© НИКИТА КИРСАНОВ (ИНФОРМАЦИОННЫЙ ПОРТАЛ «ДЕКАБРИСТЫ»)

User info

Welcome, Guest! Please login or register.



В.И. Штейнгейль. «Сочинения и письма».

Posts 11 to 20 of 249

11

Все делалось в тайне, и подлинное число лишившихся жизни и раненых осталось неизвестным. Молва, как обыкновенно, присвоила право на преувеличения. Тела бросали в проруби; утверждали, что многие утоплены полуживыми.

В тот же вечер произведены арестования многих. Из первых взяты: Рылеев, кн. Оболенский и двое Бестужевых; все они посажены в крепость. Большая часть в последующие дни арестованных приводимы были во дворец, иные даже с связанными руками, и лично представлены императору, что и подало повод Никол[аю] Бестужеву* сказать впоследствии одному из дежурных генерал-адъютантов, что из дворца сделали съезжую.

На другое утро после кровавой драмы издана была прокламация, в которой описано происшествие, с обращением всего ужасного, отвратительного, преступного и даже безбожного на сторону побежденных. Сказано было, что в восставших и воспротивившихся присяге были всё люди с отвратительными лицами. И где ж при вражде, когда всякое здравомыслие устраняется, бывает иначе? Мы видели пример тому разительный: самое просвещеннейшее правительство Европы - английское унизилось до того, что противника своего, гениального героя, которого будут чтить в отдаленнейших веках, дозволило изображать на дне ночных горшков, чтобы возбуждать озлобление и презрение народа.

В 1807 году русский свят[ейший] Синод в изданном увещании к народу говорил о Наполеоне: «Это тварь, сожженная своею собственною совестию, от которой и благость божия отступила»; а чрез несколько месяцев Александр должен б[ыл] обняться с этой тварью... и потом разыгрывать роль друга! Вопрос: кого обманывают во всех подобных случаях? Ответ самый верный: самих себя, для того, что и обманутое невежество очень скоро в таких случаях переуверяется и платит за обман потерею уважения и доверия.

Начались аресты в обеих столицах. На юге они уже производились вследствие доноса Майбороды и Шервуда**.

*Ему удалось сначала скрыться и убежать в Кронштадт, где он некоторое время проживал на Толбухином маяке, между преданными ему матросами. (Примеч. В.И. Штейнгейля.)

**Последний получил придаточное прозвание «Верный», но и с ним не мог быть терпим в обществе офицеров. Майборода также исчез в презрении. (Примеч. В.И. Штейнгейля.)

Шервуд проживал потом в Смоленской губ[ернии], сделал ложный донос на отца Пестеля, и с него по повелению Николая взята была подписка, что он впредь доносов делать не будет. (Примеч. С.П. Трубецкого из списка Н.К. Шильдера, пропущенное в списке А.Н. Афанасьева.)

Тотчас же был назначен Комитет для раскрытия тайных обществ вообще под председательством военного министра, из генерал-адъютантов, в том числе и вел. кн. Михаила Павловича. Всего замечательнее, что тут же заседал и генер[ал]-адъютант Кутузов Павел Васильевич, участвовавший в ночной экспедиции гр. фон дер Палена против Михайловского замка. С гражданской стороны был в нем один только кн. Александр Николаевич Голицын, главноначальствующий тогда над почтовым департаментом. Тут же заседал, не как член, но как соглядатай, новый флигель-адъютант Адлерберг, имевший обязанность, по окончании присутствия, доносить императору, что и как в Комитете происходило. Для разобрания и рассмотрения всех отобранных при арестовании бумаг была составлена особая Комиссия, в которую военный министр Татищев и граф уже назначил не без особенных видов своего комиссариатского чиновника Боровкова впоследствии сенатора.

Между тем как это происходило в столице, весть о возмущении 14 декабря - на юге в Василькове была поводом к восстанию Черниговского пехотного полка, в котором баталионным командиром был Муравьев-Апостол, один из благороднейших людей армии. Окруженные гусарами, они д[олжны] б[ыли] уступить силе. Муравьев-Апостол был ранен; меньшой брат его застрелился. Арестованные пленники отправлены в Петербург, где Комитет был уже в полном действии.

Монарх, задернув этот Комитет с его действиями непроницаемою для публики завесою крепостного, всегда страшного секрета, предоставил себе непосредственное право быть полным распорядителем судьбы тех, на кого розыск укажет пальцем. Это, конечно, не язык бироновских времен; но при направлении мстительного преследования всегда столько же страшный.

*Министр знал, что у одного из арестованных могли быть взяты бумаги, касающиеся до его общей с кригс-комиссаром Пути тою тайны. Раскрытие ее тогда могло бы быть для него гибельно. После дело обделалось порядочно. (Примеч. В.И. Штейнгейля.)

Жертвы скоро свозились отовсюду. Многих привозили прямо во дворец, где ген[ерал-]адъютант гр. Левашов снимал первый допрос и носил докладывать по нем государю. К некоторым монарх выходил сам. Гнев еще преобладал в нем: укоризны, сарказмы напоминали слова царя-пророка: «прещение царево подобно рыканию Львову» и заставляли сожалеть о забвении продолжения этих слов: «яко трава злаку, тако тихость его есть».

Судя по важности прикосновения, привезенный арестант отсылался с фельдъегерем или в дом Генерального штаба, где были отведены особые комнаты, или прямо к коменданту Петропавловской крепости, которым был тогда самый черствый человек генер[ал]-адъютант Сукин. Плац-майор отводил жертву в каземат и, совершив назначенном для нее номере обряд раздевания и облачения в затрапезный халат, оставлял несчастного всей тяжести первых, быстро переходных и столь ужасных впечатлений.

Дом Генерального штаба некоторым образом походил тогда на чистилище, а крепость представляла тартар Данте. Всякому ввозимому, конечно, мечталась та же ужасная мысль, какая выражена поэтом в «Lasciate ogni speranza voî ch’entrate!»*. Таким образом крепость вскоре наполнилась так, что недоставало места. Прибавили номеров пригородкою временных, из брусьев сырого леса. Занят был даже секретный Алексеевский равелин, в садике которого похоронена несчастная принцесса Тараканова, дочь Елизаветы I, похищенная из Ливорно гр. Орловым-Чесменским и утонувшая во время наводнения в 1777 году.

Слуги нового властителя всегда бывают чрезмерно усердны в угодливости порывам гнева его: уськнет - и рвать готовы! В XIX веке комитет генер[ал]-адъютантов, вмещавший царского брата, принял обряды инквизиции! Присутствие в доме коменданта открывалось ночью. К допросам водили под покрывалом, накидывая на лице платок. По приводе в передний зал сажали за ширмы, поставленные в двух углах, со словами: «можете теперь открыться».

*Входящие, оставьте упованья! (итал.).

В этом ожидании за ширмами было слышно, как расхаживали по залу плац-адъютанты, жандармы, аудиторы, вообще вся военная субалтерия; стучали шпорами, рассказывали анекдоты дня, театральные замечания и хохотали, показывая полное безучастие к страдальцам. Может быть, так было и приказано; а никакой приказ подобными людьми так хорошо не исполняется. Пишущий это чрез 27 лет - с трепетным сердцем вспоминает, как в один из таких сеансов мог видеть чрез замеченную в ширмах дырочку, что из-за других ширм вывели за руку товарища страдания с завязанными назад руками и с наножным железным прутом, так что он едва мог двигаться. Едва ли то был не Рылеев. Когда надобно было весть в присутствие, плац-майор опять накидывал платок на голову и вводил за руку, как слепого. При этом царствовала глубокая тишина. Когда введенного останавливали, раздавался бас: «откройтесь!» и приведенный видел себя пред самым столом этого ареопага.

Думали поражать важностию заседающего сонма и производили впечатление совсем тому противное. Надо отдать справедливость, что не употребляли пыток, какими славилась омерзительной памяти «тайная канцелярия» с ее Шешковскими. Но дозволяли себе для вынуждения сознания налагать железа на руки и на ноги и определять в диету хлеб и воду, как будто это не то же*. Прибавьте к этому помещение некоторых в смрадных нечистых «номерах», наполненных всякого рода насекомыми. В них страдальца отделяла одна брусяная со сквозными пазами перегородка от инвалидов, на ночь тоже запираемых, так что он должен был слышать мерзости, и скажите, что это не пытка! Каков был этот способ дознания так называемой истины, можно судить по тому, что один из содержавшихся, полковник Булатов, убил себя, разбивши голову об стену; другой думал лишить себя жизни, глотая осколки разбитого стекла.

Когда таким образом из одних готовили род гекатомбы** тени Александра, других спасали по уважениям фамильным, даже с сокрытием их прикосновенности.

*В Алексеевском равелине сидевшие были в 1-й месяц каждую ночь по нескольку раз пробуждаемы стуком, производимым в коридоре, на который отворялись двери номеров. Стук этот был прекращен, когда узнали о нем в городе и заговорили. (Примеч. С.П. Трубецкого.)

**Гекатомба - жертвоприношение (греч.). В списке ошибочно гекатенфокия.

Отсюда вышло то, что 20-летние прапорщики, 18-летние мичмана явились ужасными государственными злодеями, дышавшими цареубийством, ниспровержением престола; а люди уже солидные, участвовавшие обдуманно, оказались невинными и отпущены без огласки: одни из дворца, другие из штаба, третьи даже из крепости, просидевшие в ней до окончания процесса*.

Упомянем случай, разительно доказывающий, как эти тайные, вынудительные меры к исторжению сознания могут губить людей невинных. Подполковник штаба 2-й армии Фаленберг был арестован, когда только что успел жениться. Жена его была очень больна в это время. Чтобы ее не убить, арестование было произведено со всею предосторожностию. Он мог уверить больную, что уезжает в Бессарабию и вскоре возвратится. Всю дорогу мучила его одна мысль: «что станется с нею, если узнает?» По доставлении его во дворец и по снятии допроса, как малозамешанного его посадили в штаб вместе с полковником Харьк[овского] драгун[ского] полка Канчияловым. Терзаемому разлукой дни казались месяцами.

Наконец его уже предварили о признаках скорого освобождения, как вдруг к Канчиялову пришел восторженный полковник Раевский, только что выпущенный из-под ареста. Заметив третье лицо в комнате, он спросил: «кто с ним?» Узнав, что это по жене его родственник, которого он лично не знал, Раевский подошел к нему с рекомендацией и между прочим в утешение имел неосторожность сказать, что «государь чрезмерно милостив! Требуется одно только искреннее сознание, и тотчас будете выпущены». Самого себя притом поставил примером. Расстроенная голова Фаленберга закружилась от такого легкого способа отделаться скорее и лететь к обожаемой своей половине**. В тот же вечер он написал гр. Левашову записку, что «желает признаться». Его позвали. Он показал, что знал о преднамеренном цареубийстве от кн. Барятинского. Его тотчас же отправили в крепость.

*Не именуем никого. И в числе погибших не было недостатка аристократических фамилий. Прибавок не облегчил бы их участи. (Примеч. В.И. Штейнгейля.)

** Эта половина, отделенная впоследствии законом, вскоре сделалась половиною другого. (Примеч. В.И. Штейнгейля.)

В Комитете чрез несколько мучительных дней дали ему очную ставку. Кн. Барятинский с жаром убеждал его, что никогда ничего подобного ему он не говорил. Фаленберг, не понимая его благонамеренности, с сердцем выговорил ему: «что ж вы хотите меня представить лжецом!» и кн. Барятинский вынужден был сказать: «ну как хотите, по крайней мере, я не помню». Видя, что и тут признание нисколько никого не жалобит, он объявил Комитету истину, что ничего ни о каком цареубийстве не знал и не слыхал до самого издания объявления и показал на себя вздор, чтобы только скорее освободиться. Но уже поздно, ему не поверили и ответили осуждением на 15 лет в каторжную работу.

Другие обвинения достигались не лучшими средствами. То убеждали показывать все, что знают, обольщая милосердием государя; то восстановляли одного против другого, объявляя, будто бы тот показывает в его обвинение; то уверяли, что все уже знают и только хотят видеть степень искренности сознания; то, наконец, как и выше уже замечено, вымогали сознание угрозами и самою жсстокостию, отчего после и вышло, что некоторые из тех, которых принуждены были признать невинными и выпустить, понесли уже наказание - держанием в железах, что по закону считается наказанием телесным. Поэтому их все-таки удалили и под надзор полиции, чтоб не встречать укора.

Как хотеть после этого, чтобы верили святости законов? Так всякое отступление от правого пути и беспристрастия порождает нравственную уродливость. Некоторые, посредством услужливости плац-майора, могли иметь предостережение и советы родных и знать, что с ними хотят делать; но другие, с предубеждением в характере нового государя, явно предоставившего себе распорядиться их судьбою, были оставлены при своем раздражительном положении совершенно самим себе, которым никто не отвечал ни на один вопрос ни одним словом, близко были к отчаянию и, увлекшись мыслию: не даром, по крайней мере, отдать жизнь свою, писали дерзкие ответы и тем еще более раздражали против себя.

Общий, всем заданный вопрос: «что вас заставило восстать против правительства?» давал повод каждому высказывать все, что мог, в осуждение существовавшего порядка вещей и лиц, игравших судьбою России*. Дано было право писать из казематов в собственные руки государя. Некоторые воспользовались им. Один писал беглый очерк всего минувшего царствования, разделяя его на три периода: филантропический, марциальный** и мистический. Особенно представил в последнем обманутое ожидание России, после ее великодушных и огромных пожертвований «за веру и царя»; коснулся поселений, рабства и скандалезного перехода от библеизма и мистицизма к так называемому православию в лице Фотия! Читано ли это, произвело ли какое-либо действие, и какое? Это известно держащему в длани сердца царей. Люди читают в одних последующих событиях.

Другой, бывший адъютант морского министра кап[итан]-лейтенант Торсон, представил все недостатки и злоупотребления по флоту. Это представление рассмотрено после особым комитетом, и настоящее положение флота и портов свидетельствует, как оно было полезно. Самый разбор захваченных бумаг, конечно, не вовсе остался бесполезным. Идея почетного гражданства едва ли не оттуда возникла. Последующее издание законов есть следствие сильно представленного беззакония. Одним словом, обреченные на жертву, по крайней мере, как умели, старались погибнуть с пользою для отечества. От страдая, они перемрут в утешительной надежде, что потомство отдаст им хотя эту справедливость.

*Один написал такую выходку, что его призвали в Комитет и заставили переменить свое показание: «Как вы смели писать такие дерзости против священной особы государя? Нам к делу невозможно присовокупить этого!» - загремел один из членов Комитета - и это был именно один из сикеров 1801 года. Узник отвечал кратко: «Вы требовали во всем искреннего признания; я исполнил ваше желание, а если вам угодно, я это выпущу». - «Ну так выпустите же, - сказали, понизив тон, - вам пришлют переписанные вопросы, но это все-таки мы должны показать государю», - и не возвратили.

Тот же самый в одном дополнительном показании, сделав несколько доводов виновности своей в том только одном, что знал происходившее за последние дни у Рылеева и не донес о том, заключил так: «Вы, м[илостивые] г[осудари], которые должны произнести надо мною суд по совести, приведите - прошу вас - на память этой самой совести событие 1801 года марта на 12 число, вспомните, что и сам покойный государь знал ужасную тайну фон дер Палена и не объявил ее государю - родителю своему. И так были и будут всегда обстоятельства выше всех человеческих постановлений и обязанностей». По этой бумаге не сделали ни укоризны, ни вопроса: «как он это знает?» Но, конечно, этому всему он обязан, что осужден был вечно в каторжную работу. (Примеч. В.И. Штейнгейля.)

**Марциальный - военный (от Марса).

Таким образом инквизиционные действия Комитета продолжались до июня месяца. Заключенные в казематы дважды слышали над собою ужасный гром и треск, с каким опущены в землю смертные останки венценосных супругов, которых жизнь вся была подтверждением той истины, что от царского венца часто распадается брачный и что слезы, проливаемые втайне на порфиру, столько же, если не более, горьки, как и проливаемые на рубище.

По окончании следствия поднесен был его величеству от Комитета доклад, составленный под редакциею статс- секретаря Блудова. Он вышел точно таким, каким непременно должен выйти всякий обвинительный акт, когда обвиняемые заперты и безгласны и когда обвинители, в видах обеспечения будущности, интересованы представить дело сколько возможно презрительно-ужасным и с тем вместе хотят облечь свои действия искусною тканию лжей, с отливами яркого беспристрастия. За докладом тотчас последовал указ о назначении Верховного уголовного суда над «государственными преступниками». Он составлен был из членов Государственного совета, святейшего Синода и правительствующего Сената, с исключением некоторых и с прибавлением других.

Заседание было открыто в правительствующем Сенате. Первый вопрос, по выслушании высочайшего указа и доклада Комитета, был о том: «призывать ли подсудимых к подтвердительному допросу, как то велит законный судебный порядок?». Большинство голосов решило этот вопрос отрицательно, поставя побудительною причиною «затруднение». Признано достаточным назначить из членов комиссию, которая бы опросила подсудимых в самой крепости. При этой явной несправедливости достопочтенный старец адмирал Александр Семенович Шишков подал голос*, которым отказался от присутствия и от участия в осуждении обреченных предварительно на жертву.

*Носился слух, что на голос этот отзыв монарха состоял в словах: «Вздор старого враля!» (Примеч. В.И. Штейнгейля.)

Действительно, когда в том же комендантском доме, только в другой комнате избранная комиссия открыла заседание, никто из содержавшихся не знал и даже не подозревал, что уже состоит под судом страшным*. Плац-адъютанты извещали каждого обыкновенною формою: «Вас попросят в Комитет сегодня». При входе всякий поражался изменением большей части лиц. На месте Татищева сидел гр. Головкин, вместо кн. Голицына кн. Куракин и т. д. Из членов Комитета находился один гр. Бенкендорф. Первый вопрос при показании тетради с прежними вопросами был: «вы ли это писали?» Затем спрашивали: «подтверждаете ли все, показанное вами?» и наконец заключали предложением: «вот подписка, заготовленная в этом смысле; прочтите и подпишите». Всякий исполнял, не понимая - для чего это все требуется. На вопрос: что это значит? плац-адъютанты отвечали: «Государю угодно поверить беспристрастие действий Комитета».

Отобрав так[им] образом подписки, Верховный суд приступил к приговору, в котором разделил подсудимых на 11 категорий или разрядов, за исключением пятерых, обреченных на мучительную смерть «четвертованием»! Из этих разрядов 1-й осужден был на отсечение головы, очевидно - с предварительным уверением, что они не подвергнутся этой казни. Изрубить 30 человек, как капусту, было бы нечто необычайное для XIX века. Последним, т. е. 31-м, к этому разряду причислен бывший статс-секретарь Тургенев - существенно за то только, что из Англии не явился к оправданию.

Прочие разряды, до 7-го включительно, осуждены в каторжную работу, от вечной до 4-х лет; затем 8-й и 9-й разряды к ссылке в Сибирь, 10-й и 11-й - в солдаты с выслугою и последний притом с сохранением дворянства. Всех осужденных по разрядам было 120 человек. Члены Синода изъявили на приговор свое согласие; но как духовные, уклонились от подписания. Что ж бы прибавило это подписание? Дело в том, что таков дан пример архиереями, бывшими при осуждении царевича Алексея Петровича. Как тогда, так теперь - кого думали убедить этим замечанием Пилатовского умытия рук? Конечно, не господа, сказавшего: «Не хочу смерти грешника».

В подлинном докладе Верховный суд позволил себе представить убедительный довод, что государь, если б и желал, не должен щадить осужденных на смерть.

*Ежели кто-либо мог знать, как выше замечено, чрез родных, то очень немногие. (Примеч. В.И. Штейнгейля.)

Высочайший указ, с последовавшею конфирмациею, подписан 10 июля, в день воспоминания Кучук-Кайнарджинского мира, в который церковь празднует положение ризы господней. Но риза небесного страдальца не напомнила, что он молился о раздравших ее. В высочайшей конфирмации, изложенной в 13 пунктах этого указа, приговор найден существу дела и силе закона сообразным; но чтоб силу законов и долг правосудия согласить с «чувствами милосердия», признано за благо определенные преступникам казни и наказания смягчить ограничениями. Это смягчение выразилось в следующем:

Первому разряду дарована жизнь с заменою казни для 25 человек вечною каторжною работою, а для 6 человек, по уважению совершенного и чистосердечного раскаяния, и для одного в том числе по ходатайству в[ел.]кн. Михаила* - каторжною работою на 20 лет.

Второму разряду отменено положение головы на плаху и двоим, именно братьям Бестужевым, назначена каторжная работа вечно, 14 другим на 20 лет и одному подполковнику Норову на 15 лет и потом на поселение.

Третьему разряду вечность каторжной работы ограничена 20 годами и, стало, сравнена со 2-м разрядом.

Четвертому разряду из 15 лет каторжной работы сбавлено три года.

Из пятого разряда двум сбавлено два года, одному - именно мичману Бодиско 2-му - каторжная работа заменена крепостною, и двоим не явлено никакого смягчения.

Из шестого разряда одному - отставному полковнику Александру Муравьеву, по уважению совершенного и искреннего раскаяния**, сказано почти полное помилование - избавлением от работы и лишения чинов и ссылкою только на житье в Сибирь; другому сбавлен один год работы.

Седьмого разряда 13 человекам сбавлено два года работы и двум - старику, артиллерии полковнику Берстелю, и подпор[учику] гр. Булгари, по уважению молодости лет, работа каторжная заменена крепостною, тоже с убавлением двух лет.

*Для Вильгельма Кюхельбекера, который прицелился в великого князя. (Примеч. В.И. Штейнгейля.)

**Боговдохновенный царь-пророк сказал: «Подойду к человеку, и сердце человека глубоко». Но распоряжающимся судьбою людей очень легко себя уверить, что имеют божеское свойство проницать в сокровенные изгибы сердец и в самую совесть людей. (Примеч. В.И. Штейнгейля.)

Для осьмого разряда утвержден приговор Верховного суда, кроме лейт[енанта] Бодиско 1-го, которого повелено написать в матросы.

Для девятого разряда ссылка в Сибирь заменена написанием в солдаты - в дальние гарнизоны.

Десятому и одиннадцатому разрядам не оказано было никакого изменения. Напротив, об одном сказано: «Поручика Цебрикова, по важности вредного примера, поданного им присутствием его в толпе бунтовщиков, в виду его полка, как недостойного благородного имени, разжаловать в солдаты без выслуги и с лишением дворянства».

Судьба несчастных, обреченных на смерть, в последнем XI пункте, предана решению Верховного уголовного суда и «тому окончательному постановлению, какое о них в сем суде состоится».

На другой же день, 11 числа, Верхов[ный] угол[овный] суд, постановленным протоколом, сообразуясь с высокомонаршим милосердием, по представленной ему власти приговорил, вместо мучительной смертной казни четвертованием - Павла Пестеля, Кондратия Рылеева, Сергея Муравьева-Апостола, Михайлу Бестужева-Рюмина и Петра Каховского повесить!

На следующий день, 12 июля, Верх[овный] угол[овный] суд открыл последнее заседание свое в Сенате, решившись предварительно не призывать осужденных для объявления сентенции в Сенате, ко самому поехать для этого [в] крепость. Когда все собрались, митрополит, краткою речью представив важность настоящего действия, предложил испытать: «все ли чисты в совести своей?», потому что еще есть время обратиться к милосердию монарха. По утвердительном ответе, он сказал: «Ну, так помолимся!» Встали, ознаменовались крестом и поехали процессионально длинною вереницею карет в крепость, в сопровождении двух жандармских эскадронов. В среднем салоне комендантского дома было уже все приготовлено к открытию заседания. В глубине комнаты столы, накрытые красным сукном, были расставлены покоем, внутри которого поставлен особый небольшой стол для обер-секретаря и пульпет для министра юстиции.

Этим высшим блюстителем правосудия тогда был известный горячкою, доходившею иногда до бешенства, кн. Дм[итрий] Иванович Лобанов-Ростовский, отличный полковник екатерининского времени, когда держались относительно выправки рекрут известного правила: «девять забей, десятого поставь!»

По открытии заседания из всех казематов вывели затворников и провели чрез задний двор и заднее крыльцо в дом коменданта.

Такое для большей части разобщенных узников свидание произвело самое сильное, радостное впечатление. Обнимались, целовались, как в воскресение, спрашивая друг друга: «что это значит?» Знавшие объясняли, что будут объявлять сентенцию. «Как, разве нас судили?» - «Уж осудили!» - был ответ. Но первое впечатление так преобладало, что этим никто сильно не поразился. Все видели, по крайней мере, конец мучительному заточению.

Ведомых на поражение разместили по комнатам, следуя порядку разрядов. Потом начали вводить одними дверями в присутствие и по прочтении сентенции и конфирмации обер-секретарем выпускали в другие. Тут в ближайшей комнате стояли священник протоиерей Петр Мысловский, общий увещеватель и духовник, с ним лекарь и два цирульника с препаратами кровопускания. Их человеколюбивой помощи ни для кого не потребовалось: все были выше понесенного удара.

Во время прочтения сентенции в членах Верхов[ного] суда не было заметно никакого сострадания, одно любопытство. Некоторые с искривлением лорнетовали и вообще смотрели, как на зверей. Легко понять, какое чувство возбуждалось этим в осужденных. Один, именно подполковник Лунин, многих этих господ знавший близко, крутя усы, громко усмехнулся, когда прочли осуждение на 20 лет в каторжную работу*. По объявлении сентенции всех развели уже по другим казематам.

В ночь на 13-е число на гласисе крепости устроили виселицу и осужденных моряков отправили в Кронштадт. В 2 часа ночи в крепости и около ее было уже полное движение.

*Лунин по выпуске из Петровского забайкальского каземата жил под Иркутском в Урике, но за написанное им для иностранных газет повествование о деле тайного общества и перехваченное отвезен был в Нерчинский Акатуевский рудник и там кончил жизнь свою. (Примеч. В.И. Штейнгейля.)

Всех узников вывели на двор и разместили в два каре; в одно принадлежавших к гвардейским полкам, в другое прочих. В то же время выводимые полки гвардии строились вокруг эспланады. Утро было мрачное, туманное. Разложены были костры огня около мест, назначенных для каре. В 3 часа осужденных вывели на экзекуцию. Во втором каре исполнили ее над всеми вместе, из первого разводили по полкам, кто к которому принадлежал. Срывая эполеты и мундиры, бросали в огонь. Таким образом оборванным странно было видеть между себя одного, оставшегося с орденами. Это был полковник Александр Николаевич Муравьев. Помилованного государем забыли пощадить от вывода на экзекуцию*. Когда второе каре уводили обратно в крепость, раздался в нем хохот. Это после приписали бесчувственности, ожесточению; ничего не бывало: предмет смеха был Якубович в высокой офицерской шляпе с султаном, в ботфортах и в затрапезном коротеньком до колен халате, выступающий с комическою важностию.

Пять жертв, с которыми не допустили и пред объявлением сентенции никому видеться, провели по фронту войск с надписями на груди: «злодеи-цареубийцы». Под виселицами с ними простился и благословил их напутствовавший их протоиерей Мысловский. Пестель подошел к нему последний и сказал: «хотя я и лютеранин, батюшка, но такой же христианин; благословите и меня». Когда по наложении покрывал и петель отняли подмосток и страдальцы всею тяжестию своею повисли, трое: Муравьев, Бестужев и Каховский оборвались. Сейчас подскакал один из генералов (Чернышев), крича: «скорей! скорей!» Между тем Муравьев успел сказать: «Боже мой! и повесить порядочно в России не умеют!» Надобно отдать полную справедливость духовнику - мы назвали его выше, - что он от этой казни унес глубокое чувство уважения к страдальцам. Он после без боязни, не обинуясь, говорил и писал к своим друзьям, что они умерли, как святые; дорожил данными от них вещами на память и до кончины своей поминал и молил о упокоении душ их пред престолом божиим.

*Он был послан на житье в Якутск, переведен потом в Верхнеудинск; после был полицеймейстером и председателем губернского правл[ения] в Иркутске; затем в сей должности в Тобольск[ом] губерн[ском] правлении управлял некоторое время губерниею. (Примеч. В.И. Штейнгейля.)

Тела погибших в следующую ночь тайно отвезены на остров Голодай и там зарыты скрытно. Так совершилась казнь несчастных жертв.

Во время всей этой процессии чрез каждые полчаса отправлялись в Царское Село, где находился государь, фельдъегери с извещением, что совершается все «благополучно». И в этот же самый вечер офицеры Кавалергардского полка дали праздник на Елагином острову своему новому шефу - царствующей императрице, с великолепным фейерверком. Быть может, хотели показать, что несчастные не достойны ни участия, ни сожаления, и думали треском потешных огней заглушить стенание и плач глубоко огорченных родных.

Над моряками в Кронштадте в то же утро экзекуция исполнена на флагманском корабле адмирала Кроуна. Сорванные эполеты и мундиры брошены в воду. Можно сказать, что первое проявление либерализма старались истреблять всеми четырьмя стихиями: огнем, водою, воздухом и землею.

Чтобы все это событие представить народу сколько возможно важным и ужасным, а принесенных в жертву лишить всякого сострадания, Синоду поручено было составить особенный молебен и «Святейший» издал брошюру под названием сицевым*: «Последование благодарственного молебного пения ко господу богу, даровавшему свою помощь благочестивейшему государю нашему императору Николаю Павловичу, на испровержение крамолы, угрожавшия междоусобием и бедствиями государству Российскому» (в Синодальной типографии 1826 года).

В последней эктенье этого молебна вот какие слова обращены к всеведущему, испытующему сердца и утробы богу: «Еще молимся о еже прияти господу спасителю нашему исповедание и благодарение нас недостойных рабов своих, яко от неиствующия крамолы, злоумышлявший на испровержение веры православный (!) и престола и на разорение царства Российского, явил есть нам заступление и спасение свое»**.

*таковым (церк.).

**Это властолюбивое и мало с истиною и духом христианства соображенное сочинение невольно напоминает другое, именно: «Увещание от святейшего Синода к православным христианам», в начале 1807 года изданное, с повелением читать по воскресным дням вместо проповеди. В нем сказано было о Наполеоне: «Это тварь, сожженная собственною своею совестью, о? которой и благость божия отступила! И желает он с помощью помощников злодейства его, иудеев, похитить священное имя Мессии» и проч.

И что ж? Во многих местах России, после такого чтения в воскресенье, в понедельник получено с курьером официальное известие, что их величества императоры на Немане обнимались и обменялись орденами; следовательно... Но тщетно Провидение дает такие уроки тем, которые святое установление бога и истины, мира и любви обращают в орудие политики, всегда лживой и мстительной. (Примеч. В.И. Штейнгейля.)

Такой молебен вскоре был отправлен пред парадом Гвардейского корпуса на Исакиевской площади, а также в Москве и во всей России*.

Этим священно-торжественным актом завершилась разыгранная официально пред народом и пред современным светом драма кары тайного общества в России. В таком виде попала она и в «Annuaire Historique». За скальпель истины возьмется будущий век.

Невольно представляется вопрос: при всех тех обстоятельствах, в каких внезапная смерть Александра застала Россию, могла ли не быть эта ужасная драма? Не желаем вовсе быть чьим-либо обвинителем, - понимаем очень, что нет сильнее деспотизма, с каким властвуют обстоятельства: ими и самые гениальные умы сбиваются с прямого пути, самые мягкие сердца побуждаются к жестокости, прославляемая добродетель творит злодеяния. За всем тем, мы по совести пред богом думаем сказать истину, ответив на этот вопрос положительно.

Правда, существование тайного общества было уже открыто двумя доносами в устрашающем виде; начались уже на юге аресты; но в столице самой возмутительные элементы были в совершенной инерции, и они остались бы в ней, если б не дано было ни повода, ни времени к возбуждению, к совещаниям, к замыслам.

Присяга у нас, по всеобщему признанию, не выполнима. Все это знают и говорят, что она не согласна ни с религиозными понятиями, ни с законами, ни с общественною нравственностию, ни с духом народным. За всем тем, она существует со времен Петра, и переменить ее почитается, по-видимому, таким же святотатственным помышлением, как перестроить Успенский собор.

*В самое то утро, когда пели молебен на Исакиевской площади, протоиерей Петр Мысловский, отказавшийся в нем участвовать, служил в Казанском соборе панихиду по пяти повешенным. (Примеч. С.П. Трубецкого.)

По такому понятию о святости присяги Государственный совет и сам вел. князь пред тению Александра и пред Россиею имели священную обязанность тотчас исполнить завещанный акт, как скоро вскрыли и прочли его. 27 ноября все присягнуло бы «назначенному» наследнику Александра, по точному смыслу присяги, повторяемой 24 года! Вступивши на престол, новому государю с самого первого дня также было бы легко обаять всех милостями и надеждами, как и после кровавой катастрофы, и еще легче, гораздо легче!.. Все тогда разобщилось бы, все бы распалось, что было как-нибудь способно к противодействию.

Этого не сделали, дозволили себе, с одной стороны - отрицаясь, с другой - угодливо рассуждая, не исполнить воли своего усопшего монарха и даже затаить самый акт, в котором она изъявлена. Правительствующий Сенат заставили провозгласить Константина по закону Павла I-го, как бы назначения не существовало. От этой первой неправоты пролегла дорога к кровавой развязке.

Цесаревич не поступил так, как следовало бы поступить при уважении к своему отечеству, буде не к Сенату. Должно было принять донесение Сената и отречься от престола манифестом от своего имени, поблагодарив Россию за преданность и разрешив ее от принесенной присяги. По строптивости характера, очень естественно, что мысль эта не могла быть объята ни умом, ни сердцем его*.

Затем оставалось поправить это, по крайней мере, предоставлением Сенату же вывести Россию из заблуждения. Он должен был указом же обвестить ее обо всем происшедшем, разрешить от принесенной присяги и повелеть по манифесту Александра I-го присягнуть назначенному наследнику, как уже законному государю. В обоих этих случаях манифест с возгласом: «Божиею милостию мы Николай первый» не мог бы никому показаться внезапным проявлением скрытой интриги и вторжением в права Константина I-го, начавшего царствовать в умах как солдат, ему преданных, так и народа, хотя очень равнодушного.

*Один из подсудимых не опустил в ответе своем сказать: «Бедная Россия до того кажется презренною, что цесаревич не удостоил и спасибо ей сказать за присягу». (Примеч. В.И. Штейнгейля.)

Тогда Московский полк трудно было бы, при сопротивлении генералов и полковников, увлечь двум штабс-капитанам, кн. Щепину и Бестужеву, которыми существенно все возбуждено, все поднято, что явилось на площади*. Но сделанного несделанным сам господь не сделает! а причины его попущений непостижимы для ума смертных.

С нашею близорукостию можем сказать, что России нужны были жертвы этого рода, чтобы в глазах Европы перестать казаться варварскою и сколько-нибудь возвыситься во мнении своих обладателей, высказав, что она начинает всматриваться и понимать, что ее теснит.

С другой стороны, история убеждает нас, что из бедственных и кровавых событий вырождаются всегда благие последствия: новые силы, новая деятельность. Кто не видит теперь, как энергиею своего характера и многими знаменитыми делами, соделавшими самое царствование приснопамятным, монарх России возвысил ее до страшно колоссальной высоты, на которую «с трудом взирают очи»... А что еще будет? Завеса непроницаема!

Обратимся к нашему сказанию. Ожидали осужденные, что их так же, как обыкновенных преступников, без пощады пошлют в ссылку по этапам и что потому должны будут явиться еще на позор в губерн[ское] правление. Этого не случилось; обозначилась промыслительная рука самодержца. Осьмерых из 1-го разряда** тотчас отправили в Нерчинские рудники с фельдъегерем и жандармами, закованных в железа; прочих разослали - назначенных в каторжную работу - по разным крепостям в Финляндии, в Шлиссельбург*** и даже в Ревель; других, по назначению, в Сибирь на поселение и на Кавказ.

*Участие кн. Щепина-Ростовского в предварительных совещаниях ничем не доказано. Он твердо стоял в том, что защищал присягу по долгу. (Примеч. В.И. Штейнгейля.)

** Кн. Трубецкого, кн. Оболенского, двух братьев Борисовых, Якубовича, Давыдова, Артамона Муравьева и кн. Волконского (последний из 2-го разряда). (Примеч. В.И. Штейнгейля.)

*** Много стонов, со взятья этой крепости Петром, вознеслось к вечному правосудию; много политических жертв исчезло тут в тайне. Тут лишен жизни царственный мученик Иоанн, сын Антона Ульриха, которого именем около двух лет (1740-1742) управлялась Россия и которого православная церковь не удостоила даже христианского поминовения, поминая разгульного и осужденного царевича Алексия!.. Когда новые узники были привезены, выпустили оставшихся от Александрова царствования, в том числе Бока и Медокса. (Примеч. В.И. Штейнгейля.)

Выезд из крепости совершался ночью. В железа при этом не заковывали. За двумя из ссыльных, отвезенных первыми, последовали великодушно их супруги: княгини Трубецкая и Волконская. Хотя подвиг не беспримерный, но не менее высокий! Предоставляем себе возвратиться после к этому предмету.

Вообще пред отправлением из крепости дозволяемо было родным видеться и проститься в присутствии коменданта. Легко понять, как это присутствие было тягостно для разлучающихся навеки! Один отец семейства, после благословения детей и прощания с супругою, с глубоко расстроенным сердцем сошел с комендантского крыльца, сопровождаемый штыком. Обернувшись на восклицание «прости!», он увидел, что жена и дети вышли на крыльцо и, плача, смотрят ему вслед. С середины двора он закричал им твердым голосом: «Не скорбите! я теперь вещь, могут меня перекладывать, куда хотят; могут колотить даже; ко помните, что самого апост[ола] Павла трижды били палками, а мы ему молимся». Никто не остановил его; так самые привычные к грубостям были разжалоблены подобными сценами.

Если были с одной стороны примеры равнодушия и угодливой жестокости, не менее были же с другой проявления скрытного участия и сострадания. Из нескольких примеров вот один с благородною матерью семейства, о которой сейчас была речь. Она приехала нарочно из Москвы и наняла с намерением домик неподалеку на Большом проспекте. Узнав на третий день после прощания, что мужа ее увезли - куда? неизвестно, она возвратилась домой и села в слезах у растворенного окна. Вдруг пролетевшая мимо ее головы бумажка надает на пол среди комнаты. Она вскакивает, подымает и читает имя одной из крепостей финляндских. Бросается к окошку, сострадательное существо уже скрылось, но, конечно, не от взора вечной благости.

Когда отправление из крепости прекратилось* и говор, возбужденный поразившею всех развязкою, умолк, государь выехал в древнюю столицу для восприятия священного коронования и миропомазания.

*Почти все принадлежавшие к 1 и 2 разрядам оставлены были в Петропавловской крепости, но распустили слух, что всех вывезли. (Примеч. В.И. Штейнгейля.)

Первою встречею там была эпиграмма на счет происходившей казни, и приуготовление к венчанию на царство должно было начаться арестованием нескольких молодых людей и огорчением нескольких семейств. В университете оказались семена либерализма, и несколько студентов отправлены также в финляндские крепости.

По совершении коронации в изданном милостивом манифесте не забыты были и осужденные Верховным уголовным судом. Вечная каторжная работа ограничена временностию 20 лет; 20-летняя сокращена в 15, и постепенно последний 6-летний срок превратился в годовой. Умеренность в этой милости вознаграждена другою, вовсе нового небывалого рода: государь проявил идею отеческого назидания над теми, которых принес в жертву первой своей идее, необходимой, строгой, устрашающей кары. Он не допустил смешать их с злодеями*, предначертав особенный ход для осуществления определенного им наказания.

К исполнению своей благотворной мысли государь назначил генер[ал]-майора Лепарского, человека лично ему известного. Лепарский полковником командовал его Конно-егерским полком (Сезским). С этим назначением Лепарский был наименован комендантом Нерчинских заводов с 20000 жалованья, с тем, чтобы удержанием половины в 6 лет мог уплатить 60000 рублей, одолженных им по сдаче полка**. Ему в штаб приданы были плац-майор Лепарский же, его племянник, и два плац-адъютанта: Куломзин, тоже его племянник по сестре, и Розенберг. Впоследствии из Иркутска прикомандированы штаб-лекарь Ильинский и священник Петр Громов. Снабженный особенною инструкциею генерал Лепарский тотчас же отправился в Нерчинский край для приуготовления особых казематов, где найдет удобным.

*Первые восемь человек были отправлены в Нерчинские рудники, где работали вместе со всеми каторжными. Трубецкому постоянно доставалось ходить на работу с разбойничьим атаманом Орловым. (Примеч. С.П. Трубецкого.)

**Лепарский рассказывал, что этим долгом он обязан был исполнению частых, как он выражался, прихотей по постройке новой амуниции и даже новых мундиров. (Примеч. В.И. Штейнгейля). Неправда! Лепарский всегда рассказывал, что долг он выплачивал за пожар, случившийся в селении, где квартировал его полк. Пожар произошел от неосторожности с самоваром, и с тех пор Лепарский не дозволял иметь у себя в доме самовара. (Примеч. С.П. Трубецкого.)

По обозрении Нерчинского края Лепарский избрал для временного приюта осужденных Читу* - село при впадении реки Читы в Ингоду, где находилось депо заводское и заводск[ий] комиссионер**. Тут скуплены были места и некоторые дома. В одном из них по обнесении его тыном тотчас же устроена временная тюрьма, получившая после название малого каземата, и в то же время начато новое здание в 4-х отделениях для большого каземата. Это приуготовительное устройство было причиною томительного задержания осужденных в крепостях; говорим: томительного потому, что неизвестность причины видимого изменения назначенной по приговору ссылки заставляла узников почитать себя навсегда заключенными, или, говоря другими словами, погребенными заживо. Но как скоро малый каземат в Чите был готов, все задержанные в Петропавловской крепости были той же осени отправлены за Байкал.

Содержание в финляндских крепостях продолжалось гораздо долее и до декабря месяца 1826 г. было самое строгое: не выпускали не только пользоваться воздухом, но даже в баню; каждый был заперт, в полного смысле, в carcero-duro. Но после обозрения всех заключенных финляндским генерал-губернатором Закревским положение их во многом изменилось. Дозволено стало прогуливаться поодиночке по валу, видеться друг с другом в казематах и разрешено водить в баню. Вообще личное обращение генер[ал]-губернатора было очень успокоительное, по оказанному вниманию и особенной вежливости, в совершенный контраст - с принятою формою в официальных предписаниях, где узников называли просто «каторжными»***, тогда как в инструкциях предписано было соблюдать в обращении вежливость.

*Чита избрана по указанию ген[ерал-]губернатора] Лавинского. (Примеч. С.П. Трубецкого.)

**Чита называлась прежде Читинским острогом. Остатки острога, т[о] е[сть] старинного укрепления, в 1826 г. еще существовали. В Читинский острог привозились все тяжести для заводов из Верхнеудинска гужем, а отсюда сплавлялись на лодках и плотах. (Примеч. В.И. Штейнгейля.)

***Коменданту Свартгольмской крепости написано было, что такая-то графиня, супруга генерала от инфантерии, пришлет чай и сахар и некоторые вещи для «каторжного» ее однофамильца, которые предписывается доставить с распискою. И это «по секрету»! Как бы, казалось, не заметить уродливости такого столкновения в выражениях и совершенной бесполезности! (Примеч. В.И. Штейнгейля.)

В исходе июня 1827 года начались последовательные отправления из крепости в Читу с фельдъегерями и жандармами. При отправлении предписано было заковывать в железа*. Обыкновенно возили по три человека в разных повозках. Тракт был назначен на Ярославль, Кострому, Вятку и Пермь. На станциях запрещено было пускать с кем-либо видеться. Но, к чести низшего слоя исполнителей в России, надобно сказать, что их сердца всегда мягче суровости их высших распорядителей. Убийцы, отъявленные злодеи везде находят сострадание в народе и помощь. Это отличная, истинно религиозная черта в народе. Отчасти тут мешается недоверие к осуждению и сознание в ненадежности собственного ограждения от подобной участи, при существовании пословицы: с тюрьмой да с сумой не ссорься! Диво ли, что благородные страдальцы всюду встречали участие?

*В Свартголъмской крепости комендант подполковник (имя этого благородного человека достойно остаться в памяти) Карл Федорович Бракель при отправлении первой партии, читая выведенным из секретного дома узникам полученное им повеление, при словах: «заковать в железа» зарыдал, так что они принуждены были его утешать, высказывая все свое равнодушие и готовность на всякое оскорбление. (Примеч. В.И. Штейнгейля.)

ИРЛИ РАН. Ф. 265. Оп. 2. № 3127. Л. 1-38.

12

ПИСЬМА

1. Ф.В. МОШКОВУ1

Олива, 22-го октября / 3-го ноября 1813*

Спешу Вас поздравить с победою у Лейпцига2, которою, - кажется, несомненно, - судьба Европы решена и свобода ее достоверна. Слава белому царю и непобедимым его россам, которые беспримерным мужеством своим при защищении отечества своего умели поселить дух бодрости и в самых унылых и порабощенных почти навсегда германцах! Следствия победы чрезвычайны, как то, думаю, уже и Вам чрез генерала Кутузова известно3. Наполеон бежит с 75 т[ысячами]. Его преследуют Платов и Йорк4. На Майне, если верить немецким газетам, должны его встретить виртембергцы и баварцы, кои уже на стороне справедливости и чести.

Вся потеря Наполеона простирается до 60 т[ысяч] войска и 400 пушек и др. Известно точно, что в плен взяты: саксонский король, Лористон, Ренье и Бертранд5. Ожеро убит и Демутье; Поньятовский утонул в р, Елстре6. Приехавший из армии полковник сказывает, что после взяты Ней и дюк де Реджио (кажется, Удино); говорили также о короле неаполитанском, но нужно подтверждение7. Барклай де Толли и Беннигсон графами и фельдмаршалами, Шварценбергу пожалован орден Георгий 1-й степени8. Прежде сего государю поднесен от английского регента9 орден Подвязки. Это новость необыкновенная и означает, что английский народ признает дела государя нашего необыкновенными же и достойными совершенно отличной признательности. Наша главная квартира уже в Эрфурте10.

У нас здесь всякий день канонада, почти без умолку и пол-Данцига уже выжжено11; третьего дни в ночь было жестокое сражение; наши штурмовали батареи, но неудачно; вскоре ошибка будет поправлена; но сказывают, будто те несчастные головы, кои сорваны в ту ночь ядрами, никак уже приставить невозможно и должно будет жертвовать новыми, чтоб только отмстить за них. К пущему оскорблению на днях англичане прозевали и впустили в гавань судно, хотя не большое, с солью и другою провизиею, что, натурально, весьма ободрило гарнизон, который приходил уже от голода и беспокойства в отчаяние. Странно, что судно сие вышло из Пиллау. Туда послан чиновник исследовать сие дело; но от того нимало не легче. Не стану Вам описывать положение наших воинов. Взгляните на погоду и вспомните, что они без сапог и без одежды, день и ночь почти в ружье; да, правда, немного уже и осталось их. Ниспошли, господи, мир! вот единственная всех нас молитва.

Я уже не служу более с Жеребцовым, но по-прежнему в С.-П[етер]бургском ополчении в 5-й сводной дружине, коей начальник полковник Павел Леонтьевич Шемиот, один из благороднейших людей, какие только есть у нас в ополчении. Не стану Вам говорить о причинах такой перемены, предоставляя сие для времени нашего свидания12. Я теперь живу в виду Данцига в селении Сливе и смотря покойно (если только можно смотреть покойно на бедствие людей) на бурю, ожидаю тишины и спокойствия и всего более свободы.

Штейнгейль

*Перлюстрационная копия с резолюцией Александра I: «Истребить» и пометой А.А. Аракчеева: «Великое герцог[ство] Баденское. Гор. Фрейбург. 12 декабря 1813 г. Г[енерал] Аракчеев». Помета: «Остановлено до повеления».

ГПБ, ф. 1000, сборник перлюстрированных писем, писарская копия, л. 15-16 Отчет Имп. Публ. библиотеки за 1888 г. СПб., 1891, с. 173-174.

1 Мошков Федор Васильевич (1769-1848), в 1813 г.- экзекутор Департамента государственного хозяйства и публичных зданий Министерства внутренних дел, помещик Тверской губ. (см. родословные заметки В.И. Чернопятова; ГБЛ, ф. 329. II. 9.39, л. 6). Об отношениях Штейнгейля с ним сведений нет.

2 В знаменитой «битве народов» - Лейпцигском сражении 4-7 (16-19) окт. 1813 г. союзные войска России, Австрии, Пруссии и Швеции разгромили армию Наполеона. 2 (14) окт. к коалиции присоединилась Бавария, 6 (18) окт.- Саксония.

3 Кутузов Александр Петрович (1777-1817), ген.-майор, был ранен и вернулся в Россию для лечения.

4 Платов Матвей Иванович (1751-1818), гр., ген. от кавалерии, командир корпуса казачьих войск. Йорк фон Вартенбург Иоганн Давид Людвиг (1759-1830), гр., ген.-фельдмаршал, командир Прусского корпуса.

5 Фридрих-Август I (1750-1828), с 1768 г.- саксонский король, сведения о его пленении ошибочны; Лористон Александр Жак Бернар (1768-1828), маркиз, маршал Франции, командовал 5-м корпусом, Ренье Жан Луи (1771-1814), гр., франц. генерал, командовал 7-м (Саксонским) корпусом австрийских войск, оба ранены и взяты в плен; Бертран Анри (1773-1844), гр., ген.-адъютант Наполеона, командующий несколькими корпусами. В плен был взят его однофамилец ген. Бертран, комендант Лейпцига.

6 Ожеро Пьер Франсуа Шарль (1757-1816), маршал и пэр Франции, командовал обсервационным корпусом в Берлине, после его взятия - резервным корпусом, сведения о его смерти ошибочны; Демутье (Дюмутье), франц. генерал, начальник штаба 11-го корпуса, погиб при переправе через Эльстер; Понятовский Юзеф (1763-1813), кн., маршал и военный министр герцогства Варшавского, командир 5-го (Польского) корпуса армии Наполеона, тоже погиб при переправе.

7 Ней Мишель (1769-1815), Удино Никола Шарль (1767-1847), герцог Реджио, и Мюрат Иоахим (1767-1815), король Неаполитанский - ни один из этих трех французских маршалов не был взят в плен. Ней был ранен под Лейпцигом.

8 Барклай де Толли Михаил Богданович (1761-1818), кн., ген.-фельдмаршал, главнокомандующий русской и прусской армиями; Беннигсен Леонтий Леонтьевич (1745-1826), бар., ген. от кавалерии, командующий 2-й армией; в ночь после битвы Александр I пожаловал им графское достоинство. Шварценберг Карл Филипп (1771-1820), кн., австр. фельдмаршал, командовал Богемской армией союзников, награжден упомянутым в тексте орденом.

9 Английский регент с 1811 г.- принц Валлийский (1767-1830), с 1820 г.- король Великобритании Георг IV.

10 С конца окт. 1813 г. главная квартира Александра I была во Франкфурте, а Эрфурт был сдан только 25 дек. (Богданович М.И. История войны 1813 года. СПб., 1863, т. 2, с. 637).

11 Осада Данцига продолжалась с начала янв. до середины дек. 1813 г.

12 Жеребцов Алексей Алексеевич (1758-1819), камергер, сенатор, петербургский губ. предводитель дворянства, в Отечественную войну - сотенный начальник земского войска. Об обстоятельствах службы Штейнгейля в ополчении см. A3 и «Записки касательно похода Санкт-Петербургского ополчения».

13

2. А.А ВОЛКОВУ1

[Москва, не ранее февраля 1816]2

Ваше превосходительство, войдите в положение бедного сего раненого офицера. Он не имеет возможности получить подорожную за деньги; а по каз[енной] надобн[ости] дать нельзя; а средство есть ему помочь. Именно попросить только Константина Яковлевича Булгакова, чтоб отправил его до С.-П[стер]б[урга] при почте, как это у них водится. Я бы сам поехал к е[го] п[ревосходительству] попросить об этом; но раз - незнаком, другой - времени нет, третий - не знаю, как примет. А Ваше сердце мне известно - смело иду - и уверен.

Ваш преданнейший душою б[арон] В. Штейнгейль

На обороте: Его превосходительству милостивому государю

Александр[у] Александровичу Волкову

РГБ, ф. 41, 147.18, л. 1.

1 Волков Александр Александрович (1779-1833), московский полицеймейстер, затем комендант, впоследствии генерал-лейтенант, начальник 2-го округа московского корпуса жандармов.

2 Датировать письмо позволяет тот факт, что Штейнгейль не знаком с К.Я. Булгаковым (1782-1835), - это, по положению Штейнгейля в Москве, могло быть только недолгое время после назначения Булгакова 11 февр. 1816 г. московским почт-директором.

14

3. В ГАЗЕТУ «РУССКИЙ ИНВАЛИД»

Апреля 26-го 1816 года С.-П[етер]бург

Я имел в предмете принесть сим изданием1 некоторую существенную пользу тем храбрым воинам, кои, отражая грудью дерзновенного неприятеля, кровию и увечием запечатлели любовь свою к отечеству. С душевным удовольствием удовлетворяя сему желанию моему, покорнейше прошу Вас получить от Василья Алексеевича Плавильщикова2, в типографии коего печаталась 1-я часть моих записок, двести экземпляров оных и обратить их в продажу в пользу инвалидов, преимущественно из воинов С.-П[етер]бургского ополчения - и из сих особенно тех, кои служили в 4-й и 5-й дружинах.

Барон Владимир Штейнгейль

Подлинник не сохранился. Рус. инвалид, 1816, 30 апр., № 98, отрывок.

1 Отрывок из письма В.И. Штейнгейля был помещен в газете после сообщения о пожертвовании им в пользу инвалидов 200 экземпляров его «Записок касательно похода Санкт-Петербургского ополчения».

2 В.А. Плавильщиков (1768-1823), библиограф, книгопродавец, писатель, владелец типографии.

15

4. А.А. МАЙКОВУ1

21 июля 1817. Москва

Ваше превосходительство,

милостивый государь,

Аполлон Александрович.

Один из моих подчиненных, и притом лучших, именно губернский секретарь Сокольский2, просит моего пред Вашим превосходительством ходатайства. Он трудился в переводе пиесы «Чертовой мельницы»3 и ссудил сим своим трудом для бенефиса одного из актеров; после же того сия пиеса несколько раз представлена была в пользу театра с успехом. Ныне он известился, что перевод его отдан театральною дирекциею в печать. Не имев намерения ее печатать и особенно со своим именем, он почитает свое право как переводчика сим оскорбленным - и, не зная, какими правилами в сем случае театральная дирекция руководствуется, желает, чтоб ему оказана была справедливость или объявлением сих правил, или остановкою самого печатания его перевода.

Уверен будучи в расположении Вашего превосходительства ко мне и в самой справедливости Вашей, я покорнейше Вас, милостивый государь, прошу оказать г. Сокольскому должное снисхождение и тем поощрить начальные труды его на пользу словесности и театра; ибо малые таланты покровительством и временем усовершенствовываются, напротив, и великие, будучи подавляемы в самом зарождении, пропадают.

Ожидая от Вашего превосходительства всего лучшего для г. Сокольского, с душевным почтением имею честь быть, милостивый государь,

Вашего превосходительства покорнейшим слугою

барон Владимир Штейнгейль.

ГПБ, ф. 452, оп. 1, № 536, л. 1-2.

1 Майков Аполлон Александрович (1761-1838), поэт, драматург, с 1810 г.- управляющий московскими театрами, в 1821-1825 гг. - директор имп. театров.

2 Сокольский Герасим Васильевич, поэт и переводчик, печатался в разных журналах с 1812 г. 

3 «Чертова мельница» - старинная австрийская повесть Леопольда Губера, обработанная Карлом Фридрихом Гейслером (1761-1825), венским драматургом и актером. Г.В. Сокольский перевел ее с немецкого, и она была напечатана как либретто оперы в 4 действ., муз. Г.В. Мюллера. М., 1817.

16

5. А.А. ПИСАРЕВУ (ОТЦУ)1

25 генваря 1818

Я чту священные обычаи предков. По возможности стараюсь следовать им. Русские прочное знакомство начинали хлебом-солью; но они же исстари говорят: зов - дело великое. Желаю сердечно видеть у себя, желаю угостить хлебом-солью, но паче радушием, почтеннейшего сына Вашего, но звать не смею - будьте посредником: доставьте мне завтра величайшее удовольствие угостить Александра Александровича - и представить ему мирное мое семейство, составляющее мое благо, пред коим вся прочая суета суть.

В таком случае я надеюсь, что и Павел Петрович ко мне пожалует2. Душевно преданный и желающий Вам здравия

барон В. Штейнгейль.

На обороте: Его превосходительству милостивому государю

Александр[у] Александровичу Писареву

РГБ, ф. 226, 7.61, л. 1-1 об.

1 Писарев Александр Александрович, председатель Московской гражданской палаты.

2 Павел Петрович Субботин, выпускник Московского университета, губ. секретарь, помогал А.А. Писареву (сыну) в печатании его трудов.

17

6. А.А. ПИСАРЕВУ (ОТЦУ)1

26 генв[аря] 1818

Остается мне скорбеть сердцем, что случай располагает иначе, нежели бы мне желалось: так и быть, обстоятельства не одному мне противятся, я их был всегда всепокорнейший слуга.

Сегодни я целый день буду дома; впрочем, по вечеру и всякий день бываю у себя же. От Вашего превосходительства зависит подарить меня когда угодно; но сегодни еще бы более одолжить меня изволили. Впрочем, умоляю Вас, чтоб посещение Ваше было сопряжено с доброю Вашею волею и расположением.

Барон Владимир Штейнгейль

На обороте: Его превосходительству Александр[у]

Александровичу Писареву.

РГБ, ф. 226, 7.61, л. 3-3 об.

1 Адресатом этого и следующего писем, судя по их краткости и темам, в них затронутым, является Писарев-отец (ср. с письмами 8-9)

18

7. А.А. ПИСАРЕВУ (ОТЦУ)

28 генв[аря] 1818

Я просил у Вашего превосходительства дозволения доставить Вам несколько бутылок домашней нашей наливки. С удовольствием выполняю мое обещание. Хозяйка моя желает, чтоб Вам опыт хозяйства ее понравился. В Сибири, где она воспитана, чем богаты, тем и рады.

Из 9 бутылок 6 - с рябиною, все настоены на французской водке, следовательно, можете по Вашему обыкновению употреблять и с чаем.

Барон В. Штейнгейль

На обороте: Его превосходительству Александр[у]

Александровичу Писареву.

РГБ, ф. 226, 7.61, л. 5-5 об.

19

8. А.А. ПИСАРЕВУ (СЫНУ)

Апреля 16. 1818. Москва1

Ваше превосходительство,

милостивый государь.

Приветствуя Вас христианским лобзанием: Христос воскресе! я сопровождаю оное чувствительнейшею моею благодарностию за дорогой Ваш подарок, которым весьма богато отдарить меня изволили; по крайней мере, оставьте мне это самому чувствовать. Я бы сказал более, но надобно бы было неприметно говорить о своих достоинствах, а это трудно для человека с моими чувствованиями... Вот уже похвала себе - се человек! Я замолчу и удержу то на сердце, что готово было излиться на бумагу.

Признаюсь, мне очень больно было, когда после нескольких дней назначенного ожидания, приехав к Вам, узнал, что Вы уже уехали. Я знал очень, что Вам было чем здесь развлечься и даже завлечься, если б только захотели, но я ожидал, судя по началу, что Вы найдете еще минуту сделать меня с праздником; тем более что  я - мне казалось, что Вы уже должны были это заметить, - от всего сердца полюбил Вас и всею душою стал почитать, без всяких видов на знакомство Ваше с сильным земли, которого сущность, по несчастию, очень уже знаю2.

Примите самую эту искренность за доказательство того, что я теперь сказал. Отъезд г. Субботина, не простясь со мною, был для меня также весьма чувствителен: Вам буду жаловаться, ибо по Вас и с ним познакомился. Он дал честное слово ко мне заехать, назначил даже час, заставил ждать и не был. Между разговорами прежде он мне сказал, что гр. А[лексей] А[ндреевич] велел ему быть осторожну и знать, что его теперь найдут осе: я подумал, уже не счел ли он меня в числе сих искателей3; тогда как я сам имел и имею причину гнушаться ими и так далек от этого, что когда заметил в самом гр. А[лексее] А[ндреевиче], уверившем прежде меня, что ему весьма приятно меня у себя видеть, и потом затворившем для меня двери, - сию перемену, препнул яко о камень ногу мою и более уже не бывал; короче - по моим чувствам, правилам, духу - я могу быть несчастлив, но никогда подл и низок.

Дети мои без стыда и не краснея должны будут произносить имя отца своего - вот о чем хочется мне, при помощи и благословении божием, приложить старание... Но я уже преступил пределы скромности, таков прав мой, как скоро мне кажется, что дело идет об оскорблении моей чести. Вы захотели быть со мною знакомыми, следовательно, Вам нужно знать это, ибо не думаю, чтоб такой человек, как Вы, дарили людей Вашим знакомством без разбора и увлекались в сем случае модными чудовища?ли: учтивостью ложною и (которое еще сильнее!) приличием. Г. Субботин в другой раз к себе меня не заманит.

Теперь праздник, самое прескучное для меня время. Я в своем кабинете выправляю свое сочинение, о котором, кажется, Вы уже изволили от меня слышать. Я уже его кончил; оно будет под заглавием: «Полнее обозрение начал и правил, на коих основаны времясчисление старого и нового стиля, и пасхалия, употребляемая православною греко-российскою церковью, с показанием существенной разности оной с пасхалиею западной церкви»4. Крайне меня затрудняет, что я должен буду послать оное в духовную цензуру в С.-П[етер]бург.

Боюсь, обидятся, что светский человек говорит о вещах церковных яснее своих духовных, - и запретят. В награду за труд и доброе намерение: посвятить оный бедным, получишь только одну досаду; но разве я уже не испытал такого рода благодарность от человека, прикрашенного титулом сиятельства!5 - О люди! При сем восклицании весьма кстати окончить мое письмо засвидетельствованием моего Вам отличного душевного почтения и преданности, с коими навсегда имеет честь быть

Вашего превосходительства, милостивого государя,

покорным слугою барон Владимир Штейнгейль.

P. S. 17 апреля

Я готовился отправить письмо мое на почту, но вдруг 201 выстрел возвещает рождение принца, поспешаю в Кремль и узнаю, что бог даровал России великого князя Александра Николаевича6: поставил себе приятнейшею обязанностью поздравить Ваше превосходительство с сею общею радостью. Заметить должно, что в самое это время на Красной площади был собран большой парад: это было в 11 часов утра.

Позвольте мне еще занять Вас: читали ли Вы Историю Российского государства - и как ее находите? Признаюсь, я более ожидал - и мне многое не кажется, может быть оттого, что всякий барон имеет свои фантазии. Куликовское дело, например, у Глинки гораздо лучше, точнее и живописнее описано, нежели у историографа. А продана история безбожно: многим подписавшимся возвращены деньги, ибо Глазунов дал наличные вдруг; и человек, облагодетельствованный правительством, предал публику на ограбление: это очень сантиментально!..7

Но, оставя это до свидания, скажу другое: прочтите речь Магницкого про открытие в Симбирске библейского общества8 - и Вы узнаете, что свет наравне управляется чертом и Иисусом Христом (прости, господи, согрешение!) и что в 7 т[ысяч] лет черт премного пакостей настроил Спасителю; что древние истуканы, не хитростью жрецов, но духами тьмы одушевленные, прорицали будущее; что Россия предназначена свыше к проповеди, ибо называется: святая Русь, воинство христолюбивое, народ православный - это не просто! и пр. Не знаю, ко лет с сотню назад эту речь не назвали бы прекрасною. Если Магницкий подлинно умен, как сказывают, то разве он надсмехается над догматами; но и это верх безумия.

Впрочем, ныне от многого, коли пристально посмотришь, ум за разум зайдет. Кстати, я вспомнил, Вы изволили у меня увезти «Законы Каменщиков», если они Вам нужны, не беспокойтесь, я достану другой экземпляр; а этот извольте оставить у себя9.

РГБ, ф. 226, 7.61, л. 7-12 об.

1 Это письмо - ответ на письмо А.А. Писарева от 17 марта 1818 г. из Калуги (ГБЛ, ф. 226, 1.78, л. 13, авторский отпуск). Писарев просил Штейнгейля извинить его, что уехал из Москвы не простившись, и посылал одну из своих книг «в отдарок за прекраснейшее ваше описание Ополчения».

2 Здесь и ниже речь идет об А.А. Аракчееве.

3 По протекции А.А. Писарева в марте 1818 г. П.П. Субботин был принят на службу к А.А. Аракчееву. В апр. 1818 г. он был назначен заведовать библиотекой и типографией Гвардейского штаба, в мае ему было поручено организовать имп. типографию, одновременно он был причислен к канцелярии Аракчеева. Делал для последнего описание имения и собора в Грузине (см. его письма к А.А. Писареву (сыну) за 1818 г.: ГБЛ, ф. 226, 6.50).

4 Об этой книге см. во вступительной статье.

5 Вероятно, здесь речь идет о недавнем начальнике Штейнгейля А.П. Тормасове, получившем графский титул в 1816 г.

6 Будущий царь Александр II.

7 В февр. 1818 г. вышли в свет первые 8 томов «Истории государства Российского» H.М. Карамзина, создателя русского сентиментализма, с 1803 г. - правительственного историографа. Глинка Сергей Николаевич (1775-1847), поэт, прозаик, историк и журналист. Речь идет о его кн.: Русская история, сочиненная Сергеем Глинкою. Изд. 3. М., 1818, ч. 3. Глазунов Иван Петрович (1762-1831), книгопродавец и издатель. Суждение Штейнгейля расширяет круг декабристов-критиков труда Карамзина (ЛН, т. 59, ч. 1, с. 557-564, 569-598).

8 Магницкий Михаил Леонтьевич (1778-1855), с 1817 г. симбирский гражданский губернатор, в 1819-1826 гг.- попечитель Казанского учебного округа. Симбирское отделение Библейского общества открылось 1 янв. 1818 г., когда и произнесена была речь Магницкого. Она была выдержана в духе крайнего обскурантизма: вся мировая история рассматривалась в ней как борьба «князя тьмы» со светом и, в частности, христианскими идеями, причем человеческий разум, философия и «славнейшие писатели» разных времен и народов объявлялись порождением и орудиями «князя тьмы», а современной политике России и Священному союзу придавался провиденциальный смысл (Пыпин А.Н. Российское Библейское общество. - Вестник Европы, 1868, № 9, с. 288-293).

9 В ответном письме от 4 мая 1818 г. (ГБЛ, ф. 226, 1.78, л. 27 об., авторский отпуск) Писарев сообщал, что при отъезде из Москвы поручил П.П. Субботину вернуть Штейнгейлю книгу «Правила масонские» (когда в 1816 г. Штейнгейля приглашали вступить в масонскую ложу, ему доставили «все печатные правила» - ВД, т. 14, с. 162), и перечислял книги собственного сочинения, которые взамен Субботин вышлет Штейнгейлю из Петербурга.

20

9. А.А. ПИСАРЕВУ (СЫНУ)

18 июня 1818. Москва

Ваше превосходительство,

Вы столько ко мне милостивы, что я истинно не знаю, как достойно соответствовать Вам моего за то благодарностью. Пусть одно время докажет Вам искренность и качество чувствований моих: изобретение витиеватых выражений не может иметь тут места. Где работает ум, тут всего чаще безмолвствует сердце. Я не хочу быть подозреваем с этой стороны. Сочинения Ваши будут мне самым драгоценным подарком: из поименованных Вами я имею уже «Предметы для художников»1: давно читал и давно удив..., но нет, это язык льстецов. Позвольте мне быть скромным.

Ожиданием Вашим Вы делаете честь и ободрение моей «Пасхалии», которая, будучи кончена, остановилась за выправкою; а между тем я как-то расстроен духом, и жар мой было простыл. Притом же надобно дело иметь с монахами, а это не безделица! Надобно бы спросить у г. М[агницкого], у которой из двух сил, управляющих вселенною, они под властию. За всем тем я буду в Петербурге и ознакомлюсь с новым митрополитом2, следовательно, поговорю с ним.

Действительно, я отправлюсь в Петербург, как все те пелигрины*, которые на стезе слепой фортуны зримы. Думаю, не лучше ли в Петрополе будет сиять для меня все то, что сияет, как-то: солнце, луна и пр. и пр. Вы могли подумать другое. В Москве меня поставили в винительный падеж, следовательно, склонение для меня было самое невыгодное. Каждое место имеет свою грамматику, и потому я надеюсь там быть в другом падеже, токмо не в дательном..., ибо не в состоянии и не учился этою тропою доходить до риторики.

...Я уверен, что Вы простите мне эту вольность: она следствие прямое того душевного к Вам почтения и сердечной преданности, которые до гроба будут всюду сопровождать имеющего честь быть

Вашего превосходительства, милостивого государя,

покорнейшим слугою

барона Владимира Штейнгейля.

*пелегрины - пилигримы, паломники.

РГБ, ф. 226, 7.61, л. 13-14 об.

1 Предметы для художников, избранные из российской истории, словенского баснословия и из всех русских сочинений в стихах и прозе А. Писаревым. СПб., 1807, ч. 1-2.

2 26 марта 1818 г. петербургским митрополитом стал Михаил Десницкий (ум. 1821), бывший архиепископ Черниговский.