181. А.Е. ТИМАШЕВУ

27 августа 1859 г.*

Барон Штейнгейль имеет честь довести до сведения 1-й экспедиции III Отделения собственной его императорского величества канцелярии, что последнее пособие по 114 р. 28 к. с[ер.] произведено ему на 1856 год. Выехав из Тобольска 29 сентября того года, ни пособия, ни прогонных денег он уже не получал1.

ГА РФ, ф. 109, I эксп. 1826 г., д. 61, ч. 70, л. 131.

1 Штейнгейль вновь обратился с просьбой о выплате ему прогонных денег на дорогу из Сибири и пособия, которое он не получал со времени своего возвращения, объясняя просьбу тем, что при недостаточном состоянии сына ему совестно обременять его еще собою. Ходатайства Штейнгейля в деле нет, но его просьба изложена во всеподданнейшем докладе В.А. Долгорукова от 29 авг. 1859 г. (ДШ, л. 129-130).

Из справки к докладу явствует, что неполученное пособие составляет 266 р. 83 1/2 к., а прогонные деньги составили бы 156 р. 69 1/2 к., всего 423 р. 53 к. «Соображения» III Отделения содержат ту мысль, что 76-летний Штейнгейль «уже недолго будет обременять правительство», поэтому в его крайне стеснительном положении «полагалось бы возможным исходатайствовать для него испрашиваемые монаршие милости». Однако милости были оказаны в половинном размере.

На докладе помета В.А. Долгорукова: «Высочайше повелено дать в пособие двести руб. сер. и тем дело кончить; деньги же истребовать из государственного казначейства». А.Е. Тимашев препроводил Штейнгейлю эти 200 р. при письме от 16 сент. 1859 г. (ДШ, л. 137).

183. Е.И. ЯКУШКИНУ

СПб., 14-е сентября [18]59

Вчерась ввечеру я нашел у себя на столе Ваше письмо, любезнейший Евгений Иванович, им все неясное объяснилось, успокоило меня, и я Вам преблагодарен. Одно Ваше выражение зацепило мое крайне болезненное сердце: кто же Вам сказал, что во мне есть недоверчивость к Вам? То, что могло показаться недоверчивостью во мне, не более как самоохранная осторожность, чтоб не подпасть самому заключению невыгодному столько же, как и неверному. Я довольно терпел по этой части в бухтах житейского моря, и потому неудивительно, что, приближаясь к «тихому» пристанищу, двигаюсь с лотом в руках. Кто не был в положении, подобном моему, тому не совсем будет ясно, какой груз лежит на старых изнемогающих плечах. Но чтобы уверить Вас, что я сердечно вполне доверяю Вам, - вот мое положение.

Я живу у сына Вячеслава Владимировича; он благороден и добр до пес plus ultra и, конечно, хотел бы доставить мне полное спокойствие, но сам он скуден в средствах, и притом на его попечении и мать - старушка, а свое семейство с каждым годом, видимо, будет прирастать, так что я вижу и чувствую, что стесняю и, стало, тягочу его собою. Я хлопотал, как мог, о том, чтоб обратить на себя внимание со стороны правительства, весь результат этого, в три года, что снят надзор, дозволено носить медаль 12-го года (о чем просил покойный фон Бриген) и определено по 114 р. в год, которые буду получать с 5 мая 1860-го - но буду ли?

Наконец получил извещение, что за выезд из Сибири на свой счет, в уравнение с другими неимущими, «повелено» выдать 200 р. с. - и выдадут, когда пришлет «в III Отд[еление]» Министерство финансов. Между тем сын мой, который теперь здесь, - говорю о сыне Баронове - требует определения куда-либо для окончания - что я говорю? - для доставления образования. С этим бьюсь теперь. А дочь - при матери своей в Тобольске и требует тоже помощи. Добрые люди, особенно добрая Ольга Александровна Дометти, ее любят и не оставляют, но во всем этом, согласитесь, есть довольно терзательного.

Наконец, прибавьте, хотелось бы написать кое-что о нашем 33-летнем странствии. Мог бы я пояснить «темное» в 17 -дневном междуцарствии 1825 года, и пр., и пр, Но в сущем параличе - не по здоровью, по обстоятельствам! С последнею целью хотелось бы посетить Москву, но stop-anchor* завяз в обстоятельствах, надо оставить всякую мысль о том; а ведь уж 76-77-й и тот на половине! Надеюсь, после этого не скажете мне в упрек, что» «право, заслуживаете откровенность».

Узнайте, пожалуйста, в Ярославле, есть ли там в Лицее профессор Зиновьев (Алексей Зиновьевич его зовут?) - и в какой он обстановке. Когда он учился еще в пансионе, я очень интересовался им, а мое интересование в Москве тогда имело кой-какой вес.

Буду несказанно рад, если бог велит Вас видеть здесь. Крепко, от всей души, обнимаю Вас.

Б[арон] В. Штейнгейль

*стоп-якорь (англ.).

ГА РФ, ф. 279, оп. 1, д. 730, л. 4-5 об.

185. А.Е. ТИМАШЕВУ

СПб., 25 сентября 1859

Ваше превосходительство,

милостивый государь!

С признательными чувствами, имею честь Вас известить, что всемилостивейше пожалованные мне двести рублей серебром я, вчерашнего числа, из казначейства III Отделения собственной его величества канцелярии получил.

С полным душевным уважением и неизменною преданностию имею честь быть Вашего превосходительства всепокорнейшим слугою

барон Владимир Штейнгейль.

ГА РФ. ф. 109, I эксп. 1826 г., д. 61, ч. 70, л. 138.

187. Г.С. БАТЕНЬКОВУ

СПб. 26 дек[абря 18]59*

Благодарю, мой друг, что ты подарил меня своими строками к наступающему високосу, хотя с грустью прочел их: Бечаснов был наш особенный товарищ, Кюхельбекер предобрый и простодушный человек; да когда же их рука неумолимого времени скосила?1 Дети у них остались: их жаль, крепко жаль. Но я, в этом случае, только и могу, что сожалеть да помолиться о душах преставшихся, ожидая своей очереди. Петра Николаевича прошу поздравить и от меня с веточкой; да зеленеет она на утешение их. Потеря Евгения Петровича так недавна, и так еще тягостна для его сердца, что даже и ожидание свежих плодов едва ли облегчит скорбь его2. На все то будет милосердие божие вследствие испытания покорности его святой воле. Думаю, он так и примет.

Зная твой ум и сердце, уверен, что обращение твое в этом смысле ко мне не имеет характера ни укора, ни глумления: наша подсудность переносится уже в тайны создателя!

Шамиль, в самом деле, уж много собою занял; невольно напоминает Геллертову басню «Der grüne Esel»3. Я был такой вандал против его, что ни разу не видал его ни близко, ни вдали.

Описывая свою осень, описываешь нашу. Состояние атмосферы держится около нуля. Сегодни видел настоятеля Валаамского монастыря, он сказывал, что Ладожское озеро еще не замерзло, и они ездят (25 верст) до Сердоболя на шлюпке. Сельская экономия отовсюду отзывается ламентациею. Из Сибири даже те же вести. Из Тары пишет ко мне мой духовный отец, что, кроме разлития Иртыша, скот извелся язвою, и сверх того мыши и крысы с юга сделали нашествие и весь хлеб, бывший в «суслонах», поели. «О множестве их судите, - говорит, - по тому, что один человек убивал их более 500 штук в день», и называет это истинною египетскою карою. Что еще должны мы пережить!

Можешь вообразить, как затруднительны у нас пути сообщения, что у Гонихмана о сю пору не удалось быть; я же все страдал ногою и вот только что дни четыре начинаю ходить свободно. Молодой человек, тобою поименованный, не мог тебе ничего обо мне сообщить, кроме что видел меня, при прощании с моим сыном.

Я бы хотел скромным остаться, но ты вынуждаешь меня сказать тебе истину. Г. Матюшкин сказал мне в последний раз, что был у тебя, такое ... но, да нет, Христос с ним. Мне жалко это превосходительство, отнявшее у меня всякую охоту видеть его, тем более быть у него. Пожалуйста, забудь это.

С Бекманом знакомиться, воля твоя, ни сил нет, ни охоты. Ежели узнаю что стороною о нем, тебя извещу, пожалуй. И 1860 год встречу, как предыдущие, с одною постоянною мыслию: «Да будет воля твоя!» Прости, друг, да хранит тебя господь! До смерти не изменю чувств моих к тебе.

б[арон] В. Штейнгейль.

P. S. Всем «нашим» сердечный привет и поздравление.

*Помета Г.С. Батенькова: «Отвечал 3 января».

РГБ, ф. 20, 13.34, л. 23-24 об.

1 В.А. Бечаснов умер 11 окт. 1859 г. Он - «особенный товарищ», потому что был вместе со Штейнгейлем и Батеньковым в Свартгольме. М.К. Кюхельбекер остался после амнистии в Барнауле, месте своего поселения, где и умер.

2 У Е.П. Оболенского после смерти младшей дочери Марии родилась в I860 г. дочь Ольга.

3 Геллерт Христиан (1715-1769), немецкий поэт и моралист. Мораль басни «Зеленый осел» в том, что все новое сначала забавляет, а потом приедается (осла выкрасили в зеленый цвет, и народ ходил за ним «с великим удивлением», но вскоре перестал замечать).