[img2]aHR0cHM6Ly9zdW45LTIwLnVzZXJhcGkuY29tL2M4NTQwMTYvdjg1NDAxNjc3My9kNzhiNi9jM2xIV0g3amxrYy5qcGc[/img2]
Неизвестный художник (Роберт Константинович Шведе?). Портрет Николая Сергеевича Кашкина. 1848-1849. Акварель (?) Местонахождение оригинала неизвестно. Воспроизводится по репродукции, хранящейся в Калужском объединённом музее-заповеднике.
* * *
Старший, замечательнейший из братьев - Николай Сергеевич; он родился 2 мая 1829 года в Калуге, в приходе церкви св. Николая Чудотворца, что на Козинке и крещён был 8-го числа того же месяца, причём восприемниками его были гвардии прапорщик Михаил Львович Ртищев (женатый на сестре его деда - Т.Е. Кашкиной), дядя - гвардии подпоручик Николай Иванович Миллер (брат его матери), бабушка (мать последнего) Ульяна Григорьевна Миллер и сестра деда - дочь генерал-аншефа фрейлина Александра Евгеньевна Кашкина.
Воспитывался он сперва в Нижних Прысках, причём воспитателем его был Ганноверский уроженец Адольф Антонович Гюго (приятель Фридриха Боденштедта), живший в Прысках в 1839, 1840 и 1841 г.; с ним он изучал главным образом иностранные языки, - и настолько основательно, - что совсем забыл русский, для занятий которым приглашён был к нему Василий Иванович Красов, - известный поэт, преподававший Николаю Сергеевичу русскую словесность сперва в Москве (зимою), а потом (летом) и в Прысках; затем Николай Сергеевич продолжал образование своё в Москве дома и, наконец, у учителя английского языка и гувернёра Лицея Броуна (у которого одновременно с ним учились ещё Отт и впоследствии известный Тверской деятель Унковский) в Царском Селе, откуда и поступил он, в декабре 1842 года, во II класс Императорского Александровского Лицея (переведённого в 1845 г. из Царского Села в Петербург); здесь жил он под наблюдением своего родного дяди Н.И. Миллера, тогда (1843-1853) Инспектора, а впоследствии (1853-1877) Директора Лицея.
Николай Сергеевич прекрасно окончил курс Лицея с чином 9-го класса и с награждением серебряною медалью, в XV выпуске Лицея, 14 мая 1847 года; 17 июня зачисленный на службу в Министерство Иностранных Дел, он с 21 августа до 21 декабря 1847 г. пробыл в отпуску, служил потом в Департаменте Общих Дел, а с 12 мая 1848 г. - в Азиатском Департаменте, в котором уже 15 сентября 1848 г., т. е., 19-ти лет от роду, назначен был младшим помощником столоначальника. Его начальник, граф Борх, вскоре предложил ему место вице-консула в Данциге но Николай Сергеевич отказался (место это было занято его товарищем по Лицею бароном Кампенгаузеном), а затем С.Г. Ломоносов, Лицеист 1-го выпуска и товарищ Пушкина, будучи переведён из Бразилии посланником в Португалию, изъявлял ему свою готовность просить Министра о назначении Н.С. первым секретарём посольства в Бразилию; однако, и это предложение он отклонил, предпочитая остаться в Петербурге и выжидать более заманчивого предложения.
Между тем увлечённый политическим учением Фурье и сблизившись с кружком лиц, группировавшихся около его старшего лицейского однокашника М.В. Буташевича-Петрашевского, - Ахшарумовым, обоими Дебу, Спешневым и другими, - юный Николай Сергеевич устраивал и у себя собрания для мирных бесед на социальные темы и однажды сам был на «пятнице» у Петрашевского. Любопытно, что к нему Н.С. Кашкин, по его словам, попал совершенно случайно: бал у графини Протасовой, назначенный на 8-е апреля и на который он был приглашён, был, по болезни хозяйки, отменён - и Н.С. Кашкин, вспомнив, что Петрашевский накануне звал его на свою «пятницу», поехал к нему, не зная, как иначе использовать вечер. - Эти собрания, за которыми было установлено наблюдение, а также посещение Петрашевского и знакомство с лицами, бывавшими у последнего, послужили поводом к арестованию Н.С. Кашкина в ночь на 23-е апреля 1849 г. в квартире его родителей, живших тогда в Петербурге, на Владимирской улице, в доме генеральши Берхман.
Присланный к нему жандармский офицер, разбудив его, сказал: «Его Сиятельство шеф жандармов граф Орлов желает с Вами говорить». - Кашкин одел свой виц-мундир и отправился с жандармом, но его привезли не к Орлову, а прямо в III Отделение, откуда в ночь с 23-го на 24-е апреля он был перевезён, одновременно с другими товарищами, в Петропавловскую крепость. В мае месяце он из Трубецкого каземата был переведён в летний каземат, а в сентябре или октябре - снова в зимний.
В строгом крепостном заключении, в полном одиночестве пробыл он в течение 8 месяцев, мучимый допросами и лишённый даже свиданий с родителями, общение с которыми поддерживалось у него лишь перепискою, разрешённою ему, впрочем, только через два месяца после ареста (в июне), причём ответы свои, проходившие, конечно, через жандармскую цензуру, он должен был писать на том же листе бумаги, на котором писано было письмо родителей (преимущественно матери); таким образом, у него отнималась даже радость иметь при себе и перечитывать эти дорогие для него письма, исполненные любви и нежной заботливости к юному «государственному преступнику».
«За все восемь месяцев предварительного заключения», - по словам Н.С. Кашкина посетившему его корреспонденту «Русского Слова» А. Панкратову: «он не получал никаких вестей из внешнего мира, не видал лица родных. Солдат приносил ему пищу, офицер стоял на-карауле около его камеры. Ни одного слова тюремщики не сказали с арестантом». «Но вот однажды, - рассказывает Кашкин, - это было уже на четвёртом месяце заключения, - я услыхал сто один выстрел с крепости. «Какая-то общерусская радость», - подумал я, - и обратился к офицеру: «Я знаю, что вам нельзя со мной говорить, но теперь, в день всероссийской радости, я прошу вас сказать мне, какая радость в России?» Он сначала не соглашался говорить, но я продолжал умолять. Тогда он коротко отвечал: «Гёргей положил орудие». - «А нам какое до этого дело?» - удивился я. - «Да, ведь к ногам России»! - сказал офицер. - «Как же наше войско попало туда?» - «Очень просто: Россия провела Венгерскую кампанию». А мы сидели и ничего не знали! Когда нас взяли, ни о какой Венгерской кампании и речи не было».
Приговор по этому раздутому, в выгодах следователей и из политических соображений «делу», возникшему как раз в эпоху Европейского революционного движения, как известно, отличался неслыханною жестокостью, поразившею даже привыкших ко многому современников. Наряду с другими 22 товарищами Николай Сергеевич, как государственный преступник приговором 19-го декабря 1849 г. был осуждён на смертную казнь через расстреляние.
Приговор этот был выслушан им, как и другими осуждёнными, одетыми уже в саваны, на эшафоте на Семёновском плацу, 22-го декабря, вслед за чем объявлено ему было о всемилостивейшей замене смертной казни разжалованием его в рядовые, с лишением дворянства, и ссылкою в Кавказские линейные батальоны. «Часов в пять утра, рассказывал Н.С. Кашкин г. Панкратову: «отворилась дверь моего каземата: «Пожалуйте», - пригласили. Куда повезут - не сказали. Я надел свой виц-мундир в котором был арестован. В карету со мной сел солдат, а сзади следовал жандарм верхом. Хотя было раннее утро, но масса народа шла по направленно нашего пути. Случилось так, что меня везли по той улице, на которой была квартира моего отца.
Поравнявшись с домом я выглянул и увидал отца и братьев в окне выступа дома, а около подъезда стояли запряжённые сани, в которых сидела мать. Я инстинктивно потянулся, чтобы открыть оконце кареты, но солдат сурово сказал: «Нельзя!» Я видел только, что мать поехала за мной. Семёновский плац обступили тысячи народа. Нас поставили кругом на помосте и надели на нас саваны. - Аудитор обошёл всех приговорённых и каждому прочитал формулу обвинения и наказания. Направо от меня стоял неизвестный мне человек. Аудитор назвал его Плещеевым. Я в первый раз увидал поэта А.Н. Плещеева.
Помню, мне аудитор прочёл: ...«За участие в преступных замыслах к произведению переворота в общественном быте России, с применением к оному безначалия, за учреждение у себя на квартире для этой цели собраний и произнесение преступных речей против религии и общественного устройства, подвергнуть смертной казни расстрелянием». Когда он отошёл от меня к Головинскому, Плещеев обернулся ко мне и спросил: «Так это вы Кашкин? Как вы сюда попали?»
Перед тем, как нас арестовали, вышла в свет маленькая книжечка стихов Плещеева, и мы с удовольствием заучивали его прекрасное стихотворение, начинающееся словами: «Вперёд, без страха и сомненья». В тоне этого стихотворения я и ответил автору его: «Мы шли под знаменем науки - Так подадим друг другу руки». Потом какой-то простенький священнику откуда-то приглашенный прямо на место казни и не знавший, что мы не будем расстреляны, волнуясь и дрожа, сказал нам проповедь: «Оброцы греха есть смерть, сказал апостол Павел», - запомнил я его слова. И затем, говоря трафаретное: «Если раскаетесь, то наследуете жизнь вечную», совал каждому крест для целования, после чего сейчас же троих из нас -Петрашевского, Момбелли и Григорьева - отвели на расстрел.
Около меня стояли хорошо знакомый мне лица Петербургской высшей администрации; стоял, между прочим, тогдашний обер-полицеймейстер Галахов, со мною лично знакомый. Когда меня только-что поставили на плацу, я просил его: «Тут в толпе моя мать, успокойте её хоть сколько-нибудь, скажите, что я здоров». А когда повели Петрашевского к расстрелу, я обратился к Галахову: «Кому я могу передать мою последнюю просьбу дать мне приготовиться к смерти?» Я разумел исповедь и причастие. Генерал сказал мне: «Государь был так милостив, что даровал вам всем жизнь», - и пожал мне руку. Сказал он эти слова громко, - и мы за минуту до объявления нам воли Царя знали радостное её содержание».
В заметке, написанной самим Н.С. Кашкиным по поводу статьи о Петрашевском С.А. Венгерова, он так рассказывает подробности дня экзекуции (приводим эту заметку целикому как ценный исторический документ): «Прочитав только недавно статью С.А. Венгерова в XXIII томе Энциклопедического Словаря Ф.А. Брокгауза и И.А. Ефрона, изд. 1898 года, я, во имя исторической правды, желал-бы внести в неё небольшую поправку. В статье этой сказано: «Петрашевскому, Момбелли и Григорьеву завязали глаза и привязали к столбу... Один Кашкин, которому стоящий возле обер-полицеймейстер Галахов успел шепнуть, что все будут помилованы, знал, что всё это - только церемония; остальные прощались с жизнью и готовились к переходу в другой мир».
Описание этих тяжёлых минут не вполне точно. «Все мы, проведшие 8 месяцев в одиночном заключении в Петропавловской крепости, были разбужены па рассвете 22 декабря, одеты в собственное платье, отобранное от нас при заключении в крепость, и отвезены в наёмных извозчичьих каретах на Семёновский плац. С каждым из нас сидел в карете жандарм и каждая карета была окружена четырьмя конными жандармами. Прибыв на плац, мы были высажены из карет и увидели выстроенный деревянный помост, окружённый решёткой, на несколько ступеней возвышавшийся над землёй и окружённый с трёх сторон войсками от всех частей Петербургского гарнизона.
Мы были проведены перед фронтом всех этих войск и затем вошли на помост, где плац-адъютантом были расставлены в порядке, определённом приговором Генерал-Аудиториата, от Петрашевского до Пальма. Моим соседом был Плещеев, с которым мы познакомились, когда аудитор, читая приговор и обращаясь последовательно к каждому из осуждённых, произнёс наши фамилии. Ниже нас на земле, кругом помоста, стояло несколько генералов и адъютантов. Ближайшим ко мне был действительно обер-полицеймейстер генерал Галахов, с которым я был знаком.
Священник в чёрной ризе произнёс нам слово, начинавшееся словами: "Оброцы греха есть смерть - говорит Апостол Павел», и взволнованным голосом убеждал нас, что со смертию телесною не всё будет для нас кончено, и что при помощи веры и покаяния мы можем наследовать жизнь вечную. Затем он дал нам приложиться ко кресту. После преломления палачом шпаг над головами большинства из дворян, с нас сняли верхнюю собственную нашу тёплую одежду и взамен её надели длинные холщовые саваны с капюшонами и длинными рукавами, в которых мы должны были простоять довольно долго при сильном утреннем морозе. Затем Петрашевский, Момбелли и Григорьев были сведены с помоста и привязаны длинными рукавами к трём столбам, вкопанным впереди трёх вырытых ям, и перед ними в некотором расстоянии поставлен был взвод солдат.
За спинами осуждённых находился существовавший в то время на Семёновском плацу земляной вал. Солдатам было скомандовано заряжать, - и на глаза трёх привязанных к столбам надвинуты были капюшоны саванов. Конечно, в это время все осуждённые прониклись убеждением, что казнь состоится и тогда я, не шёпотом, а громко обратился к стоявшему около помоста на земле генералу Галахову на французском языке с просьбой указать мне, к кому мы могли-бы ещё обратиться для исходатайствования разрешения исполнить перед смертью христианский долг, на что генерал, так же громко, ответил мн, что Государь был так милостив, что даровал всем жизнь: «Даже и тем», - добавил он, указывая на привязанных к столбам. Все стоявшие близ меня услышали сказанное и шепнуть мне эти слова генерал Галахов не мог, - в виду разделявшего нас расстояния.
Вскоре затем, по данному сигналу, отвязали от столбов Петрашевского, Момбелли и Григорьева, ввели их обратно на помост, и аудитор, снова обращаясь последовательно к каждому из осуждённых, прочёл новый, окончательный приговор. Тогда был снова вызван палач, Петрашевского посадили среди всех нас и заковали в ножные кандалы, после чего он был одет в казённый тулуп, валенки и шапку с наушниками, посажен в сани и прямо с места отправлен с фельдъегерем в Сибирь. Рассказывали, что когда его везли, кто-то из толпы, стоявшей позади войск, снял с себя шубу и бросил ему в сани. Все мы, остальные были снова, с жандармами, отвезены в Петропавловскую крепость и оттуда по одиночке, каждый с фельдъегерем, отправлены к местам назначения: половина в тот же вечер, а другая в следующий вечер.
Воспоминание о печальной церемонии произнесения над нами приговора 22 декабря 1849 года так живо сохранилось в моей памяти, что я счёл долгом сделать это небольшое дополнение для восстановления истинной картины события». В тот же день вечером 22 декабря, по особому всеподданнейшему прошению Екатерины Ивановны Кашкиной, ей и её мужу впервые было разрешено свидеться с сыном в крепости в течение утра 23 декабря...
Отправленный на Кавказ уже в тот же день, т. е. в канун Рождественского сочельника, вечером, молодой, ещё несовершеннолетний рядовой через Калугу (откуда он тщетно, через известного ему буфетчика гостиницы, пытался послать весточку о себе родителям) прибыл в Ставрополь, а отсюда после Нового Года, через станицу Невинномысскую, отправлен был 14 января 1850 года в укрепление Надеждинское; прожив в крепости в течение всего 1850 года и свидевшись с матерью, приехавшею на Минеральные воды летом 1850 года, он с 3 февраля по 25 октября 1851 г. находился в экспедиции под начальством генерала Евдокимова за реки Лабу, Псефир и Фарс, будучи вскоре после выступления в поход, - 10 мая, прикомандирован ко 2-му линейному батальону, и получил за отличие, оказанное в делах против горцев уже в феврале этого года, знак отличия военного ордена св. Георгия (за № 89218), а за отличие в деле с горцами 23 января 1852 г. при р. Пшекоде произведён был (23-го октября) в унтер-офицеры.
Летом 1853 г., заболев лихорадкою, Н.С. ездил лечиться в Железноводск, где познакомился с юнкером графом Л.Н. Толстым, с которым сошёлся «на-ты» и с которым до самой смерти великого писателя сохранил добрые отношения. Наконец, поправившись и приняв участие в кампаниях, он отличился в деле 22-23 октября 1853 г. при разорении аула Хауден-Ходля, за что и произведён был, 14 мая 1855 г., в прапорщики, после чего прикомандирован был к Штабу войск на Кавказской линии и в Черномории и поселился поэтому в Ставрополе, при Начальнике Штаба генерале Капгере, при коем он был «докладчиком».
Таким образом Николай Сергеевич путём неимоверных трудов, постоянных лишений, подвергая жизнь непрестанным опасностям, добился некоторого улучшения своего положения и мог отдохнуть от перенесённых испытаний. Новый 1856 год принёс с собою Николаю Сергеевичу Высочайшее помилование (25 января), хотя и без возвращения ему потомственного дворянства, а в конц года (3 декабря) он получил отпуск на 4 месяца, которым и воспользовался для приезда в том же месяце в Москву. Здесь Н.С. отдался, со всем пылом молодости, светским развлечениям, которых так долго был лишён. В обществе он снова встретился с графом Л.Н. Толстым.
«Я помню», рассказывал он А. Панкратову: «мы часто с ним бывали на балах. Ему очень нравилась баронесса Елизавета Ивановна Мѳнгден, красивая, молодая, интересная женщина, а мне - Нелли Молчанова, рожд. Волконская. Наши дамы уезжали с балов обычно до ужина, мы их провожали, а затем отправлялись ужинать к Дюссо. Это бывало часто. Толстой в «Декабристах» описывает именно тот кабинет у Дюссо, в котором мы любили ужинать. Уже значительно позже, в одном письме к Толстому, я, между прочим, спрашивал его: «Когда мы теперь увидимся?» А он отвечал, что для него «естественно давать это rendez vous там, чем где-нибудь у Dussaux».
Наконец, после того как Главнокомандующий Отдельным Кавказским Корпусом генерал-адъютант князь А.И. Барятинскій вошёл по начальству с особым засвидетельствованием о достоинствах и заслугах Кашкина, ему было возвращено потомственное дворянство особым Высочайшим повелением, объявленным Сенату Военным Министром 22 февраля 1857 года. Вернувшись после этого на Кавказ, Николай Сергеевич произведен был в подпоручики (19 января 1858 г.) и получил орден св. Анны 4-й степени с надписью «за храбрость» (15 марта 1858 г.), в августе того же 1858 года лечился в Железноводске, а 8-го сентября вышел в отставку; при этом, однако, въезд в столицы был ему всё-таки запрещён.
Николай Сергеевич поселился с родителями в Нижних Прысках и уже осенью 1858 г., тотчас по приезде с Кавказа, был выбран дворянством Козельского уезда в члены Калужского Комитета об улучшении быта помещичьих крестьян, открытого 6 декабря того же года и собиравшегося до 6 июля 1859 года; в этой должности Николай Сергеевич был утверждён с Высочайшего соизволения.
Зимою 1859-1860 г. он (без разрешения) ездил ненадолго в Москву, 26 мая 1860 г. получил право въезда в столицы, а 6 июля 1860 г. женился (свадьба была в Нижних Прысках) на Елизавете Алексеевне Нарышкиной, - дочери Алексея Ивановича Нарышкина от брака его с Марией Сергеевной, рожд. Цуриковой; лето провёл он в селе Спасском-Рудниках, Мещовского уезда, а зиму 1860-1861 г. - в Петербурге, где радостно приветствовал манифест об освобождении крестьян, а потом был обрадован рождением дочери Екатерины.
В 1861-1863 гг. Николай Сергеевич занят был составлением уставных грамот в имениях своего отца в Калужской губернии, лето 1864 г. провёл во Франценсбаде, Аркашоне и Париже, зиму же в Петербурге, а в 1865 году (лишь 16-го февраля этого года с него был снят учреждённый над ним полицейский надзор) выбран был земским гласным в Козельском и Мещовском уездах и избирался вновь каждое трёхлетие, - так же как и в должности Почётного мирового судьи, в каковую выбран был в обоих уездах весною 1866 и 1872 г.; кроме того, он числится гласным по Перемышльскому уезду и с 1872 г. Почётным мировым судьёю по Калужскому уезду; наконец, Н. С. состоит также и губернским гласным Калужского Губернского Земства бессменно - с 1865 г. по настоящее время.
Избранный 31 мая 1866 г. Козельским Уездным Предводителем Дворянства и Председателем Съезда Мировых Судей, Николай Сергеевич в 1869 г. обрадован был рождением, 15 декабря, в Калуге, сына Николая Николаевича (автора настоящей книги), но радость эта омрачилась, через 8 дней, неожиданною кончиною Елизаветы Алексеевны, тело которой предано было земле в Нижних Прысках.
С 1870 года начинается плодотворная судейская деятельность Николая Сергеевича, не прерывавшаяся почти до настоящего времени, в течение свыше 40 лет: назначенный в этом году (16-го июня) членом недавно открытого Калужского Окружного Суда, в Гражданское его Отделение, он летом 1874 г. вышел в отставку для устройства личных дел по имениям, однако, уже осенью, по желанию своего давнего знакомого графа Палена, тогдашнего Министра Юстиции, вернулся в тот же Суд, - но уже в должности Товарища Председателя.
Служа с тех пор всё время, он в 1886 г. произведён был в д. с. советники, в конце февраля 1908 г. вышел в отставку, но уже в апреле назначен был членом Консультации, при Министерстве Юстиции учреждённой. В этой должности он состоит и в настоящее время, постоянно проживая, по болезни, в Калуге.
29 апреля 1877 г. Николай Сергеевич в Калуге вступил во второй брак с Павлой Алексеевной Щёкиной, драматической актрисой, игравшей одну зиму в Калужском Театре; она скончалась 29 сентября 1904 года в Кисловодске, в доме своей единственной дочери Ольги Николаевны (род. 16 апреля 1881 г., в Калуге). 26 августа 1901 г. вышедшей замуж за помещика Тарусского уезда Евгения Дмитриевича Былим-Колосовского. Купив землю около Кисловодска и выстроив себе в этом городе каменный дом, она живёт, с мужем и пятью детьми, или там, или в имениях мужа - Кольцове или (его родовом) Богимове (бывшем Прончищевых), Тарусского уезда, или у отца в Калуге.
«Николай Сергеевич - самый красивый из всех Кашкиных, голубоглазый красавец, тонкий, ростом выше среднего, стройный. Пребывание в крепости навсегда утвердило с детства присущую ему набожность; пребывание на Кавказе закалило как тело, так и дух его и снабдило его изумительным самообладанием. В течение службы слишком 30 лет разъезжая по уездным городам Калужской губернии для председательствования на сессиях с присяжными, он приобрёл не только любовь обывателей, но и известность во всём судебном мире в качестве образцового председателя по уголовным делам, знатока присяжных и судьи-милостивца.
Всегда пламенно отдаваясь общественной деятельности во всех проявлениях её в Калужской губернии, в качестве земского гласного, радел особенно о народном образовании, управлял имениями братьев Сергея и Юрия, но не мог удержать последнего от разорения. Жена его Е.А. Нарышкина - весьма красивая, кроткая, оставившая лучшую память во всех, её знавших, умерла на 7-й день после рождения сына Николая, - внезапно и от причины необъяснённой».
1909 г.
