В.И. Штейнгейль
Сочинения и письма
[img2]aHR0cHM6Ly9zdW45LTI0LnVzZXJhcGkuY29tL2M4NTgwMTYvdjg1ODAxNjc1Ni9kYjVhZi8zM2tKb2VQWWtzNC5qcGc[/img2]
Надо быть равнодушным ко всему, чтобы не пострадать с неравнодушными.
В.И. Штейнгейль
ДЕКАБРИСТ ВЛАДИМИР ИВАНОВИЧ ШТЕЙНГЕЙЛЬ
В.И. Штейнгейль вошел в Северное общество декабристов за год до восстания. В свои 42 года он был значительно старше большинства других декабристов. Человек государственного ума, с богатым жизненным опытом, убежденный патриот, знаток социальных и экономических проблем России и автор многочисленных проектов ее переустройства, ученый и, наконец, обладатель редкостного литературного таланта, чьи сочинения и зпистолярия достойны занять место в ряду памятников русской литературы, - таким предстанет В.И. Штейнгейль со страниц этой книги. Трезвый критик Конституции Н. Муравьева, участник подготовки восстания 14 декабря 1825 г., автор обличительных писем к царю и мемуаров о восстании, под конец жизни печатавшийся на страницах герценовских изданий, - всем этим В.И. Штейнгейль вписал свое имя в историю движения декабристов.
Творческое наследие В. И. Штейнгейля обширно: его мемуарные сочинения, письма, политические записки и научные труды займут два тома в серии «Полярная звезда». Впервые собранные вместе, эти материалы представят декабриста во всем своеобразии его судьбы и личности и вместе с тем расширят источниковую базу для изучения общественно-политической мысли и освободительного движения в России первой половины XIX в.
Целостное представление о жизни и деятельности В.И. Штейнгейля еще не сложилось. Широко известны лишь некоторые наиболее важные его произведения, сам же он, как историческое лицо, остается в тени. Написанный еще в 1905 г. биографический очерк В.И. Семевского до сих пор считается опорным в историографии декабриста, Он предварял публикацию Записок В.И. Штейнгейля, выполненную П.Е. Щеголевым, и по существу позиции биографа не выходил за их рамки. Семевский использовал также дело III Отделения по наблюдению за В.И Штейнгейлем и кратко пересказал некоторые сочинения декабриста.
Современная историческая литература о Штейнгейле представлена либо краткими недокументированными биографическими справками, либо работами, посвященными отдельным периодам его жизни или некоторым аспектам его мировоззрения, деятельности и творчества.
Из-за отсутствия научной биографии В.И. Штейнгейля и компактного издания его произведений в литературе бытует много необоснованных суждений о нем и фактических ошибок. Мы надеемся, что настоящее издание поможет составить полное представление о личности и деятельности В.И. Штейнгейля и приблизит этого замечательного человека к широкому читателю.
О нелегких днях детства, юности и молодости Штейнгейля мы узнаем из его Автобиографических записок. Отец декабриста Иоганн Готфрид Штейнгейль (Steinheil), сын министра Ансбах-Байрейтского маркграфства, получил образование в Лейпцигском университете, однако захотел быть военным и в 1772 г. явился служить в Россию. Военная карьера не удалась, но в Байрейт он не вернулся, а силою обстоятельств оказался на Урале, женился в 1781 г. на купеческой дочери Варваре Марковне Разумовой и служил сначала капитан-исправником, потом городничим в г. Обва Пермского наместничества. Здесь родился у него 13 апреля 1783 г. сын Владимир.
В 1784 г. И. Штейнгейль был назначен капитан-исправником Нижнекамчатской округи, где и прошло раннее детство будущего декабриста. С того времени, как начал помнить себя, он был свидетелем бесконечных столкновений отца с «толпой безнравственных невежд», управлявших Камчаткой и грабивших край. Наконец отцу удалось перебраться в Иркутск. О хорошем образовании для маленького Штейнгейля в Сибири нельзя было и думать: читать он выучился у полуграмотного дьячка (отец плохо знал русский), затем год учился в иркутской губернской школе. Забота о будущности сына на фоне преследований, которым подвергался отец, да еще материальные затруднения - все это вынудило родителей воспользоваться оказией и отправить восьмилетнего ребенка в Петербург. Штейнгейль навсегда расстался с домом. Он не был свидетелем бесчеловечных унижений, через которые прошла семья после его отъезда, - описание их и сейчас нельзя читать без волнения, - но, безусловно, знал обо всем.
В 1792 г., в возрасте девяти лет, Штейнгейль был зачислен в Морской кадетский корпус в Кронштадте и в 1799 г. закончил его в чине мичмана с определением в Балтийский флот. Будучи «первым по успехам», он сам ни разу не подвергся в корпусе телесному наказанию, но быт кадет произвел на него такое тяжелое впечатление и он так мрачно описал его в Записках, что вызвал со стороны официального историка корпуса обвинение в «сгущении красок».
В 1799-1800 гг. Штейнгейль плавал у берегов Англии и Голландии. Уже в этом возрасте он серьезно задумывался над предназначением человека и умел соответственно распорядиться своей судьбой. Пример отца звал его, к тому же он надеялся ему помочь. Оставив Балтику, Штейнгейль «предпочел пуститься в Камчатку» и взял назначение в Охотский порт. С 1802 по 1806 г. он командовал транспортом в Охотском море. О присущей ему уже тогда потребности отдавать себя и об ищущей выхода мыслительной энергии говорит такой факт: в Охотске он, привязавшись к сироте, штурманскому сыну, прочел ему полный кадетский курс наук, включая навигацию и астрономию.
Охотская служба кончилась тем, что Штейнгейль, как, бывало, его отец, оскорбленный «явным притеснением» начальства, наговорил «грубостей» и был отослан в Иркутск. Здесь он произвел хорошее впечатление на губернатора Н.И. Трескина, продемонстрировав ему свое умение составлять служебные записки, и в мае 1807 г. получил задание привести в порядок иркутское адмиралтейство. Тут впервые сказался его организаторский талант: он придал адмиралтейству «совершенно новый вид», чем даже заработал себе прозвище «байкальского адмирала». В это время Штейнгейль готов был снова круто повернуть свою жизнь: он подружился с возвращавшимся из кругосветного путешествия российским посланником Н.П. Резановым, и только смерть Резанова помешала ему перейти на службу Российско-Американской компании и уехать с ним в Америку (об этом мы узнаем из мельком брошенной фразы). Возможно, именно тогда он и стал членом компании.
В 1809 г. Штейнгейль впервые попал в Нерчинский край - он обозревал его реки вплоть до Амура, видел весь Забайкальский край и Кяхту. Как когда-то отец составлял (на немецком языке) проекты переустройства Камчатки, так теперь сын обдумывал свой первый проект - о возможности разведать Амур, не потревожив китайцев. Как только представился случай (через несколько лет), он попытался реализовать проект, сообщив «свою мысль» сенатору адмиралу H.С. Мордвинову. В 1811 г. он делился с И.Ф. Крузенштерном мыслями о Камчатке.
В Кяхте Штейнгейль нашел себе жену - Пелагею Петровну Вонифатьеву, дочь директора Кяхтинской таможни: надо думать, обаяние его было велико, если он сумел понравиться суровому и деспотичному старику, фактическому хозяину целого края.
В ноябре 1809 г. В.И. Штейнгейль вновь был переведен в Балтийский флот, но в Петербурге явился с рекомендацией Н.И. Трескина к сибирскому генерал-губернатору И.Б. Пестелю, добился определения к нему «по особым поручениям» и в феврале 1810 г. был командирован обратно в Иркутск. Однако, женившись, он по настоянию тестя вынужден был в чине капитан-лейтенанта выйти в отставку (14 декабря 1810 г.).
Следующий этап в жизни В.И. Штейнгейля начался с Отечественной войны 1812 г. Он был уже в Петербурге, в Министерстве внутренних дел ему приготовили место (по протекции дяди - финляндского генерал-губернатора Ф.Ф. Штейнгейля), жена ждала второго ребенка. Но он «явился в ряды защитников отечества» (3 августа 1812 г. зачислен в 4-ю дружину Петербургского ополчения). Участвовал в сражениях под Полоцком, Чашниками и Березиной, затем в осаде Данцига. Первое дошедшее до нас (в перлюстрационной копии) его письмо написано как раз под Данцигом. «Истребить» - начертал на нем Александр I, потому что Штейнгейль, отдавая дань победителям Наполеона, скорбел о напрасных жертвах в неудачной атаке, язвительно отзывался об экипировке русских солдат и сочувствовал бедствиям осажденных. Еще до Данцига Штейнгейль начал записки о походе, а вернувшись, первым делом завершил описание подвигов Петербургского ополчения в двухтомных Записках.
После войны в Москву был назначен новый главнокомандующий - А.П. Тормасов. Штейнгейля ему представили, и он понравился генералу первым же своим смелым и живым ответом. 29 сентября 1814 г. Тормасов взял его к себе адъютантом по кавалерии, 4 октября поручил ему военную канцелярию, а в мае следующего года, перепробовав несколько кандидатур, - и гражданскую. Практически Штейнгейль стал хозяином всей военной и гражданской жизни столицы. Для него наступила пора «изумительной деятельности», когда «сердцем и трудами» он участвовал в воссоздании Москвы «из пепла и в осушении слез у разоренных и бедных».
Действуя совершенно в духе будущих установок Союза благоденствия, Штейнгейль «употребил особое старание, чтобы не было повода к хождению по подаваемым просьбам», и «достиг исполнения самого скорого к удовлетворению всякого, кто имел дело до канцелярии». В его обязанности, среди прочего, входило руководство составлением проекта застройки древней столицы и оказание помощи разоренным. Он привлек к работе известных архитекторов, в том числе О.И. Бове, которому Москва во многом обязана своим послепожарным обликом. Результаты забот Штейнгейля и сейчас перед нашими глазами: гигантский Манеж, построенный всего за шесть месяцев, Александровский сад («вместо рва со всякою нечистотою») и многое другое.
В это короткое и самое счастливое время своей жизни Штейнгейль и для себя построил дом, маленький деревянный особняк, поныне стоящий в одном из Арбатских переулков. Его заслуги были отмечены чином подполковника (30 августа 1816 г.). В 1817 г. по представлению А.П. Тормасова он был избран в почетные члены Московского общества любителей коммерческих знаний. Своим сочленом хотели видеть его и московские масоны.
Обладая большой административной властью, Штейнгейль объявил бой злоупотреблениям не только в двух своих, но и в параллельных ведомствах. В частности, он мешал новому обер-полицмейстеру А.С. Шульгину наживаться на скудных городских доходах. Естественно, это продолжалось недолго: глубоко укоренившаяся система всеобщего воровства не могла терпеть неподкупности распорядителя городских кредитов. Штейнгейль обзавелся могущественными врагами, главным из которых был Шульгин. Заявив, что он «сшибет» Штейнгейля, Шульгин нанес ему два удара с помощью клеветы. Через начальника Главного штаба П.М. Волконского он донес до царя клевету «о противозаконном стяжании» Штейнгейля, а специально для Тормасова распустил слух о том, что в глазах общества Штейнгейль «им владеет и знает, что хочет».
Удары были рассчитаны верно. Царь, естественно, поверил и навсегда закрыл Штейнгейлю дорогу к государственной службе. Тормасов и не поверил бы, но слух был для него самого столь оскорбителен, что отношение его к ближайшему помощнику невольно переменилось. Штейнгейль был выше клеветы, но чувство собственного достоинства не позволяло ему работать без полного к себе доверия. Едва заметив в Тормасове перемену, он немедленно и без колебаний попросил увольнения. Так, опрокинув одним движением уже, казалось, возведенное здание своей карьеры, Штейнгейль снова, на этот раз роковым образом, круто повернул русло своей жизни.
Шла осень 1817 г. Главная особенность темперамента Штейнгейля заключалась в невозможности пребывать в бездействии. Потеряв с Москвой, с которой «столь усердно нянчился», выход своей редкостной энергии, он обратил ее на чтение, размышления, занятия наукой и на составление социально-политических проектов. Не вдаваясь в их подробный анализ, мы обратимся здесь к ним, как к вехам биографии декабриста. За первый проект, «Рассуждение о наказаниях», он взялся уже в конце 1817 г., когда узнал о работе в Москве тайного комитета, обсуждавшего по предложению царя вопрос об отмене кнута. До нас дошел только второй вариант этого проекта, написанный после того, как Штейнгейль узнал от члена комитета H.Н. Новосильцева подробности обсуждения вопроса. В Автобиографических записках Штейнгейль называет его «О наказаниях вообще», а рукопись, по которой он опубликован, озаглавлена им «Нечто о наказаниях».
Протест Штейнгейля против кнута проникнут буржуазным духом гарантии и адекватности: фактическая мера наказания кнутом, по Штейнгейлю, определяется не числом ударов, назначенных судом в меру тяжести преступления, а усердием подкупленного палача - в меру мзды, полученной им. Предложения Штейнгейля сводились к усилению роли общественно-морального воздействия («позорная казнь») при снижении роли телесных наказаний.
Этот проект через Новосильцева был подан царю. Тот надписал: «читал», а в просьбе Новосильцева отдать ему Штейнгейля, «как человека со способностями», отказал. Вряд ли Александру I понравился уверенный тон и негодующие интонации автора записки («кнут, которого одно название дает иностранцам идею варварства и жестокости бесчеловечной <...>»).
Весной 1818 г. Штейнгейль закончил большой труд о календаре, до нашего времени не потерявший своего научного значения и даже в своем роде непревзойденный. В нем он объяснял «неверность старого стиля и необходимость рано или поздно по примеру всех просвещенных народов принять стиль новый». Летом он занимался правкой сочинения. Нужно было везти его в Петербург, в духовную цензуру. Штейнгейль вообще подумывал о переезде в Петербург: «В Москве меня поставили в винительный падеж, <...> я надеюсь там быть в другом падеже, токмо не в дательном...» В Петербурге он встретился с А.А. Аракчеевым, до увольнения всегда с ним любезным, а после - «затворившим двери».
Штейнгейлю, видимо, удалось убедить Аракчеева в своей невиновности. Сопоставляя сведения позднейшего мемуариста, из которых явствует, что любивший говорить о своих добродетелях Аракчеев выставил себя перед Штейнгейлем защитником «невинных», с благодарственным пафосом новогоднего поздравления, посланного Аракчееву Штейнгейлем 1 января 1819 г., можно сделать вывод, что ему была обещана служба. Наверное, обещания были настолько определенны, что Штейнгейль решился продать свой дом и ехать в Петербург. Последнее письмо его из Москвы помечено январем 1819 г., следующее, дошедшее до нас, написано 28 октября 1819 г. уже в Петербурге. Вместе с ним Штейнгейль подносил Аракчееву свое новое политическое сочинение, написанное ранее в Москве: «Некоторые мысли и замечания относительно законных постановлений о гражданстве и купечестве в России».
В этой записке Штейнгейль осмысливал свой трехлетний опыт руководства жизнью возрождающейся Москвы. Он предлагал ввести основные буржуазные нормы социально-экономической жизни в городах, смело замахиваясь при этом на сословные разграничения, как существенное препятствие для развития экономического потенциала деловой части городского населения. Обращает на себя внимание особенное негодование Штейнгейля на паразитизм дворянства, не желающего принимать участия в общественной жизни, к тому же окружившего себя дворовыми людьми, которых «ужасная бездна». В единой логической цепи выступают у Штейнгейля вопросы совершенствования структуры городской экономики, военной службы горожан и рекрутского набора, судопроизводства и личной неприкосновенности.
Бумаги Штейнгейля были ему возвращены при кратком холодном письме Аракчеева по «ненадобию в оных». На том отношения с Аракчеевым закончились. Переезд в Петербург был напрасен.
Одновременно с предыдущей запиской Штейнгейль написал «Рассуждение о законе на богохульников». Оно невелико и имеет дату: 21 августа 1819 г. В этой записке Штейнгейль развил мысли, возникшие у него еще во время службы в связи с судебным делом о раскольнике, допустившем богохульство. Тогда он вмешался и спас от кнута и вечной каторги «бедного отца пятерых детей». Теперь он доказывал необходимость смягчения соответствующих законов. Записка была передана министру духовных дел А.Н. Голицыну и последствий не имела.
Последнее сочинение этого времени названо Штейнгейлем на следствии: «Патриотическое рассуждение о причинах упадка торговли». Эту записку он подал в 1819 г. сенатору H.С. Мордвинову, тот высоко ее оценил и счел необходимым передать министру финансов Д.А. Гурьезу.
Текст «Патриотического рассуждения» считается неизвестным. Правда, В.И. Семевский обратил внимание на сочинение под названием «Рассуждение о внешней Российской торговле», опубликованное анонимно среди документов архива Мордвиновых, и высказал осторожное предположение об авторстве Штейнгейля, но с тех пор эта гипотеза не получила развития. Нам же авторство Штейнгейля представляется несомненным фактом. Текст записки не оставляет ни малейшего повода для колебаний. Помимо стилевой тождественности, «Патриотическое рассуждение» обнаруживает тесное родство с содержанием остальных публицистических трудов Штейнгейля. Особенно сильна перекличка с первым письмом из крепости царю: в обоих документах до мелочей совпадает содержание целых разделов.
В публикации текст датирован 1823 г. однако есть веские основания отождествить его с «Патриотическим рассуждением» 1819 г. Тот же В.И. Семевский указал на возможную связь опубликованного документа с деятельностью комиссии, созданной московским купечеством в 1822-1823 гг. для рассмотрения причин ухудшения его экономического положения. Как член Московского общества любителей коммерческих знаний, к тому же занимавшийся в то время частными торговыми делами, Штейнгейль должен был знать о работе комиссии. Конечно, он не мог пройти мимо благоприятной возможности вернуть к жизни свое старое сочинение, по тематике в точности отвечающее профилю работы комиссии. «Сладостно питать надежду, - писал он, - что сие рассуждение <...> может быть на сей раз неизлишним и удостоится благосклонного внимания». Возможно, что текст сочинения был несколько обновлен автором применительно к задачам, поставленным перед комиссией, но это не мешает нам возвратить ему название, данное Штейнгейлем первоначально.
«Патриотическое рассуждение» обладало большой разоблачительной силой, поскольку демонстрировало полную несостоятельность экономической политики правительства. Оно широко распространялось в списках, было у К.Ф. Рылеева (очевидно, от самого Штейнгейля), у П.И. Пестеля. Другой руководитель Южного общества, М.П. Бестужев-Рюмин, использовал его в агитационных целях, называя «известной речью».
Инициатива H.С. Мордвинова, передавшего «Патриотическое рассуждение» Гурьеву, видимо, совпала во времени с обращением Штейнгейля к последнему по поводу вакантного места директора Варшавской таможни. Гурьев его «обласкал, как нельзя более». В надежде на получение места Штейнгейль вышел в отставку (4 декабря 1819 г.) «для определения к статским делам». Он уже был готов ехать в Варшаву, как Александр I, несмотря на уговоры Гурьева, назначил на это место другого. Тогда Штейнгейль обратился через А.Н. Голицына к царю с письмом, в котором умолял не отказать в «справедливости невинному», и только тут узнал, что все его попытки были заранее обречены на провал. Ему рекомендовали «о службе и не помышлять». Это было весной 1820 г.
Наверное, впервые в жизни Штейнгейль растерялся. Возможно, ему хотелось скрыться и в тишине пережить эту внезапную личную катастрофу; во всяком случае, он согласился на первое же предложенное ему частное занятие - управлять винокуренным заводом П.И. Чебышева в с. Фурсово под Тулой.
Через год Штейнгейль с семьей вернулся в Москву. Он приехал с решением открыть частный пансион для юношества - это тоже была форма служения отечеству, и можно было надеяться ее реализовать. Еще осенью 1818 г. через Ф.К. Соколова Штейнгейль просил попечителя Московского учебного округа А.П. Оболенского о разрешении открыть при доме пансион или дать ему место в дирекции училищ. Разрешение на пансион было получено, но тогда осуществлению этого намерения помешали надежды на получение службы у Аракчеева и переезд в Петербург.
В июле 1821 г. проспект нового учебного заведения вышел из печати. Глубоко продуманный и тщательно разработанный в деталях, он многое говорит о своем авторе. В зеркале предельной регламентации быта и учебного процесса отразились коренные свойства личности Штейнгейля. Неукротимая энергия - в крайне насыщенной учебной программе, предусматривающей даже использование каникулярного времени для организованных занятий и повторений. Полнокровное ощущение жизни - в отрицании зубрежки, в обещании «на ум и понятие учеников действовать более посредством очевидности и впечатления».
Высокое нравственное чувство, огромное значение, придаваемое воспитанию личного достоинства, - в гарантии «самого нежного обращения», при котором «ничего, что похоже на действие страстей, как-то: гнев, грубые порывистые слова и тому подобное, не может иметь места». Не вспоминал ли Штейнгейль Морской корпус, когда писал эти положения проспекта? И, конечно, думал о том, каким хотел бы видеть учебное заведение для своих сыновей.
Замечательным было его намерение стереть по возможности сословные разграничения: во-первых, объявлялось, что «кроме дворянских детей, принимаемы будут также дети других сословий, коих родители известны по своему званию», во-вторых, провозглашалась необходимость «совершенного единообразия и равенства в одежде и в употребительных вещах» - для предохранения детей от зависти, «кичения» и суетности (подробный перечень вещей завершал проспект).
О научном кругозоре Штейнгейля свидетельствует обширный курс наук с подробными правилами для каждой ступени обучения, сочетавший в себе элементы классического и реального образования. Обещаны были «известнейшие» учителя. Однако то ли плата за обучение была назначена слишком высокая (2000 рублей в год), то ли необычная серьезность заведения отпугивала, но нужного числа учеников не набралось.
Летом того же 1821 г. Штейнгейль редактировал книгу военного историка Н.Ф. Смирного о М.И. Платове и вложил в нее много бескорыстного труда, судя по письмам к нему автора, с восхищением и «сердечным восторгом» его благодарившего.
В августе или сентябре 1821 г. вместе с семьей Штейнгейль уехал в Астрахань по приглашению тамошнего губернатора В.С. Попова, в качестве его личного секретаря. Есть свидетельство, что одновременно он взялся вести дела купца А.П. Сапожникова, владевшего богатейшими рыбными промыслами на Каспии. Но надежды «упрочить там свое благосостояние» не оправдались. Через восемь месяцев Штейнгейль вновь оказался в Москве и вернулся к устройству своего пансиона. В июне 1822 г. он безуспешно съездил в Петербург все с той же целью - искать службу. А в июле преуспевающий тогда поставщик армии В.В. Варгин, прославившийся своими бескорыстными усилиями во время войны 1812 г. (энергии его Штейнгейль не мог не симпатизировать), предложил ему «на очень выгодных условиях» заняться его делами, и Штейнгейль согласился.
Материальное благополучие наконец наступило. «Независимый кусок хлеба, трудами нажитый, право, имеет свою приятность, - писал он своему племяннику Ф.И. Герману. - На многое начинаю смотреть другими глазами - и смеюсь тому, за чем гонялся. Я нынче стараюсь знать только то, что ближе относится к моему собственному владенью, состоящему из жены и пятерых детей. Прочее - фантасмагория!».
Так Штейнгейль мог написать только близкому человеку, понимающему, что это - не более, чем горькая шутка. Всего лишь две недели назад, 5 февраля, Штейнгейль вновь обратился к царю с очередным проектом: «О легкой возможности уничтожить существующий в России торг людьми. Еще в Астрахани он услышал, что на Макарьевской ярмарке перепродают крепостных в рабство кочевникам - этот невольничий рынок воплощал в себе наиболее одиозное проявление крепостничества: продажу людей, как скота, в розницу. Ссылаясь на то, что этот «предмет» всегда был «близок сердцу» царя, Штейнгейль предложил систему постановлений, разумеется не затрагивающих ни в коей мере собственно крепостного права, но регулирующих продажу крепостных таким образом, чтобы крестьяне при этом не могли быть оторваны от земли; для дворовых предусматривалось приписывание к земле (в том числе путем их перепродажи) или обязательное освобождение в течение десяти лет. С пометой Александра I: «читал» записка уже 13 февраля была похоронена среди бумаг с. е. и. в. канцелярии.
Эта записка вместе с ранее упомянутым «Патриотическим рассуждением» была последней легальной попыткой Штейнгейля воздействовать на власть. Приближалось лето 1823 г., Штейнгейль собирался в очередной раз по делам Варгина в Петербург - там его ждала встреча с К.Ф. Рылеевым, определившая всю его дальнейшую судьбу.
Подойдя к этому важнейшему в жизни Штейнгейля рубежу, биограф вправе подвести определенные итоги и дать беглый очерк духовного облика будущего декабриста и его идейных устремлений. Основой жизненной позиции Штейнгейля всегда были строгие этические нормы, недаром в показаниях на следствии он выделил, как «любимых авторов», стоика Эпиктета и Ларошфуко. С этикой стоицизма особенно созвучны такие черты его самосознания и общественной позиции, как обостренное чувство собственного достоинства, утверждение принципа личной неприкосновенности, стремление постоянно творить добро и, наконец, установка на обязательную общественную значимость своего дела.
Две последние установки, которым он придавал значение главной цели и смысла жизни, поначалу сливались для него с понятием государственной службы: «<...> без службы человек - зарытый талант? можно ли со спокойной совестью жить в обществе <...> и оставаться в бездействии; мы друг друга тяготы носили и служба есть верный способ благотворный - делать ближнему добро». И пока он состоял на государственной службе, он находился в согласии с собой. Вместе с тем в эти же годы он более, чем кто-либо из декабристов, «<...>имел возможность узнать Россию и приглядеться ко всему, что препятствует благосостоянию народному». Конечно, он «раздражался и скорбел сердцем от всего, что видел и слышал», но чтобы от живых впечатлений перейти к политическим выводам, ему нужна была дистанция, нужно было перестать чувствовать себя деятельной частицей государственного аппарата.
Уход от Тормасова в конце 1817 г. раз и навсегда изменил весь уклад жизни Штейнгейля. Его внутренний мир потерял главную опору и защиту. Весной 1818 г. мы видим признаки наступавшего отрезвления: «Впрочем, ныне от многого, коли пристально посмотришь, ум за разум зайдет», - а свидетельства начала 1820-х гг. позволяют нам увидеть Штейнгейля уже удивительно похожим на обобщенный портрет декабриста, нарисованный Ю.М. Лотманом, по крайней мере во внешней манере поведения.
23 апреля 1823 г. будущий профессор, а пока адъюнкт латинского языка Московского университета И.М. Снегирев занес в дневник рассказ своего приятеля H.Н. Нефедьева «о затеях Штейнгейля, который хочет, по его словам, уничтожить тиран[ию] и преобразовать государство». Где, в чьем обществе Штейнгейль позволял себе говорить об уничтожении тирании, мы не знаем, но, видимо, он при этом не очень-то считался с опасностями. Н.И. Трескин, знавший его еще по Сибири, услышав об аресте Штейнгейля, гадал, «почему взяли его», и, не зная о его участии в восстании, решил, что «за нескромность в словах; он любит щеголять красивым словцом и без разбора».
Еще на службе у Тормасова Штейнгейль получил возможность ознакомиться с почти недоступной тогда литературой: он читал произведения Радищева, следственное дело Н.И. Новикова. Он имел собственный экземпляр «Рассуждения о непременных государственных законах» Д.И. Фонвизина (вступление к конституционному проекту Фонвизина-Панина). Летом 1822 г. Штейнгейль передал экземпляр «Рассуждения» Ф.И. Герману, и со слов последнего мы знаем, о сложившихся к этому моменту политических воззрениях будущего декабриста: он был убежденным сторонником конституционного ограничения монархии. Уже тогда он «не мог не прилепиться мыслью к изящности такого правления, которое <...>само в себе заключало бы гарантию незыблемости государственных постановлений».
Герман, сам много и глубоко размышлявший о возможности политического переустройства России, считал, напротив, что она еще не созрела для каких- либо гражданских свобод. Это его мнение, высказанное в устной беседе, возбудило «весьма жаркое прение со стороны Штейнгейля, ибо он, - как пишет Герман, - быв весьма умным человеком, владел разговорным языком в совершенстве». Опасаясь продолжать разговор с разъяренным собеседником (недаром Герман причислял Штейнгейля, как и себя, к числу «электрических голов», которые «кружатся над суеверием свободы»), Герман счел за лучшее дать обещание, что он изложит свои соображения письменно.
Можно поверить Герману, что споры их были «без всякого, без малейшего предположения действий <...>, без всякой другой цели, как только убить свободное время и занять праздность не картами и не шахматами», за которыми у них проходили целые дни, - но как раз это мучительное время «недеятельности, бесполезной для отечества», и было для Штейнгейля временем созревания политических убеждений, приведших его в тайное общество, о существовании которого он через два с половиной года услышал с «удовольствием». Пример Штейнгейля как нельзя лучше подтверждает слова П.Г. Каховского: «Мы не составлялись в обществе, но совершенно готовые в него лишь соединялись».
Вернемся к лету 1823 г. Последующий период жизни В.И. Штейнгейля почти не документирован его письмами: с февраля 1823 по май 1825 г. не сохранилось ни одного, а с мая до восстания - только три. Поэтому реконструировать историю его вступления в Северное общество и деятельность в обществе вплоть до восстания приходится главным образом на основании известных источников: Записок и показаний на следствии. Но и эти источники освещают интересующие нас события далеко не полно и с ограниченной достоверностью.
Штейнгейль был одним из тех декабристов, кто с первого же допроса активно боролся со следствием и не сдавался без боя. Его главным оружием была заранее подготовленная версия своего якобы неучастия в делах общества: он старался представить себя сторонним наблюдателем, всячески затушевывая революционное содержание своих действий. В тех же случаях, когда под давлением чужих показаний или заранее опасаясь разоблачения, Штейнгейль вынужден бывал отступать от проводимой им версии, его признания все равно представляют собой полуправду, рассчитанную на отвлечение внимания следствия от главных компрометирующих моментов.
Полуправда и умолчания о действиях самого Штейнгейля как члена тайного общества пронизывают и его Записки. Обращаясь к ним за биографическими сведениями, приходится учитывать, что и здесь Штейнгейль продолжает придерживаться той версии, которая была орудием его самозащиты на следствии. Это не снижает ценности Записок как исторического источника, которая определяется прежде всего уникальными сведениями о работе штаба декабристов в дни подготовки восстания, развернутым анализом взаимосвязи зарождения и развития планов восстания с историей междуцарствия, хроникой дня 14 декабря, описанием следствия и суда.
Итак, встретившись с К.Ф. Рылеевым в Петербурге летом 1823 г., Штейнгейль вступил в новый, исторический этап своей жизни. Едва познакомившись, они уже были друзьями: Рылеев «обворожил» Штейнгейля «совершенно». О дальнейших этапах их сближения вплоть до зимы 1824 г. нам ничего не известно. Штейнгейль в Записках умалчивает и о том, что в декабре 1824 г. Рылеев останавливался у него на неделю в Москве (2-9 декабря) проездом, возвращаясь в Петербург после двухмесячного пребывания в воронежском имении жены. Вряд ли это было бы возможно, если бы их отношения после первой встречи прервались на полтора года: они, несомненно, развивались.
Ко времени приезда в Москву Рылеев был уже одним из руководителей Северного общества и активно работал над его расширением, сплачивая вокруг себя наиболее радикальные его силы. Штейнгейль должен был все больше привлекать внимание Рылеева как потенциально полезный член общества. Нет сомнения, что за неделю в Москве Рылеев еще ближе познакомился с возможностями Штейнгейля, как государственного реформатора, прочтя у него дома все его проекты. Часть их Рылеев, видимо, тогда же решил использовать в агитационных целях общества. К решительному же разговору о вступлении в тайное общество домашняя обстановка («куча детей») не располагала. Зная, видимо, о предстоящей поездке Штейнгейля в Петербург, Рылеев отложил разговор.
Через несколько дней они встретились в Петербурге. Штейнгейль остановился в доме Российско-Американской компании, где жил и Рылеев, управлявший тогда ее делами. Вскоре в ресторане «Лондон» между ними состоялся разговор, в ходе которого Рылеев открыл Штейнгейлю существование тайного общества и предложил вступить в него.
До настоящего времени вопрос о членстве Штейнгейля в Северном обществе оставался неясным, Первым, кто его запутал, был сам Штейнгейль, который в показаниях на следствии и в Записках тщательно прятал факт своего вступления в общество, что давало основания сомневаться в его формальной к нему принадлежности. Однако принципиального значения этот вопрос не имеет. Штейнгейль пользовался неограниченным доверием ведущих деятелей общества, в первую очередь Рылеева и Пущина, а через них - и всех остальных, был в курсе важнейших структурных, идеологических и тактических секретов общества, а также принимал участие в его деятельности на решающем этапе. Этого достаточно, чтобы совершенно стереть всякую формальную границу между ним и остальными членами тайного союза, про которых точно известно, кем и когда они были приняты.
Но и с формальной точки зрения вопрос о членстве Штейнгейля не вызывает колебаний. Самый убедительный пример: он не подвергал в показаниях ни малейшему сомнению свое право принимать новых членов, а это было бы совершенно невозможно, если бы он сам не был принят с соблюдением процедуры, предусмотренной уставом. И другие декабристы, судя по следственным показаниям, видели в нем полноправного члена общества (Рылеев, например, заочно использовал его право голоса при выборе Трубецкого диктатором). Наконец, Пущин свидетельствовал, что Штейнгейль «был принят на совещании».
Остается уточнить, когда именно Штейнгейль был принят в Северное общество. Первый разговор в «Лондоне», возможно, и не завершился его вступлением, как он о том пишет в Автобиографических записках. Но из его показаний на следствии видно, что содержание этого разговора (или серии подобных разговоров) далеко выходило за рамки, очерченные в Записках. Рылеев раскрыл Штейнгейлю «сокровенную цель» общества - требовать конституцию, обрисовал основные этапы его развития, дал главные сведения о его структуре. Обсуждались даже различия в идеологии Северного и Южного обществ (конституции монархическая и республиканская).
Более того, именно тогда Рылеев поставил перед Штейнгейлем задачу: заняться расширением социальной базы общества за счет привлечения представителей московского купечества, Кажется совершенно невероятным, чтобы обсуждение проблем движения с такой откровенностью могло происходить после отказа Штейнгейля от вступления в общество. Таким образом, Штейнгейль был принят в общество в декабре 1824 г. Рылеевым. Высказывание Пущина о том, что Штейнгейль «был принят на совещании», заставляет допустить, что в процедуре приема участвовал по меньшей мере еще один декабрист - это мог быть А.А. Бестужев, близкий друг Рылеева, живший в том же доме Российско-Американской компании.
Вовлечение Штейнгейля в общество именно в это время было для Рылеева крайне важным. Его замечания к конституции могли оказаться полезными при выработке ее окончательного варианта для обсуждения на объединительном съезде Северного и Южного обществ, назначенном на 1826 г. Однако текста конституции как раз в этот момент у Рылеева не было. После серии совещаний летом 1824 г., на которых был подвергнут критике первый вариант конституции, Никита Муравьев написал второй ее вариант. Рылеев получил его по возвращении в Петербург в декабре и сам сделал с него список, который начал немедленно использовать для составления свода критических замечаний.
С этой целью список сначала находился у Н.А. Бестужева и К.П. Торсона, также только что принятых в общество, а затем Рылеев должен был передать его И.И. Пущину, уезжавшему после отпуска в Москву; последнему он был нужен для возрождения Московской управы общества. Штейнгейль вполне мог ознакомиться с конституцией и в Москве, поэтому Рылеев снабдил его рекомендательным письмом к Пущину, которым, надо полагать, извещал последнего о принадлежности Штейнгейля к Северному обществу и о его задаче: дать замечания на конституцию.
Штейнгейль не замедлил выполнить поручение Рылеева. Информацию о состоявшемся знакомстве с Пущиным мы встречаем в единственном сохранившемся письме Рылеева к Штейнгейлю, написанном между 19 и 22 марта 1825 г.: «Спасибо за письма. Спасибо, что полюбил Пущина, я еще от этого ближе к тебе. Кто любит Пущина, тот уже непременно сам редкий человек».
Итак, Штейнгейль явился к Пущину за конституцией в феврале - начале марта 1825 г. На следствии он покажет, что вернул конституцию Пущину через день без замечаний. На самом же деле он подверг текст конституции глубокому критическому анализу и сделал на полях документа более тридцати замечаний. Деятельность Штейнгейля как члена общества не богата событиями, но каждое из них наполнено глубоким идейным содержанием. Первым таким событием явилась критика конституции Никиты Муравьева. Она велась с позиций рылеевского крыла организации, т. е. с целью углубления демократических тенденций в идеологии общества.
