130. Г.С. БАТЕНЬКОВУ

4 мая [18]56 1

Наконец, со вчерашнего вечера, у меня твой пасхальный привет, мой добрый друг и брат. Обнимаю тебя полною сердечною благодарностию: ты меня успокоил. Спасибо! тысячу раз - спасибо! Рассуди сам, что я должен был думать!.. Три месяца тому ровно назад, именно 3-го февраля, я написал к тебе письмо с приложением списка с письма ко мне свата вице-адм[ирала] Анжу, и, зная тебя и как все, до меня касающееся тебя интересует, я ожидал наверное, что ты с первою почтою отзовешься восторгом. Не тут-то было: летят недели, а письма нет, как нет. Между тем с Эйсмотом не встречался и спросить не у кого: «Не знают ли о тебе чего?» Неужели мое письмо то не дошло до тебя? Никогда этого не бывало2. Как бы то ни было, слава богу, что ты благополучно здравствуешь!

Умирать необходимо, и мы на близкой очереди, следовательно, ламентация не у места. Вечное блаженство доброму Михаилу Яковлевичу. Можно даже позавидовать, что он так умилительно погасил любовь свою к отечеству. Жаль Февронию Васильевну. Напиши мне, что она думает предпринять3.

И у моих родных спектомания* не излечима, никак , остановить их не могу, чтобы не потчевали меня надеждами и ожиданиями, а твердили бы со мною: «Да будет воля твоя». Пора убедиться, что и нам светит особая звезда. Не знаю, на каком авторитете основаны удостоверения, о которых пишешь, и что значит «увидеть и разглядеть»4. Желания доброго, еще юного, упоенного перспективою сердца, могут к этому клониться; но допустят ли? вот вопрос. Властосилие должно уступать советам лжеохранительной преданности. Мы с тобою насмотрелись опытов. Мало ли что «Первый»5 хотел, и что ж выходило? - пшик! вечная полумера. Подождем! Живы будем - увидим, не увидим - услышим. Зла так много, что долго-долго не оскрести его. А в Евангелии сказано: «Аще соль обуяет, чим осолится?» И в последних газетах пример: возле рек крови и бедствий нерадение и попечение о кармане!!!

Вместо скорби о разобщении адресуй на имя ее благор[одия] Феклы Васильевны Шабановой в собств[енном] доме, в Тобол[ьске], и дубль-пакета не нужно. Предупрежду ее. Она из Томска ни от кого писем не получает.

Сюда ждут Иннокентия, архиепископа Якутского и пр. Жду с нетерпением. Я уже знаком с ним, и крайне интересно будет побеседовать с ним о положении востока. О Молч[анове] не стоит говорить. Жаль Нелиньку; пуще всего жаль этого гетерогенного соединения! Иначе и думать нельзя, что-то случилось при содействии «лукавого». Дивить нечего: где чуть надмение - он тут!6

1-го мая и 2-го у нас был дождь и снег, и теперь все серо, и только 4-3°. Вода прибывает. В Кургане и около Ялуторовска наводнение. На дорогах проезда нет. Впрочем, все это à l’ordre du jour**.

Прости, мой брат, мой друг. С нетерпением буду ждать твоего отклика. Твой душою и сердцем до гроба

Штейнгейль.

*Спектомания - вера в призраки (от франц. spectral - призрачный).

**в порядке вещей (франц.).

РГБ, ф. 20, 13.33, л. 37-38 об. Археографический ежегодник за 1975 год. М., 1976, с. 267-268.

1 Ответ на письмо Г.С. Батенькова от 15 апр. 1856 г. (ИРЛИ, ф. 265, оп. 2, № 2468, л. 94-96; Рус. старина, 1889, № 8, с. 340, с купюрами).

2 16 мая Батеньков отвечал, что письмо Штейнгейля от 3 февр. 1855 г. получено, а затерялся ответ на него (ИРЛИ, ф. 265, оп. 2, № 2468, л. 96).

3 Речь идет о супругах Ядринцевых. В день кончины, - пишет Батеньков, М.Я. Ядринцев «непременно требовал показать ему тот листок, где написано о мире; с усилием зрения прочел и, перекрестясь, произнес уже последнюю молитву и благодарение» (Рус. старина, 1889, № 8, с. 340).

4 Батеньков писал; «Есть много, мой милый друг, удостоверений, что в нынешнее лето располагаются отпустить нас, и даже выражено желание увидеть и разглядеть» (там же).

5 Имеются в виду Александр I и Александр II.

6 Штейнгейль подразумевает роль М.Н. Волконской в судьбе дочери (Батеньков писал, что ей «довелось уже понести крест едва ли не в ту же меру, как и родителям» - ИРЛИ, ф. 265, оп. 2, N2 2468, л. 95 об.).

132. АЛЕКСАНДРУ II

Тобольск, 22 сентября 1856 года*

Государь!

Вы спаситель наш: исцелили, очистили, восстановили - «отпустили скорбныя во отраду». Как некогда господь от самарянина, примите от старца хвалу благодарения *. Отселе - душою, сердцем, мыслию, всеми моими чувствами, до последнего издыхания, принадлежу Вашей славе.

При первом освобождении моем из заточения потребностию моей души было испросить христианского прощения у блаженной памяти - государя родителя Вашего, - и государь помилосердовал: изволил отозваться: «Давно уже простил в душе как Штейнгейля, так и прочих государственных преступников», и тогда же всемилостивейше повелел перевесть меня в г. Ишим (отнош[ение] шефа жанд[армов] к ген[ерал-]губ[ернатору] Вост[очной] Сибири от 30 декабря 1836, № 4101). Вскоре за тем я был осчастливлен третьего милостию: дочь моя Людмила по высочайшему повелению принята в Московский Екатерининский институт.

Восторженный ныне первым вздохом свободы, дарованной благотворным манием Вашего величества, и - у Вас, государь! дерзаю испрашивать трех милостей:

Дозвольте видеть Москву. Сердцем - и трудами я участвовал в воссоздании ее из пепла и в осушении слез у разоренных и бедных. Без укора совести, открытыми глазами могу глядеть на отблеск ее золотых маковиц. В Москве я сердцем считал выстрелы, возвещавшие благодатное рождение Ваше. В Москве прах моих детей и близких родных**.

Снимите прещение, которого источник - я это глубоко чувствую - не в божественной благости высокого духа Вашего: в Петербурге - жена, дети мои, все родные, и - 30 тяжких лет разлуки, государь! Отверзите только этой мысли высокое сердце Ваше!

Наконец, возвратите мне военную медаль 1812 года***. Даруйте последнюю отраду думать, что она проводит меня к могиле. С чистым влечением любви к отечеству, оставя жену, детей, я нес жизнь мою «За веру и царя!»

Настоящий порыв души - упасть ко священным стопам Вашим, обнять, облить их благодарными слезами, останется до смерти в сладостной мечте. Если это - дерзновение - старцу снизойдете, государь!****

Вашего императорского величества

всенижайший и всеусерднейший верноподданный

барон Владимир Штейнгейль,

готовящийся отъехать в Тверь*****2.

*Помета о получении: «12 окт[ября] 1856».

**Весь абзац отчеркнут на полях карандашом. Первая фраза абзаца подчеркнута карандашом.

***Фраза подчеркнута и отчеркнута на полях карандашом.

****Весь абзац отчеркнут на полях карандашом.

*****Строка подчеркнута карандашом.

ГА РФ, ф. 109, I эксп. 1826 г., д. 61, ч. 70, л. 81-82 об.

1 Лука. 4.18 (во отраду - на свободу).

2 Ответа на это письмо Штейнгейль не получил и с явным нажимом выражал в Автобиографических записках  уверенность, что царь его и не видел. Это, конечно, не так, и в деле в III Отделении содержатся следующие документы, связанные с настоящим письмом:

1) 25 окт. 1856 г. по распоряжению царя письмо препровождается В.А. Долгорукову, и тот просит представить ему «доклад с соображениями» (ДШ, л. 80);

2) Доклад и справка от 1 нояб. 1856 г. с напоминанием, что на просьбу А.П. Елагиной о возвращении Г.С. Батенькова в Москву царь санкционировал отказ В.А. Долгорукова, «дабы не предоставить Батенькову большей милости против других декабристов и не подать им повода к подобным же просьбам», на основании чего III Отделение считает и для Штейнгейля жительство в столицах невозможным, если царь не сделает для него исключения. Просьба о возвращении медали решительно отклоняется, так как знаки отличия и чины «никому из декабристов при всемилостивейшем ныне прощении их возвращены не были» (там же, л. 84-85);

3) Делопроизводственная записка: «По этому докладу никакого распоряжения делаемо не было, но вскоре после того ему дозволено было проживать в С.-Петербурге» (там же, л. 83); см. примеч. 1 к след. письму.

134. И.А. АННЕНКОВУ

СПб., 12 дек[абря 18]56

Наконец по преодолении многих препятствий, с обычным и чрезвычайно необходимым терпением, я в столице; но и в ней поставлен в такое положение, которое требует усугубленного терпения, хотя оно и облегчается редкою любовию родных. Вчерась, напоследок, удалось мне посетить и видеть милую Ольгу Ивановну. Мы с дочерью Людмилой отнесли ей «хлеб-соль» на новоселье, на котором она vis-à-vis с моей Julie, что меня особенно радует. Константина Ивановича не застали; но с ним нередко видимся. Я не хотел до тех пор писать к Вам, мой любезнейший Иван Александрович, пока не увижу Ольгу Ивановну; увидел - и тотчас за перо, пользуясь первою свободною минутою, которых мало. Вот и теперь, пока успел это написать, приходит мой благородный сват прощаться - едет на праздник чьей-то серебряной свадьбы, и поболтали с четверть часа.

Настоящее мое тягостно, будущее темно и неизвестно; но я твердо стою в уповании на благость божию и думаю, что все-таки лучше быть ближе к разрешению этой неизвестности. Часто здесь это разрешение бывает внезапное. Ольга Ивановна мне сказывала, что Вы хандрите, а почтенная Парасковья Егоровна, глядя на Вас, скучает, крайне мне это больно. Бог знает что бы дал, чтобы вывести Вас из такого положения.

Если точно был вопрос: «Где желаете служить?» - почему не пожелать служить в Твери или Нове Городе; впрочем, первый, железною дорогою, ближе второго. Доказательно, что дети мои, узнав, что я в Твери, на другой же день отправились - и чрез 17 часов были уже в моих объятиях1. О! это такая минута, которая стоит быть купленною многолетним страданием. Право, подумайте-ка об этом лучше, да порешительнее. Напишите мне, чем Вы затрудняетесь, мы с Константин Ивановичем поищем конца ариадниной нити и авось выведем Вас2.

До сих пор я не пишу никому, потому что решительно нет дня, в который бы мог приспособить свои мысли к стройному их выражению и заняться настоящим образом исполнением моей сердечной обязанности. Что я напишу, напр[имер], к генералу3, не выполнив его поручения. К чему служит объяснение «отчего»?

A présent, permettez, Madame, que je vous baise la main. Je sens au fond du mon coeur, combien je vous suis redevable pour la bonté, que vous m’a fait, peut être, chaque jour4. Le bon Dieu vous en recompensera. Jusqu’à mon dernier soupir je n’oubliêrai votre bienfait. J’espère, que nous nous verrons encore*.

Всею душою уважающий и преданный Вам

б[арон] Штейнгейль.

По начертанию Вы заметите, что я далеко не в нормальном положении: все это «неловко».

Ради бога, заступайтесь, не давайте меня бранить и укорять в неблагодарности. Богом клянусь, не виноват!

*Теперь позвольте, мадам, поцеловать Вашу руку. Я чувствую всем сердцем, сколь обязан Вам за добро, которое Вы мне делаете, возможно, каждый день. Бог Вас вознаградит. До последнего вздоха я не забуду Вашего благодеяния. Надеюсь, что мы увидимся еще (франц.).

ИРЛИ, ф. 6, № 12, л. 1-2 об.

1 К Штейнгейлю приехали оба сына - Вячеслав и Владимир (ДШ, л. 87).

2 Именно нерешительность и медлительность, свойственные И.А. Анненкову, задержали его в Сибири - сначала боязнь зимнего пути, затем болезнь и слабость после нее, в результате Анненковы выехали только в июле 1857 г.

3 Генерал - А.К. Дометти или Я.Д. Казимирский.

4 Штейнгейль имеет в виду попечение об оставленной в Тобольске семье.

136. М.А. БЕСТУЖЕВУ

СПб., Лицей, 16-го апреля [18]57

Здравствуй, паки здравствуй, мой - до смерти незабвенный, любезнейший друг, совоскресший Михаил Александрович, по начертанию на сердце «Мишель» - здравствуй! Христос воскресе! Поцелуемся. Я - на берегу Невы, ты - едущий по Амуру1: для дружбы, как для электричества, расстояния не существует. Но как много надобно говорить - и с чего начать? Начну с конца: это часто бывает - и живет себе!

Представь 13-е число: ты его помнишь - помнишь омуля под ореховым маслом, какой разъедали бывало в этот день вместе. Сыну моему Вячеславу вздумалось непременно этот день рождения моего - 75-й по счету, отпраздновать обедом. Вот и уселось к столу - ни много ни мало - 24 персоны, два семейства, мое и свата - благороднейшего П.Ф. Анжу. Его дочь Людмила за Вячеславом; а сватья моя Ксения Ивановна - восприемная дочь Петра И[ванови]ча Рикорда, бывшая madame, или лучше - mistriss Cochrane. Вот как совершаются судьбы. Людмилы Ивановны Рикорд не было - по нездоровью се, а погода ни в строй, ни к смотру не годилась. Зятя моего тоже недоставало - у них был министерский совет. Внуки, счетом четверо, сидели за особым столом в другой комнате.

Вообрази мой восторг, когда к концу обеда сват мой меня спросил: «А отдала ли тебе жена письмо, которое прислал Рейнеке2 тебе показать от Бестужева?» - Нет, ах боже мой, где оно; если бы ты мне сто тысяч принес, не так было бы мне приятно, как эта весть, и тут же пробежал содержание - и как был восхищен! Весь день скрасился этою вестию. Разумеется, что, вышед из-за стола, я повторил чтение с полным вниманием. Тут и пароходы не забыты. Сват мне рассказал, что этакой проект был у них в Учен[ом] комитете не только в рассмотрении, но даже на опыте, но оказался неудачным, по малому действию поршней и по малому, след[овательно], ходу. О, дай бог, дай бог тебе полного успеха. Буду следить, молиться - и ждать результата. Да я не сказал, кто же сын мой. Полковник уже и инспектор Импер[аторского] Александровского лицея. Другой сын мой Егерского, ныне Гатчинского л[ейб]-гвардейского полка поручик - славный, добрый служака, всеми любимый. Словом, есть чем полюбоваться. Теперь перехожу к началу.

Огорченный этими низкими, постоянными преследованиями, я тебя просил, разумеется - скрепя сердце, прекратить переписку, по которой ты меня оставил в Таре3. Наконец, враг мой Горчаков, о котором я официально написал к своим, что сожалею о нем, потому что, имея огромный запас в руках своих средств делать добро, он, в 14 лет, этого даже не приметил! - Горчаков пал. Приехал Анненков ревизором и, по просьбе моей и кузена4, исходатайствовал перемещение меня в Тобольск, куда я и прибыл в феврале 1852 года. Тут, с товарищами, опустил в могилу А.М. Муравьева, а за ним и доброго нашего Ф.Б. Вольфа. Думал сам лечь вскоре; не так определило Провидение.

Война с последствиями, тяготея над отечеством, давила сердца всех любящих его. От нас не потребуют доказательства о принадлежности к этой категории, надеюсь. И я был в скорбном, чаще, состоянии духа. Вдруг катастрофа! и как неожиданно! В Тобольске мы узнали 5 марта, т. е. в день опущения праха в могилу. Предвозвещали надежды. И.И. Пущин из Ялуторовского прислал нарочного; пошли томительные ожидания - и осуществились манифестом 26 августа. Сын тотчас прислал мне 300 р[ублей] с[еребром]. Нашелся спутник - гвардии офицер А. Анемп. Разгильдяев, сын забайкальского5. Сент[ября] 29[-го] мы пустились в дорогу; в самую распутицу. Ничего, так себе, старость моя тряхнула стариною. Остановись в домике у Рогожской заставы, я написал к гр. Закревскому письмо, отправил с товарищем, и тот привез письмо обратно с резолюциею: «дозволено въехать и пробыть два дни».

В эти два дни я успел только посетить митрополита и архиепископа Евгения, бывшего Ярославского; оба приняли «любезно»6. Особливо последний. По железной дороге 25-го октября переехал в Тверь. Тут остановился у зятя моей тобольской знакомой, служащего в Ком[иссии] строительной. Он сын препочтенного о[т]ца архимандрита Платона, настоятеля Жолтикова монастыря7, у которого мы были в гостях, и поклонились мощам святителя Арсения Тверского. На третий день явились ко мне мои соколы, но - это не описывается! По их распоряжению надо было сождать известия, где племянник мой найдет квартиру, в Царском С[еле] или в Колпино.

Получив телеграфическую депешу, поспешили в последний (завод то есть). Тут нашел ожидающих, старуху свою, Julie, Людмилу, Надю - и П.Ф. Анжу. Прочие после приехали. Со старухой и Людмилой прожили тут три недели, пока не последовало, по ходатайству принца Ольденбургского, разрешение въехать в столицу и жить с семейством. С этим сын прискакал в городовых - какие нынче в моде - санях на тройке, и мы отправились чрез Ижору. На расстоянии 22 верст от нее, по берегу Невы, это сплошной город, и какой город! Итак, 27-го ноября8 - в памятный день получения известия о кончине Алекс[андра] I-го, ровно чрез 31 год я въехал в Петербургскую - Шлиссельбургскую заставу.

Заехали по въезде в Невск[ий] монастырь; входя в ограду, завернул направо поклониться могиле благородного друга П.И. Рикорда. Затем помолились у мощей, и в лицей! На другой день помолился в домике Петра нерукотворной, ныне чудотворной и чудно драгоценностями украшенной иконе. На третий день был у гроба покойного государя, поклонился ему и помолился о душе его с полным христианским незлобием. Чувств этой минуты описать не могу: я рыдал безотчетно; но это было сладкое, отрадное рыдание. О, как свято слово господне: «Любите враги ваша!» Впрочем, грешу я. Он и не был врагом, как скоро простил в душе своей. Еще доскажу: у Julie есть вещи, ему принадлежавшие, я выбрал заношенный шелковый снурок, и теперь ка шее моей с крестом и образом божией матери.

Познакомился я со многими моряками, старыми и новыми. Аркадий Вас[ильевич] Голенищев приезжал даже ко мне и не один раз в Колпино и показал мне этот чудесный завод во всем его объеме. Начальник рабочего экипажа Ломен Ник[олай] Фед[орович], сын Фед[ора] Яковлевича, сам был чичероне9. Познакомился в первый раз с цепными канатами и с пробою их; также с винтами для пароходов и с молотами дивного механизма: в прах раздавляет отрубок - и положи палец, при всем форсе падения, не прикоснется. Л.Ф. Богданович10 по-прежнему «Лука» для меня! У ген[ерал]-адъют[анта] Колзакова - обедал в качестве «однокашника», и супруга его вспомнила меня, как я у ней любимый кусочек пирожного раз съел. Она дочь благороднейшего человека - Ивана Матвеевича Бегичева. Севрюков встретился, как старый товарищ11. Крепко звал к себе, но до сих пор не удалось.

У Московской заставы по шоссейной дороге теперь чудесный девичий монастырь и игуменья в нем Шулепникова урожденная, и когда я ей сказал, что с одним ее братом сел на учебную скамейку, с другим вышел в офицеры, с третьим служил в кампании 12-го года, она обрадовалась мне, как родному12. С Людмилой Ивановной и Ксенией Ивановной я был у митрополита13. Не дал им представлять себя, сам отрекомендовался, и он несколько раз меня обнял. В другой раз был у него с Аркадий Васильевичем. Познакомился также с казанским преосвященным Афанасием, бывшим Томским и потом Иркутским14.

Да, забыл сказать, что граф Толстой Фед[ор] Петр[ович] принял меня с полными объятиями так, как будто мы и не разлучались15. Какой благородный человек! А состарился же много. Ой, много! Нашел еще старого друга Абрама И[ванови]ча Гинца - в управляющем Царскою Славянкою16. Ездил к нему по железной дороге и ночевал у него. Все семейство как родное. Но довольно, чтобы составить тебе полную идею о сфере, в которой теперь вращаюсь. Хотелось бы остатки сил посвятить на пользу; да еще ничего верного в виду нет.

Должен тебе сказать на ушко: в Тобольске я оставил сына и дочь, и это, как ржа, грызет мое сердце; но не унываю, уповая крепко на благость божию.

А ты погрешил, не уведомив меня о своей женитьбе и не познакомив с супругою17. На этот бы раз можно было разрешить запрет писать. Теперь, бог знает, узнаю ли я даже имя твоей подруги жизни.

Расставаясь с тобою на этой страничке, крепко обымлю и жму к сердцу, в котором до последнего вздоха ты будешь неизгладим.

Твой друг до гроба Владимир барон Штейнгейль.

P S. Если улучишь время ответить, адресуй:

Его высокородию Вячеславу Владимировичу барону Штейнгейлю - инспектору Императорского Александровского лицея - с передачею б[арону] Владимиру] И[ванови]чу, в СПб.

И.И. Пущину позволено здесь жить для излечения. Нат[алья] Дм[итриевна] Фонвизина здесь; но я еще не видал ее: 11-го числа должен был обедать у Иванова, зятя Ив[ана] Алекс[андровича] Анненкова; но это был день рождения внука Володи Топильского, и я обедал у зятя, который час от часу со мною обиходнее.

Думаю это письмо отправить к Николаю Николаевичу18: попрошу об этом Ив[ана] Ив[ановича] Пущина, к которому вот и отправлюсь.

ИРЛИ, ф. 604, № 14, л. 181-186 об.

1 По предложению Первой Амурской компании М.А. Бестужев взялся сплавить грузы по Амуру до Николаевска, а затем отправиться в Америку для заказа там пароходов и других коммерческих операций. Поездка в Америку не состоялась, но Бестужев совершил плавание по Ингоде и Шилке, затем по Амуру до Николаевска, где он провел осень и зиму 1857-1858 гг. (см. подробнее: Азадовский М.К. Путевые письма декабриста М.А. Бестужева (Забайкалье и Амур). - Забайкалье. Чита, 1952, кн. 5, с. 206-242).

2 Рейнеке Михаил Францевич (1801-1859), вице-адмирал, гидрограф, с 1855 г. - председатель Морского ученого комитета, директор гидрографического департамента. Товарищ М.А. Бестужева по Морскому кадетскому корпусу.

3 См. письмо 65.

4 См. письмо 66. Кузен - И.А. Анненков.

5 Возможно, здесь описка, и имеется в виду Разгильдяев Анемподокл Александрович, сын майора Разгильдяева Александра Ивановича, с семьей которого был дружен в Акшинской крепости В.К. Кюхельбекер (в 1842 г. семья переехала в Кяхту).

6 Митрополит Московский - Филарет.

7 Из донесения тверского губернатора явствует, что, приехав в Тверь, Штейнгейль остановился в гостинице Миллера, а на другой день переехал в дом надв. советника Казанского, где жил до 3 нояб., когда переехал в Колпино (ДШ, л. 87). Казанский Гавриил Петрович, член Строительной и дорожной комиссии в Твери, зять О.В. Андрониковой.

8 Извещение. III Отделения о разрешении на въезд датировано 26 нояб. (ДШ, л. 90-92), т. е. сын прискакал немедленно.

9 А.В. Голенищев, ген.-лейтенант, состоящий по Морскому министерству; Н.Ф. Ломен, командир 6-го рабочего экипажа Балтийского флота, сын Ф.Я. Ломена (ум. 1882), вице-адмирала.

10 Богданович Лука Федорович (1779-1865), адмирал, член Адмиралтейств-совета.

11 Может быть, Северюков Александр Федорович, ген.-майор, состоящий по Морскому министерству.

12 Шулепниковы: Александра Сергеевна (в замуж. Готовцева, 1787-1866), игуменья Петербургского Воскресенского монастыря (с 1845 г.), Михаил Сергеевич (1778-1842), директор Аудиториатского департамента Морского министерства (1837-1842), Роман Сергеевич (1782-1851), вице-директор Кораблестроительного департамента (1830-е гг.), Николай Сергеевич (ум. 1857).

13 Григорий (Постников Георгий Петрович, 1784-1860), митрополит Петербургский с 1856 г., до 1826 г. был викарием Санкт-Петербургским.

14 Афанасий (Соколов А.Г.), с 1853 г. архиепископ Томский, затем Иркутский, с 1856 г. - Казанский.

15 Ф.П. Толстой (1783-1873), соученик Штейнгейля по Морскому корпусу, председатель Коренной Думы Союза благоденствия, живописец, скульптор и медальер, вице-президент Академии художеств (1828-1859).

16 А.И. Гинц, управляющий конторой Царско-Славянского имп. имения.

17 Жена М.А. Бестужева с 1853 г. - Мария Николаевна (урожд. Селиванова, ум. 1867).

18 H.Н. Муравьеву-Амурскому.