* * *
В самой Москве силы декабристов во второй половине 1825 года постепенно возросли. Здесь вновь возобновил связи с декабристами М.Ф. Орлов, приехавший из Киева в сентябре. Правда, М.Ф. Орлов со времени Московского съезда Союза благоденствия формально вышел из состава тайной организации, однако он и после этого не прекратил революционной деятельности и не порвал идейной близости с декабристами. Члены Северного и Южного общества возлагали на него сокровенные надежды и не сомневались, что в нужный момент он придёт к ним на помощь.
К этому же времени относится попытка Пущина вернуть к деятельности М.А. Фонвизина, в связи с чем руководитель Московской управы ездил в сентябре 1825 года в его подмосковное имение, расположенное в Крюкове. Рассказывая о своём свидании с М. Фонвизиным, Пущин сообщил следователям, что он «ему (Фонвизину. - И.П.) говорил о распространении общества в Петербурге, о котором знал поверхностно чрез письма Рылеева. Предположений действовать тогда ещё решительных не было и потому сие не входило в наш разговор».
М. Фонвизин, подтвердив, что в сентябре 1825 года к нему приезжал Пущин, пытался придать их разговору безвинный характер, поскольку де «общество... в это время меня... уже не занимало, то и не входил я в дальнейшие рассуждения». Поведение М. Фонвизина в декабрьские дни серьёзно ставит под сомнение его утверждение и скорее можно полагать, что М. Фонвизин обещал Пущину содействие.
Событием первостепенной важности для декабристов-москвичей явился приезд Н.М. Муравьёва, который всколыхнул деятельность Московской управы северян. Официальным предлогом для четырёхмесячного отпуска Н. Муравьёва по службе явились «болезненное состояние» его жены и хозяйственные дела. 12 сентября 1825 года Н. Муравьёв вместе с женой выехал из Петербурга в Москву. Отсюда он отправил Александру Григорьевну к её матери в село Тагино Орловской губернии, а сам занялся делами тайного общества. В организаторской работе ему активно помогал презус Московской управы Пущин.
В историографии существует точка зрения, согласно которой Н. Муравьёв, будучи осенью 1825 года в Москве, принимал все меры к тому, чтобы сорвать предполагавшееся покушение Якубовича на Александра I. Один из авторов, разделяющих это мнение, объясняет поведение Н. Муравьёва тем, что «он пытался вне Петербурга найти себе сторонников и организовать противодействие начавшейся в обществе непосредственной подготовке к открытому выступлению».
Мы не можем полностью согласиться с такой оценкой деятельности Н. Муравьёва в Москве и приписываемыми ему сепаратистскими настроениями. Серьёзным контраргументом против этого мнения является то, что Н. Муравьёв действовал не по своему усмотрению, а по указанию Думы Северного общества. В одном из показаний Н. Муравьёв сообщил: «Будучи в Москве, я говорил с членами Фонвизиным, Пущиным, Семёновым, Митьковым и Нарышкиным по поручению Думы...»
Основным предметом разговоров была информация о замышляемом покушении Якубовича на жизнь Александра I и об отношении к этому руководства Северного общества. Н. Муравьёв на следствии рассказал об этом совещании следующее: «Приехав в Москву, я посетил Пущина, Нарышкина, Семёнова и Митькова, который только что возвратился из чужих краёв и подал в отставку по причине болезни. Павел Колошин и Горсткин, как я узнал от Пущина, Семёнова и Нарышкина, совершенно отстранились от дел общества и поэтому не участвовали в совещании.
Я пригласил также г. Фонвизина, который жил в своей деревне под Клином, приехать в Москву. Я представил им всё дело и назвал Якубовича. Все сии члены полагали не допускать его до исполнения сего намерения. Г-н Фонвизин сказал, что хотя он уверен в душе своей, что Якубович не исполнит сего, но что долг наш ему в том воспрепятствовать. Сверх того, - прибавил он, - общество, по моему мнению, может сделать одну только хорошую вещь - разойтись...
...Полковник Нарышкин, который был отпущен на 28 дней в своё имение в Крым, обещался проездом заехать в Южную Думу и уведомить её также о сём, дабы испросить её советов, каким образом предупредить сие, не подвергая опасности существование общества».
Отчётливо представляя опасность быть заподозренным в благожелательном отношении к замышляемому цареубийству, Н. Муравьёв всячески обелял и оправдывал себя перед следователями. Но и сквозь вуаль защитных аргументов можно разглядеть подлинный смысл его обращения к декабристам-москвичам, заключающийся в том, что Н. Муравьёв хотел выяснить их отношение к предложению Якубовича. И в этом случае он действовал по поручению Думы.
Из показания Н. Муравьёва следует, что сами участники совещания без какого-либо нажима со стороны представителя Думы Северного общества высказались против замысла Якубовича, хотя при этом не исключается, что и Н. Муравьёв разделял их мнение. Главное, что страшило декабристов в предложении Якубовича, - это боязнь преждевременного выступления. Отсюда становится понятным, почему Рылеев уговаривал Якубовича отсрочить исполнение его замысла хотя бы на год.
Показание Н. Муравьёва позволяет сделать ещё одно чрезвычайно важное наблюдение. Утверждая, что его общение с москвичами-декабристами было следствием решения Думы «требовать совета главнейших членов всего общества», Н. Муравьёв не оставляет сомнения в том, что Дума адресовалась через него к московским членам одного с ним тайного общества, а не к членам «Практического союза». Отсюда логически следует (и это подтверждается фактами), что руководители северян считали Московскую управу функционирующей.
Небезынтересно в связи с этим заметить, что нестойкие и непоследовательные члены Московской управы: П. Колошин, И. Горсткин, А. Тучков, А. Семёнов, продолжали связи с тайным обществом лишь через «Практический союз», не присутствовали на совещаниях активных членов управы.
Сообщение Н. Муравьёва о предложении Якубовича совершить цареубийство должно было приблизить декабристов-москвичей к революционной практике. Как писал Оболенский, члены Думы, считая, что «Якубович мог действительно привести в исполнение своё намерение и что поступок его нанесёт единственно вред, если мы оным не воспользуемся... определили истребовать о сём мнение наших московских членов и стараться сколь возможно приготовиться к решительным действиям, если мы не успеем уговорить его отложить совершенно намерение своё». Нет сомнения, что об этом говорил москвичам и Н. Муравьёв и тем самым способствовал дальнейшей активизации их деятельности.
Кроме того, Н. Муравьёв оказал серьёзное идейное воздействие на московских декабристов. Он вынужден был признаться на следствии, что оставил в Москве один экземпляр «предполагаемой мною конституции, который отдал Пущину, чтобы переписать оный». Пущин же показывал его Штейнгейлю (он мог это сделать примерно до середины ноября 1825 года, так как позже Штейнгейль выехал в Петербург) «и по возвращении им мне оного отдал г-ну Кашкину, у которого он остался по случаю отъезда моего в отпуск в Петербург».
Проведением совещания и распространением нового варианта конституционного проекта не ограничилась деятельность Н. Муравьёва в Москве. Н. Муравьёв поставил перед собой задачу вернуть в тайное общество выдающегося деятеля декабристского движения М.Ф. Орлова и с этой целью дважды посетил его. «Кажется, в октябре, - писал М. Орлов, - приезжал ко мне Никита Муравьёв. Вот существо нашего разговора, который впрочем был очень краток. Он мне сказал, что я всеми уважаем и что он уверен, что я сохранил все прежние мои мысли. Я ему отвечал, что я всё тот же что и был.
Он у меня спросил, не намерен ли я опять просить действительной службы? Я ему отвечал, что обстоятельства мне сего не позволяют. Он мне сказал, что обстоятельства общие делаются всякий день смутнее, что государь намерен поселить гвардию, что ежели к сему приступят, гвардия взбунтуется. Я ему отвечал, что ежели это и правда, то поселение будет делаться по полкам и, следовательно, возмущения быть не может. Тут наш разговор был прерван и после я его не видел до 8 ноября, в который день, возвращаясь уже назад в Москву, он у меня обедал со многими посторонними людьми и говорено ничего не было».
Для сравнения приведём рассказ Н. Муравьёва об этом же: «Я заезжал также к г. Орлову, который с первых слов, видя, что я говорю с ним как с сочленом, отвечал мне: вы знаете ли, что я не принадлежу уже более вам и и не знаю даже, из кого состоит теперь общество ваше? Я отвечал ему: несмотря на то, Северная Дума желает иметь ваше мнение и рассказал ему всё обстоятельство, не называя однако ж никого. Г. Орлов был также мнения, что не должно его (Якубовича. - И.П.) допускать никаким образом до исполнения сего намерения».
Как легко убедиться из сопоставления двух показаний, Орлов осветил только одну сторону разговора - необходимость подготовки вооружённого выступления, которую опустил Н. Муравьёв. Вместе с тем Орлов умолчал о том, что представитель северян информировал его о предполагавшемся цареубийстве.
Согласно договорённости, достигнутой на совещании членов Московской управы Северного общества под руководством Н. Муравьёва, Нарышкин, используя двадцативосьмидневный отпуск, по пути в Крым заехал в Киев для встречи с руководителями Южного общества и с Трубецким. Эта поездка представителя Московской управы Северного общества к южанам - ещё одно свидетельство единства декабристского движения.
В Киеве Нарышкин пробыл около двух суток и встретился с С. Трубецким, Бурцовым, Лорером, С. Муравьёвым-Апостолом, Бестужевым-Рюминым, Давыдовым и Волконским. Кроме намерения Якубовича совершить цареубийство, шёл разговор о подготовке вооружённого выступления и о некоторых вопросах социально-политических преобразований в России. М. Муравьёв-Апостол говорил: «Бестужев-Рюмин открыл Нарышкину намерение Южного общества начать действие в течение 1826 года и ввесть в России республиканское правление, на что Нарышкин был против того и другого».
В другом случае М. Муравьёв-Апостол, пользуясь информацией Бестужева-Рюмина, сообщил: «Нарышкин был против мнения Пестеля на счёт разделения земли (la loi agroire), он хотел, чтобы выборы были основаны на имуществе». Трудно усмотреть в поведении и высказываниях Нарышкина, что он руководствовался решением совещания (сентябрь 1825 года) членов Московской управы Северного общества и конституционным проектом Н. Муравьёва.
Поездка Нарышкина подтвердила южанам факт существования Московской управы тайного общества и повысила живой интерес к Москве. Следует сказать, что и северяне и южане в своих планах революционного выступления отводили Москве и москвичам-декабристам большое место. Особое внимание она начинает привлекать в ноябре 1825 года, когда стала реально ощущаться потребность в мобилизации сил для совершения государственного переворота.
Руководители Северного общества более конкретно представляли состояние дел в Москве и не переоценивали возможности декабристов-москвичей. Оставляя за Петербургом роль центра революционного выступления, члены Думы, разрабатывая план действия, поручили Оболенскому «сообщить членам Московской управы: дабы они сами занялись сим планом и сообщили нам свои о сём мысли».
Видимо, взаимосвязано с этим намерение Трубецкого во второй половине ноября 1825 года по пути из Петербурга в Киев заехать в Москву к Пущину. Можно предполагать, что Дума Северного общества надеялась, что москвичи-декабристы в момент революционного выступления в Петербурге сумеют активно поддержать его своим идейным воздействием на передовое дворянство Москвы и воспрепятствуют контрреволюционному выступлению 5-го корпуса, расквартированному в Москве и её губернии.
В планах революционных действий декабристов-южан Москва занимала определённое место летом 1823 года в связи с Бобруйским вариантом, летом 1824 года в связи с Белоцерковским вариантом и летом 1825 года в связи с Лещинской попыткой восстания.
Наиболее полно было определено место и значение Москвы в государственном перевороте в планах руководителей Васильковской управы. Революционные войска южных армий не только должны были форсированным маршем достигнуть Москвы, но и способствовать учреждению там Временного правления и провозглашению конституции.
Для защиты завоевания военной революции из частей, выступивших на стороне декабристов, под Москвой предусматривалось организовать военный лагерь. Расчёты южан на серьёзную помощь декабристов-москвичей основывались на явно преувеличенном представлении об их силе. Однако, если принимать во внимание, что в конце ноября 1825 года в Москве сосредоточился значительный отряд декабристов, эти расчёты не покажутся уж такими надуманными.
Учитывая тот интерес, который южане проявляли к Москве и её декабристам, становятся понятными настоятельные попытки Бестужева-Рюмина в декабре 1825 года получить разрешение съездить в отпуск в Москву и намерение Ф. Вадковского, через которого Пестель и Директория поддерживали связи с ячейкой южан в Москве, посетить «белокаменную» в начале 1826 года.
Видимо, с начала ноября до первых чисел декабря 1825 года в Москве находился близкий к Северному обществу Д. Завалишин, который встречался с Н.Н. Оржицким и А.И. Одоевским. Тогда же А. Одоевский сделал попытку вовлечь в тайное общество своего двоюродного брата В.Ф. Одоевского. Кроме родственных отношений, поводом для таких разговоров со своим двоюродным братом А. Одоевскому послужило письмо, адресованное В.Ф. Одоевскому В.К. Кюхельбекером. Ранее они вместе в течение почти двух лет издавали «Мнемозину».
Письмо было конспиративного характера, и содержащиеся в нём намёки позволяют истолковать их как предложение вступить в тайное общество. В.К. Кюхельбекер приглашал В.Ф. Одоевского оставить замкнутый круг философствующих друзей (намекая на кружок «любомудров») и присоединиться к «подлинному делу». Не изменяет сути дела то обстоятельство, что сам Кюхельбекер в момент обращения к В.Ф. Одоевскому не был ещё формально членом Северного общества, куда его Рылеев официально принял в конце ноября 1825 года.
В.К. Кюхельбекер, приехавший в Петербург в апреле 1825 года, очень скоро вошёл в круг литераторов, связанных с тайным обществом. Его письменное обращение к В.Ф. Одоевскому и действия А.И. Одоевского в Москве напоминают попытку А.А. Бестужева «прощупать» П.А. Вяземского. Оба эти факта свидетельствуют о настойчивом желании членов Думы расширить состав участников тайного общества за счёт популярных литераторов.
На общем фоне оживления деятельности тайных обществ определённое значение имело посещение в конце ноября 1825 года М. Орлова Нарышкиным и Митьковым. Первый из них, вернувшись из поездки на Юг, по всей вероятности, специально был у Орлова, чтобы ввести его в курс дела. Митькова же вызвал к себе М. Орлов. По показаниям Митькова трудно установить точную дату их встречи, но, думается, она произошла буквально накануне получения в Москве известия о смерти Александра I. Не исключено, что именно это сообщение и было причиной встречи М. Орлова и Митькова.
Весть о кончине Александра I широко распространилась в Москве, видимо, 29-30 ноября. Как показывал Завалишин, «в Москву известие о кончине пришло поздно и вслед же за сим уже из Петербурга на другой же день получено известие о восшествии царевича».
Неожиданная смерть Александра I прозвучала для декабристов как призыв и сигнал к открытому выступлению. Известно, что почти во всех своих тактических планах они связывали начало восстания со смертью монарха. Поэтому сама жизнь вносила решительные коррективы в согласованные между представителями Южного и Северного обществ сроки общего выступления и толкала декабристов в обстановке междуцарствия на незамедлительное восстание.
Так же была воспринята весть о смерти Александра I и членами Московской управы. Не остаётся сомнения, что между наиболее активными и влиятельными членами управы сразу же по получении этого сообщения были проведены совещания. Надо думать, что в результате их было принято решение о поездке Пущина в Петербург. Провожали презуса Московской управы Семёнов и Митьков. Можно согласиться с мнением Г.Е. Киселёва, что тогда же Пущин поручил выполнять свои обязанности по обществу Степану Михайловичу Семёнову.
По пути из Москвы в Петербург Пущин заезжал ненадолго в деревню к М. Фонвизину, чтобы проинформировать его о событиях и принятых решениях. Возможно, он хотел также посоветоваться относительно того, какую реальную помощь смогут оказать москвичи в случае выступления своих товарищей в Петербурге. Перед отъездом в столицу Пущин, как установил Ю.Г. Оксман, передал П.А. Вяземскому на хранение свой знаменитый портфель с бумагами, среди которых был и рылеевский вариант конституции Н. Муравьёва.
Сам этот факт чрезвычайно симптоматичен. Он свидетельствует о том, что Пущин хорошо понимал сложность положения и отдавал себе отчёт, зачем он едет в Петербург. В этот момент отъезд из Москвы руководителя местной декабристской управы, безусловно, ослаблял последнюю. Однако Пущин и его товарищи по управе, видимо, считали, что он нужнее в Петербурге.
Правда, к тем, кто остался в Москве, присоединился Якушкин, который приехал туда 8 декабря и сразу энергично включился в революционную деятельность. Сложная и напряжённая обстановка в стране, вызванная междуцарствием, заставила москвичей-декабристов активизировать личные связи и чаще проводить совещания по вопросам революционных действий. Центрами, где обычно в начале декабря 1825 года собирались декабристы, стали квартиры Нарышкина, Фонвизина и Митькова. Сюда приходили и приезжали не только члены тайного общества, но и близкие к ним люди для того, чтобы узнать и обсудить новые известия и слухи о событиях в Петербурге и в стране.
Об одном из таких собраний, состоявшемся на квартире Нарышкина, мы читаем в воспоминаниях его племянника А.И. Кошелева. «Не забуду никогда, - писал мемуарист, - одного бывшего в то время разговора, что нужно сделать в Москве в случае получения благоприятных известий из Петербурга. Один из присутствующих на этих беседах к[нязь] Николай Иванович Трубецкой... адъютант графа П.А. Толстого, тогда командовавшего корпусом, расположенным в Москве и его окрестностях, брался доставить своего начальника, связанного по рукам и ногам».
Ещё более ценные сведения о деятельности декабристов в Москве в самый напряжённый момент 1825 года содержатся в «Записках» И.Д. Якушкина. Приехав в Москву, Якушкин кроме Фонвизиных и Алексея Шереметева нашёл и многих других членов тайного общества: полковника Митькова, полковника Нарышкина, Семёнова, служившего в канцелярии князя Голицына, Нелединского, адъютанта цесаревича и многих других.
«Мы, - писал Якушкин, - иногда собирались или у Фонвизиных или у Митькова. На этих совещаниях все присутствовавшие члены, казалось, были очень одушевлены и как будто ожидали чего-то торжественного и решительного. Нарышкин, недавно приехавший с Юга, уверял, что там всё готово к восстанию и что южные члены имеют за себя огромное число штыков. Митьков с своей стороны также уверял, что петербургские члены могут в случае нужды рассчитывать на большую часть гвардейских полков».
Естественно, что в раскалённой атмосфере ожидания революционного взрыва в столице письма Пущина вызывали живую реакцию у декабристов в Москве. Приехав в Петербург утром 9 декабря, Пущин сразу же посетил Рылеева и в тот же вечер участвовал на совещании при обсуждении вопроса о действиях членов тайной организации «в случае новой присяги». В Петербурге Пущину стало ясно, что ни о каком возвращении в Москву в данный момент не могло быть и речи. Однако положение дел в Москве не могло не беспокоить руководителя управы, и 12 декабря Пущин написал письмо С. Семёнову и Павлу Колошину. В письмо к последнему Пущин вложил записочку Митькову.
Как показывал на следствии Трубецкой, «по приезде сюда из Москвы Пущина в начале сего декабря месяца, он говорил, что надобно бы написать в Москву к некоторым членам, чтобы они приехали сюда. Тут же говорил, что надобно бы написать и г[енерал]-м[айору] Орлову, прибавя, что неужели же он не приедет, и дополнив, что г[енерал]-м[айор] Орлов и без того думал сюда приехать, о чём и просил совета у брата своего Алексея Фёдоровича».
В письме к С. Семёнову Пущин информировал своего заместителя о подготовляемом восстании в Петербурге и недвусмысленно давал понять о желательности приезда в столицу М. Орлова. В этом письме говорилось: «Когда вы получите сие письмо, всё будет решено... Мы всякий день вместе у Трубецкого (или с Трубецким, не помню) и много работаем... Нас здесь 60 членов... Мы уверены в 1 000 солдатах, коим внушено, что присяга, данная императору Константину Павловичу, свято должна наблюдаться... Случай удобен; ежели мы ничего не предпримем, то заслуживаем во всей силе имя подлецов... Покажите сие письмо Михайлу Орлову».
Существенное дополнение к тексту письма содержатся в «Записках» И.Д. Якушкина. Пущин, по свидетельству мемуариста, писал, «что они в Петербурге решились сами не присягать и не допускать гвардейские полки до присяги; вместе с тем Пущин предлагал членам, находившимся тогда в Москве, содействовать петербургским членам, насколько это будет для них возможно».
Немаловажны данные, сообщённые по этому поводу Митьковым и М. Фонвизиным. Они засвидетельствовали единодушно, что Семёнов «всем им порознь показывал письмо коллежского асессора Пущина об отречении его императорского величества цесаревича, нежелании гвардии присягнуть государю Николаю Павловичу и намерении общества сим воспользоваться».
Таким образом, до того, как письмо Пущина было передано Фонвизиным по просьбе Семёнова М. Орлову (о чём речь будет идти далее), с ним познакомились главнейшие члены управы. О письме Пущина поздно ночью 15 декабря через Алексея Шереметева узнал Якушкин. Нельзя не разделить удивления Якушкина, что М. Фонвизин, зная об этом письме, в течение дня не сообщил ему столь важных известий.
Надо отдать должное Якушкину, он проявил в этот момент большое политическое чутьё и завидную настойчивость. Он понял, что дорог был каждый час. И потому, «несмотря на то, что было уж за полночь, мы с Алексеем Шереметевым, - рассказывал в «Записках» Якушкин, - поехали к Фонвизиным; я его разбудил и уговорил его вместе с нами ехать к полковнику Митькову, который мне казался человеком весьма решительным; мы его также разбудили. Надо было определить, что мы могли сделать в Москве при теперешних обстоятельствах».
На этом экстренном совещании у Митькова участники его занялись выработкой и обсуждением плана действий. Наиболее активную позицию занимал, видимо, Якушкин. Он предложил Фонвизину надеть свой генеральский мундир, «отправиться в Хамовнические казармы и поднять войска, в них квартирующие, под каким бы то ни было предлогом». Сам он вместе с Митьковым брался ехать к начальнику штаба 5-го корпуса полковнику Гурко, состоявшему ранее в Союзе благоденствия, и уговорить его действовать заодно.
«Тогда при отряде войск, выведенных Фонвизиным, в ту же ночь мы бы арестовали корпусного командира графа Толстого и градоначальника московского князя Голицына, а потом и других лиц, которые могли бы противодействовать восстанию», - излагал Якушкин дальнейший план действий. В то же время Алексею Шереметеву поручалось как адъютанту командира 5-го корпуса от его имени передать приказ войскам, расположенным в окрестностях Москвы, немедленно идти в город. «На походе Шереметев, полковник Нарышкин и несколько офицеров, служивших в старом Семёновском полку, должны были приготовить войско к восстанию, и можно было надеяться, что, пришедши в Москву, они присоединились бы к войскам, уже восставшим».
При этом необходимо отметить, что излагаемый Якушкиным план революционных действий в Москве составлялся до получения известия о поражении декабристов в Петербурге. Тем не менее даже неудача в столице, как полагал Якушкин, не должна была остановить его исполнение. «Если бы предприятие петербургским членам удалось, то мы нашим содействием в Москве дополнили бы их успех; в случае же неудачи в Петербурге мы нашей попыткой в Москве заключили бы наше поприще, исполнив свои обязанности до конца и к тайному обществу, и к своим товарищам», - так рассуждал Якушкин.
Однако вспышка революционного энтузиазма актива москвичей-декабристов, воодушевлённых Якушкиным, оказалась слабой, и трезвый расчёт показал нереальность его предложений. Проговорив до четырёх часов утра, «мои собеседники, - пишет Якушкин, - единогласно заключили, что мы четверо не имеем никакого права приступать к такому важному предприятию». Правда, участники совещания у Митькова, расходясь, решили в тот же день вечером вновь собраться у него и «пригласить на это совещание Михайлу Орлова».
Видимо, после совещания у Митькова Якушкин не поехал домой, а вместе с М. Фонвизиным отправился к М. Орлову. У него утром 16 декабря они узнали о приезде в Москву из Петербурга генерал-адъютанта Комаровского «с приказанием привести Москву к присяге Николаю Павловичу». Одновременно были получены первые сообщения о восстании и его поражении в Петербурге.
16 декабря 1825 года в Москве состоялась присяга новому императору. Тем не менее договор о собрании у Митькова оставался в силе, и Фонвизин в связи с этим попросил Якушкина «побывать у Орлова и привезти его вечером к Митькову».
Выполняя просьбу М. Фонвизина, Якушкин вечером того же дня посетил М. Орлова. К этому времени слухи о событиях в Петербурге приобрели уже во многом конкретность. «Приехав к Орлову, - вспоминает Якушкин, - я сказал ему: «Eh bien, general, tout est fini». Он протянул мне руки и с какой-то уверенностью отвечал: «Comment fini? Ce n'est que le commensement de la fin». Приглашение Якушкина поехать к Митькову М. Орлов отклонил, ссылаясь на болезненное состояние. Не трудно догадаться, что это было простой отговоркой.
У Орлова на квартире состоялась встреча Якушкина с Мухановым, которая привлекла особое внимание следственной комиссии, поскольку явилась исходным моментом предложения о цареубийстве. Взволнованный известиями о поражении восстания декабристов в Петербурге, Муханов уже у Орлова говорил: «Это ужасно лишиться таких товарищей; во что бы то ни стало надо их выручить: надо ехать в Петербург и убить его».
Якушкин лучше, чем кто-либо другой, смог понять и оценить состояние Муханова. Подобные чувства родили и у него осенью 1817 года точно такой же порыв. Может быть, эти воскресшие на какой-то миг чувства и побудили Якушкина принять предложение Орлова захватить к Митькову незнакомого ему и его товарищам по управе Муханова. Разговор о намерении Муханова поехать в Петербург с целью покушения на жизнь Николая I не прекращался и в дороге. При этом Якушкин не отговаривал своего собеседника. У Митькова они встретили М. Фонвизина, Нарышкина, С. Семёнова и Нелединского-Мелецкого. Рассказав присутствующим о том, что ему было известно о восстании в Петербурге, Муханов вновь повторил своё предложение убить Николая I.
Этот вновь возникший в декабристской среде и вторично в Москве план цареубийства не получил одобрения. Да и сам Муханов не вселил к себе доверия со стороны актива Московской управы. Тем не менее он ещё раз был у Семёнова и Митькова. Вполне возможно, что эти посещения были связаны с дальнейшим обсуждением его предложения.
Но декабристы в Москве в конце концов избрали тактику выжидания, показавшую их самообречённость. Правда, ещё к некоторым из декабристов доносились именные обращения руководителей восстания на Сенатской площади, но они походили уже на свет потухшей звезды. Так, 17-18 декабря дошли до Орлова через Свистунова и Ипполита Муравьёва-Апостола вести от Трубецкого. Свистунов передал Орлову письмо от Трубецкого от 13 декабря, в котором его приглашали приехать в Петербург. А Ипполит Муравьёв-Апостол рассказал о письме С. Трубецкого к его брату С. Муравьёву-Апостолу, которое он уничтожил.
В ожидании арестов участники тайных обществ жгли компрометирующие бумаги. Беспощадный огонь московских каминов поглотил массу ценнейших документов, среди которых был и последний вариант конституционного проекта, переданного Пущиным для ознакомления и переписывания Кашкину.
21 декабря был арестован в Москве М. Орлов. Не случайно именно с него правительство начало расправу с декабристами-москвичами. Вслед за Орловым были арестованы Нарышкин, М. Фонвизин, Митьков, С. Семёнов, Якушкин и их товарищи по организации. Московская управа Северного общества и «Практический союз» перестали существовать.
