[img2]aHR0cHM6Ly9zdW45LTYudXNlcmFwaS5jb20vcy92MS9pZzIvTjVKTWRWTTdXZm1VeS13QjN4dU1oMDM3V1M2ajR6c2tFYjZ6MUJyVnJ1cGw5SjJBamhQSHZLTE95VzBaRFE4Qktic1dRcjBSQnRXNmRKWkt4NkZDRm9WOS5qcGc/cXVhbGl0eT05NSZhcz0zMngzNyw0OHg1Niw3Mng4NCwxMDh4MTI2LDE2MHgxODcsMjQweDI4MSwzNjB4NDIxLDQ4MHg1NjIsNTQweDYzMiw2NDB4NzQ5LDcyMHg4NDMsMTA4MHgxMjY0LDExOTB4MTM5MyZmcm9tPWJ1JnU9TmtWdFZLOHN3X3BvVWpsMDBobElLNWc2dklkWnAwTnlqWFdmSFVJbnpUYyZjcz0xMTkweDEzOTM[/img2]

Портрет Софьи Михайловны Боратынской, рожд. Салтыковой, в первом браке баронессы Дельвиг. Дагерротип. Конец 1840-х.

Софья Михайловна Салтыкова

Роман с Каховским

По свидетельству современников, Софья Михайловна Салтыкова (1806-1866; в первом браке Дельвиг, во втором - Боратынская) была натурой пылкой, простодушной и не лишенной при этом тонкого ума. Ее отец, тайный советник Михаил Александрович Салтыков (1767-1851), происходил из знатного боярского рода, занимал положение при императорском дворе (был действительным камергером), входя в круг близких друзей Александра I.

Его характеристика, оставленная Ф.Ф. Вигелем в «Записках», рисует типичного представителя дворянства эпохи просвещения - человека образованного и начитанного; «исполненного многих сведений»; умевшего «тихо, умно и красно» говорить; не потерявшего красоту и миловидность лица в свои сорок лет.

Несмотря на противоречивый характер, склонный к меланхолии и даже «ипохондрии», Салтыков после отставки от службы вел активную общественную жизнь: был почетным опекуном Московского опекунского совета, членом Московского Английского клуба, вице-президентом Российского общества садоводства со дня его основания в 1835 году, членом литературного общества «Арзамас», посещал московские салоны. Он состоял в приятельских отношениях с Чаадаевым, князем П.А. Вяземским; встречался с Пушкиным и Батюшковым.

Салтыков был женат на дочери швейцарской француженки - Елизавете Францевне Ришар, не имевшей ни состояния, ни хорошей родословной, но обладавшей редким обаянием. От нее он имел двух детей - старшего сына Михаила и дочь Софью. Софья Салтыкова, лишившись рано матери, унаследовала от нее непосредственность и привлекательность. Выросшая под строгим наблюдением отца, Софья сохранила врожденные особенности своего живого характера.

В Петербургском женском пансионе Е.Д. Шретер, где воспитывалась и училась Софья Михайловна, преподавал поэт и писатель П.А. Плетнев - друг Пушкина и Дельвига, впоследствии профессор Петербургского университета и академик. Он сумел привить ученице огромный интерес к русской словесности. От Плетнева, ласково называвшегося воспитанницами Плетенькой, Софья была наслышана о Дельвиге, Боратынском, Рылееве, Бестужеве; с упоением читала их произведения и многие, наиболее полюбившиеся, заучивала наизусть. Кроме того, она интересовалась литературой на французском и немецком языке, прекрасно играла на фортепиано.

Более всего Софья Салтыкова любила поэзию Пушкина, который был для нее кумиром. Она знала наизусть все напечатанные его произведения, за что от Плетнева получила шутливое прозвище «Александра Сергеевна».

Пылкость и темпераментность юной Салтыковой с особой силой проявились в 1824 году в кратковременном романе с декабристом П.Г. Каховским, подробности которого хорошо известны по письмам Софьи Михайловны к подруге по пансиону Александре Николаевне Семеновой.

Все романы юной Софьи Салтыковой, так или иначе, были связаны с поэзией Пушкина. Пушкинские произведения становились неизменным и точным камертоном, заставлявшим биться в унисон сердца Софьи Михайловны и ее избранников. Вот как описывала Салтыкова в письме к Семеновой своего нового знакомого - Петра Каховского: «Ах, дорогой друг, что это за человек! Сколько ума, сколько воображения в этой молодой голове! Сколько чувства, какое величие души, какая правдивость! Сердце его чисто, как кристалл, - в нем можно легко читать, и его уже знаешь, повидав два или три раза.

Он также очень образован, очень хорошо воспитан, и хотя никогда не говорит по-французски, однако знает этот язык, читает на нем, но не любит его в такой мере, как русский; это меня восхитило, когда он мне сказал об этом. Русская литература составляет его отраду; у него редкая память, - я не могу сказать тебе, сколько стихов он мне продекламировал! и с каким изяществом, с каким чувством он их говорит! Пушкин и в особенности его «Кавказский пленник» нравятся ему невыразимо; он знает его лично и декламировал мне много стихов, которые не напечатаны и которые тот сообщал только своим друзьям».

Первое признание в любви между Салтыковой и Каховским происходило на фоне «Кавказского пленника» Пушкина, на языке поэтических иносказаний и недомолвок. «Он говорил мне в тот день множество стихов, - писала Софья, - я помогала ему, когда он что-то забывал; произнеся

Непостижимой, чудной силой
Я вся к тебе привлечена,

я едва не сделала величайшего неблагоразумия; если бы я не вышла из рассеянности и сказала бы то, что думала в тот момент, я погибла бы, - вот что это было:

Люблю тебя, Каховский милый,
Душа тобой упоена...

К счастию, я выговорила «пленник»; но, как сказала мне потом Катерина Петровна, я произнесла эти слова с такой выразительностью (чего я сама не заметила), что я не удивляюсь тому, что он тотчас ответил с сияющим видом и радостным голосом:

Надежда, ты моя богиня,
Надежда, луч души моей!

Затем он начал говорить о чувствах, но, видя, что я боюсь этого разговора, искусно перевел его на другой предмет, потом спросил, что я думаю о молодой особе, которая отдает свою руку мужчине, которого она не знает…»

После нескольких дней знакомства Каховский сделал предложение Софье и, несмотря на нежное расположение избранницы, получил отказ от ее отца. Молодые люди тут же были разлучены. Каховский, обнаружив страстность натуры, предложил юной возлюбленной побег из родительского дома и тайное венчание, грозя самоубийством. Однако Салтыкова, послушавшись благоразумного совета старшего брата, осталась глуха к отчаянным призывам отвергнутого жениха. В письмах того периода она жаловалась Семеновой на страдания, на невозможность будущей любви, на «непобедимый» страх перед мужчинами, на «дурную звезду», под которой ей суждено было родиться.

Через два года после тех событий Каховский окончил жизнь на виселице Петропавловской крепости в числе пяти казненных декабристов. К тому времени Софья Михайловна была замужем за бароном Антоном Антоновичем Дельвигом… 

Первое замужество

Незадолго до смерти Петра Каховского, П.А. Плетнев, принимавший дружеское участие в судьбе своей ученицы Софьи Михайловны Салтыковой, познакомил ее со своим другом - Антоном Антоновичем Дельвигом. Эта встреча, как и отношения с Каховским, была тоже пронизана поэзией Пушкина.

14 мая 1825 года Софья писала подруге Александре Николаевне Семеновой, рассказывая о Дельвиге, которого прекрасно знала по поэтическим произведениям и рассказам Плетнева. Теперь ее повествование было окрашено не «Кавказским пленником», как в случае с Каховским, а романом «Евгений Онегин»:

«…Может быть, я напишу тебе из Царского Села, я туда отправляюсь послезавтра, чтобы провести несколько дней у г-жи Рахмановой. Кстати, я познакомилась с Дельвигом у нее; он привез от Пушкина продолжение «Евгения Онегина» и читал нам его; это очаровательно; там есть детали еще более верные и более комические, чем в первой части; каждый стих достоин того, чтобы быть удержанным в памяти, это поистине восхитительно. Онегин поселился в деревне своего дяди, которого он похоронил и которого он является наследником; описание его деревенских соседей - верх естественности и в высшей степени комично.

Невозможно иметь больше ума, чем у Пушкина, - я с ума схожу от этого. Дельвиг - очаровательный молодой человек, очень скромный, но не отличающийся красотой мальчик; что мне нравится, - это то, что он носит очки, - это и тебе должно также нравиться. Так как он часто ездит в Царское Село, m-m Рахманова поручает ему свои письма ко мне, а я передаю ему мои ответы, которые он относит в точности. Он был у нас уже три раза и познакомился с моим отцом, который им очарован. Представь себе, что Плетнев рассказывает ему решительно все, так что Дельвиг вполне знаком с нами - с тобою и со мною…»

Через две недели после первого знакомства Дельвиг, сраженный обаянием Софьи Михайловны, сделал ей предложение. На тот раз отец Софьи, наведя справки и получив о молодом бароне самые лучшие отзывы, принял его предложение благосклонно. Софья Михайловна ответила жениху взаимностью в любви, о чем писала 5 июля 1825 года подруге, делясь неожиданным счастьем:

«С Дельвигом я забываю все мои горести, мы даже часто смеемся с ним. Как я люблю его, Саша! Это не та пылкая страсть, какую я чувствовала к Каховскому, что привязывает меня к Дельвигу, - это чистая привязанность, спокойная, восхитительная, - что-то неземное, и любовь моя увеличивается с каждым днем благодаря добрым качествам и добродетелям, которые я открываю в нем. Если бы ты его знала, мой друг, ты бы очень его полюбила, я уверена; мы много говорим о тебе. Свадьба наша будет, я думаю, в августе, а может быть, и в сентябре, - что более вероятно».

В том же письме Салтыкова упоминала о знакомстве с Евгением Боратынским: «Боратынский здесь, Антон Антонович с ним очень дружен и привез его к нам; это очаровательный молодой человек, мы очень скоро познакомились, он был три раза у нас, и можно было бы сказать, что я его знаю уже годы. Он и Жуковский будут шаферами у моего Антоши».

В следующем письме Софья мечтала о счастливой семейной жизни в кругу поэтов. Последнее обстоятельство льстило самолюбию девушки, влюбленной в русскую словесность. Она хотела видеть себя непосредственной участницей самых главных литературных событий: «...общество, которое я буду посещать, будет состоять из писателей; это восхищает меня: это именно тот круг, который я всегда желала иметь у себя, - и вот мое желание исполнилось».

Между тем Дельвиг, получивший согласие Салтыкова, писал родителям в начале лета 1825 года, прося благословения на свадьбу:

«Любезнейшие родители.

Благословите вашего сына на величайшую перемену его жизни. Я люблю и любим девушкою, достойною называться вашей дочерью: Софьей Михайловной Солтыковой. Вам известно, я обязан знакомством с нею милой сестрице Анне Александровне, которая знает ее с раннего детства. Плетнев, друг мой, был участником ее воспитания. С первого взгляда я уже ее выбрал и тем более боялся не быть любимым. Но, живши с нею в Царском селе у брата Николая, уверился, к счастию моему, в ее расположении.

Анна Александровна третьего дня приезжала с братом в Петербург и, услышав от Софьи Михайловны, что отец ее Михайла Александрович говорит обо мне с похвалою, решилась открыть ему мои намерения. Он принял предложения мои и вчера позволил поцеловать у ней ручку и просить вашего благословения. Но просил меня еще никому не говорить об этом и отложить свадьбу нашу до осени, чтобы успеть привести в порядок свои дела. Он дает за нею 80 тысяч чистыми деньгами и завещает сто тридцать душ.

Вы, конечно, заключите, что богатство ее небольшое, зато она богата душою и образованием, и я же ободрен прекрасным примером счастливого супружества вашего и тетушки Крестины Антоновны. Между тем я ищу себе места, которое бы могло приносить мне столько, чтобы мы ни в чем не нуждались. Когда вы позволите мне исполнить лучшие желания души моей, то я уведомлю об этом маменьку крестную и тетушек.

Признаюсь вам, я так занят ею, что не знаю, что писать вам, как не об ней, об моем счастии. Я бы желал вам описать ее, но лучше вы сами ее увидите: вы верно полюбите ее. Я сказал ей, что вы, папенька, были больны, и она с необыкновенным участием разделяет мое прискорбие и обещалась мне молиться Богу за ваше здоровье. Будьте здоровы, любезнейшие родители, и обрадуйте вашим священным, родительским благословением покорного сына. Барон Дельвиг. 2-го июня 1825 года. Петербург».

Несмотря на противоречивое настроение отца Софьи Михайловны, в течение месяца несколько раз менявшего отношение к будущему зятю, 30 октября 1825 года свадьба Дельвига и Салтыковой все-таки состоялась. Евгений Боратынский писал, обращаясь к другу:

Ты распрощался с братством шумным
Бесстыдных, бешеных, но добрых шалунов,
С бесчинством дружеским веселых их пиров
И с нашим счастьем вольнодумным.

Благовоспитанный, степенный Гименей
Пристойно заменил проказника Амура,
И ветреных подруг, и ветреных друзей,
И сластолюбца Эпикура.

Теперь для двух коварных глаз
Воздержным будешь ты, смешным и постоянным;
Спасайся, милый!.. Но, подчас,
Не позавидуй окаянным!

Софья Михайловна и Антон Антонович Дельвиги

В замужестве за Антоном Антоновичем Дельвигом Софья Михайловна вела столичную светскую жизнь. Современники отмечали, что молодые супруги производили странное впечатление соединением противоположных характеров: флегматичный, хладнокровный поэт, а рядом с ним его двадцатилетняя жена - особа горячая, увлекающаяся и вспыльчивая.

Мечта Софьи о вхождении в литературное общество полностью сбылась. В небольшой квартире Дельвигов, снимавшейся в одном доме с воспетой Пушкиным А.П. Керн, Софья Михайловна принимала цвет литературных кругов: Пушкина, Боратынского, Плетнева, Гнедича, Одоевского, Веневитинова, Мицкевича, Подолинского, Сомова, Титова, Илличевского, Деларю, других поэтов и писателей. Письма Софьи, адресованные к неизменной подруге Семеновой-Карелиной, являются уникальным материалом для создания биографических портретов представителей золотого века русской литературы.

Софья стала не просто хозяйкой поэтической гостиной Дельвигов, но самым активным участником ее интеллектуальной жизни. С Дельвигом они вместе читали и обсуждали новые произведения, готовили публикации в альманахе «Северные цветы», издателем которого в то время был Антон Антонович. Софья помогала мужу переписывать стихи и прозу, доставлявшиеся авторами, держала с ним корректуру. Одним словом, она полностью окунулась в издательскую жизнь и познала в ней толк. Позднее эти знания в некотором роде пригодились, когда в 1850-х годах, спустя 20 лет после смерти первого мужа, Софье Михайловне пришлось договариваться об условиях издания его сочинений.

Боратынский и Дельвиг... Эти имена в памяти потомков стоят вместе, олицетворяя дружбу двух поэтов-единомышленников пушкинской эпохи:

Еще две тени: бедный Дельвиг, ты,
И ты, его товарищ, Баратынский!
Отечеству драгие имена,
Поэзии и дружеству святые!
Их музы были две сестры родные,
В них трепеталася душа - одна!

Такими словами характеризовал после смерти Дельвига и Боратынского их союз В.К. Кюхельбекер, рассматривавший поэзию не иначе как жертвенное служение, пророчество в мире «безумных толп». Именно так понимали свое предназначение и Пушкин, и Дельвиг, и Боратынский, и другие члены вольного объединения «Союза поэтов», скрепленного единством взглядов на творчество и саму жизнь.

Боратынский встретился с Дельвигом в 1819 году, когда, исключенный из Пажеского корпуса, приехал в Петербург для прохождения службы. Дельвиг взял Боратынского под свое покровительство и приобщил к поэтическому творчеству. Нам нет необходимости подробно прослеживать историю их дружбы, которая была неоднократно описана, но непременно надо еще раз упомянуть о ней в связи с последующими событиями, связанными с Софьей Михайловной Дельвиг и Сергеем Аврамовичем Боратынским.

В 1826 году Евгений Боратынский, получив офицерский чин, решил оставить военную службу и подал в отставку. В ту пору он жил в Москве, а чета Дельвигов писала ему письма из Петербурга: «Зачем подал в отставку, зачем замыслил утонуть в московской грязи? ...Вырвись поскорее из этого вертепа! Тебя зовут Слава, Дельвиг и в том числе моя Сонинька, которая нуждается в твоем присутствии, ибо без него Дельвиг как будто без души, как Амур, Грации и все тому подобное без Венеры, то есть без красоты».

В одном из писем 1826 года Антон Дельвиг сообщал Боратынскому: «Твой брат Сергей у нас. Он очень напоминает моего Евгения. Мы им, однако ж, не очень довольны. Все еще церемонится».

На всех братьев Евгения Боратынского распространялась любовь Дельвига в виде отблеска священной дружбы. Одному из них, Ираклию, Дельвиг посвятил идиллию «Цефиз». Сергей тоже вошел в его семью как близкий и родной человек, напоминавший обликом милого сердцу друга - Евгения. Однако Сергей Аврамович не чувствовал себя в гостеприимном доме Дельвигов непринужденным, он «церемонился». Причиной тому была молодая, очаровательная хозяйка – Софья Михайловна...

Являясь центром притяжения друзей мужа, Софья Дельвиг благосклонно принимала их ухаживания, порой позволяя себе маленькие романы и сердечные увлечения. А.Н. Вульф, приятель Пушкина, покоритель женских сердец и неисправимый волокита, в конце 1820-х годов в дневнике описал Софью и ее светский образ жизни: «Между тем я познакомился в эти же дни... с Софьей Михайловной Дельвиг, молодою, очень миленькой женщиною лет 20. С первого дня нашего знакомства показывала она мне очень явно свою благосклонность, которая мне чрезвычайно польстила, потому что она была первая женщина..., которая кокетничала со мной, и еще оттого, что я так скоро обратил на себя внимание женщины, жившей в свете и всегда окруженной толпой молодежи столичной».

Софья Дельвиг для друзей мужа олицетворяла высшую женственность и обаяние, являя собой своего рода образ Прекрасной Дамы, требующий поклонения. Она привлекала внимание поэтов не только миловидностью и непосредственностью, но искренней восторженностью перед русской литературой, о которой свидетельствуют ее письма к подруге:

«…Ты должна была получить Стихотворения Пушкина: в них много пьес, которые ты знаешь, - сообщала Софья 13 января 1826 года Карелиной о первом собрании стихотворений Пушкина, - но есть также и новые для тебя. Подумай обо мне, читая их, как я думаю о тебе, когда перечитываю то, что мне особенно нравится. Я мысленно делю свои наслаждения с тобою и вижу отсюда удовольствие, с которым ты будешь читать эти прелестные вещи. Никто более тебя не в состоянии их чувствовать.

Заметь «Сожженное письмо» и «Ночь»; одно смотри в Элегиях, а другое в Подражаниях древним. Это прелесть необыкновенная. Еще из мелких его стихотворений восемь стихов, кажется, прекрасные: Я верю, я любим, для сердца нужно верить. Что за чувство, что за стихи! Ничего нет принужденного: все прекрасно - послания его, элегии, Подражание Алкорану - прелесть. Сколько восхитительных минут доставляет мне этот очарователь-Пушкин! Скажи мне свое мнение о вещах, которые тебе больше понравятся... Мой муж в настоящий момент совсем не занимается поэзией, т.е. мы много занимаемся вместе чтением, но он не написал ни одного стиха в продолжение двух месяцев; это потому, что он был занят «Северными цветами», которые скоро появятся, и потом одним делом, которое ему поручили в его Канцелярии…»

Друзья Дельвига посвящали Софье свои произведения. Среди них - Плетнев, Илличевский, Сомов, Деларю. Плетнев обращался к Салтыковой в сонете («С. М. С-ой. (Сонет)»), напечатанном в 1826 году в «Северных цветах» по случаю ее замужества:

Была пора: ты в безмятежной сени
Как лилия душистая цвела,
И твоего веселого чела
Не омрачал задумчивости гений.
Пора надежд и новых наслаждений
Невидимо под сень твою пришла
И в новый край невольно увлекла
Тебя от игр и снов невинной лени.
Но ясный взор и голос твой и вид, -
Все первых лет хранит очарованье,
Как светлое о прошлом вспоминанье,
Когда с душой оно заговорит,
И в нас опять внезапно пробудит
Минувших благ уснувшее желанье.

При всей уравновешенности характера, Дельвиг часто страдал из-за стремления жены нравиться всем окружавшим мужчинам. В свою очередь, Софья была чрезвычайно ревнива и, по словам родственников, устраивала мужу «сцены» без всякой на то причины. Лишь рождение в 1830 году дочери Елизаветы привнесло в семью Дельвигов спокойствие и умиротворение, и все внимание молодые родители сосредоточили на младенце.

Второе замужество

Из писем Софьи Михайловны Дельвиг (урожденной Салтыковой) узнаем, что Сергей Боратынский, брат поэта, был влюблен в нее на протяжении ряда лет, но открылся в том лишь после смерти Антона Дельвига. Поспешность его признания сразу после похорон привело вдову в негодование, но уже спустя полгода состоялось тайное венчание. О нем Софья не решилась сообщить ни своим родственникам, ни Дельвигам, ни друзьям. В тот период в ее душе боролись сложные чувства: боль недавней утраты, нежелание возвращаться с дочкой в отцовский дом, страх из-за внезапной потери капитала и возможной бедности.

Как всякая импульсивная натура, она переживала горе остро и бурно, что позволяло быстрому его сгоранию. В тот момент в ее жизни появился Сергей Боратынский. Очевидно, молодой человек с курчавыми волосами и пылавшими из-под очков темными глазами (он, как и Дельвиг, носил очки) трогал воображение молодой вдовы. Софья Михайловна писала Карелиной, что «минутная слабость» решила ее судьбу, и она «не могла получить от нетерпеливого Сергея отсрочки, которая требовалась хотя бы приличием». «Он боялся, чтобы» Софья «не ускользнула от него, он хотел с этим покончить, чтобы быть более спокойным».

Сергей Боратынский не был убежден, что Софья долго останется свободной, потому поспешил с предложением «руки и сердца». Его опасения имели под собой вполне конкретные основания. О.С. Павлищева писала мужу в начале мая 1831 года: «Баронессу Дельвиг я видела только два раза, она не любит, чтобы ее посещали, - женщины, разумеется. Но она всегда со своим кузеном Сапуновым и Сомовым, и видели, как она кокетничала в церкви с Резимоном».

Боратынский не был единственным претендентом на руку Софьи Михайловны. Спустя два месяца после смерти мужа она получила предложение выйти замуж за М.Л. Яковлева.

Смерть Дельвига 14 января 1831 года застала Сергея Аврамовича Боратынского в вяжлинском имении, где он начинал врачебную практику после окончания Медико-хирургической академии. В Тамбовском архиве сохранилось его прошение от 20 февраля того года на имя тамбовского губернатора И.С. Миронова с ходатайством об увольнении с должности кирсановского уездного лекаря. Рассмотрев ходатайство, губернатор счел объяснения вполне основательными, чтобы удовлетворить просьбу. Видимо, к тому времени Сергей получил письмо О. Сомова, в котором по просьбе Софьи Михайловны сообщалось о смерти Дельвига. Так или иначе, несколько месяцев спустя, в мае, Сергей сделал предложение Софье Дельвиг и добился ее согласия.

Софью Михайловну мучило чувство вины за поспешное решение снова выйти замуж, о чем она сообщала подруге из усадьбы Мара. Она сбивчиво рассказывала о повороте судьбы, перенесшем ее из шумной столицы в неизвестную тамбовскую «деревню»; о родственниках нового мужа и о нем самом - человеке замечательном; о сложных и противоречивых чувствах, переполнявших в то время ее впечатлительную душу:

«…Здесь приняли меня с распростертыми объятиями, - равно как и мою маленькую Лизу, которую окружают заботами и вниманием, самыми трогательными. Мать Сергея, его две сестры и тетка (сестра его матери) - вот лица, составляющие наше общество; они меня любят, - это видно, они мне это свидетельствуют тысячью вниманий, - тем не менее я страдаю смертельно, мой друг! Я умерла для всех, так как все, конечно, меня презирают.

Я оплакиваю втайне моего мужа, я не решаюсь оплакивать его перед теми, кто окружает меня: несмотря на их деликатность, я чувствую, что это причинило бы им боль. Я не в состоянии буду любить этого, как любила того. Никогда! Я его ценю, я его уважаю, я привяжусь к нему больше, я это чувствую, но ты понимаешь, страдаю ли я, ты это, конечно, понимаешь! И семейство: оно доброе, очень доброе, но оно не такое, как то!

Когда я буду спокойнее, я опишу тебе подробнее тех, кто меня окружает; пока же следует, чтобы ты знала, что мой муж - молодой человек моих лет, добрый, чувствительный, немного подозрительный и ревнивый, но деликатный. С детства он выказывал склонность к медицине, - это его призвание, он ей предался и изучил ее глубоко; в прошлом году он выдержал в Москве экзамен на врача, а теперь готовится к тому, чтобы в будущем году держать экзамен на доктора, после чего, если он не решит служить, он вернется на житье в деревню, в которой у него есть часть в 300 душ, как и у его трех братьев. У него здесь достаточная практика, больные по соседству обращаются к нему; он также и акушер; но так как он врач по призванию, он не берет ничего за это, - что и правильно…»

Вскоре жизнь принесла Софье Михайловне много хлопот по воспитанию рождавшихся детей: Александры, Михаила, Софьи, Анастасии. Предаваться угрызениям совести стало некогда, да и поздно. Однако и во втором замужестве она продолжала поддерживать отношения с первой свекровью - Любовью Матвеевной Дельвиг, с которой находилась в переписке и которую, по ее словам, почитала как родную мать.

Родственники Дельвига болезненно восприняли второй брак Софьи: «называли ее притворщицею», «находили ее замужество чуть ли не преступлением». Кузен поэта Дельвига, Андрей Иванович Дельвиг, предчувствовал «грустную жизнь» своей родственницы, поскольку видел, что Софья и Сергей имели схожие характеры: «Но еще больнее было мне то, что зная ее вспыльчивость и также пылкий характер ее второго мужа, я предвидел для нее грустную жизнь, так как она была избалована необыкновенным добродушием и хладнокровием ее первого мужа.

Женщина, у нее служившая и остававшаяся в Петербурге, подтвердила мое мнение. Она мне рассказала, что Боратынский был в Петербурге у С.М. Дельвиг в первый раз на другой день моего отъезда из Петербурга, что вскоре, как выражалась эта женщина, у них дошло до ножей, и что С.М. Дельвиг очень сожалела о моем отъезде. Конечно, она сожалела, думая, что мои советы могли быть ей полезны для того, чтобы отделаться от Боратынского, которого стоило видеть один раз, чтобы понять всю пылкость страсти, к какой он может быть способен».

Отец Софьи Михайловны был против ее второго замужества, считая, что «простой лекарь» не достоин выбора дочери, принадлежавшей к высшему аристократическому обществу. Его оскорбляло незавидное материальное положение нового зятя, и он фигурально предрекал молодоженам, что они «умрут под забором» от нищеты.

Поэт Евгений Боратынский - один из немногих, кто отнесся к свадьбе брата и вдовы друга с должным пониманием. Он старался поддержать Софью Михайловну: «Мой удел – любить вас, любезная Софи, и если вы были любезны мне как жена друга, я не меньше буду любить вас как жену брата... Вам я должен представляться прежде всего судьей; но вы несправедливы ко мне, дорогая Софи, если думаете, будто я упрекаю вас в том, что вы не похоронили свою молодость под вечным трауром, что вы вновь открыли свою душу для надежды, что вы составили счастье моего брата... Вы дали счастье одному, вы осчастливите другого, это предоставляет вам двойное право на мою привязанность».

Сергей и Софья поселились в тамбовском имении. Первое время они жили в усадьбе Мара с родственниками Сергея – его матерью, тетушкой Екатериной Федоровной и двумя незамужними сестрами Софьей и Натальей. Преобладание женского общества накладывало особый отпечаток на быт и отношения между членами семьи, поэтому Софья Михайловна скоро начала страдать из-за уединения в кругу новых родственников. Привыкшая во время первого замужества жить самостоятельно в светском обществе, она с трудом привыкала к патриархальным традициям дома Боратынских.

Она жаловалась Карелиной: «...я вовсе не счастлива в его семействе; я вынуждена жить в нем, в ожидании того, когда наши средства позволят нам выстроить отдельный дом... В течение трех лет, что я поселилась здесь, я никуда не выезжала; я веду очень уединенную жизнь, будучи или беременною, или кормя детей...; мы тоже мало кого принимаем у себя: соседей у нас хоть и много, но лишь немногие ездят к нам, так как моя свекровь почти всегда находится в состоянии глубокой ипохондрии и не любит видеть у себя гостей.

Два или три семейства ... доставляют нам иногда приятные дни; это люди довольно приличные... Это наши знакомые - семейство Устиновых, муж и жена, прекрасные люди, хотя и ограниченные; Кривцов и его жена, – он человек весьма умный, светский и вполне замечательный; она - особа 36-38 лет, прекрасно знающая свет, в котором она постоянно жила, добрая... Наконец, Чичерин и его жена, молодая чета, весьма счастливая. Чичерин - человек превосходного воспитания и отличного ума…»

Столичное общество с любопытством наблюдало за переменой жизни Софьи, некогда пользовавшейся скандальным успехом. Злые языки стали распространять слух о ее несчастном замужестве. Павлищева писала в 1835 году: «Она живет с мужем, как собака с волком. Он, под предлогом посещения больных, целыми месяцами не бывает дома... Он ее чубуком бьет беспрестанно».

Своеобразно истолковывались сообщения Софьи Михайловны о «глубокой ипохондрии» Александры Федоровны Боратынской, за которой в свете окончательно закрепилась слава умалишенной. Однако если в этом вопросе следовать сообщениям Софьи Михайловны, то можно заподозрить, что все ее родственники и она сама страдали этой «болезнью». Слово «ипохондрия» встречается в ее письмах очень часто.

К примеру, в марте 1825 года, она писала по поводу грустного настроения, связанного с разрывом с Каховским: «Моя ипохондрия очень уменьшилась, но желание покинуть Петербург и свет, с тем чтобы провести всю свою жизнь в деревне, не покидает меня». Слова Софьи Салтыковой о желании навсегда уединиться в деревне, неосторожно высказанные в минуты душевного уныния, стали пророческими и через пять лет воплотились в жизнь.

Софье Михайловне не удалось сохранить хорошие отношения с родственниками второго мужа, о которых она восторженно отзывалась в первом письме из Мары. Жизнь Боратынских в деревне была наполнена другими, не совсем понятными ей, ценностями. В то же время она быстро обрела союзницу в лице жены Евгения Боратынского - Настасьи Львовны, человека близкого ей круга.

Известно, что Настасья Львовна полностью разделяла критические настроения Софьи по отношению к свекрови, что обсуждалось женщинами с большими предосторожностями в тайной, порой зашифрованной, переписке. В свою очередь Александра Федоровна, Софья, Наталья Боратынские и Екатерина Федоровна Черепанова не в состоянии были понять эмансипированных устремлений Софьи Михайловны, слишком непохожей на них характером и ново-светским образом жизни.

По материалам книги Марины Климковой «Край отеческий…» История усадьбы Боратынских» (СПб., 2006).

[img2]aHR0cHM6Ly9zdW45LTQ3LnVzZXJhcGkuY29tL3MvdjEvaWcyL0hlWHFsWkt3dUhJZWJaRkhyOEVlN1NHaUl2RExpSFRhSy1oX1NWUE5mVlRyWmhVYnNLbGY5MWppM2hFNDlGZ3RiOHBZSmRGR1F6c1p6UHUtRXBCdjdidUEuanBnP3F1YWxpdHk9OTUmYXM9MzJ4NTQsNDh4ODAsNzJ4MTIxLDEwOHgxODEsMTYweDI2OCwyNDB4NDAyLDM2MHg2MDMsNDgweDgwNCw1NDB4OTA1LDY0MHgxMDczLDcyMHgxMjA3LDEwODB4MTgxMCwxMDgzeDE4MTUmZnJvbT1idSZ1PVE4ai1TVDJoSGZWWUJ4Sjh5eFlfa2hURnFiR3pjUmwtZTlzVnUtZUIyS1kmY3M9MTA4M3gxODE1[/img2]

Хрисанф Данилович Бровкин. Портрет Елизаветы Антоновны Дельвиг. Тамбов. Начало XX в. Фотобумага, картон, фотопечать. 6,3 х 10,4 см. Кирсановский краеведческий музей.

[img2]aHR0cHM6Ly9zdW45LTI1LnVzZXJhcGkuY29tL2ltcGcvN05qZFhTVHlzdkR6c2dYTW01U2NwcUV1YW5adGdaVFRnbjNVLVEvYkJTN0NNdWZTOFEuanBnP3NpemU9MTQ5N3gyMTMzJnF1YWxpdHk9OTUmc2lnbj01OWFhYjlkZjIwMGY0OTEwYTU3YjJjNGM0NzMxM2E0MSZ0eXBlPWFsYnVt[/img2]

И. Ильинский. Портрет Елизаветы Антоновны Дельвиг, дочери поэта А.А. Дельвига. Кирсанов. Последняя треть XIX в. Фотопечать, бумага, картон. 14,0 x 10,0; 16,6 x 10,6 см. Кирсановский краеведческий музей.

[img2]aHR0cHM6Ly9zdW45LTc3LnVzZXJhcGkuY29tL2ltcGcvUkRxX2pXYXpUSkIyMWV6WGRmTGRpWW9QdXV0MlduMG1zRGkxbmcvM1N5VVA4akFpcjQuanBnP3NpemU9MTY0OHgyMTYwJnF1YWxpdHk9OTUmc2lnbj1hNzU2M2JlOTExNDg3YTc5N2M1NTE0NzZmOWM5ZTI3OCZ0eXBlPWFsYnVt[/img2]

Елизавета Антоновна Дельвиг со своей воспитанницей Лёлей Черкасовой. 1910. Фотобумага, фотопечать. 8 х 10,3 см. Кирсановский краеведческий музей.