае в ее распоряжение попали Зыряновский и Змеиногорский горные округа, а также Кольчугинские копи в Кузнецком бассейне. Американский еженедельник “Time” писал: Контракт является крупнейшим с момента большевистской революции и дает компании хорошую компенсацию за потери, понесенные во время национализации собственности. Концессия покрывает область около 1,5 миллиона акров приисков золота, серебра, меди и свинца, стоимость которых была оценена в 150 миллионов долларов США. Американский капитал будет участвовать на равных с британским.

Котировки акций “Lena Goldfields” на международных рынках стремительно пошли вверх. Так на Парижской бирже эти бумаги за две январские недели 1926 г. совершили скачок с 26 до 127 франков. Автор биржевого обзора в эмигрантской «Иллюстрированной России» пояснял: «Спекуляция с “Леной” объясняется полученной у большевиков концессией». По условиям концессионного договора, начиная с седьмого года работы не менее половины золота должно было добываться механическим путем.

Концессионеры обязались ежегодно сдавать по 400 пудов золота (30% добычи золота в стране) и 1000 пудов серебра (80% добычи), а после ввода в строй Дегтярского медеплавильного завода - 1 млн. пудов меди (50%). Также полагалось инвестировать значительные средства в модернизацию предприятий и разведку новых месторождений. Только на строительство центра медной промышленности в Дегтярске в течение ближайших 4–5 лет предполагалось потратить 10 млн. руб.

По тому же договору советские граждане должны были составлять не менее половины технического персонала и квалифицированных работников. Малозёмов и сам стремился принимать в компанию российских инженеров, но исходил, прежде всего, из деловых качеств, не различая оставшихся в стране и оказавшихся за ее пределами. Его шурин П.А. Гуляев, встретивший 1917-й год управляющим металлургического завода в Лысьве, а после служивший в правлении синдиката «Уралмет», стал директором московской конторы “Lena Goldfields”.

К работе на предприятиях Малозёмов старался привлекать прежних руководителей. Так, директором Ревдинского завода стал бывший главный инженер Фердинанд Штуц, а управляющим Сысертским горным округом - смещенный с поста в 1917 г. директор Северского завода того же округа Иван Иванович Чиканцев (бажовский «Воробушек»). Управляющим Свердловской конторы был назначен обрусевший британец Гарри Калович Вард, до того преподававший английский язык в одном из коммерческих училищ русского Харбина.

[img2]aHR0cHM6Ly9zdW45LTE4LnVzZXJhcGkuY29tL2M4NTUwMjQvdjg1NTAyNDQyNy9jYWU0YS8xUjBZc015dDUyNC5qcGc[/img2]

Надежда Ивановна Умова (р. 1849). Дочь Ивана Павловича и Анастасии Александровны Умовых, с мужем и детьми. Фотография 1880-х.

Иван, Павел и Екатерина Умовы

Судьбы троих детей Алексея Ивановича и Марии Ивановны Умовых - Ивана, Павла и Екатерины - оказались связаны с Уралом лишь детством да воспоминаниями. Без этих персонажей картина получилась бы неполной, но, в соответствии с ураловедческим замыслом работы, фокус внимания - не на них. Поэтому последующие жизнеописания будут менее обстоятельны.

* * *

Злоключения гимназиста Вани Умова на уфимских проводах Малозёмова были, конечно, случайны и одновременно характерны для этого человека. «Мама звала его “Ваничка”, говорила, что он всегда был готов помочь другому и постоянно попадал впросак из-за своей доброты», - вспоминала Л.А. Умова. И все же на фоне бурных биографий братьев и сестер собственная судьба Ивана Алексеевича Умова выглядит вполне буднично. Второй сын управляющего Симским горным округом не пошел по стопам отца, выбрал профессию юриста.

Жить перебрался в Петроград-Ленинград, где женился на «очень красивой брюнетке» Нине, вроде бы происходившей «из богатой купеческой семьи». Во всяком случае, мостовая под ногами новобрачных от церкви до дома была устлана коврами. В советское время богатство пропало. Нина стала работать секретаршей. У Ивана Алексеевича была базедова болезнь, и в 1933 г. ему предписали хирургическое лечение. Однако следствием операции стал сепсис, а в скором времени и кончина больного. У постели умиравшего дежурили жена Нина и сестра Екатерина, но в беспамятстве он звал только первую из них. Детей у Ивана и Нины Умовых не было.

* * *

«Младший сын Павел был совсем другой, в нем не было такой доброты, как в старших братьях, был он жестковат и, видимо, эгоистичен. Еще когда дядя Павел был мальчиком, если ему что-то надо было сделать или принести, он вызывал лакея Андрея, который был значительно старше его, и отдавал распоряжение, а папа и дядя Ваня, по словам мамы, в таких случаях все делали сами».

Писавшая эти строки Л.А. Умова никогда не видела своего дядю Павла Алексеевича Умова. Будучи инженером-судостроителем, он еще до Первой мировой войны (а значит, до рождения мемуаристки) вместе с группой коллег выехал в США для приемки построенных по российскому заказу военных кораблей. Затем на родине вспыхнула революция, разгорелась гражданская война, красный боевик застрелил отца, и Павел Умов принял решение не возвращаться. Связи с родней оборвались, и начали плодиться вымыслы.

«К нему туда приехали его жена Жека - Евгения с маленьким сыном». Тут правды лишь наполовину. Действительно, Евгения Викторовна Умова (1897 г.р.) последовала за мужем в Америку. Ее отец, Виктор Федорович Люба (1861-1928), был многолетним тружеником Министерства иностранных дел в таких малопривлекательных для российских дипломатов странах, как Китай и Монголия. В 1890–1891 гг. он начинал драгоманом в Урге, в 1899 г. стал первым представителем МИДа в Маньчжурии, в 1905 г. вернулся в Ургу консулом и к 1907 г. дослужился до поста генерального консула в Харбине. Однако уже в 1909 г. статский советник В.Ф. Люба оказался отстранен от должности по подозрению в растрате казенных средств. К 1911 г. разобрались, что растрату допустил не сам консул, а действовавший по его поручению штаб-ротмистр пограничной стражи. Люба был очищен от подозрений и в 1912 г. возвращен на должность консула… опять же в Ургу.

В Монголии как раз шла революция, царила «мерзость разорения и опустения» (по выражению самого В.Ф. Люба), и других претендентов на это место, вероятно, не нашлось. «Последние годы до закрытия консульских учреждений он был консулом в разных городах Китая, - сообщает некролог В.Ф. Люба, опубликованный в харбинской газете «Русское слово». - В 1920 году он поступил на службу в КВжд и был зачислен в контроль, где и прослужил до самой смерти». А вот маленький сын с Жекой Умовой в Америку не приезжал. Алексей Умов, или Алексис П. Умофф, родился 16 февраля 1918 г. уже в США, в штате Иллинойс. «Где они жили, кем и где он работал, - я не знаю». Согласно данным Федеральной переписи населения США 1940 г., семейство Умовых - Павел, Евгения и Алексей - жили в Сиэтле, штат Вашингтон.

Поскольку Сиэтл - крупный портовый город и центр судостроения на Северо-Западе, логично предположить, что П.А. Умов остался верен профессии. В этом же городе в 1940 г. его сын Алексей стал студентом Вашингтонского университета. В период учебы Алексей женился на Эллен МакМанус (Ellen McManus), родившейся в 1919 г. в Монтане, но к тому времени вместе с родителями и двумя братьями проживавшей также в Сиэтле. По словам их внука, адвоката из калифорнийской Санта-Барбары Питера А. Умофф (Peter A. Umoff), бабушка была ирландкой по отцу и русской по матери. Согласно же переписи 1940 г., родителями новобрачной были Джон МакМанус (John McManus, 1883 г.р.) и Эстер МакМанус, урожденная Вельтман (Esther McManus Weltman, 1884 г.р.).

Возможно, среди предков последней были выходцы из России, но сама она родилась в Северной Дакоте. «Сын стал летчиком и во Вторую мировую войну 1939–1945 гг. погиб в небе над Лондоном, защищая его от немецких бомбардировщиков», - писала об Алексисе Умофф незнакомая ему кузина Л.А. Умова. И вновь истины здесь только половина. 22 апреля 1942 г. Алексис, отучившись в университете всего два года, был призван в военно-воздушные силы армии США на время вой ны плюс еще шесть месяцев. Между тем Эллен то ли уже была беременна, то ли прощание молодых супругов получилось столь нежным, что 18 декабря того же года у них родился сын. Имя мальчику дали двойное - в честь русского и ирландского дедов - Пауль Джон (Paul John Umoff, 1942-2001).

Возможно, Алексису даже посчастливилось увидеть новорожденного первенца. Он был зачислен навигатором-бомбардиром в 457-ю группу бомбардировщиков, подготовка которой вплоть до начала 1944 г. велась на аэродромах штатов Вашингтон, Южная Дакота, Юта и Небраска. Однако ни его военная специальность, ни подразделение, в котором он служил, не предполагали участия в защите Лондона от немецких бомбардировок. Правда состоит лишь в том, что война ждала его в небе над Европой.

Американские бомбардировщики начали прибывать в Британию в мае 1942 г. В январе 1943 г. на конференции в Касабланке была выработана общая стратегия американских и британских ВВС (операция “Pointblank”), предусматривавшая нанесение совместных авиаударов по предприятиям военно-промышленного комплекса противника.

Большие потери подтолкнули Военное министерство США к созданию дополнительных групп бомбардировщиков. Одной из них и стала 457-я, состоявшая из четырех эскадрилий (№№748-751) и имевшая на вооружении тяжелые бомбардировщики Boeing В-17. Эти ощетинившиеся пулеметами четырехмоторные «летающие крепости» славились способностью продолжать полет, невзирая на боевые повреждения. Песенка военной поры, известная в русском варианте как «Бомбардировщики» («Бак пробит, хвост горит, / Но машина летит / На честном слове, / На одном крыле»), сочинена как раз о них. Экипаж каждой составляли 10 человек: командир, второй пилот, штурман, бомбардир, бортинженер (он же - стрелок верхней турели), стрелок-радист, стрелки подфюзеляжной и хвостовой турелей, два борт-стрелка.

У Алексиса служба на таком самолете, вероятно, вызывала особую гордость, ведь корпорация «Boeing» была из Сиэтла. В двадцатых числах января 1944 г. 457-я группа под командованием полковника Джеймса Лупера (James R. Luper) была переброшена в Британию. Местом ее дислокации стал аэродром Глаттон (Glatton), построенный в графстве Кембриджшир в 1943 г. Группа была включена в состав 94-го боевого бомбардировочного авиакрыла, которое в свою очередь являлось частью 1-й бомбардировочной дивизии. Не случайно Эрнест Хемингуэй, в том же году прибывший в Британию, писал о ней, как о «поросшем зеленой травкой авианосце» («За рекой, в тени деревьев»).

Боевое крещение 457-й группы состоялось 21 февраля, когда самолеты с литерой “U” на хвосте бомбили германские авиазаводы. В жизни лейтенанта Умова подобное событие произошло 8 марта, при налете на шарикоподшипниковый завод в берлинском пригороде Еркнер (Erkner). День был ясный, и летчики видели, как заводская крыша покрылась дымом, как была разрушена железнодорожная станция. На базу вернулись без потерь. Уже на следующий день Умов участвовал в бомбежке авиазавода Э. Хейнкеля в Ораниенбурге (Oranienburg), в 16 милях к северу от Берлина. Зенитный огонь повредил несколько самолетов, но в Глаттон вернулись все. До конца марта Алексис еще четырежды наносил бомбовые удары в Германии и дважды - во Франции.

Самым длительным в истории 457-й группы стал боевой вылет 9 апреля 1944 г. Целью его служили заводы в польской Гдыне, выпускавшие для Люфтваффе истребители FW-190 (FockeWulf). В воздухе предстояло провести 11 часов, большей частью над морем, что исключало возможность спасения в случае падения самолета. К тому же истребители сопровождения не были способны на столь длительные перелеты, и в решительный момент бомбардировщикам предстояло остаться без прикрытия. Из 33 участвовавших в рейде самолетов 21 поднялся из Глаттона и еще 12 - из Polebrook (351-я группа) и Deenethorpe (401-я группа).

Для защиты от вражеских истребителей В-17 летели специально разработанным строем “сombat box”, располагаясь в шахматном порядке. Но самолеты попали в плотные облака и, опасаясь столкновения, 9 из них (7 из 457-й группы) вернулись на базы. Спешно было сформировано бомбардировочное соединение «В», догнавшее передовые 24 самолета над островом Гельголанд. Над Данией тучи рассеялись и над Балтикой американцы летели уже при ясном небе. Ни вражеские истребители, ни огонь зениток, ни, наконец, дымовая завеса не смогли помешать выполнению их миссии. Когда сбросил бомбы последний В-17, завод внизу представлял собой сплошное море огня.

Три В-17 были сбиты. Остальных германские истребители донимали вплоть до Дании, где были отогнаны американскими истребителями Р-51 Mustang. Немногим легче оказалась и следующая миссия, имевшая место уже через день - 11 апреля. Вновь летели над Северным и Балтийским морями, над Данией, вновь бомбили заводы, производившие FW-190. Только на этот раз цели располагались близ городка, который немцы называли Sorau, а поляки - Żary.

Это было десятое боевое задание Алексиса, успешное возвращение с которого, согласно поверью американских военных летчиков, сулило такое же возвращение с войны в целом. Затем он бомбил объекты во Франции и Германии, включая доки подводных лодок, железные дороги, нефтеперерабатывающие предприятия и неоднократно - центр Берлина. Разумеется, не миновал его и «день Д» - 6 июня 1944 г., начало операции “Overlord”.

В тот исторический момент 457-я группа поддерживала высадку 2-й британской армии на побережье у Арроманша (Arromanches). До конца месяца Умов еще трижды бомбил цели во Франции  (8, 14 и 25 числа), находившиеся не только в Нормандии, но и на юге страны, на канале, соединяющем Бискайский залив со Средиземным морем. Затем имя Алексиса Умова исчезло из сводок 457-й группы. К тому времени на его счету было 25 боевых вылетов, а значит, полагался отпуск.

Следующий его боевой вылет пришелся на 30 октября, когда бомбили нефтеперерабатывающий завод в городе Гельзенкирхен (Gelsenkirchen, Северная Рейн-Вестфалия). Группой руководил новый командир - 29-летний полковник Гарри Роджнер (Harris E. Rogner). В ближайшие месяцы 1944-1945 гг. интенсивность полетов Умова была сравнительно невелика: в ноябре - 2, в декабре - 1, в январе - 1, в феврале - 2. Все цели находились в Германии. Той зимой американские летчики вообще летали мало из-за плохих метеоусловий. Зато на это же время пришлось присвоение Умову очередного воинского звания: на бомбардировку нефтеперерабатывающего завода в Мерсебурге (Merseburg) он летал лейтенантом, а сортировочную станцию в Касселе (Kassel) бомбил уже капитаном.

Март с лихвой восполнил количество полетов:  группа сбросила на Германию больше бомб, чем за несколько вместе взятых предыдущих месяцев. Умов летал на задания шесть раз, бомбил германские сортировочные станции, заводы, аэродромы и морские порты. 4 апреля 1945 г. он участвовал в неудачном рейде, когда вылетели на Ротенбург (Rotenburg), в небе сменили направление на Фассбург (Fassburg), но цели были скрыты облаками, и в итоге ни одну бомбу так и не сбросили. Наконец, 11 апреля состоялся последний боевой вылет Умова. Его целью служил нефтеочистительный завод во Фрайхаме (Freiham). Бомбы упали точно, с хорошим результатом. Зенитки противника, напротив, стреляли вяло, нанеся ущерб лишь одному самолету. Последняя боевая миссия 457-й группы пришлась на 20 апреля 1945 г. Общее число таких миссий за время войны достигло 236, в 40 из которых участвовал Алексис Умов. Потери группы составили 86 самолетов и 729 летчиков убитыми, пропавшими без вести, взятыми в плен или интернированными на территориях нейтральных государств.

Внук симского управляющего и праправнук декабриста в это скорбное число, к счастью, не попал. После капитуляции Германии многие экипажи получили возможность осмотреть места недавних бомбардировок. Некоторые самолеты были заняты перевозками узников войны из Австрии во Францию. История 457-й группы близилась к концу. В июне 1945 г. бомбардировщики, преодолев Атлантику, вернулись на базу в крупнейшем городе Южной Дакоты Су-Фолс (Sioux Fall). 28 августа бомбардировочная группа была расформирована. Участие Алексиса Умова во Второй мировой войне было отмечено крестом «За летные боевые заслуги» - высшей боевой наградой ВВС США. Продолжив службу в военной авиации, он вышел в отставку в 1962 г. в звании подполковника (Lieutenant Colonel).

В браке с Эллен у них родились сыновья Paul John, Stephen William, Peter Anthony и дочери Alexis Esther и Victoria Eugenia. Павел Умов пережил войну в Сиэтле, числясь лицом, подлежавшим ограниченной воинской повинности. После окончания войны судьба отмерила ему еще два десятка лет: умер он в 1965 г. Его вдова, Евгения Викторовна Умова скончалась в июне 1974 г. в Сиэтле. В 1974 г. в округе Харрис (Harris County) в возрасте 54-х лет умерла и Эллен Умофф. В декабре того же года и в том же округе 56-летний вдовец Алексис Умофф сочетался браком с 49-летней Сандрой Зиммерли (Sandra Zimmerlee, 1925 г. р.). Скончался ветеран 10 августа 1999 г. в возрасте 81 года. Последним местом его жительства стал приморский курортный городок Бэклифф в соседнем с Харрисоном округе Галвестон (Bacliff, Galveston County, Texas).

* * *

Младшую дочь Алексея Ивановича и Марии Ивановны Умовых вплоть до ее преклонных лет все величали Катюшей. Она и сама просила называть себя только так. Подобно сестре Марии, Катюша окончила Стоюнинскую гимназию в Петербурге. Жили сестры в одной - отцовской квартире до тех пор, пока Муся не уехала с Александром Малозёмовым. В голодные послереволюционные годы Катюша подрабатывала тапером в кинотеатрах. В период учебы в Институте гражданских инженеров к музыке добавилось увлечение такими предметами, как математика, теоретическая механика, сопротивление материалов и расчеты стальных конструкций.

К источникам же ее заработков добавилось репетиторство. Так, она занималась алгеброй с юным Дмитрием Шостаковичем. Добрые отношения между ними сохранились надолго, когда Д.Д. Шостакович уже стал всемирно известным композитором. Вообще Катюша умела дружить с самими разными людьми. Долгие годы вела переписку с полуграмотной хуторянкой из-под Вильнюса. Одновременно, в числе ее хороших знакомых и друзей были: организатор первых советских военных оркестров, дирижер и композитор Семен Александрович Чернецкий (1881-1950), скромный молодой человек с Украины. Вскоре новобрачного, невзирая на студенческие отсрочки, призвали в армию. Катюша метнулась в Москву, где, мобилизовав знакомства, дошла до замнаркома обороны и вернула мужа к гражданской жизни. В июле 1936 г. у супругов родился сын Алексей.

Юлиану же Иосифовичу доводилось получать повестки из военкомата и позднее. В период советско-финской зимней войны 1939-1940 гг. он таковые благополучно игнорировал. А вот в 1941 г.  сразу понял: началась иная война, его место на фронте. Тем более что фронт оказался буквально в двух шагах от дома. Став офицером Балтийского флота, Ю.И. Белинский служил в самом Ленинграде и свой фронтовой паек (кашу с мясом, масло, хлеб) регулярно отвозил жене и сыну - сначала на велосипеде, потом, ослабев, на попутках.

Алеша Белинский встретил войну и блокаду пятилетним мальчиком. Он запомнил черные комья из земли и расплавленного сахара, которые няня Саша под страхом ареста принесла с пожарища Бадаевских складов, узнал, каково на вкус мясо кошек и собак, видел, как взрослые ели сыромятные ремни и столярный клей. Катюша устроилась на работу в экспертный отдел архитектурно-планировочного управления Горисполкома. В ее обязанность входило визуальное обследование и зарисовка разрушенных зданий для подготовки к будущим восстановительным работам. Мальчик оставался дома один, но однажды был напуган сильным артобстрелом. После этого Катюша стала брать ребенка с собой. Ежедневно они бродили по пустынным улицам и осматривали руины.

Уехать из Ленинграда Катюша согласилась лишь летом 1942 г., когда мужа перевели в Кронштадт. Юлиан Иосифович отвез жену и сына на Финляндский вокзал, оттуда пригородным поездом - на берег Ладожского озера. В Сибирь они ехали в товарном вагоне с многоярусными нарами, где вместо туалета была прорублена дыра в дощатом полу. Не удивительно, что в дороге Алеша заболел дизентерией. С поезда сошли в Кирове, где находилась в эвакуации ленинградская Военно-медицинская академия.

Профессор академии полковник Я.Д. Михельсон (еще один знакомый Катюши) поселил доходяг вместе со своей семьей и спас мальчика. В Кирове же Алеша пошел в детский сад, а Катюша устроилась на работу директором рабочей столовой городской типографии. Затем мать с сыном оказались временно разлучены: в конце 1943 г. на побывку приехал отец и, ужаснувшись истощенному состоянию жены и сына, забрал Алешу с собой в Кронштадт - в бригаду торпедных катеров.

В 1944 г. Ленинград был освобожден от вражеской блокады, Катюша вернулась в город, а восьмилетнему Алеше, девять месяцев щеголявшему в матросской форме без погон, настала пора идти в школу. В дальнейшем и Катюша, и Юлиан Иосифович работали по специальности - архитекторами. Катюша трудилась под руководством лауреата Сталинской премии А.С. Никольского над проектом крупнейшего в Советском Союзе и Европе ленинградского стадиона имени С.М. Кирова. Ее увлечение музыкой из личного хобби выросло в событие городского масштаба.

В Доме архитектора в Ленинграде Катюша организовала регулярные концерты, - писала Л.А. Умова. - Договаривалась о выступлениях с хорошими музыкантами, часто приезжими. Сама на этих концертах была конферансье, тщательно готовила свой текст. Эти концерты скоро завоевали популярность и пользовались большим успехом. Многие молодые пианисты и певцы, выступавшие на них, со временем ста ли знаменитыми (например, Нестеренко). Была Катюша и завсегдатаем концертов в филармонии и консерватории, которые часто посещала в сопровождении такого же меломана Ивана Сергеевича Анитова, сына бывшего управителя Миньярского завода. 

Алексей Юлианович Белинский пошел по стопам родителей: окончил Ленинградский инженерно-строительный институт, стал архитектором. С 1961 по 2003 гг. он работал в Ленинградском научно-исследовательском институте по разработке генеральных планов и проектов застройки городов  (ЛенНИИП). Участвовал в разработке генеральных планов Ленинграда и Таллинна, транспортных схем этих городов, а также Минска, Новороссийска, Сочи и Астаны. Стал кандидатом технических наук, успешно защитив диссертацию по транспортным проблемам при реконструкции крупных городов.

Когда Алексей женился и у него появился сын Михаил, родители перебрались из Ленинграда в соседний Сестрорецк, на берег Финского залива. Катюша надеялась, что Миша будет жить у них, но семья Алексея распалась, и вскоре невестка с внуком эмигрировали в США. Между тем, по словам Л.А. Умовой, «отрыв от ленинградской квартиры практически лишил Катюшу частых походов на концерты», которые были так важны для нее. Умерла Екатерина Алексеевна Умова в 1986 г.