М.А. Фонвизин
Обозрение проявлений политической жизни в России
Примечания к книге: «Histoire de Russie» par Enneaux et Chennechot. 5 volumes. Paris. 1835.
Во первых бо известнее взыскуется истина - соборным сословием, нежели единым лицом. Древнее пословие есть греческое: другие помыслы мудрейшие суть, паче первых; то кольми паче помыслы многие, о едином деле рассуждающие, мудрейшие будут, паче единого....
А яко известие в познании, тако и сила в определении дела большая зде есть: понеже вящше ко уверению и повиновению преклоняет приговор соборный, нежели единоличный указ.
Духовный регламент императора Петра I-го.
Полное Собрание Законов Российской Империи с 1649 г. Том VI, стр. 316.
[img2]aHR0cHM6Ly9zdW45LTI2LnVzZXJhcGkuY29tL2M4NTgzMjQvdjg1ODMyNDk0OC9iZjEwOS9BV1pXdkYzOTExTS5qcGc[/img2]
Эдме Кенедей. Портрет Михаила Александровича Фонвизина. Первая половина XIX века. Бумага, Физионотрас. 130 х 102 мм. Государственный музей изобразительных искусств имени А.С. Пушкина. Москва.
Написавшие эту русскую историю два француза, не зная нашего языка, не могли изучать ее в источниках: летописях и других исторических памятниках, а имели пред глазами только французский перевод истории Карамзина и истории Левека, который впрочем хорошо знал русский язык, читал в подлиннике наши летописи и пользовался нашими древними отечественными памятниками. Но в его время многое ныне обнародованное валялось еще в архивах и монастырях, покрытое вековою пылью, и вовсе было неизвестно занимающимся нашею историей и древностями, Карамзин первый разрабатывать начал эти источники с знанием дела и собрал много до него неизвестных сведений и актов, в примечаниях к своей истории занимающих половину его книги. Это главная его заслуга: по его следам трудились многие любители русских древностей: Ермолаев, Калайдович, Строев, Погодин и общество любителей истории и древностей при московском университете.
Канцлер граф Н.П. Румянцев покровительствовал эти изыскания и на свой счет напечатал собрание древних грамот, Софийский временник и исторические труды Калайдовича и Строева. Наконец археографическая комиссия, учрежденная правительством, и которой открыты все государственные и монастырские архивы, в продолжении своего 18-летнего существования, собрала множество до того неизвестных актов исторических, дипломатических и юридических, отечественных и иностранных, и печатает их также, как и полный свод древних наших летописей.
Всем этим богатством не могли пользоваться господа Эно и Шеншо по незнанию по русски, и книга, ими изданная, не может назваться историей. Это скорее записки или комментарии на историю Карамзина, в которых, сравнивая его повествование с историей Левека, обличаются слабость философского взгляда на события и недостаток логики в суждениях нашего историографа. Авторы доказывают, что там, где Карамзин разноречит с Левеком, Левек заслуживает более вероятия, представляя события естественнее, нежели как их представлял Карамзин, который судил о них и писал совсем превратно.
Между тем в книге господа Эно и Шеншо не видно враждебного расположения к России и русским, которым отличаются по большей части сочинения иностранцев о нашем отечестве. Они, например, заметили в нашей древней истории, что в средние века русские были на высшей степени гражданственности, нежели остальная Европа - разумеется до нашествия монголов, - что древние республики Новгород, Псков и Вятка наслаждались политическою свободою, - что в других областях России народ стоял за права свои, когда угрожала им власть, - что общественные, или муниципальные учреждения и вольности были в древней России во всей силе, когда еще Западная Европа оставалась под игом феодализма.
Наши историки, особенно Карамзин, скупы на этого рода подробности: говорят о них слегка, или вовсе пропускают проявления в России политической свободы и те учреждения, которые ей благоприятствовали. Русские историки, напротив, везде стараются выставлять превосходство абсолютизма, и восхваляют какую-то блаженную патриархальность.
Но так ли это в действительности? Верно ли представляют историки жизнь русского народа во времена, почитаемые ими варварскими? - Не был ли тогда народ свободнее? - Крепостное рабство земледельцев, в те времена общее всей западной Европе, в России до XVII столетия не существовало: все русские были вольные люди.
Госпожа Сталь сказала где-то, что в жизни народов, свободе во всех ее видах (политической, гражданской, личной) неоспоримо принадлежит законное право давности перед самовластием. (C'est le despotisme qui est nouveau, et la liberte qui est ancienne). Эта мысль гениальной писательницы верна относительно европейского человечества, и подтверждается древнею и даже среднею историей России, которая только в новейшие времена (с Петра Великого) стала классическою почвою абсолютизма.
Прочитав историю Эно и Шеншо мне пришло на мысль представить краткое обозрение всех проявлений политической жизни в нашем отечестве: начну эту перечень с самого начала его существования.
Беспристрастная история свидетельствует, что древняя Русь не знала ни рабства политического, ни рабства гражданского: то и другое прививалось к ней постепенно и насильственно вследствие несчастных обстоятельств.
Предки наши славяне были, как и их соседи германцы, народ полудикий, но свободный, и в общественном быту славян преобладала стихия демократическая - общинная.
Западные славянские племена, искони разъединенные, не могли в средние века устоять против напора германцев (со времени Карла Великого), более их воинственных, и были ими покорены. Восточная половина славянского мира, Польша и Русь, оставались независимыми: первая, по соседству с германскими государствами, усвоила их феодальное, аристократическое устройство, благоприятствующее если не большинству народа, то сословиям и лицам, и это самое, обеспечивая их права и вольности, также содержало в себе семена будущего политического развитая. Русь осталась верною коренной, славянской стихии: свободному общинному устройству, основанному на началах чисто демократических.
Несомненное тому доказательство представляют древние вольные общины: Новгородская, Псковская и Хлыновская (Вятка), в которых славянский элемент развился своеобразно.
В этих народных державах под сенью политической и гражданской свободы основались демократические учреждения, под которыми они были независимы и благоденствовали. Богатства притекали в Новгород чрез деятельную и живую торговлю с одной стороны с ганзейскими немцами, с другой с азиатцами. Владения Новгорода занимали северную Россию до каменного пояса. Эти страны были покорены отважными дружинами охотников и промышленников новгородских.
Часто упоминаемая в летописях поговорка: великий Новгород Государь наш! не есть фикция, а показывает ясно, что источник всякой власти находился тогда в народе, который собирался на вече по призыву знаменитого вечевого колокола для рассуждения об общественных делах. Все общинные начальники: посадники, тысяцкие, бояре, предводители войска, даже владыки новгородские избирались народным вечем, которое обладало полнотою законодательной власти. Князья новгородские, всегда из потомков Рюриковых призываемые, а также и сменяемые вечем, были только исполнители его определений.
Подобное общинное устройство существовало в Пскове и Хлынове, сначала зависевших от Новгорода. В Хлынове не бывало князей. Но и в прочих областях древней Руси, в которых княжили князья великие и удельные из рода Рюрикова, долго сохранялось общинное устройство. Во всех древних городах собирались народные веча для рассуждения о делах общественных - часто по приговору веча изгонялись сами князья - на место их призывались другие на княжение, и вече действовало на всей своей воле. Так бывало в Киеве, Чернигове, Галиче - даже в Владимире на Клязьме, Ростове и др. Посадники, тысяцкие, старосты повсюду были избираемы народом.
Нашествие монголов, превративших в пустыню целые области южной и средней Руси, и почти двух вековое владычество Орды не вдруг и не вовсе уничтожили общинный быт русских городов. Набеги татар были временные, и они уходили в свои улусы, разорив и ограбив какую-нибудь область. Эти бедствия не касались Новгорода и Пскова, которые откупались, платя ордынскую дань, сохраняли свои общинные учреждения и обогащались торговлею.
«Остальная Русь», говорит Карамзин: «упитанная кровью, осыпанная пеплом, сделалась жилищем рабов ханских, а государи ее трепетали от баскаков». Русские князья пресмыкались в Орде; возвращались оттуда грозными, суровыми повелителями, и на подданных вымещали свое унижение.
Московский князь Иван Калита, в летописях названный собирателем земли русской, был, по воле хана, собирателем ордынской дани, не только с своего малого княжества, но и со всех прочих. Вымогая эту дань со всей Руси как поставленный на то и уполномоченный ханом, Калита собирал с народа гораздо более денег, нежели сколько платил хану, - что и было источником богатства, доставлявшего ему покровительство в Орде.
Преемники Калиты действовали в его духе, раболепствовали ханам и подкупали их вельмож. Этой политикой они снискали первенство между прочими однородными с ними князьями и были объявлены великими. В продолжении столетия скупая или отнимая силою смежные с их владением княжества, они значительно распространили свою область - приучили прочих князей повиноваться себе, и таким образом в их роде постепенно утвердилось единовластие, которое не замедлило превратиться в абсолютизм.
Во всех русских городах прежняя общинная свобода заменилась княжеским произволом - народ не собирался уже на вечах, не распоряжался в собственных делах своих, и вольные общинные учреждения сохранились только до времени в Новгороде, Пскове и Хлынове.
Димитрий Донской в Москве своею властью установил смертную казнь и отнял у народа право избрания тысяцких и прочих общинных чиновников. Последнему московскому тысяцкому Вельяминову-Зернову повелел он отрубить голову. В том же духе действовали преемники Димитрия Донского: сын его Василий Дмитриевич и внук Василий Темный. Русь сделалась московским государством.
Великий князь Иван Васильевич III, соединив под своею державою прочие русские княжества и свергнув иго татарское, был уже государем самовластным. Он и сын его Василий Иванович, покорив оружием Новгород, Псков и Хлынов, уничтожили их общинные права и вольности и увезли в Москву, как трофеи, колокола, сзывавшие на вече свободных граждан Новгорода и Пскова.
Но дух свободы живуч в народах, которых он когда-нибудь одушевлял. Не вовсе замер он и в наших предках. С XVI века история указывает на частые созывания государственного собора или великой земской думы, которая составлялась из архиереев, бояр и выборных людей от дворян 1-й, 2-й и 3-й статьи, от гостей, купцов и иногородних помещиков. В этой думе заседало в разные времена от 350 до 500 членов, с которыми правительство совещалось о важнейших земских делах.
Царь Иван Васильевич Грозный собирал в 1549 г, избранных представителей России в Москве, и с лобного места приносил пред ними покаяние в худом правлении, извиняясь своею неопытною молодостью, которою воспользовались бессовестные вельможи и угнетали народ. Вперед обещал он правый суд и расправу.
Тот же царь в следующем 1550 году сзывал опять собор для рассмотрения и утверждения судебника и для введения во все суды присяжных, называемых целовальниками (потому что, давая присягу, они целовали крест), как то было в Новгороде. В третий раз Грозный собирал земскую думу из 339 выборных людей в 1556 году, требовал ее совета: мириться ли, или воевать с польским королем Сигизмундом. Дума, по зрелом рассуждении, решила продолжать войну и стараться овладеть Ригой для безопасности Юрьева (Дерпта), Нарвы, Новгорода и для пользы торговли.
По смерти Ивана Грозного верховная боярская дума немедленно созвала думу земскую для совещания об устройстве государства и исправления зла, нанесенного ему долговременным тиранством умершего царя.
В 1595 году, когда смертью царя Феодора Ивановича пресекся род Рюриков, созвана была земская дума для избрания царя: в ней кроме архиереев и бояр было до 500 выборных людей от разных сословий, и дума нарекла царем шурина умершего Феодора - боярина Бориса Феодоровича Годунова.
В смутное время после убиения Лже-Дмитрия, князь Василий Иванович Шуйский избран и возведен на царство не земскою думою, а боярами и народом московским. Верховная боярская дума взяла однако с него запись, которую он утвердил клятвою: он обязывался, 1) что не будет казнить никого смертью без суда боярского истинного, правого; 2) что будет всегда требовать улик прямых, ясных, с очей на очи; 3) не будет отбирать без суда ничьих имуществ. Князь Василий Васильевич Голицын и князь Иван Семенович Куракин были тогда из первых в боярской думе, которые настоятельно требовали ограничения самодержавия. Но как Василий Шуйский не был, подобно Годунову, избран на царство земскою думою, то многие сомневались в законности его избрания и это споспешествовало скорому его низвержению.
Призывая польского королевича Владислава на престол московский, бояре, бывшие тогда под влиянием победителя польского, гетмана Жолкевскаго, предложили условия, которые гетман принял, и в исполнении их королевичем присягнул. Этою записью сверх статей, которые обязывался исполнять Василий Шуйский, Владислава заставляли: 1) принять православную греко-восточную веру, 2) что исправление и дополнение судебника будет зависеть, во первых от царя, потом от думы боярской, в согласии с земскою думою.
После освобождения Москвы от поляков в 1613 году созвана была в столицу великая земская дума для избрания царя. После продолжительных прений, выбор пал на шестнадцатилетнего юношу Михаила Феодоровича Романова.
Иностранные писатели, и в числе их известный швед Штраленберг, долго остававшийся в России в плену, в своем описании московского государства уверяют, что по достоверным собранным ими сведениям об избрании на царство Михаила Федоровича Романова земская дума взяла с него запись, подобную тем, которыми хотели ограничить власть Василия Шуйского и королевича Владислава, и Михаил утвердил эту запись клятвою. Это обстоятельство, о котором умолчал историограф Карамзин, подтверждается книгою известного подьячего Григория Кошихина, (недавно напечатанной).
Кошихин свидетельствует, что «как прежние цари от Ивана Васильевича обираны на царство, и на них иманы были письма, чтоб им быть не жестоким, и не опальчивым, без суда и без вины не казнити ни за что, и мыслити о всяких делах с боярами и думными людьми собча, и без ведомости их тайно и явно никаких дел не делати. А нынешнего царя (Алексия Михайловича) обрали, а письма на себя недал никакого... А отец его блаженной памяти царь Михаил Феодорович, хотя самодержцем писался, однако без боярского совета не мог делати ничего».
Это подтверждается и самою формулою, которою начинались все правительственные акты того времени: бояре приговорили, царь приказал. Не очевидно-ли, что тогда власть была в руках московской аристократии.
Но влияние бояр на молодого и кроткого Михаила Феодоровича скоро встретило противодействие в возвратившемся из польского плена отце его, митрополите Филарете Никитиче, который возведен был в сан патриарха. Он, соцарствуя с сыном, строгостью смирил московских бояр и укрепил самодержавие. Современники отзывались, что „патриарх Филарет Никитич божественное писание от части разумел; нравом опальчив и мнителен, и власть имел такую, что сам царь его боялся. Бояр и других сановников сильно томил заточениями безвозвратными, и иными наказаниями... всякими делами царскими и ратными владел».
Но и властолюбивый патриарх Филарет Никитич, согласно с старинным обычаем, во всех важных и чрезвычайных случаях сзывал великую земскую думу, предлагал ей вопросы о важнейших делах, выслушивал мнения народных представителей и сообразовал с ними правительственные действия свои.
При нем земская дума собиралась в 1621 году и по ее приговору объявлена война польскому королю Владиславу. Другой раз, в 1642 году, земская дума рассуждала о завоевании казаками турецкого города Азова и о том, воспользоваться-ли этим завоеванием и оказать ли казакам помощь против турок.
В царствование Алексия Михайловича земской думе предложено было на рассуждение: принять-ли России гетмана Богдана Хмельницкого, с единоверною нам Малороссией, утесняемою поляками, под свое покровительство. Дума изъявила согласие на то, и приговорила защитить Малороссию. Это было в 1654 году.
Опять царь созывал земскую думу для выслушания Уложения, сделания на него замечаний и исправлений. Дума рассуждала об этом и утвердила Уложение, которое потому и названо соборным (1649 г.).
При царе Феодоре Алексеевиче государственный собор, состоящий из патриарха, архиереев, бояр, думных людей, дворян, по предложению царя, рассуждал о вредном для государства местничестве и определил упразднить его и сжечь разрядные книги. Это было в 1681 году.
Бытие в России государственного собора, или земской думы, имеет характер чисто европейский - никогда ничего подобного не бывало у народов Азии, оцепенелых в своей тысячелетней неподвижности. Это такая же институция, как государственные чины (Etats generaux), которые собирались во Франции, или английские парламенты. Конечно, нисколько нельзя сравнивать тогдашнего состояния России, к которой, в двухвековое бедственное рабство под игом Орды, не только прилипло много дикой татарщины, но даже проникло в ее обычаи и нравы, с современным ей просвещением и образованностью тогдашних европейских государств.
Но и в самой Англии, этой образцовой стране законосвободных установлений, разве парламенты ее при королях рода Тюдоров были на той высоте, какой достигли впоследствии времени? Известно, как раболепствовал английский парламент пред кровожадным тираном Генрихом VIII, как одобрял его самовластие и жестокости? Не угождал-ли парламент во всем и его дочери королеве Елисавете? Но все-таки англичане обязаны своим парламентам той мудрой конституционной системе, которая создала могущество и славу Англии, и в наше время предохранила ее от тех насильственных переворотов и потрясений, которые колеблят европейские государства.
Если бы и в России земская дума собиралась чаще и в известные определенные сроки, то кто знает - может быть Россия, в силу общего закона человеческой усовершаемости, с правильной системой представительства, наслаждалась бы теперь законосвободными постановлениями.
При Петре Великом уже более не собиралась земская дума - это хотя слабое выражение народной самобытности. Дума могла быть препятствием в задуманных Петром Великим преобразованиях. Но и в этом деле гениальный царь не столько обращал внимание на внутреннее благосостояние народа, сколько на развитие исполинского могущества своей империи. В этом он точно успел, приготовив ей то огромное значение, которое ныне приобрела Россия в политической системе Европы.
Но русский народ сделался ли от того счастливее? Улучшилось ли сколько-нибудь его нравственное, или даже материальное положение? Большинство его осталось в таком же состоянии, в каком было за 200 лет.
Если Петр старался вводить в Россию европейскую цивилизацию, то его прельщала более ее внешняя сторона. Дух же этой цивилизации - дух законной свободы и гражданственности был ему, деспоту, чужд и даже противен. Мечтая перевоспитать своих подданных, он не думал вдохнуть в них высокое чувство человеческого достоинства, без которого нет ни истинной нравственности, ни добродетели. Ему нужны были способные орудия для материальных улучшений, по образцам, виденным им за границей: для регулярных войск, флота, для украшения городов, построения крепостей, гаваней, судоходных каналов, дорог, мостов, для заведения фабрик и прочее.
Он особенно и дорожил людьми специальными, для которых наука становится почти ремеслом; но люди истинно образованные, осмысленные, действующие не из рабского страха, а по чувству долга и разумного убеждения - такие люди не могли нравиться Петру, а скорее должны были ему казаться свидетелями беспокойными и даже опасными для его железного самовластия, не одобряющими тех тиранических действий, которые он слишком часто позволял себе.
«Петр Великий», говорит Карамзин, «любя воображение и некоторую свободу ума человеческого, должен был прибегнуть ко всем ужасам самовластия, для обуздания своих, впрочем столь верных подданных. Тайная канцелярия в Преображенском: пытки и казни служили средством нашего славного преобразования государственного. Многие гибли за одну честь русских кафтанов и бород».
Учреждением высшего трибунала с громким названием сената с подведомственными ему коллегиями по всем отраслям управления, Петр Великий заменил прежнюю боярскую думу и приказы, которыми самовластно управляли малограмотные бояре под влиянием бессовестных и корыстолюбивых дьяков. Этим действительно сообщил он администрации более правильный ход, и вообще улучшил ее тем, что коллегии могли действовать независимо от произвола лиц.
Но нисколько не улучшилось управление областное и городовое. Хотя Петр и разделил свою огромную державу на губернии, состоявшие из провинций и уездов; но правители и воеводы в областях и городах продолжали действовать самоуправно и самовластно, как и при прежних царях, по совершенному отсутствию правильного над ними контроля, и по несуществованию местных муниципальных учреждений, которые могли бы удерживать в границах произвол воевод и обнаруживать их злоупотребления.
Как полководец, создавший свою армию, Петр победами над шведами стяжал бессмертную славу, возвеличил Россию - на севере и западе, расширил ее пределы, завоеванием части Финляндии и Прибалтийских областей. Заведенный им флот содействовал его успехам в войне с шведами.
Но в деле законодательства Петр Великий едва ли не уступал отцу своему, который по крайней мере оставил России Уложение - кодекс, и по сие время имеющий силу. Петр не издал даже закона о престолонаследии, что при преемниках его было поводом к тем дворцовым переворотам, в которых гвардия, как преторианцы римские, располагала троном. В его время в некоторых западных государствах крепостное состояние земледельцев уже не существовало - в других принимались меры для исправления этого зла, которое в России, к несчастью, ввелось с недавнего времени и было во всей силе. Петр не обратил на это внимания и не только ничего не сделал для освобождения крепостных, но поверстав их с полными кабальными холопами в первую ревизию, он усугубил еще тяготившее их рабство.
Бесчисленное множество именных указов: выражение чрезмерной деятельности Петра, при отсутствии всякой системы, породили в законодательстве величайшую запутанность и при преемниках его, все продолжавших выдавать указы, оно сделалось самым нестройным хаосом. «Из этого арсенала ябеды, как замечает один остроумный писатель прошедшего века, - для всякой тяжбы можно подобрать по два указа, из которых по одному отдать, а по другому отнять ту же самую вещь неоспоримо повелевается».
В нынешнее только царствование (т. е. царствование императора Николая Павловича) изданием свода законов этот вековой хаос распутан и законодательство приведено в порядок.
До Петра Великого русская церковь, сохраняя свои канонические права, была независима. Он и на церковь наложил свою железную руку. Упразднением патриаршества и учреждением синода Петр безусловно подчинил и церковь своему произволу. Ему была по сердцу так называемая территориальная система реформации, в силу которой всякий владетельный государь признавался природным епископом и главою церкви в своей земле.
Петр хотя формально и не провозгласил себя главою православной греко-российской церкви, но по формуле установленной им присяги для членов синода и архиереев при их возведении в сан, он существенно сделался ее главою: синод взошел в чреду прочих административных учреждений и стал безусловно зависеть от произвола царя. Светский и часто военный чиновник под странным названием обер-прокурора святейшего правительствующего синода именем государя полновластно действует в этом церковном соборе и полновластно управляет духовенством.
Этим Петр унизил и церковь, и ее пастырей: архиереи наши, с тех пор в полной зависимости от (светской) власти, доходят в своих проповедях до самого пошлого ласкательства и лести царедворцев. Более всего дорожа милостью и благоволением, пастыри церкви не смеют исполнять главную обязанность своего сана: учить и обличать грех, даже в сильных земли. Карамзин, говоря об этом, замечает, что с Петра Великого «наши первосвятители были только угодниками царей и на кафедрах языком библейским произносили им слова похвальные».
Карамзин упрекает Преобразователя России, что он, презирая свой народ и увлеченный пристрастием ко всему иноземному, повредил нашей народности, и привил нам страсть подражать всему чужому. Не дерзнем ставить это в вину Петру Великому. Знакомя русских с Европой и заимствуя ее обычаи, он извлек Россию из того мертвенного состояния неподвижности, в которое она была погружена, так долго оставаясь под татарским владычеством, а этим самым сделал он для нас возможным истинный прогресс. Петр точно привил нам страсть подражать европейцам; это подражание бывает часто и не впопад, и имеет свои смешные стороны. Но перенимая у европейцев внешние формы общественной жизни, обычаи и моды их, мы может быть научимся подражать им и в более существенном: в достижении благ истинной цивилизации: свободы, равенства и безразличия всех перед законом и обеспечения прав всех и каждого.
В последние годы Петра Великого при дворе и в сенате составились две партии: одна благоприятствовала Екатерине и состояла из преданных ей лиц: князя Меншикова, герцога Голштейнского, мужа ее дочери Анны Петровны, посланника голштейнского Бассевича и всех почти генералов из иностранцев; другая партия держала сторону малолетнего сына несчастного царевича Алексея Петровича, Петра; его приверженцы были русские вельможи: князья Голицыны, Долгорукие, Куракины, Репнин, Апраксин, Лопухины, Головины, Нарышкины и еще некоторые. Одни из них, любители старины времени допетровского, желали ее восстановления, другие же, из молодого поколения, более образованные и осмысленные знакомством с Европой, тяготились уже самодержавием и замышляли ограничить его собранием государственных чинов и сенатом.
Когда Петр был на одре смертном, все державшие сторону внука его, малолетнего царевича Петра, хотели возвести его на трон, а те из них, которые думали об ограничении верховной власти, надеялись при перемене царствования привести в исполнение свои предположения. Петр Великий испустил дух, и в самыя эти минуты в сенате совещались о возведении на престол царевича и об изменении самого образа правления. Но князь Меншиков успел предупредить замыслы своих противников: он начальствовал гвардейскими и армейскими полками в Петербурге; собрал ко дворцу те из них, в преданности и повиновении которых был уверен, и провозгласил Екатерину царствующею императрицею будто бы по воле умирающего ее супруга.
Войско немедленно присягнуло Екатерине, а затем и сенат, запуганный Меншиковым, и все сословия. Князь Меншиков, именем Екатерины, стал полновластно править Россией, но не смотря на его могущество и подозрительность, те из сенаторов, которые желали изменения в образе правления, не покинули своих намерений: об этом свидетельствует французский дипломатический агент при русском дворе Кампредон в депеше к своему министерству - вот собственные слова его: «Большая часть русских вельмож стараются умерить деспотическую власть императрицы, что и есть уже предзнаменование скорого упадка этой власти. Они ждут только, чтоб царевич Петр Алексеевич пришел в возраст, и тогда, возведя его на трон, недовольные настоящим порядком вельможи надеются получить большее участие в правлении, устроив его по образцу английского».
Для достижения этой цели, говорит Кампредон, сенаторы успели уговорить императрицу, под предлогом сообщения ее правительству более силы и единства, учредить тайный верховный совет, поставленный в правительственной иерархии выше самого сената. Верховный совет в случае смерти императрицы или достижения совершеннолетия царевича отрока Петра Алексеевича, которого она духовным завещанием нарекла своим преемником, может легко укрепиться присоединением к себе новых единомысленных членов и, сосредоточив в руках своих всю правительственную власть, произвести перемену в самой форме правления: упразднить неограниченное самовластие.
Екатерина I умирает в 1727 году - полновластный князь Меншиков возводит 14-летнего отрока царевича Петра II на престол - замышляет женить его на своей дочери и, как опекун его, царствует самовластно. Но проходит несколько месяцев и сильный вельможа, не предчувствуя скорого падения, вдруг низложен дворцовой интригой. Князья Долгорукие успели, чрез 16-летнего царского любимца князя Ивана Долгорукого, не только удалить от двора могущественного и гордого Меншикова, но и отправить его в ссылку в Сибирь в Березов, где он, лишенный чинов и звания, умирает ссыльным. Власти и влиянию Меншикова наследовали Долгорукие и первым делом их было восстановление значения тайного верховного совета с большими еще против прежнего правами. Долгорукие, для упрочения своего влияния на царя-юношу, вздумали женить его на родной сестре царского любимца, князя Ивана Долгорукого, которая и наречена была царскою невестой, но смерть императора пресекла властолюбивые планы и надежды рода Долгоруких.
В 1730 году, после трехлетнего царствования, скончался Петр II, и тайный верховный совет (тогда из 8-ми членов) определил предложить российскую корону вдовствующей герцогине курляндской Анне Ивановне, дочери брата Петра Великого, Ивана Алексеевича, но с условиями, ограничивающими самодержавие аристократическими институциями.
Эти условия, представленные герцогине курляндской в Митаве, чрез уполномоченного от тайного верховного совета, были ею приняты, утверждены собственноручною ее подписью и состояли из следующих статей:
1) Чтобы императрица Анна правила государством по определениям верховного совета.
2) Чтобы одною своею властью не объявляла войны и не заключала мира.
3) Не налагала по своему произволу новых податей и налогов.
4) Не раздавала важнейших государственных должностей без согласия верховного совета.
5) Не наказывала никого из дворян без явных улик и законного суда.
6) Не конфисковала ничьих имений, не располагала произвольно государственными имуществами и не дарила их.
7) Не вступала в супружество и не назначала себе преемника без согласия и приговора верховного совета.
8) Чтобы не брала с собою в Россию своего любимца Бирона.
Члены верховного совета, постановившие эти условия, были: князья Голицыны, Дмитрий Михайлович и брат его, Михаил Михайлович, фельдмаршал Петра Великого, князья Долгорукие: Василий Лукич, Василий Владимирович и Алексей Владимирович, отец любимца императора Петра II - Алексей Григорьевич и Михаил Владимирович.
Вице-канцлер Остерман, заключивший при Петре Великом Нейштадтский мир с Швецией, принадлежал противной немецкой партии, заседал в верховном совете, но уклонялся от его последних действий, сказываясь больным.
Верховный совет намеревался созвать государственные чины для окончательного утверждения Уложения, ограничивающего верховную власть, и для утверждения нового образа правления. Князь Дмитрий Михайлович Голицын, от лица совета, отнесся к статскому советнику Фрику, посланному еще Петром Великим в Швецию для изучения тамошних финансовых установлений, с поручением доставить верховному совету подробные сведения о шведской конституции и представить предположения о введении ее в Россию с приспособлением этой конституции к русскому государству.
Верховный совет с самого начала сделал важную ошибку: не сообщил синоду своих действий, не пригласил его к совещанию о замышляемой перемене в образе правления и не испросил его согласия и благословения на эту важную государственную меру. Этим возбудил он негодование высшего духовенства, которое сблизилось с противной совету партией. Между тем главные ее действователи граф Ягужинский и Остерман успели вступить в тайные сношения с герцогиней курляндской, уверяли ее в своей преданности и готовности противодействовать верховному совету и уничтожить вынужденные у ней условия, ограничивающие самодержавие. Эта интрига не укрылась от верховного совета, который, перехватив одно из писем Ягужинскаго к герцогине, снял с него орден Андрея Первозванного и арестовал его.
Когда разнеслась весть о смерти императора, об избрании герцогини курляндской на царство и о действиях верховного совета, в Москву собралось множество дворян. Большая часть из них не одобряли олигархические притязания совета и хотя желали ограничения верховной власти, но оскорблялись тем, что верховный совет не созвал депутатов от дворянства и, не спрося их согласия на избрание императрицы, поступил в этом деле самопроизвольно. Дворяне московские и иногородние держали вседневно собрания, в которых рассуждали об изменении в образе правления и свои предположения на счет этого важного дела представили верховному совету, требуя от него созвания государственных чинов.
Между тем императрица Анна Ивановна, подписав предложенные ей условия, прибыла из Митавы в Москву. Дворянство поспешило испросить дозволение представить ей, чрез избранных из среды своей депутатов, адрес, на что и последовало соизволение императрицы. В этом акте, изъявляя чувства верноподданнической благодарности за принятие условий, предложенных государыне верховным советом, дворянство просило ее созвать избранных от своего сословия депутатов, для рассуждения вместе с верховным советом, которому оно уже представило свои мнения и предположения, о введении в России лучшего образа правления по точном окончательном утверждении правил, которым власть должна следовать для блага отечества и счастья народа русского.
Императрица допустила к себе депутацию от дворянства, приняла поднесенный ей адрес - повелела прочитать его во всеуслышание и, потребовав перо, собственноручно подписала свое согласие на прошение дворянства в представленном ей акте.
Но когда это происходило, противная пария не оставалась в бездействии. Граф Ягужинский, хотя под стражей, князь Черкасский, Остерман и их сообщники тайно сносились с императрицей, чрез приближенных к ней придворных дам, и уведомленные обо всем, что происходит и в городе, и во дворце, приняли меры для уничтожения действий и верховного совета, и адреса, представленного дворянством императрице. Они незаметно, по одному, сошлись во дворце и представили ей другой адрес с многими подписями, которым просили государыню, от лица всего народа, царствовать самодержавно, как ее предки, и уничтожить все условия, на которые она согласилась по требованию верховного совета и дворянства.
Тут для произведения большего эффекта один из сообщников, начальник гвардии, генерал Салтыков, с несколькими офицерами бросился перед императрицей на колена и умолял ее, для счастья России, исполнить желание ее верноподданных, выраженные в последнем поданном ей прошении. От лица гвардии он говорил, что ни он, ни его подчиненные не потерпят, чтобы дерзали стеснять власть их государыни, и если она повелит, то они, верные ее подданные, повергнут, по ее слову, к ек священным стопам головы врагов ее.
После этого императрица велела подать условия, ею подписанные, и сказала, что она согласилась на них, будучи обманута верховным советом на счет желаний народа и, сказав это, разорвала оба подписанные ею акта. Анну Ивановну провозгласили самодержавной императрицей, и она велела всем быть в повиновении у начальника гвардии, генерала Салтыкова. Граф Ягужинский явился к ней и она надела на него Андреевскую ленту, снятую с него верховным советом.
Эти сведения почерпнуты из депешей бывших тогда в Москве дипломатических агентов французских господ Маньяна и Бюси, умных и беспристрастных наблюдателей, которые подробно описывали все происходившее в Москве при вступлении на престол императрицы Анны Ивановны.
Господин Маньян, между прочим, говорит в одной из своих депеш, что русские упустили самый благоприятный случай избавиться от своего векового рабства. Причиною этой неудачи было во первых несогласие, существующее между знатными дворянскими родами, во вторых, олигархическое притязание членов верховного совета. В другой депеше господин Маньян замечает, что тогдашнее общее настроение умов благоприятствовало свободе, и дворянство особенно желало ограничить абсолютизм: «в Москве в домах и на улицах слышны были только речи об английской конституции и о правах парламента».
Но какими ужасами ознаменовалось царствование Анны Ивановны!
Пытками и казнями. - «Злосчастная привязанность Анны к любимцу бездушному, низкому», говорит Карамзин, «омрачили и жизнь, и память ее в истории. Бирон, недостойный власти, думал утвердить ее в руках своих ужасами: самое легкое подозрение, двусмысленное слово, даже молчание казалось ему достаточною виною для казни и ссылки».
Не только члены верховного совета и дворяне, мечтавшие ограничить самодержавие, но многие из тех, которые усердствуя Анне, противодействовали им, гибли на эшафотах, или, высеченные кнутом, томились в холодных пустынях Сибири.
После десятилетнего тиранского царствования Анна Ивановна умирает, назначив преемником престола сына родной племянницы своей, брауншвейгской принцессы Анны Леопольдовны - младенца Ивана Антоновича. Временщик Бирон остается полновластным регентом и продолжает тиранствовать. Но домашняя ссора немцев, которые в это несчастное время располагали судьбами России, способствует низложению кровожадного Бирона.
Граф Миних, с адъютантом своим Манштейном и ротой гренадер, ночью вторгаются во дворец регента - застают его спящего и отправляют в Шлиссельбургскую крепость. Бирона судит там созванная наскоро комиссия из преданных Миниху людей и, не смотря на его достоинство владетельного герцога курляндского, осуждает на лишение чинов, орденов и ссылку в Сибирь: - его немедленно и отвозят в дикий Пелым. Мать младенца императора, принцессу Анну Леопольдовну, Миних заставляет сенат провозгласить правительницею империи, чтобы самому властвовать ее именем.
Через год после этого дворцового переворота, француз Лесток, врач дочери Петра Великого, цесаревны Елисаветы, с французским посланником маркизом де-ла Шетарди, замышляют свергнуть правительницу и возвести на трон цесаревну Елисавету Петровну. Главным действующим лицом в этом заговоре обанкротившийся купец Грюнштейн, поступивший в Преображенский полк солдатом. Он подговаривает сперва двенадцать человек товарищей, и потом чрез них до тридцати гренадер Преображенского полка.
Елисавета, уверившись в их преданности, в ленте св. Екатерины, ночью едет в санях в канцелярию Преображенского полка, сопровождаемая Лестоком и Воронцовым; арестует дежурного офицера Гревса - берет с собою триста гренадер, уже приготовленных заговорщиками - и с ними нападает на дворец правительницы - арестует ее, малолетнего императора, генерала графа Миниха, Остермана и Левенвольда - над этими тремя лицами наряжается суд, который приговаривает их казнить смертью. - Елисавета смягчает приговор и определяет - вместо смертной казни - сослать их в Сибирь с лишением чинов. Правительницу же, мужа ее, принца Антона Ульриха и детей их сперва заключают в Рижскую крепость, оттуда перевозят их в Динаминдскую (близ Риги) и потом определяют им местом жительства город Холмогоры. Младенца императора Ивана Антоновича заточают в Шлиссельбургскую крепость, которая впоследствии делается его гробницею.
С восшествием на престол Елисаветы Петровны уничтожилось влияние немцев на государственное управление и этим она польстила народному чувству. Не смотря на преувеличенные похвалы добросердечию и милосердию Елисаветы, страшная тайная канцелярия и в ее время не была праздною: много жертв гибло за какое нибудь нескромное суждение о поступках императрицы или ее любимцев. Она, как соименная ей королева английская, чрезмерно занята была красотою своею, и горе тем, кто смели соперничать с нею в телесных преимуществах.
Известную красавицу фрейлину (статс-даму) Лопухину она осудила быть высеченной кнутом, с отрезанием языка, и в ссылку в Сибирь; а вся вина ее состояла в красоте, возбудившей ревнивое чувство в сердце Елисаветы. Беспечная и сластолюбивая, она отдала Россию на разграбление своим временщикам и любимцам, из которых алчный к приобретению корысти граф Петр Иванович Шувалов прославился введенными им монополиями; давал возможность, обогащаясь сам, обогащаться нескольким откупщикам, ко вреду казны и к угнетению народа.
Преемник Елисаветы, родной племянник ее, Петр III, ничтожный и по умственным способностям, и по образованию, и по характеру, окружил себя голштинскими офицерами и любимцами и вел с ними разгульную жизнь, большею частью в любимом Ораниенбауме. Восторженный поклонник прусского короля Фридриха Великого, он с страстью занимался обучением войск своих по образцу прусских - презирал свой народ, возбудил тем нелюбовь к себе подданных и особенно гвардии. Супруга его, Ангальт-цербстская принцесса Екатерина Алексеевна, с которою он поступал грубо, беспрестанно оскорблял и даже угрожал разводом и заточением, воспользовалась чувством неприязни и неуважения к Петру III высшего духовенства, вельмож, дворянства и особенно гвардейских полков, и успела приобрести общее к себе расположение.
Предшествовавшие насильственные перевороты в русском правительстве, произведенные с такою удачею и при таких ограниченных средствах, навели недовольных на мысль свергнуть с трона неспособного императора и провозгласить вместо его Екатерину самодержицей российскою. Этот заговор увенчался полным успехом: Екатерина возвестила манифестом, что, сочувствуя общему желанию России, она вступает на престол для блага отечества и охранения православия, которым угрожала величайшая опасность от превратного образа мыслей и действий неспособного императора, который постоянным предпочтением, оказываемым им чужеземцам и вере их, наносит России и ее православной церкви неисчислимый вред.
Сенат, синод и войско присягают императрице Екатерине - Петр III, узнав об этом присылает ей добровольное отречение от престола, и переезжает из Ораниенбаума в Ропшу.
Петр III в кратковременное царствование свое издал однако два важные постановления: первым уничтожал он страшную тайную канцелярию, вторым - даровал русскому дворянству полные гражданские права.
