Иван Горсткин

Д. Мурашов

Иван Николаевич Горсткин родился 12 мая 1798 года. Его отцом был тульский помещик Николай Петрович Горсткин, а матерью Елизавета Ивановна, в девичестве Озерова. Отец Горсткина - среднепоместный дворянин владел 650 душами крестьян мужского пола в Тульском, Богородицком и Крапивенском уездах Тульской губернии.

Горсткины принадлежали к старинному, столбовому, дворянству. Первый из них служил «воеводой в войсках великого князя Василия Васильевича Темного» и был «убит в сражении с татарами под Белевым, 5 декабря 1437 года». В 1628 году еще один Горсткин, Тимофей Иванович, упоминался в числе дворян по тверскому городу Белый. Сам Николай Петрович возводил свой род к боярину Якову Ивановичу Горсткину, возможно родному брату Тимофея Ивановича, владевшему в 1620 году поместьями в Вологодском уезде.

В 1796 году Н.П. Горсткин был внесен в шестую часть Дворянской родословной книги Тульской губернии. В Пензенской губернии первые владения Горсткиных (села Вражское и Голодяевка Чембарского уезда) относятся к 1782 году (4 ревизия).

В июле 1814 года, 20 числа, шестнадцатилетний Иван Горсткин после окончания пансиона при Московском университете был зачислен юнкером в 4-й резервный батальон Лейб-гвардии егерского полка, а 31 июля переведен непосредственно в егерский полк. Командиром полка был легендарный К.И. Бисторм.

В эти дни овеянные славой егеря, победители Наполеона, возвращались из-за границы. Участники сражений Отечественной войны под Смоленском и Бородино, заграничных походов под Лейпцигом и Кульмом прибывали морем из Шербурга (Франция) под Санкт-Петербург в район Ораниенбаума, Петергофа, Стрельни и Ропши. Здесь находились их временные квартиры. На них они простояли до 27 августа 1814 года. Затем вместе с другими частями гвардейского корпуса егеря церемониальным маршем через специально возведенную триумфальную арку, приветствуемые императором Александром I, вошли в Петербург.

Мечтавший о военной славе, слушая рассказы ветеранов, юнкер Иван Горсткин мог получить ее летом 1815 года. Во время Венского конгресса, занимавшегося политическим устройством Европы, Наполеон неожиданно высадился во Франции и на сто дней вернул себе власть. Александр I повелел гвардии двинуться в поход. Он начался 28 мая 1815 года. Лейб-гвардии Егерский полк через Царское село, Лугу, Великие Луки и Полоцк шёл на Вильно (современный Вильнюс - прим. авт.). Однако в июне 1815 года англичане и немцы разбили армию Наполеона под Ватерлоо. Гвардии было приказано возвращаться назад.

О порядках в лейб-гвардии егерском полку тех лет полковая история говорит: «Суровый педантизм, прямое и убежденное отношение к делу, «военный фанатизм», если так можно выразиться, и строгие, подчас жестокие наказания за всякий проступок, - вот характерные черты службы того времени».

Летом 1817 года гвардия участвовала в маневрах между Петергофом и Ораниенбаумом, а в октябре, в Москве, приняла участие в закладке храма Христа Спасителя. Во второй столице России егеря находились до августа 1818 года. Будучи в Москве, И.Н. Горсткин получил чин прапорщика. Здесь же был принят в Союз Благоденствия.

«В 1818 году, - отвечал Горсткин на следствии в 1826 году, - я был принят в тайное общество в Москве Александром Муравьевым. Цель оного была изложена в «Зеленой книге», и я в оной ничего не нашел противозаконного. Действий моих в пользу общества не было никаких. Денежных пожертвований я не делал, членами никого не принимал, даже о тайне сей не говорил».

И.Н. Горсткин сильно лукавил. В 1818 году он был одним из самых активных участников только что созданного Союза Благоденствия. В общество он вступил в компании сослуживцев по лейб-гвардии егерскому полку: вместе с В.С. Норовым, Ф.П. Панкратьевым, А.А. Челищевым. Фамилия Горсткина упоминается в Записке о Союзе Благоденствия А.Х. Бенкендорфа, тогда начальника Штаба Гвардейского корпуса, направленной в мае 1821 года Александру I. Записка составлена по доносу библиотекаря Гвардейского генерального штаба М.К. Грибовского, входившего в Коренную управу - руководство Союза Благоденствия.

«Действия сего общества в 1818 году получили новую деятельность, и число членов возросло более двухсот. - Указывалось в ней. - Мало-помалу привлечено множество офицеров Главного штаба, из полков же наиболее в Измайловском, бывшем Семеновском, Егерском, Московском, конной гвардии и гвардейской артиллерии».

Примечательнейшие по ревности: Бурцов, фон-дер-Бриген, два Колошина, Оленин, Копылов, Кутузов, Горсткин, Нарышкин, Корсаков и другие; из посторонних: Николай Тургенев, полковник Глинка и Семенов (молодой человек, служивший в канцелярии министра князя Голицына, занимавший место секретаря в тайном обществе и руководимый Тургеневым и Глинкою).

Председатель и блюститель Коренной управы Союза Благоденствия С.П. Трубецкой на следствии называл И.Н. Горсткина председателем управы в лейб-гвардии егерском полку, а член Союза Благоденствия П.И. Колошин среди лиц, тесно общавшихся с представителями Коренной управы Александром и Никитой Муравьёвыми, Евгением Оболенским, Иваном Пущиным, Сергеем Трубецким.

Между строк своё участие в заседаниях Коренной управы Союза Благоденствия подтверждал и сам Горсткин: «Вскоре потом гвардия выступила в Санкт-Петербург, где прошло, может быть, полгода, об обществе и слуху не было. Потом стали у некоторых собираться, сначала охотно, потом с трудом соберется человек десять, я был раза два-три у князя Ильи Долгорукова, который был, кажется, один из главных в то время, у него Пушкин читывал свои стихи.

Все восхищались остротой. Рассказывали всякий вздор, читали, иные шептали и все тут; общего разговора никогда нигде не бывало; съезжались как бы по должности. Под конец вовсе не съезжались; бывал я на вечерах у Никиты Муравьева, тут встречал частехонько лица, отнюдь не принадлежавшие обществу; скоро все это надоело, и понемногу свидания прекратились».

Поручик И.А. Долгоруков - это председатель и блюститель наряду с С.П. Трубецким Коренной управы Союза Благоденствия. Поручик Н.М. Муравьёв - член Коренной управы, будущий автор декабристской конституции. Оба они прославлены А.С. Пушкиным в его знаменитых стихах о декабристах: «Витийством резким знамениты, // Сбирались члены сей семьи, // У беспокойного Никиты, // У осторожного Ильи».

Почему же И.Н. Горсткин вступил в Союз Благоденствия?

«Я в свою очередь заплатил дань неопытности, - писал он на следствии, - вступил в общество Союза благоденствия. Причины:

1-е. Предложивший мне оное (полковник Гвардейского генерального штаба А.Н. Муравьев - прим. авт.) владел всеобщею доверенностию, был привлекателен и во всей гвардии имел репутацию отличнейшую; уважен был не только равными и младшими, но и начальники некоторым образом всегда в нем видели (как мне казалось) образцового офицера. Одно знакомство такого человека уже восхищало. Мне все в нем нравилось.

2-е. Желание иметь связи, как тогда уверяли, что без связей ничего не добьемся по службе и что большей частию либо масонством, либо другим каким мистическим обществом; люди, помогая друг другу на пути каждого пособиями, рекомендацией и проч., взаимно поддерживали себя и тем достигали известных степеней в государстве преимущественно перед прочими.

3-е. Общество, мне предложенное, составляли люди во всех отношениях хорошие, образованные, одаренные умом и всеми качествами, неминуемо долженствующими привлечь молодого человек, едва способного ценить оными! Последняя причина и чуть ли не самая главная - тщеславие, чтоб сказать: и я в обществе, была мода на это Союз, все за честь поставляли быть в нем. Кто ожидался, что из него выйдет!.. Обязанность моя состояла в том, чтоб отыскивать молодых людей, приготовлять их к вступлению в общество (тут я должен благодарить бога: ни одной жертвы в жизнь свою не завлек, ни один на меня не станет плакаться, никто никогда мной принят в общество не был, потому что вскоре и сам был разочарован)».

Иначе: И.Н. Горсткин вступил в Союз Благоденствия из-за карьеры, желания быстрейшего продвижения по службе, а когда этого не произошло - разочаровался и вышел из общества. Думается, что здесь (в отличие от прошлого раза) Иван Горсткин душой не кривил. Он действительно хотел быстрой карьеры с помощью тайного общества. Только здесь для правильного понимания важен нюанс, который может быть не замечен после бурного XX века - столетия войн и революций: Союз Благоденствия как тайное общество создавалось для содействия анонсированным Александром I после Отечественной войны внутренним реформам - введению представительного правления и отмене крепостного права. «Намерение императора освободить крестьян от крепостной зависимости, - писал Сергей Трубецкой, - должно было иметь противниками почти всех помещиков.

Членам общества предстояло теперь неусыпное действие для направления общего убеждения в необходимости этой меры». Разговоры о «свободе крестьян» в 1817-1818 годах «раздавались» во всех «гостиных» Москвы, а ведущие члены «союза Благоденствия А.Н. Муравьев и Н.И. Тургенев сочинили специальные записки по самым острым российским проблема, предназначенные для императора или высших правительственных лиц».

Поэтому нет ничего удивительного, что в Союзе Благоденствия И.Н. Горсткин не увидел что-либо противозаконного. «Главные надежды общества, - писал Горсткин, - состояли в том, что со временем многие из членов оного займут известные места в государстве, народ образуется к тому времени, общее мнение родится, и тогда нечувствительно вещи примут лучший, будто, оборот, на каковой предмет и положено было непременным правилом служить, невзирая ни на какие неприятности, ежели б кому оные причинены быть могли».

В 1820 году Иван Николаевич Горсткин оставил Союз Благоденствия. Сам он рассказывал об этом так: «…в Москве в отпуску, Александр Муравьев спрашивал меня: «Что у вас делается в Петербурге?» Я ему отвечал, что ничего не знаю и ни с кем сношения не имею и зачем в обществе, не понимаю. На сие он отвечал: «Ваши петербургские хитрят, отдаляются от назначенной цели, почему я общество оставляю и советую всем, мною принятым, то же сделать». Убежденный сими словами и особенно его примером, я от общества отошел и порвал со всеми всю связь».

И.Н. Горсткин вновь не договаривает. Как руководитель одной из управ, он прекрасно знал положение дел в обществе и имел информацию о разладе, внесенным в него П.И. Пестелем. Вспоминая об этом, Сергей Трубецкой писал: «В половине 1819 года блюститель Коренного союза Трубецкой уехал за границу. На место его был избран Долгорукой. В начале 1820-го приехал в Петербург Пестель и во многих бывших собраниях восставал против образа действия и духа союза Благоденствия, объявляя при этом, что он устава его не принял и продолжает свое действие сообразно первому уставу. Он находил, что действие С. Б. так медленно, что нельзя определить, когда оно достигнет предполагаемой цели».

Пестель предлагал отказаться от тактики медленного захвата власти и настаивал на военной революции - перевороте с участием армии. Он критиковал конституционную монархию и агитировал за республику. Активные действия Пестеля раскололи Союз Благоденствия и привели к его ликвидации в январе 1821 года на московском съезде общества.

А.Н. Муравьев был противником военной революции. Видимо, таким же противником был и И.Н. Горсткин.

Приведенный им диалог - отголосок Петербургского совещания на квартире Ф.Н. Глинки, где обсуждались данные вопросы.

Итак, Горсткин ушел из общества, когда понял, что оно из организации, содействующей правительству, превращается в тайный союз, ему противостоящий. Отчасти в таком развороте декабристов к радикальным методам политической борьбы был виноват сам Александр I. Он подарил им надежду на преобразования, а затем сам же от них отказался. Александр Михайлович Муравьёв, дальний кузен Александра Николаевича Муравьёва, принявшего Горсткина в тайное общество, вспоминал:

«27 марта 1818 г. на открытии сейма в Варшаве» он (Александр I - прим. авт.) сказал представителям Польши: «Порядок, бывший в вашей стране, позволил немедленно установить тот, который я вам даровал, прилагая на практике принцип свободных учреждений, не перестававших быть предметом моих забот, и спасительное действие каковых я надеюсь с помощью божией распространить на все области, Провидением вверенные моим попечениям».

Эти слова были восприняты с жадностью. Занятый всецело Европой, бросаясь с одного конгресса на другой, находясь под влиянием Меттерниха, он отрекся от своих благородных и великодушных предположений. Польша получила конституцию, а Россия в награду за свои героические усилия в 1812 г. получила - военные поселения!

/…/ Бессилие законов, которые не были собраны и которые никто не мог знать, лихоимство, продажность чиновников - вот печальное зрелище, представляемое Россией».

В начале 1820-х годов И.Н. Горсткин женился. Его супругой стала Елизавета Григорьевна Ломоносова, родная сестра лицейского товарища А.С. Пушкина дипломата Сергея Григорьевича Ломоносова. В декабре 1822 года у них родилась дочь Елизавета. Горсткин погрузился в семейную жизнь. Он ушел с военной службы (октябрь 1821 года), стал жить в Москве, а с июля 1824 года - служить в гражданской канцелярии московского военного генерал-губернатора Д.В. Голицына. При отставке Горсткину был присвоен чин поручика.

В Москве в 1821-1823 годах декабристских организаций не было. Наряду с Горсткиным в ней проживали бывшие участники Союза Благоденствия Колошин, Тучков, Якушкин, братья Фонвизины, которые поддерживали дружеские связи с членами Северного общества, но не более того.

В марте 1824 года в Москву из Петербурга на постоянное место жительства переехал И.И. Пущин, член Северного общества. Он получил должность судьи московского надворного суда. В январе 1825 года в Москву приехал с целью создания ячейки Северного общества еще один его член Е.П. Оболенский. Пущин создал в Москве Практический союз, а Оболенский - управу Северного общества. Члены Практического союза брали на себя обязательства отпустить на волю своих дворовых людей, а члены управы Северного общества - участвовать в его деятельности.

Создание Практического союза произошло на квартире Горсткина. Скрывая этот факт на следствии, Иван Николаевич придал ему вид ничего не значащей истории: «…ко мне приехали: Пущин, Нарышкин, Тучков, Семеновых двое, Степан и Алексей, Кашкин и Колошин, виноват, Колошина не было. «Мы к тебе приехали узнать, согласен ли ты на одну вещь!» - сказал Пущин, - а ежели уже и на это не согласишься, то докажешь, что ты не благоразумием ведом, как всегда хвастаешь, а самой предосудительной личной выгодой». - Говорите - посмотрим». - «Дай слово (мы все дали друг другу слово оное), что через несколько лет всех дворовых людей своих выпустишь на волю и будешь стараться, чтоб все знакомые твои тебе последовали».

Я отвечал: «Чтоб вам доказать, что в истинную пользу и в настоящем добром деле я не менее вашего способен чувствовать - я согласен»; зачали толковать, когда положить срок; все условились и положено было пять лет сроку. Это было говорено в марте. После всего видел Колошина, который мне изъявил одинаковое со мой негодование, что никак не отделаешься от людей, которые впоследствии сделали нам столько зла, не нам - семействам нашим! «Ну! Так и быть, утешим их, отпустим дворовых с хлеба долой».

Свое членство в московской ячейке Северного общества И.Н. Горсткин категорически отрицал, хотя С.Н. Кашкин прямо говорил, что «во время пребывания князя Оболенского в Москве он еще принял в общество в моем присутствии господина Горсткина (советника Московского губернского правления)». Об общении с Евгением Оболенским Горсткин писал: «Я был весьма удивлен его посещению, тем больше, что во время пребывания его в Москве он у меня ни разу не был. С большой поспешностью он мне говорит: «Я уверен, что, невзирая на счастливое положение твое, ты не простыл к добру и пользе общей!»

Я засмеялся, видя его в той же юности, в какой его знал лет пять тому назад, но не извлекая из того ничего предосудительного, кроме брожения идей, ни на чем не остановившихся. Я ему отвечал, что мне странно слышать это, я всегда исполняю обязанности, как должно, и чего от меня он хочет. «Ты всегда был эгоист, как тебе не стыдно, надобно действовать, тем более, что ты имеешь состояние» - «Да какого действия вы от меня хотите?» - «Ну, братец, ты шутишь, прощай, я уверен, что ты все тот же и проч.» С этим он уехал. Вскоре я увидел потом Пущина, который с усмешкой спросил, был ли у меня Оболенский. Я отвечал, что был и не знаю, зачем, наврал по обыкновению вздор. «Нет, брат, не отделаешься - с крепостными дворовыми людьми изволь расставаться».

Исследователи считают, что, отрицая свое участие в Северном обществе, организовавшем восстание на Сенатской площади, Горсткин тем самым отводил от себя обвинение в причастности к нему, так как это грозило серьёзным наказанием. Но на самом деле И.Н. Горсткин был членом московской управы Северного общества. Как таковой он показан и в биографическом справочнике «Декабристы».

Но может, Горсткин не хитрил, и он действительно, будучи членом Практического союза, не был членом Северного общества? Это вытекает из его принципиального неприятия тактики насильственного переворота, военной революции, что он продемонстрировал в 1820 году. А Оболенский предлагал ему именно это! «Ты все тот же», - сказал князь, прощаясь с Горсткиным.

Показательно, что следствие также не установило членство И.Н. Горсткина в Северном обществе: «…в феврале 1825 года действительно приходил к нему князь Оболенский с предложением возобновить действия общества, но он от того решительно отказался, почему Оболенский с неудовольствием уехал».

В «Алфавите членам бывших злоумышленных тайных обществ», составленном правителем дел Следственного комитета А.Д. Боровковым, Горсткин также не указан как член Северного общества, хотя его членство в Практическом союзе не оспаривается.

Новость о восстании декабристов на Сенатской площади И.Н. Горсткин узнал в пятницу 18 декабря 1825 года в Москве, через четыре дня после мятежа. На следствии он назвал выступление «ужасным». Еще через неделю, 27 декабря фамилия Горсткина впервые прозвучала в показаниях С.П. Трубецкого. 19 января 1826 года титулярный советник Горсткин был арестован и отправлен в Петербург. 24 января он уже находился в Петропавловской крепости. В соседних камерах сидели брат князя Оболенского Константин Петрович Оболенский, член московской управы Северного общества, и друг Пушкина Борис Карлович Данзас, член Практического союза.

Судьба Горсткина решилась 15 июня 1826 года. Ознакомившись с докладом Следственной комиссии, Николай I отдал распоряжение: «Продержав еще четыре месяца в крепости, отправить на службу в Вятку (ныне Киров - прим. авт.), где и оставить под бдительным тайным надзором местного начальства».

В Вятке Горсткин жил девять месяцев - с ноября 1826 по июль 1827 года. По дороге в Сибирь И.И. Пущин 25 октября 1827 года писал родным: «Второе - в Вятке я узнал, что тут некоторое время жил Горсткин под надзором губернатора, и у него была вся семья, и вот уже несколько времени, что отправился в деревню».

В село Голодяевку Чембарского уезда Пензенской губернии (ныне Междуречье Каменского района Пензенской области) Иван Николаевич Горсткин приехал 8 августа 1827 года. В своем имении (под полицейским надзором) он жил практически безвыездно, изредка отлучаясь в Чембар или Пензу по хозяйственным или судебным делам.

В январе 1828 года в гости к Горсткину приезжали бывший нижегородский губернатор Николай Иванович Кривцов, брат декабриста С.И. Кривцова, друг А.С. Пушкина и командир Шлиссельбургского пехотного полка генерал-майор Александр Андреевич Габбе, родной брат декабриста Михаила Габбе.

В ноябре 1828 года Николай I разрешил Горсткину жить в Пензе, а осенью 1829 года Иван Николаевич ездил по делам имения в Тульскую губернию.

Весной 1831 года И.Н. Горсткин стал хлопотать о своём возвращении на гражданскую службу. Пензенский губернатор А.А. Панчулидзев был готов его взять чиновником особых поручений, но император наложил запрет. Князь П.А. Вяземский конфиденциально, в частном письме, сообщил Горсткину, что ему «запрещено служить в Пензе или Туле, так как у него там собственность». Также Горсткину было запрещено служить на должностях, избираемых дворянством.

Весной 1832 года Иван Николаевич пытался устроиться в канцелярию московского генерал-губернатора Д.В. Голицына, под началом которого служил до ареста, но, несмотря на ходатайство Голицына перед императором, получил отказ. Как точно заметил Гессен, Николай I при назначении на должность «неизменно справлялся» о кандидатуре в алфавите декабристов, составленным Боровковым.

Только в 1848 году после личной встречи Ивана Николаевича с руководителем III отделения (секретной политической полиции) графом А.Ф. Орловым и его личного ходатайства перед императором Горсткину разрешили устроиться на службу в Москве. Открыли перед ним и въезд в Петербург. С апреля 1849 года И.Н. Горсткин стал чиновником особых поручений при московском генерал-губернаторе А.А. Закревском, пензенском помещике. А чуть раньше, почти пять лет, с 1839 по 1844 год, И.Н. Горсткин был подрядчиком строительства зданий приказа общественного призрения в Пензе (современная областная больница имени Бурденко - прим. авт.). «У меня страсть к постройкам», - говорил он актеру П.М. Медведеву.

Современники оставили противоречивые мнения о личности И.Н. Горсткина. Н.С. Кашкин, сын декабриста Сергея Кашкина, входившего в Практический союз, писал, что «Горсткин был человек умный, но черствый, и товарищи относились к нему холодно». Актер П.М. Медведев, столкнувшийся с Горсткиным в Пензе, вспоминал, что в глаза Горсткина «нельзя было смотреть, так как они пронизывали тебя, так много было в них электричества».

Жена А.И. Герцена Наталья Алексеевна Тучкова-Огарёва и дочка Алексея Алексеевича Тучкова, члена Союза Благоденствия и Практического союза, вспоминала: «Иван Николаевич был умен, но ум его был какой-то особенный, легкий, саркастический. Он умел пересмеять каждого, заметить смешные стороны, и метко задевал всех. Он был арестован в Москве после 14 декабря (1825 г.), но его освободили через несколько месяцев; заточение это придало ему незаслуженный вес. В крепости он написал стихи, начало которых я помню до сих пор:

Ах, ах, ах, какая тоска,
Как постель моя жестка.
Все по клеткам ходят
И осматривают нас,
Будто птичек, все нас кормят.

Вот житье, ну, черт ли в нем!
Не осталось либерала
До последнего жида,
Но нам кажется все мало -
Так пожалуйте сюда.

Бывало, когда он приедет в Яхонтово (село в Инсарском уезде Пензенской губернии - прим. авт.), все его упрашивают спеть эти стихи; он сядет за рояль, поет и аккомпанирует себе сам, а мы слушаем его с восторгом, видя в нем также декабриста. Но, в сущности, Иван Николаевич не разделял возвышенных взглядов о нравственности и свободе этих несчастных и даровитых людей; он был человек совершенно иных воззрений и был способен на совершенно иные поступки.

Расскажу один случай, характеризующий его. Когда он жил еще с родителями, ему казалось, что они тратят слишком много на гувернанток для его сестер; его молодой, но изобретательный ум придумал оригинальное средство избавления от этой ненужной, по его мнению, траты. Как наймут гувернантку для его сестре, он начинает ей строить куры, как тогда говорили; прикидывается влюбленным, рассеянным, не отходит от гувернантки по целым дням; наконец, его поведение бросается в глаза, и родители начинают замечать его.

- Что это Иван прохода не дает гувернантке, - говорят они, - все вертится около нее; как бы он не женился на мамзели, или обесчестит наш дом, пожалуй; это нельзя так оставить, надо гувернантке отказать.

И гувернантка, ни в чем неповинная, получала отказ; Иван Николаевич показывал вид полнейшего отчаяния, а сам торжествовал; сестры его оставались месяцы без наставницы, пока родители отыскивали такую, которая подходила бы по всем требованиям. Иван Николаевич весело потирал руки, думая про себя: «Нанимайте, нанимайте, а мы и за новою будем ухаживать, нам это нипочем».

Подобные порывы рано проглядывали в его корыстолюбивой натуре. Так прошла вся его жизнь; он сознавал, что общество не может относиться к нему с уважением, и потому постоянно бравировал и задевал каждого беспощадно своим злым языком».

Удивительно, но на Ивана Горсткина была похожа и его родная сестра Софья Николаевна Щербатова. Князь Петр Вяземский считал ее «женщиной умной, холодной и с характером».

Наблюдение Н.А. Тучковой-Огаревой о «корыстолюбивой натуре» Ивана Николаевича Горсткина, вероятно, не лишено оснований.

В таком же ключе отзывался о нем друг Пушкина Иван Иванович Пущин. В письме к Е.П. Оболенскому (Москва, 17 июня 1857 года) он сообщал: «Вчера был у меня Горсткин и, между прочим, говорит мне, что за мной есть маленький должок. Я ему отвечаю: «Кажется, мы сочлись» (тут были посторонние; не хотелось начинать толка об этой истории). Он продолжает: «Нет! Это не по векселю, а ты, уезжая из Петербурга, просил меня заплатить за тебя Кашкину 500 р. асс. У меня это записано». Я решительно не помню, но сказал ему, что справлюсь и тогда ему заплачу, если он считает меня своим должником. По крайней мере, так следует.

На это он возразил, что если я не помню, можно уничтожить эту статью в его книге. Я поблагодарил его за такое великодушие, но просил только повременить. Все это, брат, тоска! Пожалуйста, спроси Кашкина, отдавал ли Горсткин ему за меня 500 р. Верно, он помнит и развяжет этот узел. С Кашкиным у меня будет тоже уплата, но ту я помню и просил его зимой, чтоб он дождался возвращения брата Михайлы из-за границы. Бог даст, все это уладиться, только Горсткин поразил меня. Мудрено, что я забыл такую сумму и не понимаю. Зачем мне тогда было просить его заплатить Кашкину, когда я ему должен гораздо больше. Ты мне напишешь, что узнаешь».

Развитие этой истории прослеживается в последующих письмах И.И. Пущина Е.П. Оболенскому.

10 июля 1857 года: «Признаюсь, автограф Кашкина нисколько меня не подвинул в деле с Горсткиным. Право, не знаю, что делать с этим демоном моим. Кажется, надобно будет, как обыкновенно бывает с нашим братом дураком, отдать 150 целковых. Просто это тоска, а делать нечего с такого рода людьми. Он теперь в деревне, подожду до возвращения. Может быть, Кашкин церемонится сказать - я бы охотно отдал, если бы он только сказал, что действительно Горсткин ему заплатил. Видно Кашкин не очень понимает, в чем дело, потому что полагает в ответе, что эти деньги надобно было мне передать. Горсткин же уверяет, что я просил заплатить за меня Кашкину. Темная вода - да и только. Между тем, все это меня преглупо тревожит. И тебе надоедаю с эти вздором».

28 июля 1857 года: «О Горсткине не будем больше говорить, разумеется, надобно будет отдать злато, как ты говоришь».

4 декабря 1857 года: «В Москве не застал Горсткина. Оставил Алексею Рябинину деньги для передачи при коротеньком письме. Не имею еще уведомления».

В мае 1833 года И.Н. Горсткин подал прошение о внесении его с детьми в Дворянскую родословную книгу Пензенской губернии. «Как я имею желание участвовать в делах дворянства Пензенской губернии по Чембарскому уезду, - писал он, - то [прошу] об исключении меня из Тульской губернии и уезда онаго и по уезду Крапивинскому благоволено было сделать зависящих от пензенского дворянского собрания распоряжений».

В 1858 году, уже как пензенский дворянин, Иван Николаевич Горсткин был избран от чембарского дворянства в пензенский Комитет по улучшению быта помещичьих крестьян. Входил в состав редакционной комиссии Комитета (1858-1859 годы). И вместе с инсарским предводителем дворянства М.А. Литвиновым, как депутат пензенского дворянства, участвовал в деятельности Редакционных комиссий в Санкт-Петербурге.

В своих воспоминаниях П.П. Семёнов-Тян-Шанский, эксперт столичных Редакционных комиссий, характеризовал И.Н. Горсткина как помещика, «пользовавшегося всеобщим уважением в губернии».

Дальнейшие слова Семёнова-Тян-Шанского о Горсткине совпадают с мнением Н.А. Тучковой-Огарёвой (она - об этом говорилось выше - критически отзывалась о Николае Ивановиче как декабристе): «один из типичных, но при этом наиболее просвещенных и лучших по своим нравственным качествам представителей отживающих крепостных порядков».

«Умный, хорошо образованный и передовой в своей среде, он еще в молодые годы, после 10-летней государственной службы, вышел в отставку и поселился в своем чембарском поместье, считая обязанностью дворянина-помещика работать на пользу отечества, стоя во главе крепостных крестьян своего поместья, о благосостоянии которых он считал своим долгом отечески заботиться.

В течение 25-летнего личного управления своим поместьем он сделался образцовым сельским хозяином и ввел в своем имении рациональные приемы хозяйства и улучшенные машины (напр. плуга, молотилки, веялки); научив работать на них своих дворовых людей, до тех пор не имевших других обязанностей, кроме личной службы при широких потребностях помещичьей усадьбы, он привлек их к сельскохозяйственным работам, сильно помогавшим крестьянской барщине, особливо в страдную пору.

Относительно же исполнения этой барщины он являлся строгим, требовательным и даже взыскательным, но никогда не был жестоким и несправедливым. Вводя строгую дисциплину не только в свое барское, но и крестьянское хозяйство, он никогда не нарушал того исконного обычного права, на котором собственно и были основаны вековые отношения между помещиками и живущими в пределах дарованных им поместий крепкими земле этих поместий крестьянами».

Любопытна аргументация, с которой И.Н. Горсткин защищал право помещиков единолично решать вопрос о наделении освобождаемых крестьян землей. Обсуждение возникло в связи тем, что крестьяне Пензенской губернии, согласно проектам местных дворян, теряли при своем освобождении с землей около 100 тысяч десятин. Им выделялось 2,25 десятины на душу, включая пахотную, усадебную, сенокосную землю и выгоны, в то время как при крепостном  праве  на  крестьянскую  душу  приходилось 2,25 десятины только пахотной земли.

И.Н. Горсткин доказывал, то у крестьян нет права собственности на землю. Она «полная собственность помещиков, от помещиков же зависит наделить крестьян, ими освобождаемых, таким количеством земли, какое им угодно и если бы крестьяне были наделены не 2,25, а 1,5 десятинами на тягло в каждом поле, то и то должны были почитать себя счастливыми, так как едва ли удельные и государственные крестьяне имеют 1,5 десятины пахотной земли в поле на тягло, и это количество, по нашим понятиям, обеспечивает быт крестьян».

Мемуарист замечает, что статистика, приводимая Горсткиным, не верна. У государственных крестьян Пензенской  губернии  накануне  освобождения  было  по 3 десятины пахотной земли на тягло.

Стоит еще раз отметить, что И.Н. Горсткин в Санкт-Петербурге твердо защищал позицию пензенского дворянства об освобождении крестьян за выкуп с землей, с распространением на нее (после выкупа) права частной собственности. Таким было мнение значительной части дворянства губернии, которое считало общину «историческим банкротом», а в крестьянах-собственниках видело защитников государственного порядка. Горсткин разделял это мнение и, как указывал Семёнов-Тян-Шанский, относился к общине «с ненавистью».

Рачительный помещик, а где-то (если вспомнить случай с Пущиным) и скряга, И.Н. Горсткин слыл заядлым театралом. В историю Пензы он вошел как владелец одного из известных театров.

Театр Горсткина располагался в его собственном доме на улице Троицкой (ныне Кирова). Он работал с 1844 года. Как вспоминал писатель В.А. Гиляровский, бывший в театре Горсткина уже при сыне Ивана Николаевича Льве, кабинет владельца театра был заставлен «шкафами книг» и «выходил окнами и балконом в сад над речкой Пензяткой».

Своей труппы у И.Н. Горсткина не было, и спектакли давали заезжие гастролеры. В основном ставились «пьесы легкие, несложные, забавные или остроумные и больше сообразные с дарованием и способностью актеров».

Зимой в театре Горсткина проходили любительские спектакли. Их подробности оставил в своих воспоминаниях писатель Илья Салов: «Горсткин был режиссером этих спектаклей и всегда в них участвовал. Лучшими исполнителями считались тогда Иван Николаевич Горсткин, Софья Алексеевна Панчулидзева, Сушкова, Сергей Маркеллович Загоскин (племянник писателя М.Н. Загоскина), гг. Всеволожские, Соболевский и другие. Спектакли эти отличались, помимо прекрасного исполнения, и роскошной обстановкой, когда таковая требовалась.

Приносилась изящная мебель, сцена украшалась растениями, картинами, бронзой… По окончании этих спектаклей занавес обыкновенно поднимался и на сцене происходили танцы, а затем накрывались столы и подавался ужин. Злые языки того времени (а когда только их не было и когда только их не будет?) говорили, что все эти ужины делались на счет бедных, но я полагаю, что эта была клевета, так как любители были люди весьма богатые и действительно заботившиеся о бедных. Ничего нет удивительного в том, что спектакли эти длились почти до рассвета и что очень часто участвовавшие оставались там до утра».

Последние годы Ивана Николаевича Горсткина (его жена Елизавета Григорьевна скончалась 26 октября 1863 года) прошли рядом с сыном Львом Николаевичем, отставным майором, жившим в Пензе. Судя по воспоминаниям Владимира Гиляровского, Лев Николаевич был сильно похож на отца: «высокообразованный старик», «старый барин в полном смысле этого слова» и такой же эгоист и педант.

«Горсткин заранее назначал нам день и намечал предмет беседы, выбирая темой какой-нибудь прошедший или готовящийся спектакль, и предлагал нам пользоваться его старинной библиотекой». Вероятно, отмена крепостного права сильно сказалась на благополучии Горсткиных. Гиляровский пишет, что Лев Николаевич был «небогат и существовал только арендой за театр». Владимир Гиляровский актёрствовал в театре Горсткина спустя всего лишь год после смерти его основателя.

Умер Иван Николаевич Горсткин 26 ноября 1876 года. Погребли его рядом с могилой жены, на кладбище находившегося рядом с пензенским домом Горсткиных Троицкого женского монастыря.

Могила И.Н. Горсткина не сохранилась.

* * *

Приступая к рассмотрению первого вопроса, следует сразу оговорить,что совещания Союза благоденствия были закрыты для непосвященных вдела тайного общества, для тех, кто не вступил в организацию, - и Пушкин не мог представлять исключения в этом отношении. Внимательный исследователь эпохи А.Е. Пресняков, склонный считать тайное общество, существовавшее до 1821 г., далеким от строгих конспиративных принципов (свойственных поздним организациям декабристов), тем не менее полагал, что Союз благоденствия проводил «правильно устроенные», «негласные, непубличные собрания» «формальных членов», закрытые для посторонних.

Историк отделял их, во-первых, от собраний благотворительных и просветительских обществ (в том числе неофициальных, не исключая масонских лож, в свою очередь бывших тайной для непосвященных), которые были организованы участниками Союза благоденствия или подчинены их влиянию, во-вторых - от заседаний неофициальных литературных обществ и кружков. В-третьих, он отделял собрания Союза благоденствия от неформальных собраний «вольнодумцев», сочувствующих декабристскому обществу, светских «вечеров» и т. п.

Вот что в уставе Союза благоденствия непосредственно относится к рассматриваемому вопросу: «Никто без особенного поручения не может с посторонним говорить о занятиях и делах Союза <...>. Каждый член обязан <...> избегать с нечленами всякого о Союзе спора…»  Тайна должна была храниться строго - это являлось одним из главных принципов деятельности. В уставе Союза говорилось вполне определенно: «Имея целью благо отечества, Союз не скрывает оной от благо-мыслящих сограждан, но для избежания нареканий злобы и ненависти действия оного должны производиться в тайне».

Члены Союза, если отступали от участия в нем и заявляли о выходе из организации, обязывались хранить в тайне все, к ней относящееся. Для обеспечения этого требования они давали особую расписку, оставившим общество в целях конспирации сообщалось о прекращении деятельности Союза и т. д. Тайна должна была храниться как действующими, так и бывшими, отошедшими от общества членами. Устав Союза прямо запрещал не только присутствие посторонних на собраниях членов общества, но и разговоры с ними где бы то ни было о Союзе и предмете его занятий.

Естественно, при «гостях», не имевших организационной связи с Союзом, разговоры о «делах» общества прекращались. В этой связи трудно представить «правильные» собрания членов Союза, проходящие в присутствии лиц, не принятых в тайное общество. Таким образом, присутствие на «негласных, непубличных» собраниях «формальных членов» Союза благоденствия лиц, не состоявших членами, было невозможным при соблюдении уставных требований. В то же время присутствие «вольнодумцев» из ближайшего окружения тайного общества на неформальных собраниях, «сходках», «светских» вечерах, проводимых участниками Союза, было само собой разумеющимся, поскольку, по мысли основателей Союза, это было одним из способов воздействия тайного общества на общественное мнение.

С нашей точки зрения, нет достаточных оснований говорить о том, что уставные требования «Зеленой книги» не соблюдались или серьезно нарушались в этих важнейших пунктах, определявших основные принципы существования конспиративного союза. Но на современном этапе изучения среди исследователей сформировалась другая точка зрения, пересматривающая традиционные представления о Союзе благоденствия в сторону умаления роли конспирации в его деятельности. Выдвигается мнение о «полулегальном» или даже полностью легальном характере Союза, о несоблюдении уставных правил в деятельности общества, о некой «условности» конспиративных начал декабристских обществ, существовавших до 1821 г.

Эта тенденция наметилась как своеобразная реакция на советское декабристоведение, с его постоянным подчеркиванием «радикальности» декабристских обществ и приближением их к реалиям последующих этапов «освободительного движения». Она ведет, однако, к полному или частичному отрицанию организованности, регулярности собраний, к отрицанию принципа конспирации в Союзе благоденствия. Происходит своеобразное возвращение (на новом уровне изучения) к взглядам зачинателей историографии декабристских обществ - в частности, А.Н. Пыпина, который высказывал мнение о том, что Союз благоденствия представлял собой не конспиративную организацию с политическими целями, а «полулегальное», чуть ли не допущенное правительством аморфное объединение с «самой невинной» просветительской программой, члены которого не придерживались конспирации.

По мнению первого историографа Союза благоденствия, это сообщество было легко доступно для любого человека «передовых» взглядов (своеобразный «клуб», заседавший у наиболее активных участников Союза, в присутствии лиц «посторонних», непричастных к обществу). Аморфная просветительская организация-клуб без соблюдения основных правил устава - таким представал Союз в трудах А.Н. Пыпина и последователей его взглядов.

Надо сказать, что эта точка зрения опирается главным образом на оправдательные показания бывших членов Союза благоденствия, полученные в условиях следственного процесса 1825-1826 гг., позднейшие публицистические записки Н.И. Тургенева, стремившегося представить деятельность тайных обществ далекой от острых политических вопросов, а также на отдельные цитаты из «Зеленой книги» - сохранившейся первой части устава Союза благоденствия. Эта часть излагала просветительскую программу деятельности организации (положения тактического характера) и уставные требования, предназначалась для вновь приглашаемых лиц и не содержала политической цели общества.

Коснулась эта тенденция и интересующего нас вопроса. Так, В.М. Бокова полагает, что в показаниях Горсткина речь идет о совещаниях Союза благоденствия, на которые допускались посторонние лица («О присутствии посторонних на "совещаниях" у И. Долгорукова и Н. Муравьева - см. показания И.Н. Горсткина»), отмечая между тем, что, когда посторонние приходили на собрания Союза благоденствия, «секретные разговоры прерывались на полуслове». Автор, таким образом, констатирует присутствие «посторонних» на «правильных» собраниях членов Союза благоденствия, но при этом, по мнению историка, о тайном обществе при «посторонних» не говорилось, «секретные разговоры» прерывались.

Эта внутренне противоречивая точка зрения вряд ли может удовлетворить исследователя. К тому же остается открытым вопрос: считать ли собрание с участием «посторонних» лиц «совещанием членов Союза благоденствия», да еще при прерванных «секретных разговорах»? Логичнее полагать, что «посторонние» присутствовали на собраниях, организованных членами Союза благоденствия для привлечения сочувствующих и единомышленников, но не на «правильных» заседаниях тайного общества.

Говоря о взглядах А.Н. Пыпина, следует отметить, что позднейшие исследователи, опиравшиеся на углубленный анализ первоисточников (не только сохранившегося устава Союза благоденствия, но и других документов - доносов членов Союза благоденствия И.М. Юмина и М.К. Грибовского, следственных показаний, недоступных А.Н. Пыпину, мемуарных свидетельств бывших членов Союза и т. д.), аргументированно, со ссылками на конкретные источники, опровергли его точку зрения, не учитывавшую исторические реалии эпохи.

С.Н. Чернов, на основе кропотливого анализа как устава Союза благоденствия, так и реальной практической деятельности членов тайного общества, пришел к следующим выводам: «Союз замышлялся и был тайной политической организацией, вокруг которой в массе кишели открытые и тайные враги и в еще большем числе посторонние всякой политике, однако приметливые ко всей новизне обыватели». В Союзе соблюдались необходимые правила конспирации, в частности - процедуры подбора и приема членов, внутренняя иерархия руководителей и подчиненных (рядовых) участников, запрет «неосторожным словом или поступком возбуждать подозрительность <…> власти», соблюдение тайны собраний, встреч и скрытых от непосвященных «сношений».

Союз благоденствия не был организацией заговорщического типа, строго и глубоко законспирированной группой единомышленников, но в то же время он не являлся ни «клубом», ни «полулегальным» обществом, легко доступным для каждого, кто слыл «вольнодумцем» и вел свободолюбивые разговоры. Одним из предметов постоянных обсуждений в руководстве Союза являлось «принятие мер осторожности для сокрытия от правительства существования и занятий Союза и приведение в лучшее устройство дел общества». После первых выходов из тайного общества его бывших членов (1819 г.) меры предосторожности значительно возросли. Особые усилия тратились на то, чтобы «спрятать общество от всякого подозрительного глаза и всяких нескромных уст».

Учитывая обоснованность выводов С.Н. Чернова и других исследователей Союза благоденствия, возврат на современном этапе изучения к давно преодоленным представлениям о тайных обществах видится неоправданным. Мнение о «легальном» или «полулегальном» характере Союза представляется ошибочным. К этому нужно добавить соображение о том значении, которым наделялся принцип конспиративности в современных Союзу благоденствия тайных организациях (масонских ложах, тайных кружках, в том числе неполитического, досугового характера).

Хорошо известно влияние масонских конспиративных правил на организационные формы первых декабристских обществ, воздействие широко распространившейся в эту эпоху публицистической и иной литературы, посвященной тайным обществам (зачастую обличавшей их реальную или воображаемую деятельность), на представление о роли конспирации активных участников тайных организаций и общественного движения. Конспирация в период 1800-1820-х гг. была очень популярна - она применялась чуть ли не в любых формах самоорганизации общества и соблюдалась с особой тщательностью.

Как показано исследователями, принципы конспиративности составляли важнейшую сторону существования негласных и тайных объединений как специфической формы общественной активности, как культурно-исторического явления. Без соблюдения организационных правил, в том числе требований конспирации, не существовало «общества», кружка, «собраний», как чего-то обособленного. По всем этим соображениям преуменьшать роль организационных «правил» конспиративных обществ, как представляется, неправомерно.

Итак, наиболее обоснованными следует признать оценки и наблюдения, принадлежащие С.Н. Чернову, а затем, с некоторыми оговорками, М.В. Нечкиной и ее ученице - исследователю Союза благоденствия А.В. Семеновой. В этих наблюдениях констатируется последовательное соблюдение начал конспиративности в деятельности Союза благоденствия.

Из сказанного явствует, что, следуя требованиям устава («Зеленой книги»), участники Союза не допускали присутствия на «правильных» заседаниях тайного общества «посторонних лиц», не принятых в организацию. То, что правила конспирации в отношении «не членов» из числа не посвященных в деятельность тайного общества (в частности, Пушкина) соблюдались неукоснительно, подтверждают дошедшие до нас известные мемуарные свидетельства членов Союза благоденствия И.И. Пущина и И.Д. Якушкина.

Эпизод, изложенный в записках И.И. Пущина - когда Пушкин принял собрание предполагаемых сотрудников журнала, задуманного Н.И. Тургеневым, за заседание тайного общества, - весьма показателен и красноречив. Он недвусмысленно говорит о том, что реально существующее декабристское общество оставалось для Пушкина полной и непроницаемой тайной; поэт лишь подозревал, что оно существует. Зная «образ мыслей» близких друзей и знакомых, не скрывавших передним своих политических взглядов (Н.И. Тургенев, Н.М. Муравьев, Ф.Н. Глинка, И.И. Пущин и др.), он догадывался о существовании некоего объединяющего их общества, однако, как видно из данного свидетельства, не имел никаких конкретных о нем сведений.

Понятно, что если бы он присутствовал на «секретных собраниях» Союза благоденствия, то степень его осведомленности на этот счет была бы принципиально другой. Инцидент, произошедший в 1820 г. в Каменке и отраженный в мемуарах И.Д. Якушкина, подтверждает, что это было именно так. Эпизод с шуточным «предложением» вступить в политическое тайное общество и реакцией на него поэта демонстрирует непосвященность Пушкина в деятельность конспиративных организаций, попутно удостоверяя в полной мере организационную непричастность поэта к декабристскому союзу.

Еще один ключевой эпизод - встреча Пушкина и И.И. Пущина в Михайловском - получил различные оценки историков. Здесь проявилось стремление некоторых исследователей советского времени максимальным образом «приблизить» поэта к декабристской конспирации. Однако даже самые активные сторонники такого сближения были вынуждены осторожно оценивать степень осведомленности поэта о декабристской организации, а тем более возможность организационной причастности к ней. Так, А.М. Эфрос полагал, что после встречи с Пущиным в январе 1825 г. Пушкин находился «как бы на положении посвященного, сочувствующего, который был связан с заговором пока лишь нравственными обязательствами, но который должен был доказать, что достоин доверия, когда придет время действовать».

Б.С. Мейлах отмечал, что после этой встречи «Пушкин понял: тайное общество существует». Б.В. Томашевский склонен был считать, что на встрече «речь шла о тайных обществах, и Пущин признался в своей принадлежности к Северному обществу», однако вместе с тем исследователь отрицал возможность предложения о вступлении, сделанного Пушкину; напротив, Пущин уговаривал его отказаться от попыток играть «политическую роль».

Н.Я. Эйдельман, подробно разобрав эпизод, пришел к выводу о молчании Пущина в ответ на прямой вопрос друга о тайном союзе. С.В. Березкина, отмечая, что Пущин не открыл Пушкину существование тайного общества, связывает замысел несанкционированной поездки поэта в Петербург с его осведомленностью о планах заговорщиков осуществить переворот при воцарении нового императора.

На основании сказанного можно сделать вывод: вопрос об организационной принадлежности Пушкина к декабристскому обществу на встрече не затрагивался, поскольку определенных указаний на этот счет исследователям добыть не удалось. Судя по всему, Пущин по-прежнему многое скрывал от друга. Можно лишь предполагать, опираясь на косвенные данные, что речь коснулась возможного в недалеком будущем политического переворота; степень осведомленности поэта о декабристской конспирации существенно не изменилась. Известна ироничная фраза Пушкина из письма к Жуковскому от 20 января 1826 г. о том, что в русском обществе едва ли не все знали «о заговоре», «кроме полиции и правительства», сказанная после событий 14 декабря 1825 г.

Поскольку в этом письме Пушкин преследовал определенную цель: отвести от себя вероятные обвинения в «политических разговорах» и связях с заговорщиками, в контексте начавшегося следственного процесса, - его высказывание отражает лишь часть правды. Речь, в сущности, может идти о распространении слухов, информации общего характера о существовании тайных обществ в Европе и появлении их в России. Молва о существовании в России конспиративных союзов приобрела особый размах после правительственного запрета масонских лож, других конспиративных обществ и вообще всех не получивших правительственного одобрения общественных объединений (1822 г.).

Интерес к действующим в Европе тайным обществам подогревался известиями о военных революционных выступлениях, национальных движениях в Испании, Италии, Греции, - в этих событиях, как известно, активное участие принимали члены различного рода тайных союзов. Информация такого рода распространялась как лицами, сочувствующими либеральному движению, так и противниками «карбонариев» и «якобинцев», предупреждавшими об опасности общеевропейского заговора.

Многие догадывались о существовании тайных обществ в России, красноречивым свидетельством чему служат подозрения Александра I, который видел причины «семеновской истории» (1820 г.) в деятельности тайных обществ, охвативших своим влиянием гвардию; участникам этих обществ он приписывал борьбу с голодом в Смоленской и других губерниях в 1821-1822 гг., к кругу тайных «вольнодумцев» относили многих армейских генералов, включая крупных военачальников.

Однако конкретными данными, касающимися деятельности политических конспираторов, располагали лишь немногие - сами участники тайных обществ и те, кому они доверились. Сведения о существующем тайном союзе, его цели и программе деятельности, о составе участников, внутренней иерархии и структуре, местах собраний и т. д. наличествовали только у тех, кто был вовлечен в заговор, ознакомлен с уставом союза, - иными словами, у тех, кто состоял членом или был приглашен участвовать в тайном союзе.

Таким образом, принимая во внимание подтвержденный источниками факт организационной непричастности А.С. Пушкина, его неосведомленности о конкретных сторонах деятельности Союза благоденствия (о чем прямо говорят мемуарные указания авторитетных свидетелей), мы не имеем оснований предполагать присутствие поэта на «правильных» заседаниях конспиративного общества, закрытых для «непосвященных».

В качестве иллюстрации к этому выводу, обобщающему данные об отношении Пушкина к декабристскому обществу, необходимо привести известную фразу поэта, переданную в записках И.И. Пущина: «Может быть, ты и прав, что мне не доверяешь. Верно, я этого доверия не стою по многим моим глупостям». Близкие по смыслу слова Пушкина вспоминает в своих записках И.Д. Якушкин: «Я очень понимаю, почему эти господа не хотели принять меня в свое общество; я не стоил этой чести».

Итак, свидетельства, которыми располагают исследователи, не позволяют утверждать, что Пушкин обладал сведениями об уставе Союза благоденствия, его политической программе, персональном составе тайного общества, внутренней структуре и т. д. Без такого рода осведомленности считать возможным присутствие Пушкина на «правильно устроенных» «совещаниях» членов Союза благоденствия (или других тайных политических обществ), на которых не допускались «посторонние», едва ли правомерно.

* * *

Можно ли соотнести упомянутые Горсткиным собрания, в которых он лично участвовал, с известными нам кружками, собраниями, обществами? По имеющимся данным, Горсткин не посещал заседания «Зеленой лампы», хотя и был знаком с ее активными членами Ф.Н. Глинкой и С.П. Трубецким. Насколько известно, Горсткин не принадлежал и к другим известным литературным, просветительским или благотворительным обществам.

Однако в распоряжении исследователей находится свидетельство, позволяющее приблизиться к ответу на поставленный вопрос и точнее определить характер собраний, о которых сообщается в показаниях Горсткина. Хорошо известна запись Пушкина в черновике плана нереализованного романа «Русский Пелам»: «…общество умных: И.  Долг<оруков>, С. Труб<ецкой>, Ник<ита> Мур<авьев> etc.»

До сих пор исследователи считали эту запись доказательством того, что поэт был знаком с лидерами петербургского Союза благоденствия и знал о существовании декабристского общества. М.В. Нечкина писала: «Для комментирования свидетельства Горсткина важно вспомнить также о пушкинском наброске "Русский Пе-лам" <…> Общество умных - это и есть декабристская организация эпохи Союза спасения и начала деятельности Союза благоденствия, то есть 1817-1818 гг.».

Таким образом, историк напрямую отождествила «общество умных» и Союз благоденствия, считая, что Пушкин подразумевал под этим названием декабристское общество. Далее М.В. Нечкина заключает: «На основании текста "Русского Пелама", при сопоставлении его с приведенным выше новым свидетельством Горсткина, можно сделать вывод: Пушкин бывал в "обществе умных", связанном с тремя упомянутыми им же декабристскими именами: Долгоруковым, Трубецким, Никитой Муравьевым. Никита Муравьев, кстати говоря, упомянут и Горсткиным в его свидетельстве в непосредственной близости к описанию собраний Союза благоденствия. Собрания происходили и у Долгорукова, и у Никиты Муравьева».

Эта часть размышлений М.В. Нечкиной не вполне согласуется с ее первым выводом. «Общество умных» идентифицируется здесь уже не как Союз благоденствия, а скорее как некое самостоятельное общество, «связанное» с декабристами. Возможно, историк подразумевала под этим дочернюю организацию или кружок, руководимый членами Союза. Так или иначе, но интерпретация пушкинского «наброска» у М.В. Нечкиной получилась весьма противоречивой и неоднозначной. И это закономерно, ввиду сомнительности первоначального вывода, отождествлявшего «общество умных» и Союз благоденствия.

Тот факт, что собрания «общества умных» были известны Пушкину, не состоявшему в тайной организации и не знавшему о ней ничего конкретного, говорит скорее о том, что эти собрания не были заседаниями Союза благоденствия. Однако само сопоставление записи Пушкина и свидетельства Горсткина, проведенное М.В. Нечкиной, без сомнения, правомерно. Мы видели, что Горсткин подменил содержание заданного следователями вопроса, сообщив не о конспиративных собраниях тайного общества, а о негласных «сходках» петербургских «вольнодумцев», проходивших в домах и на квартирах деятелей Союза благоденствия. Анализируя пушкинскую запись об «обществе умных», М.В. Нечкина справедливо заключает: «Вряд ли Пушкин рисует тут условную, лишь предполагаемую картину - он, несомненно, восстанавливает реальную обстановку 1819 - начала 1820 гг.».

Учитывая факт существования дочерних организаций и кружков, находящихся в сфере влияния Союза благоденствия (негласный литературно-политический кружок «Зеленая лампа», официально разрешенное «Вольное общество любителей российской словесности» и др.), «вечеров» и собраний общественного и литературного характера, учреждаемых членами Союза (в домах и на квартирах братьев А.И. и Н.И. Тургеневых, Ф.Н. Глинки, И.Г. Бурцова и т. д.), нетрудно представить в роли организаторов такого рода собраний упомянутых в пушкинском плане романа «Русский Пелам» И.А. Долгорукова и Н.М. Муравьева.

Очевидно, так называемое «общество умных» собиралось в доме одного из названных в записи Пушкина лидеров Союза благоденствия. Во всяком случае, опираясь на показания Горсткина, представляется несомненным, что подобные заседания и «вечера» проводились, прежде всего, на квартире И.А. Долгорукова. Место собраний указывает, кто был инициатором создания «общества», кто определял его «направление».

Итак, пушкинское свидетельство, дополненное показаниями Горсткина, позволяет сделать вывод о существовании негласных постоянных «собраний», возглавляемых и проводимых И.А. Долгоруковым. Таким образом, под «обществом умных», как можно заключить на основе критического изучения и сопоставления имеющихся данных, следует понимать не конспиративные заседания Союза благоденствия, а известный Пушкину негласный кружок или регулярно проводимые литературно-политические собрания, учрежденные членами Союза как один из каналов влияния на столичное общество. Эти собрания объединяли представителей близкого окружения декабристской организации - единомышленников и сочувствующих. Участвовать в них были приглашены известные своими либеральными взглядами литераторы того времени, в том числе Пушкин.

Как были «оформлены» собрания «либералистов» у И.А. Долгорукова, на которых присутствовали поэт Пушкин и офицер-гвардеец Горсткин? Существовал ли устав и другие документы этих собраний или кружка? Насколько «общество умных» осознавалось его участниками как дружеское объединение единомышленников?

Возможно, эти собрания были организационно оформлены в виде негласного кружка или общества, объединявшего петербургских «вольнодумцев», во главе которого стояли энергичные деятели тайного союза. При этом специально подчеркнем, что исследователь не вправе смешивать «вечера» «общества умных» с «правильными» заседаниями тайного общества. Мы не знаем также устойчивого названия этого объединения петербургских «вольнодумцев» - да, возможно, его и не было.

«Постоянные собрания у Ильи Долгорукова» - так можно назвать этот кружок. Пушкинское поэтическое свидетельство (так называемая «десятая глава» «Евгения Онегина») дополняет «Русский Пелам» и показания Горсткина. Как уже говорилось, М.В. Нечкина напрямую отождествляла описанные в «десятой главе» «сходки» с конспиративными заседаниями Союза благоденствия. Это полностью соответствовало ее интерпретации показаний Горсткина. Но при изучении пушкинской «десятой главы» высказывались и другие точки зрения. Так, Б.В. Томашевский осторожно заключал, что сопоставление имен Н.М. Муравьева и И.А. Долгорукова, упомянутых Пушкиным в «десятой главе», «говорит, что речь идет о Петербурге времени Союза благоденствия».

Исследователь не менее осторожно подошел к вопросу о «сходках», описанных Пушкиным: «Упоминанием своего имени (чтение ноэлей, т. е. стихотворения "Ура в Россию скачет" 1818 г.) Пушкин явно указывает на время событий 1818-1820 гг. При этом также ясно, что речь идет не о тайных обществах в узком смысле этого слова, а о "дружеских сходках" в петербургском дворянском обществе. В лучшем случае Пушкин мог иметь в виду такие полулегальные организации, как "Зеленая лампа" или Общество Н.И. Тургенева 1819 г., где Пушкин встречался с Н. Муравьевым, И. Бурцовым, Ф. Глинкой и др.».

Подводя итог рассмотрению пушкинских упоминаний о «сходках» у Н.М. Муравьева и И.А. Долгорукова, Б.В. Томашевский подчеркивал, что посвященные им строфы «десятой главы» повествуют о «периоде действия Союза благоденствия и даже Союза спасения. Но значит ли это, что речь идет именно о Союзе благоденствия? <...> Характеристика Пушкина захватывает явления шире деятельности тайных обществ в тесном смысле слова: он говорит о настроениях дворянского общества, вызвавших тайные организации».

Как видим, наблюдения Б.В. Томашевского, высказанные на материале «десятой главы», во-первых, исторически конкретны, во-вторых - близки нашим выводам относительно показаний Горсткина. Исследователь счел корректным говорить о «дружеских сходках», связанных с деятелями тайных обществ, а не о заседаниях Союза благоденствия. Характерно, что в качестве образца «сходок» он привел негласные («полулегальные») литературные общества, объединявшие «вольнодумцев» («Зеленая лампа», «журнальное общество» Н.И. Тургенева).

По заключению Б.В. Томашевского, речь должна идти не столько о декабристском союзе, сколько о более широких кругах либерально настроенного русского общества. Исследователь упомянул в этой связи «оппозиционные разговоры "между лафитом и клико"», происходившие на негласных «сходках» «вольнодумцев», которые нельзя смешивать с «правильными» заседаниями Союза благоденствия.

Судя по всему, собрания «общества умных» Пушкин посещал неоднократно. Из показаний Горсткина явствует, что Пушкин «читывал свои стихи», - то есть читал «привычно», «постоянно», на что справедливо указала М.В. Нечкина. И значит, он не был редким посетителем «общества умных». Поэт посещал эти собрания не как случайный любопытствующий, а с определенной целью, в которую входило, по свидетельству Горсткина, ознакомление участников «вечеров» со своими «вольнодумческими» и сатирическими сочинениями. Чтение стихов встречало живой отклик и энтузиазм у слушателей (по-видимому, к чтению пушкинских стихотворений относятся слова «все восхищались остротой»).

Вне всякого сомнения, память об этих собраниях и «вечерах» Пушкин сохранил на многие годы, о чем свидетельствуют литературный замысел романа «Русский Пелам» и текст «десятой главы». Упоминая о «сходках» «вольнодумцев» у «беспокойного Никиты» и «осторожного Ильи», Пушкин напрямую связывал их с конспиративной политической деятельностью. В его личном восприятии они ассоциировались с тайным обществом. Очевидно, активная и руководящая роль в «обществе умных» И.А. Долгорукова и Н.М. Муравьева (а может быть, и других членов Союза благоденствия), а также политический характер этих собраний, не могли не вызвать такого рода ассоциаций.

Приведенные выводы и наблюдения следуют в русле выдвинутой выше интерпретации показаний Горсткина. По нашему мнению, именно собрания «общества умных» (по-видимому, носившие регулярный характер) подразумеваются в показаниях Горсткина, когда он пишет о «вечерах», проходивших у И.А. Долгорукова и Н.М. Муравьева.

Нельзя не отметить важного фактографического совпадения трех свидетельств. И в показаниях Горсткина, и в «наброске» Пушкина, и в так называемой «десятой главе» говорится о собраниях, «вечерах» и «сходках» у Н.М. Муравьева и И.А. Долгорукова. Как представляется, все три источника свидетельствуют об одном явлении общественной жизни Петербурга конца 1810-х гг. - негласных собраниях с участием одних и тех же лиц, включая руководителей столичного Союза благоденствия.

Важно отметить, что место проведения «сходок», указанное Пушкиным, полностью совпадает с показаниями Горсткина. Подтверждение одного источника другими указаниями говорит в пользу нашего вывода о существовании постоянных собраний «вольнодумцев» у И.А. Долгорукова и Н.М. Муравьева.

[img2]aHR0cHM6Ly9zdW45LTUzLnVzZXJhcGkuY29tL2M4NTcxMzIvdjg1NzEzMjIyNS8yNmQ2Zi9sMmtoVHI1MS1yay5qcGc[/img2]

Карл Август Бергнер. Портрет Ивана Николаевича Горсткина. 1861. Москва. Фотобумага, не альбуминовая, картон, отпечаток на фотобумаге. 10,4 х 6,0 (бланк); 9,5 х 5,6 (фотография). Государственный музей А.С. Пушкина. Москва.