Большинство декабристов не отказывалось от надежд на правительственную инициативу. Своими проектами и записками они стремились подтолкнуть правительство к более активным шагам. Стремлением не отпугнуть царя радикальными требованиями объясняется определенная умеренность записок Н.И. Тургенева, Штейнгейля и других декабристов.
Разбирая критические замечания Штейнгейля на конституцию H.М. Муравьева, Дружинин отмечал: «В лице В.И. Штейнгейля перед нами выступает не только поклонник конституционных теорий, но и человек практического опыта, склонный к конкретной постановке вопросов». В полной мере эта характеристика относится к к его проектам и запискам.
Наверное, не случайно первые из них касались системы судопроизводства феодальной России. Произвол, беззакония, которые творились в стране, не могли не вызвать возмущения у честных, заинтересованных в судьбах своего отечества людей.
Отмечая «повсеместное злоупотребление», Штейнгейль указывал на бессилие правительства даже как-то его ограничить: «Посылались сенаторы, производили исследования, тысячами отдавали бедных чиновников под суд - и определяли новых: а те принимались за то же, только смелее, ибо обыкновенно поступали на места с протекцией)». Сложившуюся систему насилия и произвола можно было изменить лишь радикальными преобразованиями в государственном управлении. Отсюда уже недалеко до признания необходимости ограничения или ликвидации самодержавной власти и замены ее представительными формами правления.
Определенной ступенью на пути к этому декабристы считали установление твердых законов, стоящих на страже интересов всех граждан страны. В условиях же произвола ни один человек в России не мог быть спокоен за свою жизнь и имущество. Описывая К.Ф. Рылееву беззакония, допущенные по отношению к их общему знакомому М.В. Смоленскому, Штейнгейль восклицал: «Где тут личная безопасность? - где ограждение собственности?». Альтернативу феодальному судопроизводству декабристы видели в буржуазных принципах суда и требовали введения отдельных его элементов в России. В замечаниях на конституцию Н. Муравьева Штейнгейль показал себя последовательным сторонником основных буржуазных свобод, гарантировавших неприкосновенность личности и имущества, ратовал за введение в России суда присяжных.
Особую тревогу у него вызывало уголовное законодательство. В записке «Нечто о наказаниях» (1817 г.) он подробно остановился на сложившейся системе наказаний, подчеркивая их архаичность и жестокость. Автор решительно протестует против наиболее варварских форм наказания, осуждает публичные смертные казни, представляющие, по его словам, «кровавые зрелища, которые, не уменьшая преступлений, ожесточают лишь нравы». Наказание должно быть справедливым и соответствовать мере преступления. Для него это не столько возмездие, сколько назидательный пример, предостережение для других, путь к исправлению преступника.
На первый план Штейнгейль выдвигал формы общественно-морального воздействия, влияющие «более на душу, сердце и совесть, нежели на тело». Особое значение придавалось им общественному мнению, созданию обстановки нетерпимости к любым нарушениям закона: «Сблизьте, сколько возможно, общее мнение с действием закона, и вы будете иметь самый сильный закон - и, что того более, предохраните многих от впадения под действия того закона».
Рациональное зерно заключалось и в другом предложении Штейнгейля - организовать в стране уголовную статистику. Ежемесячные ведомости о публичных наказаниях в империи должны были наглядно представить динамику преступлений и действенность закона. Вместе с тем нельзя не отметить некоторую двойственность позиции автора.
Выступая против телесных наказаний, он считал возможным сохранить розги как меру воздействия на преступников из низших сословий, отмечая, что «разврат и своевольство между классом народа, в услугах и работе находящихся, приметно умножаются».
Против смертной казни и телесных наказаний возражали многие декабристы. Так, Н.И. Тургенев еще в 1816 г. в своем дневнике писал о необходимости отмены кнута, утверждая, что «вообще наказания должны быть во всех случаях сколь возможно менее строги». С этих же позиций рассматривали уголовное право П.И. Пестель, H.М. Муравьев, Ф. Глинка. Подчеркивая воспитательное воздействие наказания на общество, они видели его задачу в предупреждении преступлений и в перевоспитании преступника. «Наказывать - есть только горестная необходимость, - писал Ф. Глинка, - предупреждать преступления - приятная обязанность мудрого правительства».
В записке много места отведено характеристике такого наказания, как ссылка в Сибирь. Здесь несомненно сказалось хорошее знание декабристом этого отдаленного края, знакомство с условиями жизни ссыльных, отношением к ним со стороны сибиряков. По eto глубокому убеждению, ссылка в Сибирь - мера исправительная. По своему воспитательному воздействию она неизмеримо выше, чем, например, разжалование в рядовые: по крайней мере, не сопряжена с унижением человеческого достоинства (речь в данном случае идет о наказаниях для благородного сословия). Вступая в пределы Сибири, такой ссыльный «встретит везде сострадание и помощь, по приезде им на место в Тобольск или Иркутск <...> ему дают свободу, принимают в лучшие домы и обходятся с ним, как с человеком одного сословия, и <...> обращаются столь деликатно, что в присутствии сосланного остерегаются употребить слово «несчастный», каким именем их вообще в Сибири называют».
Вряд ли Штейнгейль, когда писал эти строки, мог предвидеть, что не пройдет и десяти лет, как он сам окажется в положении «несчастного». Но, несомненно, в моральном плане он был более подготовлен к сибирской ссылке, чем многие из декабристов. Большинство из них. рассматривали ссылку в Сибирь как одно из наиболее жестоких наказаний. Н.И. Тургенев сравнил ее со смертной казнью, а Ф. Глинка считал, что подобное наказание ни политическими, ни экономическими соображениями не может быть оправдано.
Неадекватность наказаний рассматривается и в другой записке декабриста - «Рассуждение о законе на богохульников» (1819 г.). Поводом для ее написания стал случай из собственной практики. Во время службы у Тормасова в его руки попало дело раскольника, допустившего в нетрезвом виде богохульство. Штейнгейля ужаснула суровость наказания: кнут и вечная каторга. Из размышлений о причинах столь жестоких законов, которые могут существовать только «в веке варварства и ожесточения нравов», и родилась данная записка. По его мнению, суть существующих законов «заключает в себе дух жесточайшего мщения и гонений» против инакомыслящих и не отвечает основам христианского учения, которые провозглашают дух «кротости и незлобия».
Штейнгейль стоит на позициях гуманизма и веротерпимости. Преступления против бога не должны восприниматься как отмщение за его оскорбление, цель наказания должна состоять не в том, чтобы погубить человека, а в спасении его души - «душе в разум истинный прийти». Высшее торжество добродетели, по его мнению, должно состоять в том, чтобы преступник осознал свою вину и «мог, возвратясь в общество, быть еще полезным оному и заслужить нанесенное ему оскорбление».
Рассуждение Штейнгейля было передано министру духовных дел А.Н. Голицыну, но, «как все возникающее снизу, осталось без внимания, тем более, что истина представлялась от человека опального».
Раздумывая о причинах бедственного положения страны, передовые представители русского общества основным злом общественного строя в России считали крепостное право. Оно мешало развитию и укреплению экономики государства, сдерживало рост торговли и промышленности, сельского хозяйства, накладывало свой отпечаток на состояние просвещения и моральный климат страны. Одним из главных требований декабристов была ликвидация крепостничества. Из лагеря декабристов к Александру I поступило несколько записок и проектов, призывавших ограничить или ликвидировать крепостное право.
В 1823 г. с подобным обращением выступил Штейнгейль. Его записка «О легкой возможности уничтожить существующий в России торг людьми» была посвящена наиболее, пожалуй, отвратительному проявлению крепостничества - купле-продаже крепостных крестьян. Стремясь разобраться в причинах закрепощения крестьян, он доказывал, что за крепостным правом нет исторического оправдания, что «право продавать людей никаким законом положительно не утверждено: оно вкралось злоупотреблением и укоренилось временем».
Как и многие из декабристов, Штейнгейль еще не отказался от надежд на правительственную инициативу в этом вопросе. Считая отмену крепостничества актом сложным и долговременным, он призывал правительство начать с запрещения продавать крестьян без земли. Дворовых предлагалось приписать к поместьям, в том числе и путем перепродажи, или, если это невозможно сделать, зачислить их в городах в особые цеха слуг и работных людей. В последнем случае по истечении десяти лет они должны были получить полную свободу.
В целом это был достаточно умеренный проект некоторого ограничения крепостнического произвола, устранения его наиболее одиозных черт, откладывающий дело освобождения крестьян на отдаленное будущее. Но даже в таком виде записка Штейнгейля была оставлена без внимания. Запрещение продавать крестьян с публичных торгов последовало только в 1833 г. и дополнительно подтверждено в 1835 г.
Критикуя самодержавный строй, выдвигая задачи переустройства политической системы в стране, декабристы фактически доказывали необходимость капиталистического развития России. Однако лишь немногие из них обращали серьезное внимание на состояние и требования носителей буржуазных тенденций - российское купечество. Среди этих немногих, пожалуй, лишь Штейнгейль и Батеньков имели устойчивые связи с купеческим миром, понимали его интересы и устремления.
Проблема «Декабристы и купечество», к сожалению, практически не затрагивалась декабристоведами. Между тем обращение к ней позволило бы четче определить общественный фон, на котором формировалось декабристское движение, его социальную базу, проследить истоки многих социально-политических концепций декабристов.
Российское купечество в первой четверти XIX в. еще не представляло собой зрелой общественной силы. Шел процесс становления политической сознательности, оформления буржуазных взглядов на экономическое развитие страны. Колебания социально-экономической политики царизма, ее классовая направленность затрагивали имущественные интересы купцов, вызывали недовольство, стремление к переменам. Рост образованности среди этого сословия, знакомство с передовой литературой - все это приводило к тому, что даже в провинциальных городах России живо обсуждались вопросы внутренней и внешней политики и многие восхищались представительными формами правления. В самом же Петербурге, как отмечалось в одном из доносов Александру I, вообще много говорили о конституции, особенно среди купцов Гостиного двора.
Указывая на всеобщее недовольство политикой правительства, автор доноса приводит рассуждения купцов: «Только конституция может исправить все это, и нужно надеяться, что бог скоро дарует нам ее. <...> Некоторые говорят, что если бы русское население Петербурга и Москвы единодушно пожелало этого, то министры не посмели бы этому противиться»66. В этих словах и надежды на либеральные начинания царизма, и первые попытки осознания силы общественного мнения. Отмечал рост конституционных настроений в стране и Штейнгейль. «Россия так уже просвещена, что лавочные сидельцы читают уже газеты; а в газетах пишут, что говорят в Палате депутатов в Париже. Не первая ли мысль: «Почему мы не можем рассуждать о наших правах и собственности?» - родится в голове каждого?»
О настроениях купечества незадолго до восстания декабристов говорил на следствии Г.С. Батеньков: «Чаще всего в сие время бывал я в домах купеческих, и поелику сей класс вообще недоволен стеснительными для торговли постановлениями, то обращение с ним подстрекало желание перемены».
Тесные связи Штейнгейля с московскими торгово- промышленными кругами, собственный опыт занятий частным предпринимательством не могли не сказаться на его творчестве. В октябре 1819 г. он представляет Аракчееву свое новое политическое сочинение «Некоторые мысли и замечания относительно законных постановлений о гражданстве и купечестве в России». В записке Штейнгейля содержались четкие рекомендации по совершенствованию городского законодательства, выдвигались требования введения буржуазных прав и гарантий. Выступая против сословного деления горожан, автор предлагал заменить их единым званием «гражданина города».
Не менее прогрессивными были предложения уравнять подати горожан, ограничить рекрутскую повинность, отменить телесные наказания, принять меры к усилению образования в городах. Большую заботу проявлял Штейнгейль об охране собственности и личной безопасности гражданина, равенстве всех жителей города перед законом. Он считал необходимым, чтобы арест и следствие над гражданином города происходили только с ведома городского общества и при участии депутатов от сограждан - «иначе бедность невозможно оградить от наглости и насилия. И теперь существует закон, что мещанин без суда не накажется и мещанина никто обесчестить не может. Но разве не видим сплошь, что при малейшем притязании полиции бьют их по щекам, секут розгами и проч., - и всякий будошник дает невозбранную волю рукам своим».
Интересным было предложение Штейнгейля разделить все города страны в зависимости от численности населения и экономического развития на три степени. Причем города первых двух степеней должны были получить право содержать «городскую гвардию по примеру Риги», а также возможность отправлять депутации к царю или высшему правительству.
Классовая ограниченность не позволила Штейнгейлю распространить права и гарантии гражданина на все население страны, ими охватывались только буржуазные слои общества. Даже в городском обществе он счел необходимым выделить лиц, не имеющих семейств, домов, другой недвижимости, на которых право гражданства не распространялось. В эту категорию попадали городские низы, рабочий люд, дворовые. Последние для него - «суть совершенные дармоеды и народ препраздный и преразвращенный».
Одним из наиболее значительных публицистических трудов Штейнгейля этого периода стала записка «Патриотическое рассуждение московского коммерсанта о внешней российской торговле». Интересна предыстория написания записки. В декабре 1822 г. московская казенная палата, исполняя распоряжение министра финансов, потребовала от городской думы сведения о причинах уменьшения купеческих капиталов в стране и о мерах к их поддержанию.
Московское купеческое общество воспользовалось этим предлогом для активизации своих сил, выработки конкретных предложений по совершенствованию экономической политики правительства, «мобилизовало и привлекло к работе наиболее выдающиеся свои силы». В специально созданную комиссию поступило около 10 купеческих записок и проектов, на основе которых было подготовлено «Общее начертание о причинах упадка торговли и купеческих капиталов в России». Содержание их свидетельствует о достаточно высоком уровне политического развития купечества, знакомстве с отечественной и европейской литературой. Некоторые из авторов цитировали книгу Н. Тургенева «Опыт теории налогов», что давало им возможность «выразить отношение к крепостному праву с такой ясностью, как они не решились бы, если бы им пришлось говорить от своего лица».
Узнав о деятельности комиссии, Штейнгейль не мог пройти мимо благоприятной возможности выразить свое неприятие экономической политики правительства и предложил реальные направления ее оздоровления. Для него неоспоримой истиной было признание первостепенного значения экономики в развитии государства, ее примат над политикой. «Преуспевающая промышленность и цветущая торговля, - писал декабрист, - дают государственному телу бодрость, крепость, силу - и, так сказать, доводят оное до высочайшей степени политического здравия». Отсюда неослабевающий интерес к экономической жизни страны, попытка разобраться в причинах упадка купеческих капиталов, торговли и промышленности России, отставания ее от европейских держав. Записка Штейнгейля проникнута глубоким патриотическим чувством, что подчеркнуто уже в ее названии, желанием «не по иностранным писателям и проектам, но по самой России судить о России».
Прослеживая колебания экономической политики царизма в первой четверти XIX в., автор показывает, что правительство не только не способствовало процветанию торговли и промышленности, но, более того, дезорганизовывало экономику страны частыми и противоречивыми распоряжениями и указами. Среди других причин упадка торговли он выделяет преобладающее положение иностранцев, получающих разного рода льготы, тяжесть налогового бремени, несовершенство кредита, рост предпринимательской деятельности крестьян и разночинцев, подрывающий торговые монополии купечества. В отличие от большинства декабристов Штейнгейль был убежденным сторонником протекционистской системы, ограждающей отечественную промышленность от иностранной конкуренции.
Но даже не столько недостатки экономической политики царизма вызывали кризис феодальной экономики. Главную причину Штейнгейль усматривал в неразвитости социальной структуры общества, в отсутствии гражданских прав и гарантий. «Таковы наши гражданские законы, - указывал автор, - что все права, облагораживающие некоторым образом купца, приписаны его капиталу, а не особе гражданина». Стоит только купцу обанкротиться, и одновременно с потерей капитала он теряет все льготы и отличия, выделяющие его из общей массы городского населения. Через два года в письме к Николаю I, возвращаясь к этому вопросу, Штейнгейль обобщал: «Вообще гражданская часть - сей краеугольный камень в здании государственного благоденствия - была в некоторой как бы опале».
В заключении записки, выражая надежду, что правительство отнесется с вниманием к бедственному положению торгово-предпринимательских кругов, Штейнгейль призывал его «стараться возвысить дух своих соотечественников, воссодействовать развитию их способностей, поощрить к смелой, безбоязненной деятельности и чрез то открыть лестный путь к соревнованию с иностранцами на поприще всемирной торговли».
«Это уже третье сословие во весь рост», - так охарактеризовала взгляды Штейнгейля, его позицию последовательного защитника буржуазного развития страны Л. Рейснер.
«Патриотическое рассуждение» широко разошлось в списках, было у многих декабристов, использовалось ими в агитационных целях. Декабрист М.П. Бестужев-Рюмин называл его «известной речью». С вниманием отнеслось к ней и московское купечество. Во всяком случае, практически все предложения Штейнгейля были учтены и вошли в итоговый документ, выработанный комиссией московского купеческого общества.
Связи Штейнгейля с купечеством, его авторитет как знатока коммерции России приобрели особую ценность, когда в условиях подготовки восстания декабристы были озабочены расширением социальной базы общества за счет привлечения городских сословий. Не случайно одним из первых пожеланий, высказанных К.Ф. Рылеевым в 1824 г. только что принятому в общество Штейнгейлю, была надежда через него узнать о настроениях московского купечества и, по возможности, «приобресть членов между купечеством, которые могли бы быть полезны пособиями и приуготовлением других из своего сословия к свободным правилам». Рассказывая об этом на следствии, Штейнгейль заявил, будто тогда же отвечал Рылееву, что на купечество нельзя рассчитывать, и указал лишь на С.А. Селивановского, который и без вступления в общество «содействует оному изданием книг, к распространению свободных понятий служащих».
С Селивановским декабриста связывала многолетняя дружба. В его типографии был опубликован Штейнгейлем проспект об открытии пансиона. Но еще более примечательна их совместная работа по подготовке первого в России «Энциклопедического словаря», который представлял собой перевод известного «Conversations’ Lexicon» («Разговорного словаря»), с исключением наиболее откровенных статей, которые бы не пропустила цензура, и с добавлением статей о России. В течение 1821-1825 гг. были подготовлены первые три тома. Последний заканчивался на слове «Бургундия». Любопытно, что среди вновь написанных были статьи об Америке, Алеутских островах, Ангаре и Байкале. Зная осведомленность Штейнгейля в этих вопросах, с большой долей вероятности можно предположить, что они принадлежат его перу. Помимо Штейнгейля в работе над словарем принимали участие В.К. Кюхельбекер, С.П. Шевырев, П.М. Строев, П.Я. Зацепин, H.М. Рожалин и другие.
Большинство статей «Энциклопедического словаря» носило прогрессивный характер. После восстания декабристов отпечатанные тома были конфискованы и уничтожены, сам издатель подвергся обыску (10 мая 1826 г.) и был взят под полицейский надзор.
Через Селивановского Штейнгейль познакомился также с профессором Павловым, возглавлявшим училище сельского домоводства, в котором обучались дети крепостных. Общее направление их воспитания было таково, чтобы они почувствовали «всю цену свободы и тяжесть рабства».
На следствии Штейнгейль не раз подчеркивал, что не принял в тайное общество ни одного купца. В какой-то мере это объяснялось избранной им тактикой - принижением своей роли в обществе. Сыграло роль и желание вывести своих единомышленников-купцов из поля зрения Следственной комиссии. Надо заметить, что следствие не проявило особого интереса к этому сюжету и удовлетворилось ответами Штейнгейля. Однако даже если он официально не привлек к обществу никого из представителей российской буржуазии, сам характер его отношений со многими из них позволяет утверждать, что их связывали не только коммерческие интересы, но и общие размышления о судьбе страны и желания политических перемен.
И все же, по крайней мере, один представитель купечества был посвящен в планы декабристов. Речь идет о А.П. Сапожникове, в дружеских отношениях с которым находились Штейнгейль и Батеньков, а в родственных - Я.И. Ростовцев. В декабристских кругах было известно, что Сапожников критически настроен по отношению к самодержавному строю, «да в вообще человек с очищенными понятиями». Поэтому, видимо, незадолго до восстания Рылеев, а затем Ростовцев просили Штейнгейля вовлечь его в общество. И хотя Штейнгейль отказался это сделать, Сапожников, вероятно через Ростовцева, узнал о предстоящем восстании.
На следствии Штейнгейль утверждал, что именно Сапожников посоветовал Ростовцеву написать письмо-донос Николаю I. В литературе утвердилась достаточно однозначная оценка поступка Ростовцева. И лишь Я. Гордин предпринял попытку по-новому взглянуть на этот эпизод. Тщательно проанализировав записку Ростовцева, он пришел к выводу, что тот «сознательно и дерзко дезинформировал великого князя, утверждая, что высшие государственные инстанции и гвардия будут на его стороне», и одновременно запугивал возможными волнениями в военных поселениях и Кавказским корпусом.
Сознавая, что мнение Гордина отнюдь не бесспорно, рискнем предположить, что донос Ростовцева - последняя попытка представителей умеренного крыла Северного общества как-то воздействовать на Николая I, заставить его, пугая призраком гражданской войны, отказаться от престола и тем самым предотвратить кровопролитие и другие крайности. Одновременно они пытались повлиять и на наиболее радикальную часть декабристов. Штейнгейль и его единомышленники боялись, что события выйдут из-под их контроля и приведут к массовому народному выступлению.
Он предостерегал Рылеева, утверждая, что «в России революция в республиканском духе еще невозможна; она повлекла бы за собою ужасы. В одной Москве из 250 000 тогдашних жителей 90 000 было крепостных людей, готовых взяться за ножи и пуститься на все неистовства». По этим же причинам Штейнгейль и Батеньков внесли предложение «с войсками выйти на Пулкову гору; во-первых, из города стали бы недовольные присоединяться, а во-вторых, можно бы надеяться, что поселения тотчас бы примкнули, и тогда можно было бы овладеть городом на аккорд без кровопролития».
Ни Штейнгейль, ни Батеньков не прервали свои отношения с Ростовцевым и Сапожниковым после доноса, продолжали встречаться и обсуждать вопросы, связанные с предстоящим выступлением. Вечером, накануне восстания, они собрались в. доме Сапожникова на ужин, который, по сути дела, стал прощальным. «Хозяин, угощая шампанским, - вспоминал Штейнгейль, - не обинуясь говорил: «Выпьем! неизвестно, будем ли завтра живы!» Так, были уже уверены, что не обойдется без восстания».
Задолго до вступления в тайное общество записки и проекты Штейнгейля сделали его имя известным, ходили в списках, использовались в агитационных целях. «Некоторые замечания отставного подполковника были положительно приняты крупными государственными деятелями России H.С. Мордвиновым, H.Н. Новосильцевым, даже А.А. Аракчеевым. Но подавляющая часть его работ была оставлена без внимания.
Как тяжело, наверное, было сознавать ему тщетность своих усилий как-то воздействовать на бюрократический аппарат самодержавной России, чувствовать, что его умственная энергия, воля, огромное желание перемен в обществе наталкиваются на ледяное равнодушие верховной власти. «Я писал в 1823 году, - с горечью вспоминал он в Петровском остроге, - о возможности уничтожить в нашем отечестве гнусную продажу людей, не негров, россиян <...>. Я писал, говорю, писал к самому царю, сколько мог убедительно, за вопиющее человечество и за честь России, но моя бумага, с надписанием монаршим: читал, поступила в канцелярию графа Аракчеева, как в Лету <...>. Кто из сограждан проведает, что я вступался за страждущее человечество?»
Отвращение ко всему, что связано с насилием над человеком, сложившееся у Штейнгейля с юности, постоянное стремление делать добро, глубокая заинтересованность в судьбах своей страны и народа предопределили его участие в движении декабристов. Всей своей жизнью он был подготовлен к восприятию декабристской идеологии.
Тайное общество было лишь своеобразной верхушкой айсберга социальных противоречий России. В ходе следствия Штейнгейль не раз отмечал, «как в настоящее время люди различных состояний стремятся к одной цели и как без всякого общества и обязательств свободомыслящие имеют свои связи и сношения в одном и том же направлении». Сам Штейнгейль еще до 1823 г., когда с «удовольствием» узнал от Рылеева о существовании тайного общества, обсуждал, и, вероятно, неоднократно, «с некоторыми отцами семейств» состояние страны и перспективы ее развития, опасаясь, что детям их «придется пить горькую чашу зол».
Таким образом, к началу 20-х гг. Штейнгейль вполне определил свои гражданские позиции и вступил в Северное общество сложившимся политическим деятелем, обладавшим большим жизненным опытом и имевшим «самостоятельные и продуманные государственные воззрения».
Деятельность Штейнгейля в Северном обществе, его участие в событиях 14 декабря подробно изложены в статье Н.В. Зейфман. К ней мы и отсылаем читателя.
2 января 1826 г. в Москве Штейнгейль был арестован и 6 января заключен в Петропавловскую крепость. Зная мстительный характер нового монарха, он не питал особенных иллюзий насчет своей судьбы. Две мысли занимали его: достойно нести свой крест и использовать в ответах на вопросы следствия и в посланиях к царю последнюю возможность для изложения своих взглядов на состояние страны и для обоснования необходимости перемен. Словом, как писал он позднее в воспоминаниях: «Готовясь на смерть, решился недешево отдать свою жизнь. Эта мысль возродила дерзновенье».
Результатом явились два блестящих по форме и беспощадных по своей разоблачительной силе письма к Николаю I. Это фактически было обобщенное изложение тех взглядов, которые высказывались в его предыдущих записках. Наибольшей решимостью «представить обнаженную истину» отличалось первое письмо Штейнгейля. Оно стало по существу его политическим завещанием и почти сразу начало распространяться по всей России. «Все, что было заброшено, сдавлено в течение стольких лет, - вырвалось теперь наружу, обрушилось ливнем блестящих идей, планов, проектов на головы оторопелых судей».
Осужденный по III разряду, Штейнгейль был приговорен к вечной каторге, замененной по конфирмации 20 годами. В июне 1827 г. закованный в кандалы декабрист отправился в знакомые с детства места, отныне ставшие для него на долгие годы местом изгнания.
В Сибири по-новому раскрылся публицистический дар Штейнгейля. Прямых свидетельств об участии его в «каторжной академии» не сохранилось. Но нет сомнения в том, что он, как политический мыслитель, знаток истории и права, живо реагировал на обсуждавшиеся проблемы, участвовал в многочисленных спорах и дискуссиях. К тому же из всех декабристов, оказавшихся на каторге, он был, пожалуй, единственным знатоком сибирского края, мог многое рассказать об истории, этнографии, географии, экономике этой окраины России.
В Чите и Петровском заводе Штейнгейль усиленно занимается самообразованием, изучает латинский и польский языки, много читает и переводит. Вместе с И.И. Пущиным он перевел «Записки» Франклина. Далеко не случайно Штейнгейль и Пущин обратились к переводу на русский язык книги выдающегося деятеля Американской Республики, одного из авторов Декларации независимости и конституции США Бенджамина Франклина. Эта работа вместе с другими статьями была отправлена к родственнику декабриста П.А. Муханова для опубликования, но дальнейшая судьба этих бумаг неизвестна. Черновики же были уничтожены во время тюремного осмотра.
Некоторое представление об интересах и занятиях декабристов дает краткий дневник Штейнгейля, который он вел во время их перехода из Читы в Петровский завод. Дневниковые записи содержат массу любопытнейших деталей, зарисовок быта и настроения невольных путешественников. Он отмечает непринужденную обстановку, постоянные шутки и розыгрыши и в то же время - повышенный интерес к политическим новостям, оживленный обмен мнениями. Многие из декабристов занимались научными наблюдениями, много читали, вечера скрашивали беседами и игрой в шахматы. Интерес вызывают его краткие, но содержательные характеристики народной жизни, впечатления от встреч и бесед с бурятами. Описывая встречу с бурятским шаманом, он не преминул отметить: «Ламы вообще гонят шаманство, хотя сами не лучший свет разливают в народе, но просто выезжают на невежестве».
Несмотря на свои годы, Штейнгейль почти весь длительный и сложный путь прошел пешком, предложив еще в начале движения «выпить чашу, не проронив ни капли». К тому же он был среди немногих, кто после дневного перехода сам перетаскивал вещи в юрту и устраивал ложе, отказываясь от услуг.
Дневник декабриста эмоционален, по-своему даже поэтичен. Он отмечал в нем особенности местной природы, состояние погоды, описывал даже ночное небо.
В Петровском заводе Штейнгейль пишет, пожалуй, лучшую свою статью сибирского периода: «Записку о Сибири», более известную под названием «Сибирские сатрапы». Написанная в апреле 1834 г., она впервые была опубликована в 1859 г. за границей А.И. Герценом в первой книжке «Исторического сборника» под названием «Записка о Сибири Штейнгейля» и в России в «Чтениях общества истории и древностей российских», где была озаглавлена «К иркутскому летописцу пояснение. Записка о Сибири». Последнее название более отвечает особенностям стиля Штейнгейля. Для него вообще было характерно строить свои работы как дополнение или уточнение к уже имеющимся произведениям.
В публикации ЧОИДР записка Штейнгейля была датирована 30 июля 1825 г., - вероятно, чтобы отвлечь внимание цензуры. Публикаторам несомненно было известно имя автора. Об этом говорит тот факт, что из текста убрано все, могущее навести на след декабриста. Например, из фразы «Я это слышал, будучи в железах, и, следовательно, слышал непритворный глас» в публикации ЧОИДР слова «будучи в железах» опущены. Впервые в полном виде с вступлением и окончанием, логически завершающим форму записки-письма, текст был опубликован П.П. Каратыгиным под названием «Сибирские сатрапы».
Наибольшие споры среди историков вызвал вопрос об адресате записки Штейнгейля. П.П. Каратыгин со слов генерала А.Э. Циммермана, видевшего один из рукописных списков на Кавказе, утверждал, что она обращена к А.П. Ермолову. Более предпочтительной считалась версия И.В. Ефимова, который, основываясь на своих юношеских встречах со Штейнгейлем в с. Елани, назвал адресатом декабриста А.П. Юшневского. Нам представляется, что прав все же С.Ф. Коваль, который связывает записку не с каким-нибудь конкретным лицом, а с жанровой особенностью этого произведения.
Записка Штейнгейля представляет собой публицистическое произведение, облеченное в форму письма, что вообще было характерно для публицистики первой половины XIX в. В форме письма, доверительного разговора с читателем написаны и некоторые другие произведения декабриста.
Злободневность, гражданский пафос, острота социально-политического обличения, присущие статье Штейнгейля, превращают ее в политический памфлет. В этой небольшой по объему статье декабрист сумел дать яркую характеристику администрации Сибири. Все негодование, возмущение против произвола сибирской бюрократии, протест против социальной несправедливости и насилия вложил автор в свое сочинение. Перед читателем проходит целая галерея сибирских правителей разного ранга, обладавших практически безграничной властью и смотревших на вверенный им край как на собственную вотчину. «Все это чиноначалие, - пишет автор, - просто деспотствовало».
Значительное место в записке уделено событиям, которые тогда еще не стерлись из памяти сибиряков. Штейнгейль подробно останавливается на периоде правления сибирского генерал-губернатора И.Б. Пестеля и его наместника в Иркутске Н.И. Трескина. Личности этих правителей противоречивы и сложны. С одной стороны - настоящий деспотизм и неслыханный произвол, с другой - решительные меры по преобразованию края, забота о его развитии. В борьбе бюрократической и купеческой партий, развернувшейся в Иркутске, автор целиком на стороне последней. Но, обвиняя Трескина в бесчеловечных методах насаждения своих порядков, он, стараясь быть беспристрастным, отдает ему должное как умному и деятельному администратору.
В записке Штейнгейля легко угадывается решительный протест не столько против сибирской администрации, сколько против самодержавно-крепостнической системы в целом. Не отдельные исполнители, а весь государственный строй России несет ответственность за злоупотребления и беззакония на местах. Отсюда напрашивается вывод, что изменение порочной системы управления возможно только путем радикальных преобразований центральных органов власти.
От записки Штейнгейля, впервые поставившей коренные вопросы переустройства управления Сибири, ее будущего развития, тянутся прямые нити к острой дискуссии, которая развернулась уже в иной исторической и политической обстановке I860-1870-х гг. между сибиряками-демократами В. Вагиным, с одной стороны, и С.С. Шашковым и А.П. Щаповым - с другой. В центре дискуссии стояли вопросы социально-экономического развития Сибири в условиях формирования буржуазных отношений и роли местного купечества в этом процессе.
Позиция иркутской буржуазии выходила за рамки чисто сословных требований, приобретала общественное звучание как борьба против деспотизма и произвола местной администрации. Именно поэтому она имела огромное общественно-воспитательное воздействие и, по словам М.К. Азадовского, «немало содействовала выработке и формированию политических убеждений будущих декабристов Батенькова и Штейнгейля, тесно связанных с сибирскими делами».
Политическое значение работы Штейнгейля объясняет ее необыкновенную популярность. Десятки списков его записки ходили по всей стране, но особенно широко распространена она была в Сибири. В той или иной мере ею пользовались деятели сибирского общественного движения В. Вагин, С.С. Шашков, А.П. Щапов, H.М. Ядринцев, Г.Н. Потанин и другие. А известный публицист С.С. Щукин даже написал небольшую заметку «Воспоминания при чтении записки Штейнгейля, названной им дополнением к Иркутской летописи».
Следует заметить, что начало распространению своей записки положил сам Штейнгейль. В воспоминаниях И. В. Ефимова, встречавшегося с декабристом в еланский период его жизни, говорится о том, что Штейнгейль давал ему читать, а затем и списать эту записку. И, вероятно, это был не единичный случай.
Не меньшее впечатление на современников произвела другая историко-публицистическая работа - «Записки несчастного, содержащие путешествие в Сибирь по канату». Это записанные или, вернее, отредактированные Штейнгейлем и М. Бестужевым воспоминания члена Оренбургского тайного общества В.П. Колесникова. В письме М.И. Семевскому по поводу издания этих записок в журнале «Заря» в 1869 г. М.А. Бестужев сообщал: «Я пробежал их единственно для того, чтобы видеть: не другие ли это записки от тех, которые я редижировал неответное перо молодого птенца, писавшего в первый раз в своей жизни. Я увидел, что это то же самое. У меня оставались черновики, а Штейнгейлю он оставил переписанную рукопись».
Самостоятельное значение имеет написанное Штейнгейлем «Вместо вступления» к запискам В.П. Колесникова, представляющее собой краткий очерк политической борьбы в России со времени Екатерины II и до движения декабристов. Пытаясь определить причины, порождающие произвол и беззакония, он находит их в самодержавной власти: «Во всяком государстве, управляемом на праве отчином, нет и не может быть гласности. Где нет гласности, там все под Дамоклесовым мечом; там попасть под суд и пропасть - синонимы. <...> Где возвышается один повелительный голос власти, там никакой другой не может быть слышан, кроме угодного ей голоса рабской, подлейшей лести».
Очень тонко подмечена декабристом тесная связь между неограниченным правлением и насаждаемой им атмосферой подозрительности и страха. Стремясь всеми силами сохранить свое положение, самодержавие особенно нетерпимо к любому инакомыслию и беспощадно подавляет его. «Тогда повсюду, - замечает он, - возрождаются черви шпионажа, подтачивающие семейное спокойствие, самые родственные и дружеские связи; тогда предержащие власть в областях получают охоту выставлять свое усердие к престолу и выслуживаться - не бдительностию о порядках и о спокойствии общественном, но открытием так называемых злонамеренных людей и доставлением правительству пищи, возбуждающей аппетит к жестокостям».
Два произведения, написанные Штейнгейлем в Петровском заводе, очень близки по своей критической направленности, страстному гражданскому пафосу «Одна и та же идея, - справедливо отмечает В.Г. Мирзоев, - лежит в основе обоих сочинений: произвол не случайная прихоть отдельных чинов, а закономерное порождение всей системы русского самодержавия».
По-видимому, там же, в Петровском заводе, была начата Штейнгейлем серия статей, которые он закончил, уже выйдя на поселение в 1836 г. в с. Елань Иркутского уезда. Статьи эти были предназначены для «Северной пчелы».
Первая из них - «Замечания на некоторые статьи «Энциклопедического лексикона» - датирована 17 июля, последняя - «Вариации на «Вариации на тему: Кронштадт» - 7 октября 1836 г. Все статьи подписаны псевдонимом Владимир Обвинской. Но и это не помогло им увидеть свет. Генерал-губернатор Восточной Сибири С.Б. Броневский обратился за указаниями к шефу корпуса жандармов. «Находящийся на поселении в Еланском селении государственный преступник Штейнгейль, - писал он, - прислал ко мне при письме к издателям «Северной пчелы» свои замечания на некоторые статьи Энциклопедического лексикона с просьбою напечатать в издаваемой ими газете или другом каком-либо журнале, обещаясь и впредь посвящать свои литературные занятия отечественной словесности. Имея честь препроводить при сем к вашему сиятельству означенные письма и замечания, я покорнейше прошу вас, милостивый государь, почтить меня предписанием, как должно поступать в таковых случаях и на будущее время».
25 сентября 1836 г. последовало предписание А.X. Бенкендорфа, в котором он считал «неудобным доставлять государственным преступникам посылать свои сочинения для напечатания в журналах, ибо сие поставит их в сношения, не свойственные их положению».
Тем самым правительство официально запрещало декабристам заниматься литературной деятельностью в Сибири. Работы Штейнгейля так и остались в архивах III отделения. Из них при его жизни была опубликована лишь статья «Вариации на «Вариации на тему: Кронштадт» в значительно измененном виде, под другим названием и псевдонимом. К ней мы обратимся чуть позднее.
Занятия литературной деятельностью были для Штейнгейля не только возможностью улучшить свое материальное положение. Публикацией статей в центральной прессе он стремился разорвать атмосферу забвения, вновь напомнить о себе, как о живом, мыслящем, работающем человеке. Это желание во что бы то ни стало опубликовать свои произведения отразилось на их тематике, направленности, лишенной острого социального звучания.
В двух первых работах «Замечания на некоторые статьи Энциклопедического лексикона» и «Нечто о неверностях...» Штейнгейль проявил себя знатоком истории и географии сибирского края. Изучая статьи «Энциклопедического лексикона» Плюшара, материалы периодической печати, специальные исследования, он обнаружил массу неточностей, устаревших сведений, а нередко и прямых ошибок. Сибирь в представлении русского общества того времени оставалась дикой, пустынной страной, местом ссылки и каторги. Научные знания о восточных окраинах не соответствовали их современному состоянию, оставаясь на уровне известий путешественников XVIII в. Значительную роль в пропаганде знаний о Сибири, уточнении и дополнении их сыграли декабристы.
«Если бы каждый мыслящий русский дарил русскую публику точными сведениями о том месте, куда судьба его забросила, Россия скоро стала бы известною русским», - эту мысль М.К. Кюхельбекера разделяли многие декабристы. Их отличало стремление к изучению края, исследованию его прошлого и настоящего. Они были настоящими патриотами Сибири, краеведами в том смысле этого слова, как определял это понятие М.К. Азадовский. «Краеведение, - писал он, - начинается только там, где налицо заинтересованность судьбами края, там, где налицо органическая связь между исследователем и изучаемым краем».
Штейнгейль не только прилежно выискивал неточности и ошибки, но и по возможности старался исправить их, восполнить пробелы в сибиреведении Критически разбирая материалы, помещенные в первых четырех томах «Энциклопедического лексикона», он, вероятно, не раз вспоминал собственный опыт участия в подобного рода издании, предпринятом в начале 1820-х гг. московским издателем Селивановским. Всего Штейнгейлем сделано 16 замечаний. Наиболее обстоятельные из них касались Камчатки и Прибайкалья. Отметив «совершенное отсутствие познания о настоящем состоянии всего, до Байкала относящегося», он фактически дал свой очерк Байкала, подробно остановившись на его географии, климате, хозяйстве и быте местных жителей, путях сообщения и судоходстве.
Одновременно с этими статьями Штейнгейль пытался опубликовать свои переводы двух отрывков из книги польского философа X. Ширмы, посвященных театру и системе образования в Англии. Путевые очерки Ширмы привлекли внимание Штейнгейля свежестью восприятия, стремлением показать без прикрас культурную жизнь в Англии со всеми ее достоинствами и недостатками. В письме к издателям «Библиотеки для чтения», куда были адресованы переводы, он писал: «Читатели увидят, что Англия - Англия, а люди - все люди; те же страсти, недостатки, несовершенство. Чужелюбцы, недовольные своим, убедятся, что многое там далеко не так хорошо, как они думают.
