[img2]aHR0cHM6Ly9zdW45LTYudXNlcmFwaS5jb20vYzg1ODQyNC92ODU4NDI0NzU4LzY5NjYzL284NDY2T2Y2M3lrLmpwZw[/img2]

Фёдор Андреевич Тулов (1792-1855). Портрет княгини Елизаветы Александровны Шаховской, рожд. Мухановой (1803-1836). 1825. Холст, масло. Национальный художественный музей Республики Беларусь. Минск.

Дневник кн. Е.А. Шаховской. 1826-1827 гг.

Автор печатаемого ниже дневника, кн. Елизавета Александровна Шаховская, рожд. Муханова, принадлежала к дворянскому роду Мухановых, известному с конца XVI века. Сподвижник Петра Великого, контр-адмирал Ипат Калинович Муханов - её родной прадед.

Отец Елизаветы Александровны - Александр Ильич Муханов (1766-1815) начал службу в конной гвардии, где дослужился до чина полковника. Женившись (14 янв. 1797 г.) на Наталье Александровне Саблуковой (1779-1855), из военной службы он вышел, перешёл в статскую и был сначала новгородским вице-губернатором, потом казанским, полтавским и, наконец, рязанским губернатором. Выйдя в отставку, жил он в Москве, где, вероятно, и протекло детство Елизаветы Александровны, родившейся 8 января 1803 г.

В январе 1825 г. Елизавета Александровна вышла замуж за кн. Валентина Михайловича Шаховского (1801-1850), по окончании училища для колонновожатых служившего в конно-егерском полку и бывшего адъютантом у гр. М.С. Воронцова. Скончалась кн. Е.А. Шаховская 23 октября 1836 г.

Кроме этих дат, об Елиз. Алекс. Шаховской-Мухановой не имеется в печати никаких сведений1, и, таким образом, публикуемый дневник её, заключающий в себе записи, к сожалению, лишь за 1826-1827 годы, впервые знакомит нас с нею.

Интимно вводя нас в жизнь семей Шаховских и Мухановых во время следствия и суда над декабристами, дневник кн. Шаховской имеет исключительное значение для характеристики настроений тех дворянских кругов, из которых вышли первые борцы за политическую свободу России.

Центральное место в дневнике кн. Шаховской за 1826 год занимает её брат, декабрист Пётр Александрович Муханов, участь которого заставляет её глубоко страдать.

Даём краткий очерк биографических сведений о нём.

Пётр Александрович Муханов, родившийся в 1798 г., был вторым сыном Александра Ильича. Окончив в 1816 г. известное муравьёвское училище для колонновожатых, он вышел в офицеры л.-гв. сапёрного батальона и занял должность адъютанта у гр. П.В. Голенищева-Кутузова. В 1819 г. Муханов был принят в Союз благоденствия, но близкого участия в делах тайного общества не принимал. «Причин решительных для вступления в общество я не имел, но вступил по убеждению и зная, что в оном находились молодые люди хороших семейств», - показывал он на допросе 27 января 1826 г. 9 марта 1821 г. Муханов был переведён в Измайловский полк.

В Петербурге Пётр Александрович был близок с Булгариным, А. Бестужевым, Плетнёвым, В. Туманским, Корниловичем, Львом Пушкиным и особенно был дружен с Рылеевым, посвятившим Муханову свою думу «Смерть Ермака». Вращаясь в писательских кругах, Муханов и сам принимал участие в литературе. В 1822 г. он вместе с Араповым сочинил либретто к опере Алябьева «Лунная ночь, или Домовые», вышедшей в первый раз 19 июня 1822 г. в бенефис Сандуновой. В 1823 г. в «Сыне Отечества» (№ 86) напечатан перевод с английского статьи «Нечто о Наполеоне и Фридрихе II», выполненный Мухановым.

В чине штабс-капитана 15 апреля 1823 г. Пётр Александрович был назначен адъютантом к генералу Н.Н. Раевскому в Киев, где и прослужил два года. Живя в Киеве, Муханов не порвал своих связей с петербургскими литераторами. Из дошедших до нас писем его к Рылееву, Корниловичу и Булгарину видно, что он принимал самое близкое участие как в денежных делах Рылеева, так и в распространении книжек «Полярной Звезды». В конце 1823 г. - начале 1824 г. Муханов был в Одессе, где виделся с М.Ф. Орловым и А.С. Пушкиным. С последним он сошёлся настолько близко, что поэт читал ему первую главу «Евгения Онегина», дал начало «Братьев-разбойников» и первую песнь «Вадима». У Муханова было даже намерение издать сборник стихотворений Пушкина2.

В декабре 1824 - январе 1825 г. Пётр Александрович жил в Москве, где занимался изданием «Дум» (ценз. разр. 22 дек. 1824 г.) и «Войнаровского» (ценз. разр. 8 янв. 1825 г.) Рылеева. Только благодаря его стараниям «Войнаровский» сравнительно мало пострадал от цензуры3. Кроме этого, Муханов в Москве, как он писал Булгарину, «издавал военный журнал», «приобрёл партизанским образом» и напечатал в «Сев. Архиве» (1825 г., №№ 8 и 9) интересную рукопись: «Необыкновенные похождения и путешествия русского крестьянина Дементия Иванова Цикулина в Азии, Египте, Восточной Индии с 1808 по 1821 г., им самим описанные». Вообще, в Москве Пётр Александрович живёт литературными интересами: знакомится с Полевым и старается его примирить с петербургскими близнецами, Булгариным и Гречем, перед которыми, в свою очередь, заступается за Кюхельбекера и кн. В.Ф. Одоевского, издававших в то время альманах «Мнемозина»4.

Справив свадьбу сестры Елизаветы в январе 1825 г., Муханов уехал в Киев. 25 ноября 1824 г. генерал Раевский был уволен от командования 4-м пехотным корпусом, и Пётр Александрович должен был из адъютантов перейти во фронтовые офицеры. Увольнение его от должности адъютанта состоялось 22 мая 1825 г. Не желая служить в Петербурге, Муханов решил устроиться адъютантом к Ермолову на Кавказ для того, чтобы затем перейти в 7-й Карабинерский полк, которым командовал его родственник H.Н. Муравьёв.

26 мая Муханов приехал в Манглис (близ Тифлиса) к Муравьёву, но, несмотря на то что у него было рекомендательное письмо к Ермолову от Раевского, в переводе ему было отказано. Плодом этой поездки на Кавказ явились две статьи Муханова о Грузии, которые он поместил в октябрьском и ноябрьском номерах «Московского Телеграфа», за 1825 г. В это же время Погодину в его альманах «Урания» Муханов дал очерк «Светлая неделя в Москве». «Таких очерков у него была целая тетрадь», - вспоминал впоследствии Погодин.

Утром 18 декабря 1825 г., в день принесения присяги начальствующими лицами в Успенском соборе, И.Д. Якушкин встретился с Мухановым у M.Ф. Орлова. «Муханов, - пишет в своих «Записках» Якушкин, - был со всеми (петербургскими декабристами) коротко знаком. Он нам рассказывал подробности про каждого из них и, наконец, сказал: «Это ужасно – лишиться таких товарищей; во что бы то ни стало, надо их выручить, надо ехать в Петербург и убить его [т.е. Николая]». Орлов встал с своего места подошёл к Муханову, взял его за ухо ...и чмокнул его в лоб».

От Орлова Якушкин с Мухановым поехал на совещание к Митькову, у которого собрались М.А. Фонвизин, полковник Нарышкин, С.М. Семёнов и Нелединский-Мелецкий. Митьков, хотя и не был знаком с Мухановым, принял его вежливо. «Муханов почти никого не знал из присутствующих, но через полчаса он уже разглагольствовал, как будто был в кругу самых коротких своих приятелей. Он был знаком с Рылеевым, Пущиным, Оболенским, Ал. Бестужевым и многими другими петербургскими членами, принявшими участие в восстании.

Все слушали его со вниманием; всё это он опять заключил предложением ехать в Петербург, чтобы выручить из крепости товарищей и убить царя. Для этого он находил удобным сделать в эфесе шпаги очень маленький пистолет и на выходе, нагнув шпагу, выстрелить в императора, Предложение самого предприятия и способ привести его в исполнение были так безумны, что присутствующие слушали Муханов молча и без малейшего возражения». Рассказывая о событиях 14 декабря, Муханов между прочим сказал, что по известному ему характеру нового государя никому нельзя ожидать помилования.

По показанию Нарышкина, Муханов между прочим сказал ему: «Вместо того, чтобы терять время в словах, надобно поспешить уведомить членов Южного общества, чтобы они не обнаружили себя». Нарышкин возразил, что, вероятно, уже приняты меры для пресечения сношений и что члены Южного общества, получив известие о происшествии 14 декабря, и сами ничего не предпринимают. «Вы не знаете, - отвечал Муханов, - там есть люди решительные, которые готовы всё предпринять для их спасения». - И хотел посоветоваться с Митьковым и Семёновым об извещении членов Южного общества. 9 января 1826 г. Петр Александрович был арестован в Москве и с фельдъегерем Заварзаевым отправлен в Петербург.

Арест, по крайней мере в первое время, не смирил Муханова, и по дороге в Петербург он, как рассказывает (в своих «Записках») его знакомый В.П. Зубков, убеждал последнего отказываться на допросе от дачи каких-либо показаний, говорил, что будто бы Александр Бестужев сказал императору: «то, что посеяно, взойдёт», смеялся над М.А. Фонвизиным (его также везли арестованным в Петербург), делавшим вид, что он ничего не знает о тайном обществе.

В 9 часу вечера 11 ноября комендант Петропавловской крепости получил собственноручную записку Николая I: «Присылаемого ш.-к. Муханова содержать под строжайшим арестом и поместить по усмотрению».

Дело П.А. Муханова не опубликовано, и из его показаний мы знаем только приведённый выше ответ его на вопрос о причинах, побудивших его поступить в члены тайного общества5.

В мае Якушкин неожиданно получил вопрос из следственной комиссии о том, в чём состоял разговор полковника Митькова с Мухановым по получении известия о 14 декабря. Якушкин не решился отрицать того, что он слышал, и показал, что «многоречивый вызов Муханова отправиться в Петербург все присутствующие выслушали, как пустую болтовню, и на нее никто не обратил внимания». Мучимый мыслью, что он может быть причиной гибели Муханова, Якушкин пишет письмо к императору, в котором объясняет, каким образом Муханов через него попал к Митькову.

Во всеподданнейшем докладе следственной комиссии о «преступлении» Муханова сказано так: «В Москве, где все жители с восторгом произносили клятву в верности Вашему Императорскому Величеству и Наследнику Престола, некоторые из членов тайного общества, в том числе и отставшие от оного, собирались рассуждать о происшествиях 14 декабря. Один Муханов, известный другим невоздержностью в речах, говорил в исступлении досады: «Наши товарищи гибнут; их может спасти только смерть Государя, и я знаю человека, готового, по крайней мере, отмстить за них». К этому месту сделано примечание: «Показание Якушкина: Муханов признался, что говорил это».

В списке преданных Верховному Суду Муханов значится в числе членов Северного общества 24-м (из 61). В «Росписи» Верховного суда он стоит первым в четвёртом разряде осуждаемых к временной ссылке в каторжную работу на 15 лет, а потом на поселение за то, что «произносил дерзостные слова в частном разговоре, означающие мгновенный порыв на цареубийство, и принадлежал к тайному обществу, хотя без полного понятия о сокровенной цели относительно бунта».

Высочайшим указом от 10 июля 1826 г. срок каторги был сокращён до 12 лет, а указом от 22 августа того же года еще сокращён - до 8 лет.

После суда Муханов пробыл в Петропавловской крепости до 23 октября 1826 г., когда был переведён в Выборгскую тюрьму. Здесь он просидел  до осени 1827 г. (вместе с ним там были заключены М.С. Лунин и М.Ф. Митьков), когда был отправлен в Сибирь. По дороге в Читу нагнал он в Кунгуре вместе с Пущиным и Поджио Якушкина и в течение двух суток ехал с ними вместе, но потом отстал. 24 ноября Муханов прибыл в Иркутск, а в последних числах декабря - в Читу.

В Читинском остроге Муханов пробыл два с половиной года и летом 1830 г. вместе с другими был переведён в Петровский завод, где и прожил до конца 1832 г.

В воспоминаниях декабристов об этом времени имя Муханова встречается довольно часто. А.Е. Розен пишет, что Пётр Александрович читал в Читинском остроге лекции по истории России, а в Петровском заводе по его инициативе и под его председательством происходили литературные вечера, причем сам он читал свою повесть «Ходок по делам». «Как литератор, - пишет А.Ф. Фролов, - Муханов выказывал несомненный талант. Повести его, с описанием русского быта и нравов наших, представляли увлекательный рассказ и были бы ценной находкой для любого журнала».

Поощрял он и других к писательству. «Большую часть стихов кн. А.И. Одоевского, - читаем у Беляева, - решительно нужно отнести к нашим (т.е. братьев Беляевых) и Муханова усилиям и убеждениям. Первыми его слушателями, критиками и ценителями всегда были Беляевы с Мухановым и Ивашевым». М. Бестужева Пётр Александрович подбивает написать повесть, а жён декабристов, разделявших заточение вместе с мужьями, просит писать в Петербург, чтобы добиваться разрешения печатать произведения заключённых товарищей.

Срок тюремного заключения истекал в 1834 г., но по указу 8 ноября 1832 г. в конце уже этого года он был освобождён из тюрьмы. Сохранился черновик прошения матери Петра Александровича к гр. А.X. Бенкендорфу, где она ходатайствует о переводе сына на жительство в Западную, а не Восточную Сибирь6. Неизвестно, было ли подано это прошение, составленное в декабре 1832 г., но в Западную Сибирь Муханов не был переведен, а был отправлен с Петровского завода в Братский остров Нижнеудинского округа Иркутской губернии.

Прожив здесь 9 лет, 20 ноября 1841 г. Муханов был переведён в селение Усть-Кудинское в 24 верстах от Иркутска. Здесь летом 1847 г. занимался он арифметикой с тринадцатилетним Н.А. Белоголовым, который в своих «Воспоминаниях» посвятил Муханову несколько строк. «Декабрист Пётр Александрович Муханов проживал в своём новом, совсем с иголочки, выстроенном им самим домике в 3 или 4 комнатки... Это был человек могучего сложения, широкоплечий и тучный, с большими рыжими усами7 и несколько суровый в обращении, так что у нас, детей, особенной близости с ним не было, а потому и личность его оставила мало следа в моей памяти».

В 1853 г. мать Муханова обратилась к шефу жандармов А.Ф. Орлову с просьбой разрешить сыну её возвратиться на родину, в Московскую губернию. Докладывая об этом Николаю I, Орлов, с своей стороны, не находил препятствий к исполнению просьбы Мухановой, считая только нужным предварительно спросить заключения московского генерал-губернатора гр. Закревского. Николай I положил на этом докладе резолюцию: «Согласен, но ежели Закревский согласится, всё-таки надо будет за ним строжайше смотреть; ибо я знал лично его скрытный характер, не заслуживающий никого доверия, что и доказал. 15 июля 1853 года».

Когда и как лично узнал Николай скрытный характер Муханова (о котором он помнит через 27 лет!), пока остаётся неизвестным8), но, что в этой жесткой резолюции император обнаружил свой злопамятный характер, это несомненно. Муханову не пришлось воспользоваться царской «милостью»: через семь месяцев после резолюции Николая I он скоропостижно скончался 17 февраля 1854 г. в Иркутске, чуть ли не накануне дня своего вступления в брак с начальницей иркутского института М.А. Дороховой9.

Дневник Елизаветы Александровны Шаховской10.

Москва. 1826 г.

8 февраля. Понедельник. Утро. Как много событий протекло с тех пор, как я прервала свой дневник. Сколько радости и горя пришлось мне пережить, и всё пережитое было так живо, что заставило меня потерять, если можно так сказать, самую способность писать. А между тем мне было бы приятно сохранить память обо всем; я хотела бы, чтобы у меня был мой дневник; я перечитывала бы его, и он воскрешал бы предо мной это время, представляющее такой глубокий интерес для России, с одной стороны, а с другой - связанное со скорбными чувствами.

Смерть императора Александра, отречение Константина и восшествие на престол Николая - все эти перемены дали своеобразное направление политическим событиям. И они мало бы смущали меня, если бы царствование Николая началось более радостно и счастливо. Но заговор, который он открыл, вспыхнувший против него мятеж, общее настроение умов, когда чуть не все желали конституции, наконец, аресты всех, в ком заподозревали либеральные идеи, - всё это тяжело поразило нас. К тому же Пьер был отправлен с фельдъегерем в Петербург, Александр Муравьев - тоже, Полина, Лили, Катиш11 поехали вслед за ними, - всё в нашей семье перевернулось; перевернулось и у меня, бывшей накануне родов, так как прекрасное, нежное чувство стать матерью было отравлено.

19 декабря Господь послал мне радость, даровал дочь. Я родила в 5 1/2, часов вечера после двадцатичетырехчасовых страшных мучений.

11 июля 1826 г., Петербург. Охта. Воскресенье, 10 час. утра. Сколько раз я бралась за перо, чтобы писать мой дневник. Сколько интересного я могла бы рассказать, но обстоятельства, среди которых я жила, были так горестны, что я не знаю хорошенько, стоит ли писать о них и хранить о них память. Но я хочу все-таки пересилить себя, я хочу описать самым подробным образом всё, что было со мною за это время; может быть, когда-нибудь послужат мне и на пользу все те тяжёлые впечатления, которые подавляют меня теперь.

Не стараясь вспомнить, ни когда, ни на чём я бросила свой дневник, я начну его с момента наиболее интересного для меня, с рождения моего ребенка. Начиная с этого дорогого для меня дня, ясное небо моего счастья покрылось облаками. Я хотела стать матерью; когда я стала ею, душа моя полна была самых радостных чувств. Но как могла я предположить, что политические события отравят то нежное чувство, которое испытывала я при виде моей дочери? Она родилась 19 декабря, a накануне получили манифест о том, что Константин более не наследник престола, но, согласно воле почившего императора, ему должен наследовать его брат Николай12.

Одновременно с этой новостью пришла в Москву и вызвала тревогу другая - о мятеже 14-го. Мятежники требовали конституции и Константина; но мужество нового императора, то обстоятельство, что значительная часть гвардии осталась верна, и картечь, направленная против мятежников, покончили с этою несчастной и горестной попыткой. Но водворенный таким способом в Петербурге мир не принес спокойствия. Началось расследование причин, вызвавших 14-е; тысячей способов стремились открыть тайные общества. С момента восшествия императора на престол не переставали говорить, думать и страдать по поводу всех тех арестов, которые производились в Москве и других городах России. То брали отца, то мужа, то сына, брата, жениха; не осталось почти ни одной не замешанной семьи в старой столице.

Через три недели после моих родов, 9 января, был увезен с фельдъегерем брат мой Пьер, 11 - Александр Муравьев, а 13 поехали вслед за ним в Петербург его жена и две из моих сестер13. Обоих наших братьев14 заключили в крепость. Это горестное известие так поразило меня, что я слегла. Снова вскрылся мой нарыв на груди, вслед за ним их было всего 10, а все-таки я продолжала кормить мою малютку наперекор всем моим страданиям. Но как я беспокоилась; я всё время боялась за мужа и, хотя была совершенно убеждена в его невиновности, но со страхом слушала то, что он говорил: он был в высшей степени раздражен. Боже, Ты один знаешь, что испытала я тогда; я пыталась успокоить его, но рассказы моих сестер и всё другое мало могли мне помочь.

Время отпуска мужа приходило к концу; он должен был ехать в Одессу15. Я была очень огорчена. Из-за морозов я рисковала бы потерять дочь, да и всё складывалось так, что Валентин должен был ехать один. Известие, что граф [гр. М.С. Воронцов] должен был вскоре вернуться в Петербург, заставили меня не предпринимать путешествия в 15 сот верст с двухмесячным ребенком и в такое неблагоприятное время года. Валентин уехал 9 марта. Это была первая разлука, и притом в такое время, когда все боялись расставаться надолго. Прощаясь с ним, я думала, что, может быть, и не увижу его больше.

Валентин приехал в Одессу через 10 часов после того, как уехал его генерал. Он отправился зa ним в Белую Церковь, там пробыл несколько дней и, получив от генерала приказание отправляться в Петербург и ждать его там, поехал через Москву16.

К великой моей радости, 7-го он приехал, а 9-го, в четверг17 утром, мы уже были в городе.

Мы благополучно закончили всё путешествие и наконец были встречены дедушкою18 и всею родней (особенно рады видеть нас были сестры). Но сколько горести испытывала я всякий раз, проходя мимо крепости, стены которой скрывали от меня брата; какое мученье было видеть узкие окошки казематов. О, как понятна и близка была вся печальная безнадежность его положения!

Со времени своего заключения брат писал нам только два раза; последнее его письмо было от 3 февраля. В своем новом показании Якушкин привел слова Пьера после 14-го, когда он сказал, что нужно убить императора, чтобы отомстить за товарищей. Эти слова погубили Пьера19. В результате этого показания ему запретили, писать нам. По приезде сюда я принялась за справки и сделала множество попыток, чтобы узнать, как помочь делу. Я решила написать царю, просить его разрешить свидание с братом; подобная милость была оказана нескольким близким родственникам заключенных. Я написала 4 или 5 мая, но не получила ответа, быть может, благодаря небрежности г. Кикина, государственного секретаря, который обещал мне передать мое письмо государю. 28 мая мы переехали в Охту. Я приехала туда больной, взволнованной; беспрестанные разговоры о наших бедных заключенных причиняли мне много страданий.

Однажды утром Валентин отправился к генералу Левашову, члену следственной комиссии, чтобы расспросить его, что посоветует он мне, чтобы добиться разрешения писать брату. Левашов велел передать мне, что необходимо написать письмо государю и просить у него этой милости и что он сам передаст мое письмо. Надо было составить письмо.

Мое первое письмо мне удалось написать без особых затруднений, но второе долго не давало мне покоя. Напрасно я старалась составить его; я не могла даже переписать того, что написала за меня моя двоюродная сестра, Бакунина20. Наконец, испортив 6 листов, я выполнила свою задачу. Валентин отнес письмо Левашову, он передал его государю, и вскоре благодаря генералу Левашову я получила разрешение писать моему бедному брату. Я поспешила воспользоваться разрешением и через день получила ответ; он был от 20 июня, число навсегда памятное для меня, так как я узнала, что брат мои еще жив и, несмотря на свое несчастие, чувствует себя довольно хорошо.

Первого июля во время обеда мне подали от генерала Потапова письмо21, в котором он меня извещал, что государь разрешил мне свидание с братом. Мне кажется, что я получила этот ответ так поздно из-за небрежности г. Кикина, который, быть может, предпочел не передавать его мне. Но во втором письме речь шла о том же. Возможно, что государь навел справки, и, таким образом, я получила разрешение на свидание с братом тогда, когда уже не ждала этого.

Второго июля я отправилась в крепость. Я ехала на лодке, мое путешествие было такое покойное, но как непокойно было всё то, что я чувствовала! Я явилась к коменданту и ожидала его в приемной. Он не возвращался еще из Сената, где разбиралось это грустное дело. В 4 часа комендант вернулся и, рассыпавшись в любезностях, провел меня через ряд комнат в ту, где должно было состояться свидание с братом22.

Я попросила, чтобы и Валентину разрешили повидаться с братом, но этого не разрешил добрый, но в то же время строгий начальник тюрьмы. Я не могу и не буду пытаться выразить словами то, что я почувствовала, очутившись в объятиях брата. Да и к чему это, зачем писать о том, что я перечувствовала тогда? Разве это не запечатлелось в сердце моем, разве можно забыть это?

О милый Пьер, как я была рада видеть тебя! Но где увидела я тебя - в крепости в присутствии коменданта... Как ты побледнел, осунулся, и какой у тебя убитый вид! Как говорил ты со мной, опасаясь, как бы не вырвалось лишнее слово. Милый друг, сколько я выстрадала за этот час, проведенный вместе с тобою! Трогательная доброта коменданта к тебе меня умилила. Как тяжело было мне услышать, что пришли доложить о фельдъегере, приехавшем от государя.

Я хотела остаться еще немного, но ты мне сказал: «Расстанемся. Быть может, посланный привезет весть об освобождении кого-нибудь из наших несчастных заключенных». Я крепко обняла и больше не видала тебя; впрочем, мельком я видела тебя в окне, когда обходила с мужем дом коменданта. Милый друг, при каких обстоятельствах мы увидимся вновь с тобою? Сенат вынес свой приговор; он ужасен. Вчера государь должен был его скрепить; быть может, он смягчит его? Нет, я не в силах больше писать; я слишком угнетена мыслью, что, быть может, завтра я прочту ужасный манифест, который решит нашу участь.

Бедный Пьер, бедная мама! - у меня нет других слов, чтобы выразить то, что я чувствую. А Полина? Переживет ли она весть о приговоре Александру, о его политической смерти? Его поведут на эшафот, прочтут приговор, сломают над головою шпагу, но не казнят - его сошлют на 5 лет в рудники, а потом на поселение в Сибирь. Ты, милый друг, ссылаешься на 15 лет в рудники, а потом до конца твоей жизни в Сибирь. Вот что сказал Сенат23. Теперь что скажет государь? Да просветит его Господь!..

Моя свекровь24 и Бабет25 приехали сюда 4-го из-за болезни тетки Пушкина, которую они уже не застали в живых: она скончалась 26-го26.

Мама была очень рада приехать сюда, чтоб побыть вместе с Полиной. О, Господи, сохрани наших бедных братьев!

Понедельник, 19 июля, утро. Охта. Вести из города оказались ложными; приговор Александру Муравьеву был менее суров, чем моему брату. Государь очень смягчил приговор: он сослал Муравьева в Сибирь, но с сохранением чина и дворянства27, тогда как мой несчастный брат лишен и чинов, и дворянства; над его головою сломали шпагу, его ссылают на 12 лет в рудники, а потом на пожизненное поселение.

Никто не ожидал такого приговора по обвинению, которое было гораздо легче, чем обвинения, предъявленные другим арестованным; они были более виновны, а наказаны менее строго. Вот точное обвинение моего брата: «Произносил дерзостные слова в частном разговоре, означающие мгновенный порыв на цареубийство, и принадлежал к тайному обществу, хотя без полного понятия о сокровенной цели относительно бунта». О, как тяжко для всех нас будет видеть нашего брата, влачащего жалкое существование в рудниках Сибири и работающего вместе с убийцами и разбойниками. О Боже, дай нам сил перенести все испытания, ниспосланные нам!

11 июля государь подписал печальный указ, сделавший стольких людей несчастными. В субботу 17-го, утром, мой муж, Варвара, Лили и я видели бедного брата в доме коменданта. Это была сцена, которую никто не сумел бы описать. Что касается меня, то, увидев брата, я едва не упала, вдруг потеряв силы; то, что я пережила в ту минуту, не оставляет меня с тех пор. Чувствую, что отныне счастье мое омрачено навеки.

28 июля, среда, полдень. Я пишу на другой день после отъезда Полины в Сибирь (но куда! в Сибирь - в Якутск, за 9000 верст отсюда28!) Душа моя подавлена беспокойством и горем, которые переполняют ее. Но не для того, чтобы останавливаться на личных переживаниях, я пишу свой дневник, а для того, чтобы лучше сохранить память обо всем, что с нами случилось, чтобы извлечь из этого побольше опыта и побольше покорности Провидению. О, если бы не Божья помощь, как пережили бы мы все ниспосланные нам испытания!

С 22-го до вчерашнего дня я пробыла в городе, у мамы, чтобы больше быть вместе с нею и сестрами в это поистине грустное время. 26-го, в 9 часов вечера, мы узнали, что они готовы к отъезду. Мы решили проводить их до первой станции. В 10 часов мы приехали в церковь всех Скорбящих. Было как-то торжественно и необыкновенно, когда мы входили в эту великолепную церковь. Церковь была освещена только лампадами, висевшими перед иконами.

Было поздно; нас было много. Кроме близких, была еще Катенька Головина, м-ль Пучкова, Николай Муханов, Галынский29. Двое последних и мой муж со своими трубками в руках имели странный вид. После службы спросили Бабет, куда она едет, и у нее не хватило решимости сказать, что они уезжают в Якутск. В час мы прибыли на станцию Пелла, в 33 верстах отсюда. Нельзя описать волнения, в котором мы все были, и опасений, которые были у нас, как бы Александр не поехал другой дорогой. Наконец наша тревога улеглась, так как он приехал ровно в 3 часа.

Мы, как бы сговорившись, остались у окна, и Полина одна пошла навстречу своему мужу. О, как они были счастливы, оказавшись в объятиях друг друга! Через минуту бедная Полина упала без чувств. Александр был слишком слаб, чтобы отнести ее наверх. Мои муж и слуга помогли ему. Благодаря принятым мерам, Полина скоро пришла в себя. Какой трогательной сцены мы были свидетелями! Радость их была велика, но к ней примешивались скорбные воспоминания о семимесячном заключении и предвидение очень тяжелого будущего для всех разлучавшихся с ними и провожавших их в столь отдаленную, холодную и бедную страну.

Александр похудел и страшно изменился; от него осталось только четверть того, что он был раньше, черты лица его хранят следы глубокой скорби. Его каземат был тесен, и во время заключения он был совершенно одинок; если же к нему и приходили офицеры из крепости, то вовсе не для того, чтобы его утешить, поддержать, но чтобы передать ему лживые сплетни.

Даже священник, их духовник, был агентом государя, шпионом, который испортил жизнь многим доверившимся ему, в том числе и моему брату, - я потом расскажу об этом, когда буду подробно говорить о нашем последнем свидании30. Невозможно опомниться от того, что приходится слышать о жестокости, злоупотреблениях, бессовестности в следственной комиссии, сенат тоже вёл себя восхитительно и, наконец, Его Величество. Куда же, наконец, скрылось правосудие? Во всяком случае его не слышно в приговоре, вынесенном нашим несчастными узникам.

Только что пришла г-жа Нарышкина; это жена приговоренного к 12-летним каторжным работам и потом к пожизненной ссылке на поселение31.

Четверг, 29 июля, полдень. В прошлый понедельник я была у моего бедного брата Пьера. Мы с сестрами видели его только один раз после того, как ему был прочтен приговор. Нас уверяли, что Бабет и Лили не разрешат больше свидания, но я получила разрешение от плац-майора Подушкина, который, кажется, довольно снисходителен32.

Перед первым свиданием я немного боялась, я боялась, что Пьеру будет больно видеть моих сестер, потому что я знала, как он их любит, и всегда подозревала его в чувстве более нежном, чем простая дружба. Я бесконечно боялась вновь разбудить это чувство, которое, если не прошло совсем, во всяком случае могло утихнуть под влиянием разлуки и всех тех сильных впечатлений, которые брат испытал за время своего тяжёлого заключения. Подумав, я пришла к заключению, что мой брат слишком несчастен для того, чтобы свидание с сестрами могло причинить ему еще какую-нибудь боль. Я смотрела на него, как на человека близкого к смерти, которому мы должны стараться доставить все возможные радости, не думая о последствиях; может ли ему быть хуже, чем есть теперь?

Итак, мы приехали вместе с сестрами. Мне всегда казалось, что Пьер любит Лили, но в это мгновение, когда его душа была переполнена чувствами и он не мог это скрыть, я ясно увидала, что сердце его целиком принадлежит Бабет... И она, обыкновенно очень скрытная, теперь была такой, какова она и есть на самом деле, - мне стало ясно, что она любит Пьера.

Нет, никогда я не забуду всей этой сцены, ни того, что я увидала, ни того, что я почувствовала, увидав моего приговорённого к каторге брата, обуреваемого страстью и в то же время покорно несущего свой тяжелый крест, спокойного перед грядущими невзгодами и великодушного, как христианин по отношению к виновникам его страданий. О, как сжалось мое сердце, когда я услышала рассказ о подробностях его заключения. Он 5 месяцев провел в подземелье, куда не проникал луч света и где лишь горела тусклая свеча, где ему почти ничего не давали есть и где единственной книгою у него была Библия.

Господь даровал ему Свою божественную милость. Он поддержал его и дал почувствовать свое милосердие. О, Боже, как мы благодарны Тебе за это, и как мы молим Тебя расточать ему Твое милосердие непрестанно! Помоги мне сделать все, что в моей власти, чтобы помочь брату, чтобы облегчить его участь. Научи меня, о, Боже, что я должна сделать для него; какое было бы счастье, если бы я могла хоть чем-нибудь помочь ему. Храни его, Всевышний, непрестанно. В своем несчастии он может быть счастливее нас всех, если Ты приблизишь его к Себе. О, Боже, поддержи его до последнего часа!

При нашем втором свидании Бабет дала брату свой портрету чрезвычайно удачный. Нам очень трудно было передать его, так как крепостной адъютант был тут. Но в то время, когда я, повернувшись к нему спиной, обняла брата, Валентин успел положить ему на грудь портрет моей belle soeur. Быть может он заставит страдать его, быть может, глядя на него, он подумает, что, «если бы Лиза не вышла замуж за Валентина, я мог бы быть мужем Бабет».

Но, Боже! Ты знаешь, что я нисколько не думала о том, чтобы привлечь Валентина, что я просто его любила, что я просто относилась к нему и вовсе не старалась привязать его к себе. И это ты дозволил, чтобы наш брак состоялся, потому что чего только ни предпринимали, чтобы расстроить его. И только тогда, когда я думаю, что все совершается по Твоей воле, я могу примириться с мыслью, что мое замужество было преградой для счастья моего брата. Накануне отъезда Бабет уверила меня, что и она поэтому же может любить меня и не видеть во мне человека, ставшего на пути к ее счастью.

Валентин отправился сейчас узнать, наверное, когда отправляют Пьера. Он должен также разменять банковый билет в 1000 рублей чтобы на первой станции дать что-нибудь брату. Не могу передать, как беспокоится муж за всех заключенных. Он совсем все себя, его душа подавлена этою ужасною казнью: Рылеев, Пестель, Бестужев и Каховский и необыкновенный (sublime) Cepгей Муравьев повешены. Говорят, что смерть последнего была поистине смертью святого: он молился за всех своих врагов, молился за Россию и несколько раз за императора.

Несчастная веревка, которая должна была прекратить их жизнь, оборвалась, и они упали, уже успев пережить весь ужас бесславной смерти. Ожидая починки эшафота, они два часа оставались лицом к лицу с теми двумя (Р. и П.), которые уже перестали жить, и во время этого ужасного перерыва Сергей Муравьев опять молился за государя33. Боже, прими в лоно Твое души этих страдальцев, прости их грех. Их намерения были чисты, и во всем, что они предприняли, они желали лишь счастья родины, основанного на твердых законах, а не на произволе единого деспота. Вот письмо, которое Рылеев написал своей жене за несколько мгновений перед тем, как идти на казнь. Присоединяю сюда письмо мамы, которое она хочет подать государю во время коронации с просьбою облегчить участь брата34.

19 августа, четверг, утром. Вчера в 10 часов утра приехала мама35 чтобы повидаться с братом. Мне так приятно, что она испытает радость обнять его, быть может, в последний раз. Она нам рассказала, что дядя Сережа просил за брата государя, но что государь ответил: «Беда, что он так упрям или, лучше сказать, упруг»36. Я не знаю, смеем ли мы надеяться на какое-нибудь облегчение его участи... Не могу более продолжать; надо писать моей бедной сестре Екатерине, которая осталась одна в Москве37.

25 августа, среда, 6 час. вечера. Сейчас 120 пушечных выстрелов дали знать нам о помазании государя на царство38. Я не могу писать много, я чересчур взволнована. С его коронованием или, вернее, его восшествием на престол у меня связаны слишком жестокие для меня мысли. Дай Боже, чтобы его помазание оказалось более счастливо для нас, и чтобы он соблаговолил смилостивиться над нашими несчастными. О, Боже, вразуми его! Что мы узнаем? Вот чем полна вся моя душа. Как я боюсь, что наши надежды окажутся обманчивыми!

Вчера я видела моего бедного брата Пьера. Он был так расстроен, так удручен тем, что Валентину запретили свидания с ним: только матери, жены и сестры могут посещать заключенных. Сколько выстрадали мы за этот год! И когда кончатся наши страдания.

Боже, дай нам сил!

Москва, 16 октября 1826 г., суббота, утро. 23-го прошлого месяца, в четверг утром, я видела в последний раз моего брата Пьера. Мы думали, что последнее свидание с дорогим и несчастным другом переполнит чашу наших страданий. Но муж, который после нескольких тщетных попыток снова был на свидании у брата, до известной степени отвлек его от его горя и сделал менее мучительными последние минуты прощания. Мы оставались вместе около двух часов; каждый из нас сдерживался и, затаив горе, старался не внести смятения в душу другого. Всю тяжесть пережитого мы ощутили только расставшись. О, какое тяжелое это было состояние!

Я отправилась благодарить плац-майора и его дочь за все, что они сделали, чтобы облегчить наше положение и устроить более удобно наши свидания с братом. Благодарение Богу, что в крепости нашлось несколько благородных людей. Идя к ним, я сильно плакала. Один лакей, который, очевидно, принадлежал кому-то, бывшему в таком же положении, как мы, сказал мне: «Кажется, он для вас остановился». И я увидела, что Пьер смотрит на нас у двери своего каземата. Адъютант останови л его, поручив его часовому. Мы еще раз издали безмолвно простились взглядами; он вошел в свою тюрьму, а я, едва держась на ногах, с трудом дошла до дома Подушкина. Где и как увижу я вновь моего дорогого, горячо любимого брата. Мне кажется, что никогда я его так не любила, как со времени, случившегося с ним несчастья.

В тот же день, после обеда, мы покинули Петербург и после благополучного путешествия 26-го приехали сюда. Всех наших мы нашли здоровыми, но очень опечаленными.

19 октября, вторник. Сегодня неделя, как я рассталась с мужем. Он уехал в Колпь39, чтобы повидать Клеопатру40 и заняться делами Колпи, имения так запущенного, а также делами Ботова. Отсутствие мужа с каждым днем становится все ощутительнее для меня; каждая разлука с ним причиняет мне настоящее страдание, я считаю часы и минуты; возвращение его доставит мне большую радость, особенно, если с Божьею помощью он вернется здоровым. Я так боюсь за него. Последние недели в Петербурге он так плохо себя чувствовал; каждый день у него была лихорадка, и она так его истощила, и он так похудел, что те, кто его не видали некоторое время, находили, что он сильно изменился.

Я очень боюсь, как бы теперешняя сырая погода не повредила бы ему, как бы не вернулась к нему лихорадка; это привело бы меня в отчаяние. Теперешняя лихорадка весьма злокачественная, только и слышишь о потрясающих смертях. Вчера я навещала м-м Тучкову, которая потеряла единственного пятнадцатилетнего сына - последнее утешение несчастной вдовы. Положение ее очень тяжело; чувствуется душевная борьба между большим горем и глубокою религиозностью41.

О, если бы Господь поддержал ее; ей так нужна Его помощь. Она вызывает глубокую жалость; вчера после свидания с ней я была расстроена целый день. Господи, храни моего горячо любимого Валентина; я так боюсь, что он вернется больной. Сегодня я должна получить первое письмо от него; что-то принесет оно мне? О если бы это были добрые вести; я не могу представить ce6е, как бы я страдала, узнав, что Валентин болен. Меня пугают лихорадки этого времени года.

25 ноября, четверг, утро. Мы решительно обосновались в Москве. Мой муж назначен адъютантом кн. Голицына42 на время поездки его генерала заграницу. Это назначение не очень радует меня. Я предпочла бы провести зиму в Колпи.

Я лучше хотела бы, чтобы Валентин занялся приведением в порядок имения; это не мешало бы при наших затруднительных обстоятельствах. Так жить, как мы живем - больше нельзя. За эти 11 месяцев мы получили только 3500 рублей; и за это же время мы должны были снарядить в дорогу брата Пьера. Валентин должен был съездить в Одессу; поездка в Петербург и 5 месяцев жизни стоили нам тоже порядочно. Но Валентин не хочет заняться Колпью до тех пор, пока мама имеет какое-нибудь отношение за ней: неизбежные реформы могли бы быть неприятны ей. Мама хочет поселиться в Покровском, но, кажется, ей довольно трудно решиться на это. В результате наши денежные дела остаются все в том же положении, но это не беспокоит меня, потому что нельзя быть удовлетворенной во всех отношениях в этом мире, а по сравнению с другими у меня много преимуществу поистине не заслуженных мною.

Мы получили печальное известие, что 23-го прошлого месяца Пьер выбыл из Петербургской крепости, и мы не знаем, куда отправили его. Нас уверяют, что он в Финляндии, в крепости Свеаборг, под надзором коменданта Берга, прекрасного человека. Но это только говорят, и можно ли этому верить43. Судьба бедного брата очень беспокоит и волнует нас; да иначе и быть не может. Тем боле, что мы знаем от наших сестер из Иркутска, что Трубецкой и другиe отправлены в Нерчинск на работы, и что жена князя не получила разрешения следовать за ним туда. Все это грустно, очень грустно. Да поддержит Господь бедного брата!

1827 г. Колпь, 13 января, четверг. Итак, мы приехали в Колпь, как владельцы этого имения. Мы думаем провести здесь два месяца, так как муж намерен хорошенько ознакомиться с делами и привести их немного в порядок.

Имея 700 крестьян и 18000 для ежегодного расхода не мешает думать о своих финансах. Я очень хотела бы немного помочь в этом скучном деле, но чувствую себя неспособною к этому. Но все-таки я приложу все усилия к тому, чтобы установить порядок и экономию в моем хозяйстве.

Я во многих отношениях в восторге оттого, что я здесь. Во-первых, оттого, что деревенская жизнь, по-видимому, нравится Валентину, во-вторых оттого, что, не принимаясь за большие улучшения, мы можем составить себе представление о том, что мы имеем, и, наконец, я рада, что муж уехал из Москвы, ставшей для него невыносимой. Там все так потрясены и удручены всем тем, что приходится слышать.

Все принимают живое участие в страдальцах, осуждённых на каторгу, и принимают близко к сердцу то, что говорят о них. Глубокое впечатление произвело на меня решение бедной гр. Муравьевой, отправившейся в Нерчинский острог. Она навсегда распрощалась с семью своего мужа, со своею семъёю, своими тремя детьми! Что за прощание! Как человек может перенести это!44

[img2]aHR0cHM6Ly9zdW45LTI4LnVzZXJhcGkuY29tL3MvdjEvaWcyL1otcVRCeGN1SVFKcjM3Y01abW8zQl9TV0tvcWNNQUZUMWxJYmVyaVBBUmg5ekY1TUZQdW0yclpaR0lFaFdhajl1N0FpbDF4RnQwTkI3dnQwWlZXYjBWSXIuanBnP3F1YWxpdHk9OTUmYXM9MzJ4NDEsNDh4NjIsNzJ4OTMsMTA4eDE0MCwxNjB4MjA3LDI0MHgzMTEsMzYweDQ2Niw0ODB4NjIyLDU0MHg2OTksNjQweDgyOSw3MjB4OTMyLDEwODB4MTM5OSwxMTI5eDE0NjImZnJvbT1idSZjcz0xMTI5eDA[/img2]

П.И. Страхов с оригинала неизвестного художника. Павел Александрович Муханов. 1975 (оригинал не ранее 1827). Бумага, акварель. 18,3 х 14 см. Всероссийский музей А.С. Пушкина.

Павел Александрович Муханов (1797-1871), брат декабриста Петра Муханова. Секундант Пушкина в предполагавшейся дуэли с Соломирским. В 1827 г. штабс-капитан лейб-гвардии драгунского полка, адъютант графа П.А. Толстого, тогда командира 5-го пехотного корпуса в Москве.

В шестидесятых годах был попечителем варшавского учебного округа и фактически заведывал всем гражданским управлением Польши, в которое наместник, князь М.Д. Горчаков, человек военный, почти совсем не входил.

Своими бюрократическими методами управления Муханов возбудил к себе всеобщую ненависть; когда в 1868 г. он был уволен в отставку, ему пришлось тайно покинуть Варшаву, чтоб избежать готовившейся ему на вокзале кошачьей музыки; и во всех городах, через которые он проезжал, его встречали враждебными демонстрациями.

Впоследствии был членом государственного совета и председателем археографической комиссии; издал много ценных исторических документов - древних грамот, писем, указов и мемуаров.

[img2]aHR0cHM6Ly9zdW45LTQ5LnVzZXJhcGkuY29tL2ltcGcvYlJxSUpFdnE1Vk9ud1dET2hjeGZNNTVhbGc4TXFmVkxFUXBKcVEvYW9kYnlheHVJWW8uanBnP3NpemU9MTEyNXgxNDE2JnF1YWxpdHk9OTUmc2lnbj1lN2ZlY2QwOGIyMzFiYThmZWQ5MzBjYzNmYWQ0ZjczOCZ0eXBlPWFsYnVt[/img2]

Неизвестный художник. Портрет Сергея Ильича Муханова (1762-1842). 1820-е. Бумага, акварель, белила. 21,2 х 16,2 см; 34 х 25,5 см (с паспарту). Государственный исторический музей.

[img2]aHR0cHM6Ly9zdW45LTU0LnVzZXJhcGkuY29tL2M4NTYwMTYvdjg1NjAxNjUxNi9jNTQ0ZS9aYzVIZmEzZGlGTS5qcGc[/img2]

Неизвестный художник. Портрет генерал-майора, барона Антона Антоновича Дельвига (1778-1828). Первая четверть XIX в. Кость, акварель, гуашь. 6,5 х 5 (овал). Тульский областной историко-краеведческий и художественный музей.