НЕЧТО О НАКАЗАНИЯХ

Quand l’atrocité des peines ne seroit pas
réprouvée par les vertus compatissantes pour
l’humanité, c’est assez qu’elle soit inutile, pour
pouvoir être regardée comme injuste et pour
qu‘on doive la rejeter.

Instruction de S. M. I. Catherine II* § 150

Предмет наказаний есть троякий: возмездие за преступление, воздержание примером других от впадения в подобное преступление и, наконец, исправление наказанного.

*Когда жестокость наказаний не порицается добродетелями, сочувствующими гуманности, то этого достаточно, чтобы она была бесполезна, рассматривалась как несправедливая и ее должно было отвергнуть. Инструкция е. и. в. Екатерины II, § 150 (фр.).

В первом случае требуется, чтоб возмездие было справедливое и преступлению или вреду, какой от того государству, обществу или частному лицу происходит, равносильное.

Во втором, чтоб преступления и наказания были известны и устрашали слабых не столько жестокостью, как тем презрением в обществе или отчуждением от оного, которое они за собою влекут, и, главное, отъятием надежды избегать наказания и презрения при содеянном преступлении.

Третий случай имеет место при малых преступлениях, в которое впадший гражданин может еще терпим быть в обществе, - и, следовательно, исправительное наказание должно быть такое, которое бы действовало более на душу, сердце и совесть, нежели на тело.

У нас в России после того времени, как смертная казнь отменена указами 1753 года апреля 29 и 1754 года сентября 27 дня, наказания можно разделить на шесть родов:

1-й. Лишение прав гражданских и политических.

2-й. Лишение свободы и чести.

3-й. Позорные наказания без лишения свободы.

4-й. Лишение свободы без позорных наказаний.

5-й. Денежные пени или лишение прав и преимуществ, приносящих какие-либо выгоды.

И 6-й. Церковные наказания.

В первых трех родах для преступников из низкого класса народа, т. е. кроме дворян, священнослужителей и купцов первых двух гильдий, огражденных особо пожалованными правами от телесного наказания, у нас употребляется кнут, с вырезанием ноздрей и постановлением на щеках знаков, и плети.

Прежде нежели приступим к рассмотрению сего рода наказаний, да позволено будет остановиться несколько на том, как наказываются дворяне, имеющие несчастие впадать в важные преступления. Они лишаются достоинства своего с правами, с ним сопряженными, и если служили в военной службе, то разжалываются в солдаты или ссылаются на поселение в Сибирь, судя по мере вины; невоенные же ссылаются обыкновенно в Сибирь на поселение или в каторжную работу в Нерчинск.

Кажется, без ошибки сказать можно, что правительство считает разжалование в солдаты легчайшим наказанием, нежели ссылку в Сибирь; но кто имел случай видеть последствия сих наказаний вблизи, тот всякий скажет, что первое гораздо жесточее последнего. Вот причина:

В первом случае, если офицер, разжалованный в солдаты, остается в том же полку, он бывает всегда беспрерывно унижен, посрамлен пред своими прежними товарищами и служит предметом упреков и насмешек от новых своих товарищей, если он прежде поступал с ними строго; подвержен может быть обидам и даже изнурению от прежнего своего подчиненного; новая одежда напоминает ему каждый раз его несчастие, а служба изнуряет равно телесные, как и душевные его силы. Если его берегут, то он всякую минуту чувствует, что он сущее бремя для начальника своего, в таком случае благодетеля, который за снисхождение к нему может легко и сам погибнуть.

Сколько мне случалось видеть разжалованных в солдаты, я большею частью видел упадших духом до ничтожества - и всякой жалости достойных. Скажу еще один анекдот, от которого душа всякого благородномыслящего человека должна прийти в содрогание; я слышал его от одного самовидца в Сибири. В царствование блаженной памяти государя императора Павла I-го на Сибирской линии был генерал-майор М., о имени которого да позволено будет умолчать, ибо дело идет не о личности. Он был известен там жестокостью своего характера и ревностью к своей жене, которая была прекрасна.

Подозревая одного молодого статного собою офицера своего полку в близких с нею связях, генерал М. нашел ничего, впрочем, не значащий случай по службе к нему привязаться, представил государю с увеличением его преступления, и молодой человек разжалован был в солдаты. Тотчас как злобный шеф его получил указ о том, призывает его пред себя, лишает шпаги и мундира и, как уже рядового, выведя пред квартиру, кричит: воз палок... Несчастный в лазарете лишился жизни!..

Напротив, человек, сосланный на поселение, если он хотя сколько-нибудь принадлежал к порядочному обществу, совершенно обеспечен со стороны ежечасных страданий и изнурений. По совершении казни падет у него дух от мысли, которая родится от представления отдаленной ссылки; но по мере вступления его в пределы Сибири он встретит везде сострадание и помощь; по приезде же на место в Тобольск или Иркутск, если - еще повторю - чуть репрезентация его обещает порядочного человека, ему дают свободу, принимают в лучшие домы и обходятся с ним, как с человеком одного состояния, и - чему я сам неоднократно был свидетель - обращаются столь деликатно, что в присутствии сосланного остерегаются употребить слово несчастный, каким именем их вообще в Сибири называют - и, подлинно, несчастный, являясь всюду во фраке, мало-помалу начинает забывать свое несчастие или, по крайней мере, имеет, чем услаждать оное.

Сверх того, видя с собою лица совершенно новые, он не читает на них упреков или насмешек, но, приобретая сострадание, получает и надежду, выиграв хорошим поведением покровительство начальства, получить наконец свободу и прежнее достоинство. Самым из низкого класса ссыльным, по указу 1799 года октября 17, дается 10-летний срок, по прошествии коего добрым поведением и старанием к хлебопашеству делаются они государственными поселянами, из которых могут уже выходить в мещане и далее.

Можно с достоверностью сказать, что легкая ссылка в Сибирь может быть наказанием исправительным, - длинное путешествие, перемена предметов и лиц и самое неожиданное, вместо мучений, сострадание и помощь довольно сильны, чтоб исправить нравственность преступника. Меншиков в ссылке сделался истинно велик.

Я видел в Камчатке Ивашкина, 90-летнего старца, крестника Петра Великого, наказанного кнутом с вырезанием ноздрей при вступлении на престол императрицы Елисаветы Петровны. Он спокойно кончил дни свои меж добрых камчадал - и будет известен потомству своими несчастиями, ибо знаменитые мореплаватели Кук - или справедливее - Леклерк, Лаперуз и наш Крузенштерн о нем в сочинениях своих упоминают.

Я видел бывшего князя Горчакова прежде ревельским военным губернатором и потом поселыциком; с ним обходились как нельзя лучше, в то время как он начинал вести себя порядочно. Он имел под конец значительную собственность и жил даже весело.

Я видел Шубина, известного гвардии офицера, который, жив близ Иркутска совершенно швейцарским поселянином, заставлял себя почитать в своем несчастий - и теперь можно поручиться, что он будет истинный человек. Я видел, наконец, многих несчастных и уверен, что они были бы несчастнее, если б были разжалованы в солдаты.

Теперь я обращаюсь к телесным наказаниям. Кнут, которого одно название дает иностранцам идею варварства и жестокости бесчеловечной, в самом деле составляет наказание ужасное и человечеству противное, которое по существу своему не удовлетворяет ни одному из трех предметов наказания: сия казнь не может всегда назваться равносильною преступлению. Корыстолюбие и тут действует: за тяжкое преступление подкупленный палач дает едва чувствительных 50 и 70 ударов, как, напротив, за меньшее преступление от 10 нанесенных несмягченным палачом ударов случается, что человек умирает.

К этому прибавить надежду преступников, душегубцев и разбойников всегда откупиться от боли, то увидите, что казнь сия не может назваться предохранительною от преступлений, а еще того менее исправительною. В бытность мою в Нерчинских рудниках я слышал за пример человеческого ожесточения, что был там один преступник по прозванию Щастливцев, который 19 раз сечен был кнутом и не унялся от побегов, разбоя и убийства, пока не лишился жизни.

О наказании плетьми можно то же сказать, что оно далеко не удовлетворяет цели. Наказанный оными определяется в военную службу в солдаты, а иногда отпускается в общество, в котором не всякий еще наверное знает: наказан ли он действительно или нет; а при том как время заглаждает в памяти прошедшее, то нередко бывает, что подобные люди, иногда разбогатев мошенничествами, иногда пробравшись пронырствами вверх, играют еще в своем кругу роль значащих людей. Поближе посмотреть, то можно найти тому примеры.

Но наш бессмертный великий законодатель вот что изрек в 35 главе Генерального Регламента:

«Когда кто ошельмован или в публичном наказании был, оный к службе его императорского величества допущен да не имеет быть, ниже сообщения какого с ним кому иметь по изображению, как следует:

1-е. Ни в какое дело, ниже свидетельство не принимать.

2-е. Кто такого ограбит, побьет или ранит или что у него отымет, у оного челобитья не принимать и суда ему не давать, разве до смерти кто его убьет, то яко убийца судиться будет.

3-е. В компании не допускать и их не посещать, и, единым словом таковой весьма лишен общества добрых людей, а кто сие преступит, сам имеет наказан быть лишением чина и галерною работою на время».

«Толкование»

Никакое воздаяние так людей не приводит к добру, как любление чести; равным же образом никакая так казнь не страшит, как лишение оной. Того ради всякого не точию шельмованного, но и того, который на публичном месте наказан или обнажен был, отчуждаться и яко бы мерзить им надлежит, а не точию к делу какому допустить или компанию с ним иметь под штрафом и пр.

Так вещала истина устами бессмертного Петра; но то ли видим в исполнении? - Отчего же? Оттого, что время ослабило законы, которые, впрочем - несмотря на то, что сам закон претит неведением его отзываться никто не читает, кроме одних ничтожных подьячих, сделавших для себя приспособлением законов порядочную куплю; оттого еще, что за наказанными публично никто не наблюдает, имя, преступление и наказание их для остережения общества повсюду не обвещается и на видных местах в городах прибитым не остается.

Например, известному Передовщикову, о коем 1798 года октября 22 дня объявлен был высочайший указ Сенату, чтоб его, как человека сужденного и сосланного в Сибирь на поселение, к торгам не допускать, спустя несколько лет дан чин коммерции советника и он допущен к содержанию винных откупов в большей части империи - как могло бы это случиться, если б был человек, обязанный наблюдать за наказанными преступниками - и имел бы непременный долг сказать своему монарху: Государь! удержись изливать высочайшую милость твою на человека обеспеченного.

Здесь, в Москве, дано было повеление прокурору привести в известность, нет ли людей, занимающихся стряпчеством и ябедою, таких, которые с сей стороны уже правительством замечены, и им запрещено иметь хождение по делам. Оказалось, что в числе многих таких находились 10 или 8 человек, выгнанные за ябеду из губернского города Вятки - как могло бы случиться, повторяю, чтоб люди, которые по определению правительства не должны были терпимы быть в губернском городе, могли появиться в столице и, свободно проживая в ней, заниматься своим мастерством ко вреду ближнего и к отягощению правительства, если б повсюду знали и поневоле, так сказать, имели бы в виду, что они люди вредные и нетерпимые.

Сама полиция в С.-П[етер]бурге и здесь едва ли имеет алфавит о тех, кои в столицах публично наказаны, не только о тех, кои в других местах наказываются. Иногда губернские правления взаимно сообщают друг другу, что такого-то по суду не велено определять к должностям. По выслушании сообщения положится резолюция: принять к сведению и дать знать присутственным местам; бумаги присовокупятся к делу, и чрез два, три года придет ли кому в голову справиться, просящийся в службу чиновник не тот ли, о коем состоялся тогда-то указ. Вышепомянутый о Передовщикове указ напечатан на 103 стр. V части памятника из законов, но многие ли в публике читают сей памятник.

Итак, из сего вообще заключить следует, что до тех пор, пока наказание не будет последуемо всеобщим презрением заслужившего оное, до тех пор, как бы они жестоки ни были, не будут соответствовать настоящей своей цели. Возьмите, например, столь гибельные для многих семейств и для самого, может быть, государства дуэли. За них положена смерть, но пока публика и товарищи будут смотреть с презрением на того, который уклонится от горестной необходимости прострелить своему ближнему голову за отдавленную невзначай ногу или за неосторожно сказанное слово, до тех пор закон не будет силен; сблизьте, сколько возможно, общее мнение с действием закона, и вы будете иметь самый сильный закон - и, что того более, предохраните многих от впадения под действия того закона.

Но время обратиться к своему предмету. После всего вышесказанного можно решительно заключить, что употребляемые у нас телесные наказания: кнут и плети, не соответствуя ни цели наказания, ни настоящей степени просвещения европейских народов, в числе коих россияне славою своих доблестей занимают первое место, - должны быть непременно отменены; но как и чем? Об этом приемлю теперь смелость изложить мое суждение.

Первый священный закон для человека, живущего в обществе, есть: не желай того другому, чего себе не желаешь, - и, следовательно, обратно, если что пожелал или сделал ближнему твоему, то не ропщи, если будет и тебе то же сделано. Из сего следует: пожелал и причинил смерть ближнему, исторгнул гражданина из общества, лишил семейства члена - умри сам, извергнись общества, изыди навеки из среды семейства своего. Отъял ли что чуждое: возврати свое; сделал при том насильство, нарушил спокойствие общества или частного человека: удались туда, где не будешь уже вреден, и употреби силы свои для работы в пользу общества.

На сем основании следовало бы, уничтожив кнут, заменить оный смертною казнью.

Комиссия законов в новоизданном проекте Уголовного уложения сама ощутила в том надобность и допустила отсечение головы и виселицу; но сим казням подвергнула, однако же, токмо за богохульство, измену и бунт, а не за смертоубийство. Конечно, потому, что первые преступления весьма редки, а последнее случается часто - и, следовательно, смертная казнь будет только в мыслях народных, а не пред глазами. Итак, постигая из сего мысль благотворного и человеколюбивого монарха, желающего удалять от народа кровавые зрелища, которые, не уменьшая преступлений, ожесточают лишь нравы, и оставя смертную казнь при сих редких преступлениях, средство к отмене кнута и плетей представляется в следующем:

1-е. В вечном, по претерпении позора и примерной казни, заточений - или вечной ссылке в каторжную работу или на поселение, судя по мере вины;

и 2-е. В сечении розгами у бесчестного столба.

При сем необходимо нужны, кажется, следующие учреждения:

I. Ныне всякое уголовное дело не идет далее начальника губернии, как скоро он согласен с решением палаты, и если подсудимый из простого класса народа, хотя бы подлежал он по законам к лишению жизни или жестокому наказанию, заменяющему смертную казнь, - и подсудимому, на основании указа 1784 года июня 17 дня, воспрещена апелляция; «ибо, - сказано в том указе, - по таковому течению чрез многие инстанции дел уголовных, подсудимый довольно имеет для невинности своей и для отвращения могущей воспоследовать несправедливости охранения».

Напротив того, в интересной тяжбе можно апеллировать и на самый правительствующий Сенат. Скажут в подтверждение сего установления, что гражданские дела запутаннее уголовных и что сии последние требуют скорейшего окончания, до чего нельзя бы было достичь, допустите апелляцию. Справедливо, но ежели посмотрим попристальнее, как отправляется наше уголовное судопроизводство, то увидим, что судьба подсудимого зависит весьма часто от одного секретаря, менее или более порочного, который напишет приговор, если дело несколько запутанное, на трех или более дестях бумаги, с троекратным повторением одного и того же, без точек, без запятых, без смыслу даже, - которого не только понять, ниже прочитать не достанет никакого ангельского терпения. Из дела с таким приговором сделают наскоро записку для начальника губернии, по которой он судит о деле и соглашается с решением.

Правда, всякое дело рассматривается прокурором или стряпчим, которые или протестуют против решения, или изъявляют свое на оное согласие надписанием под приговором: читал; но мне случалось на опыте видеть, что были самые беззаконно решенные дела с сим штемпелем соглядатая правосудия, кои были представлены Правительствующему Сенату, - и сим верховным судилищем решения признаны беззаконными же; но при всем том у прокурора никто и не помыслил спросить: что же он читал?

Мне случалось иногда объясняться самому с прокурором, и всегда получал один ответ: «Кабы вы знали, какая пропасть дела. Истинно нет возможности усмотреть». А оттого, что нет возможности усмотреть тому, кто должен все видеть, нередко невинность страждет, а преступление, искупленное у строгости закона преступлением же, освобождается от заслуженного наказания. И потому, в охранение прав человечества и невинности, необходимо следует учредить лучшее рассмотрение дел при конфирмации приговоров.

Россия столь обширна, что посылать приговоры о подлежащих казни преступниках на конфирмацию монарха нет возможности, и потому лучшим средством в таком случае может быть почтено, чтоб подобные уголовные дела с приговорами и порядочными записками, будучи представлены генерал-губернатору или начальнику губернии, были рассматриваемы в комитете, составленном из генерал-губернатора, где он есть, губернатора, вице-губернатора, не худо бы старшей духовной особы и прокурора, и утверждение приговора следовало бы по общему всех одобрению. Нельзя предполагать, чтоб из толикого числа первых особ в губернии не нашелся один, который бы в сомнительном случае поговорил в пользу невинности. Можно дать власть одному остановить действие приговора и тому подобное.

II. Не худо, если у министра полиции будет особое отделение для собирания ежемесячных сведений о наказанных публично во всей империи, равно как и о тех, кои не должны быть допускаемы к должностям. Сверх того, что министр будет знать о преступниках и не допустит, чтоб кто-либо из них пронырством взошел в право честных людей, правительство может всегда точнее видеть, умножаются или уменьшаются преступления и как действует закон, - и, сверх того, не худо, чтоб имена наказываемых публично было выставляемы для всенародного зрения на сборных местах и в преддверии присутственных мест, их осудивших.

III. Ныне наказывают на конных площадях, но совсем не видно места, определенного для казни. Когда казнь не совершается, едут и идут мимо, не обращая внимания. Но надобно действовать всегда на умы и сердца, - надобно, чтобы прохожий отвращал с ужасом свой взор от места, определенного для карания злодеев. Итак, надобно в каждом городе учредить особое возвышенное или лобное место с виселицею или с бесчестным столбом, которому не было бы другого имени, кроме сего, которое можно означить на нем и самою надписью. 

IV. Надобно, чтоб казнь над преступником, достойным смерти, совершалась с приличною церемониею. Ныне отведут просто на площадь преступника и в присутствии квартального надзирателя и небольшой толпы черни отсчитают удары, и дело кончено: никто почти не знает, кого, за что. И как само начальство сим, как незначащею вещью, не занимается, то и в народе не большее производит нынешняя казнь влияние. И потому необходимо, чтоб в городе за день до казни от полиции была повестка, что будет таким-то убийцам, разбойникам и пр. казнь; чтоб в назначенный день в препровождении воинской команды и с барабанным боем преступник веден был на место казни в особенном одеянии, в предшествии палача с орудием казни; чтоб по возведении на лобное место сентенция от императорского имени была громко прочтена с подобающею от команды к правосудию высочайших законов честью.

Весьма прилично тут быть служителю веры в облачении, приличном смертному случаю, и делать на месте внушение о важности преступления, о том, что преступник для общества уже умирает - и что единая благость монарха, не желая пролития крови, сохраняет ему жизнь; но что он должен в заключении, к которому осуждается вместо настоящей смерти, все мысли свои устремить на принесение покаяния богу и на умилостивление его благости, да избавит муки вечные и пр.

После сего оставить преступника обнаженным до пояса и привязанным к столбу на час времени с выставлением над головою его надписи, означающей имя его и преступление, приказать ему прощаться с народом, которого он уже более не увидит; а потом, исполнив казнь примерно и поставя на щеках, если следует, клейма, снять со столба и отвезти на особой телеге под смертным покрывалом туда, откуда следует отправить в вечное заточение или на каторгу. Тогда смело можно сказать, хотя наказание не будет существенно столь страшно, как сечение кнутом, но оно будет действительнее; ибо как оно будет состоять не в боли телесной, а в заключении, стыде и позоре, от коих никаким подкупом избавиться, или сделать наказание легчайшим невозможно, то и надежда на сие исчезнет - и наказание, быв непременно и соразмерно преступлению, устрашит другого и скорее исправит наказуемого, следовательно, удовлетворит прямо своей цели.

V. Вместо плетей приемля наказание розгами, нужно хотя с меньшею церемониею, но непременно держать обнаженных у столба с краткою над головою надписью об имени и преступлении и потом наказать; но уже таких у бесчестного столба наказанных в столицах не терпеть, а в гражданском отношении поступать непременно, как в вышеприведенном артикуле Генерального Регламента сказано. За сим строго наблюдать и для того имена таковых публиковать и выставлять, как выше упомянуто, на всех местах, где народ бывает.

И VI. Употребление розог можно оставить и полиции на основании секретного указа 1765 года - тем более, что разврат и своевольство между классом народа, в услугах и работе находящимся, приметно умножаются. Барон Штейнгейль*.

*Помета на полях: «Барон Владимир Иванович Штейнгейль, правитель канцелярии Московского главнокомандующего графа Тормасова в конце 1817, в 1819 вышел в отставку».

ЦГИА. Ф. 1409. Оп. 1. Ед. 1908. Л. 1-16 об.

РАССУЖДЕНИЕ О ЗАКОНЕ НА БОГОХУЛЬНИКОВ*

ГА РФ. Ф. 279. Оп. 1. Ед. хр. 247. Л. 1-11

Homo sum, nil humani a mea lienum puto. Tirence**

Повод к сему рассуждению

Во время высочайшего присутствия в Москве 1816 года случилось, что палата уголовного суда между прочими приговорами об уголовных преступниках внесла на утверждение г. военного генерал-губер[натора] приговор об одном мещанине, который магистратом и ею был осужден к наказанию кнутом с вырезанием ноздрей и к ссылке в каторжную работу. Преступление его, ясно доказанное и преступником самим признанное, состояло в том, что он, принадлежа к секте раскольников и будучи однажды нетрезв, произносил неистовые ругательства на св. угодника Димитрия, чудотворца Ростовского, которого, как весьма известно, раскольники вообще не признают святым. Мещанин сей был молодых лет, один сын у престарелого отца, хотя ему и не покорный, как то сам отец о сем свидетельствовал.

Военный губернатор, рассмотрев сей приговор, нашел его весьма жестоким и выше меры судьбу подсудимого- отягощающим. Но как суд согласовался с точною силою существующих законов, то невозможно было не утвердить сего приговора. Генерал-губернатор решился воспользоваться высочайшим присутствием и всеподданнейше доложил об обстоятельстве сего дела государю императору.

*Помета переписчика: «Написано августа 21. 1819»; помета карандашом: «Из бумаг Пущина».

**Я человек, и ничто человеческое мне не чуждо. Теренций (лат.)

Монарх соизволил оправдать и похвалить чувствование и осторожность генерал-губернатора и, желая облегчить участь подсудимого без оказания послабления к оскорбителям церкви, повелел предварительно узнать о сем мнение московского архиепископа преосвященного Августина. Я имел честь получить поручение переговорить с архипастырем. Едва объяснил я ему сущность и цель послания моего, как его пр[еосвященст]во с некоторым движением отвечал мне именно сими словами: «Помилуйте, как это можно! доложите от меня его сиятельству, что я не только согласно с мнением его нахожу наказание, но совершенно уверен, что если бы и сам святитель Димитрий был еще на земли, то и он ужаснулся бы сего приговора и, конечно, ходатайствовал бы о помиловании, снисходя и сострадая невежеству преступника, которое одно и есть причиною самого преступления. Все, что можно в сем случае определить к наказанию его, так это заключение в монастырь на некоторое время для обуздания и вразумления, пока окажется раскаяние».

Сей ответ преосвященного исполнил меня душевным умилением: так не отозвался бы, конечно, никакой великий инквизитор святой инквизиции, - подумал я, - это глас истинного христианского архипастыря. На другой же день последовало высочайшее повеление, чрез г. военного генерал-губернатора Правительствующему сенату, при внесении самого упомянутого уголовного дела объявлено, чтобы преступника вместо определенной ему казни заключить в монастырь на время, по усмотрению духовного начальства.

Сей случай сделал на меня весьма сильное впечатление. К чему же закон, помышлял я, которого исполнение оказалось противно образу мыслей вельможи, доверенностию царскою облеченного, несообразно с благостию и правосудием самого государя, несоответственно кротким чувствованиям архипастыря церкви и, конечно, столь же несогласно с мнением всех благомыслящих людей и наипаче истинных христиан! Счастлив преступник сей, что суд над ним свершился во время присутствия великого монарха, коему милосердие и человеколюбие везде сопутствуют, - он спасен. Но сколько есть в целой России подобных преступников, невежеством и развратом в преступление такого же рода вовлеченных, кои судятся по точной силе законов и наказываются по всей строгости оных; следовательно, погубляются невозвратно для семейств своих и для того общества, к которому принадлежали.

Сии и тому подобные чувствования и мысли побудили меня к следующему изложению моего рассуждения о законе на богохульников или вообще против нарушающих страх божий.

Настоящие законы против богохульников

Коренной закон Росс[ийской] имп[ерии], основанный на Кормчей книге, повелевает хулителей имени божьего предавать смерти, прожигая им предварительно язык каленым железом. На смерть же осуждает и тех, кои дерзнут поносить ругательными словами пресвятую деву и святых угодников божиих.

С отменою смертной казни указами 1753 года апр[еля] 29 и 1754 сентя[бря] 27 оная заменилася сечением кнутом и каторжною работою.

В новом проекте Уголовного уложения, изданном комиссиею составления законов, за богохульство восстановляется смертная казнь. Пьянство ни в каком отношении в извинение не приемлется, ниже к облегчению наказания служить не может.

Причина и происхождение сих законов

При одной мысли о действительном исполнении первого закона хладеет воображение, стынет кровь в сердце чувствительном. И так нетрудно постигнуть, что было побуждением к установлению такового закона, достойного времен драконовых: намерение устрашить умы непреклонные, буйные, сердца необузданные, дикие, души строптивые, зверские. Намерение не только извинительное, но и похвальное в веке варварства и ожесточения нравов. Заметим, что сии законы современны закону, осуждающему на сожжение живыми тех, кои занимаются мнимым чародейством и чернокнижеством, которое в наше время, кроме посмеяния, ничего иного не заслуживает и которым верователей мудрено уже сыскать и посреди самой черни.

Окинув взором исторические события минувших веков, мы откроем самое естественное происхождение подобных законов. Доколе христианское учение проповедовалось апостолами и отцами церкви, тогда и меры для обращения сердец к истинному познанию бога и для удержания их в благочестии и страхе божием состояли в примере, в убеждении, в кротости; но как скоро по различному свойству умов и неодинакой наклонности сердец разделились и самые мнения о догматах христианской веры, - и когда вместе с тем гражданские правительства Западной и Восточной Рим[ской] имп[ерии], приемля то или другое мнение, решались вспомоществовать успехам в проповеди защищаемых ими отцов церкви, тогда прибегали к силе и страху, к мечу и кровавым законам, коих действие казалось надежнейшим самых убедительнейших поучений! Из Восточной империи сии законы пришли и в совлекшуюся язычества* Россию.

Свойство сих законов

Если рассмотрим внимательно существенное свойство таковых законов, то увидим, что оно заключает в себе дух жесточайшего мщения и гонений, прикрытый благочестивою наружностию праведного и святого отмщения за оскорбление величества божия или его святых угодников. Суетная месть! Как будто, нужно заступление слабых смертных и их ничтожных законов тому, который коснется горам и воздымятся, блеснет молнией и разженет я**. Охнет, и царства с их законами и могуществами не оставят следа своего существования. И кому хотят отмщать законы человеческие? Существу, которое от единого мановения всемогущего может превратиться в ту же персть, из которой премудростию его создан.

*Совлекшуюся язычества (арх.) - сбросившую с себя язычество.

**Разженет я (церковнослав.) - разгонит их.

Они не согласны с духом христианского учения

Таковой дух законов сих совсем не ответствует духу евангельского учения, с коим все подобные законы по строгой справедливости сообразоваться необходимо долженствуют.

Доказательства тому из самого божественного закона

Обратим внимание наше на свет, преподаемый нам святым благовестием, и займем от него луч, могущий просветить нас в том, чего небесный учитель требует от нас в отношении к блуждающим во тьме и нечестии грешникам. Мы видим, что сам бог, в ипостаси сына своего единородного, претерпевая заушение, оплевание, истязания и самую смерть крестную, не об отмщении врагам своим просил отца небесного; но Отче, взывал, отпусти им, не ведят бо, что творят.

В божественном поучении ученикам своим: любите враги ваша, Спаситель говорил, благословите клянущие вы, добро творите ненавидящим вас и молитесь за творящих вам напасть и про[го]няющия вы: яко да будете сынове отца вашего, иже есть на небесех, яко солнце свое сиять на злыя и благия, и дождить на праведныя и на неправедным (Мат. Гл. 5).

В притчах показать нам благоизволил, что во всяком грешнике должны видеть овцу заблудшую и знать, что о едином кающемся грешнике радость бывает на небеси пред ангелы божиими более, нежели о девятидесятих и девяти праведников иже не требуют покаяния (Лук. Гл. 15).

Верховный апостол христов поучает, дабы впадшего в преступление человека, духовнии исправляли такового духом кротости, объясняя, что рабу господню не подобает сваритися, но тиху быти ко всем, учительну, незлобиву: с кротостию наказующу противным (К Тимоф. Гл. 2.2), что бог всем человеком хощет спастися и в разум истины приити. Он же заповедал Тимофею: Проповедуй слово, настой благовремение и безвременне, обличи, запрети, умоли со всяким долготерпением и учением. Наконец, сей самый избранный от века сосуд божий о себе самом говорит: Господь Иисус Христос, бывша и я иногда хульника и гонителя и досадителя: но помилован был, яко неведый сотворил в неверствии (Тим. I. Гл. I).

Итак, если господь наш Иисус Христос при личном оскорблении непорочности своей молился за дерзновенных врагов своих; если он требует и от нас высокой добродетели сей, чтобы и мы молились за творящих нам напасть; если проповедь апостолов его исполнена сим же духом божественной кротости и незлобия, то может ли предвечной благости божией благоугодно быть определяемое человеческими законами телесное наказание и самое пролитие крови за минутное беснование какого- либо грешника, возмогшего в омрачении разума своего изрыгнуть хулу против неизглаголенной премудрости божией или против святости закона его, ангелов его или святых угодников его? Посему смело и утвердительно повторяю: существующие законы против богохульников с духом веры христианской вовсе не согласуются.

Цель сего доказательства и самого рассуждения сего

Да не подумает кто, что мое намерение есть сим доказательством убедить, что преступление против бога и религии не должно быть вовсе преследуемо гражданскими законами. Отнюдь нет. Моя цель, основываясь на чувствованиях, самою религиею внушаемых, доказать, что одна жестокость сих законов, погубляя токмо невозвратно невежеством и развратом обуянных людей, ни богу приятна, ни целому гражданскому обществу полезна быть не может; и потом показать средство, которым сия жестокость законов с большею пользою для человечества вообще и для государства в особенности заменена быть может.

Рассмотрение причин и сущности случающихся ныне преступлений сего рода и действий закона против оных

Для сего рассмотрим прежде, что бывает в нынешнее время причиною преступлений в богохульстве, в чем состоит сущность оных и как действует закон, карающий сии преступления.

Взглянув на ход вещей попристальнее, легко увидеть можем, что преступления, относящиеся к богохулению, происходят из двух источников: или от вольнодумства, или, как выше уже заметили, от невежества и разврата.

В первом роде замечаются молодые, так называемые воспитанные люди, кои или начитавшись соблазнительных авторов, или увлеченные дурными примерами, не испытав еще поучительных опытов в жизни, с дерзостью, жалости достойною, нередко щеголяют своим нечестием, думая читать в глазах подобных себе умников одобрение и слышать их рукоплескание.

Второго рода преступники суть истинные невежды, не имеющие большею частию никакого понятия о божественной мудрости закона христианского и христианами именующиеся по единому совершенному над ними в младенчестве таинству крещения и по одним исполнениям наружных христианских обязанностей. Такие в преступление большею частию впадают во время непотребного пьянства, которое - к прискорбию всех истинных друзей человечества - с непомерным умножением и распространением винной продажи- приметно в низком классе народа усиливается.

В таком случае часто не ожесточение против бога, или его святых угодников, или против веры бывает поводом к изрыганию хульных слов, но какой-либо несмысленный упрек или спор, со стороны сделанный или начатый, заставляет упившегося и потерявшего рассудок отвечать богомерзким ругательством, единственно, чтобы перекричать своего противника и показать, что он никого и ничего не страшится. Сия черта особенно заметна в характере нашей черни. Самый кроткий и тихий крестьянин в обыкновенном своем положении делается дерзким, наглым и необузданным, как скоро упьется вином.

Точно по сей самой причине впал в преступление и тот московский мещанин, коего дело подало мне повод к сему рассуждению. Кто-либо, зная пребывание сего мещанина в расколе, упрекнул его обличением против раскольников св. Димитрия Ростовского, и сей, озлобившись, отвечал поношением угодника божия. Последовал шум, обративший внимание полиции, началось следствие - и отсюда произошло уголовное дело, получившее важность первой степени!

Чтя истину, мы не можем скрыть от самих себя и должны сознаться, что преступники первого рода, благодаря просвещению, вышли из кругу законного преследования: они вне закона, жертвою его остаются еще невежды низкого класса. Но яд, разливаемый первыми в обществе, без ошибки сказать можно, далеко вреднее зла, причиняемого последними. В этом удостовериться не трудно, если рассудим, что первые стремятся в гражданском обществе к честям и занятию со временем важнейших должностей, где от них судьба многих людей может зависеть, а другие остаются век свой в низком классе и никому, кроме себя, вредны быть не могут.

К довершению сей истины мы легко себе представить можем, что в то же самое время, в тот момент, когда преступившийся несчастный невежда на лобном месте предается наказанию, в тот самый момент, говорю я, десять модных вольнодумцев в различных местах любезничают кощунством противу святых истин веры или противу священных установлений церкви - и, это легко быть может, тут же прислушивают и одобряют нечестие те самые, коих руки подписали приговор наказуемого. Но подумаем с совестью нашею, сей последний в качестве человека не имеет ли права в болезненных воплях своих воззвать к первым со Иовом: Вы ли едины человецы или с вами скончается премудрость и у меня сердце есть, якоже у вас! (Иов. Гл. 12).

Последствия ныне употребляемого наказания

Взглянем на последствие такого наказания. Преступник, отторженный от семейства, отнятый у общества, к коему принадлежал, наказывается одною жестокою < болью телесных ударов и ссылается в отдаленность в каторжную работу. Там, будучи на всю жизнь включен в число душегубцев и разбойников, он делается из заблуждавшегося развратника ожесточенным нераскаянным злодеем, для которого ничего уже нет святого и который готов на всякое неистовство. А там, где наказан был сей преступник, уже забыт он, и из питейных домов, как из челюстей ада, вскоре явятся вновь десять подобных.

Какая же польза от сего наказания? Обратимся ли к учению евангельскому: оно далеко не исполнено, заблудшаяся овца не отыскана, не возвращена - и на небесах нет великого радования о раскаянии грешника. Жестокость закона отъемлет у неба сие торжество. Обратимся ли к гражданскому обществу. Пример наказания недействителен: упившиеся вином не рассуждают о последствиях; а вольнодумцы не знают о наказанном или посмеиваются, ибо законы не для них. Самое то общество, к коему принадлежал преступник, чувствует только то , что оно одним членом уменьшилось и что та часть общественной тяготы, коя падала на его долю, должна разложиться на всех, и, стало быть, доля повинности каждого умножится.

Случится ли вскоре потом требование на службу, вместо праздного гулливого гражданина пойдет прилежный благонравный Земледелец или художник, добрый сын, хороший отец, нередко единственный кормилец престарелых родителей или малых детей! Я сказал, что преступники сего рода делаются впоследствии нераскаянными злодеями. Я утверждаю это с опыта. Быв в Охотском порте и в самом Нерчинске, я видел во множестве сих преступников, говорил с ними и ужасался.

Однажды в Охотске, увидев довольно молодого, видного собою преступника, коего лицо обезображено было наказанием, и узнав, что он из духовного звания и был диаконом, я пожелал узнать о роде его преступления. И сей, с буйственною замашкою, сделал мне тотчас весьма скорый и краткий ответ; но такими словами, что я не прежде, как потребовав объяснения, понять мог, что он разумеет под ними, - святотатство, совершенное им над иконою пресвятой девы. Содрогнувшись такого дерзновения, я с омерзением и жалостию отвратился тогда от сего неистового злодея и никогда сего случая забыть не могу.

Представьте же теперь, если духовного звания человек, соучаствовавший некогда в приношении бескровной жертвы, по наказании остался нераскаднным; то чего ожидать можно от простого крестьянина, во всегдашнем невежестве и буйстве взросшего!

Какое наказание более приличествует преступлению в богохульстве

Какое же наказание можно придумать для впадающих в преступления против законов о соблюдении страха божия? Посмотрим, что начертала о сем премудрая законодательница России:

«Между преступлениями, касающимися до закона или веры, я не полагаю других, кроме стремящихся прямо противу закона, каковы суть прямые и явные святотатства. Ибо преступления, которые смущают упражнения в законе, носят на себе свойство преступлений, нарушающих спокойствие или безопасность граждан, в число которых оные и относить должно. Чтобы наказание за вышеписанное святотатство производимо было из свойства самой вещи, то должно оное состояти в лишении всех выгод, законом нам даруемых, как-то: изгнание из храмов, исключение из собрания верных на время или навсегда, удаление от их присутствия». - Наказ. § 74.

Внимая сему велению той, которая с толикою славою 34 года управляя народ свой, явила свету доказательство глубокого знания своего в науке царствовать, мы должны убедиться, что преступления в нарушении страха божия и благочестия не могут быть рассматриваемы как оскорбление величества божия и преследуемы с жестокостию в виде отмщения, которое ни в каком отношении не может быть благоприятно тому, его же благость безмерна и милосердие неисследимая пучина. Напротив, преступления сего рода должно принимать в том их качестве, поколику они вредны общественному благу, коего главнейший и вернейший залог есть вера, точное исполнение божественных ее велений, любовь к ней, благоговение, упование на нее. Кто дерзает соблазном подрывать сии священные добродетели, тот, конечно, есть враг общества и враг церкви. Но все человек и сын церкви, хотя блудный, потерянный, мертвый!

Итак, цель наказания подобного преступника не в одном том состоять должна, чтоб, погубив его, избавить гражданское общество от возмутителя и от тела общества христианского отделить невозвратно член гангренный! Но, напротив, чтобы самое наказание дало возможность грешнику спастися, душе в разум истинный прийти; чтобы он мог, возвратясь в общество, быть еще полезным оному и заслужить нанесенное ему оскорбление, а исправленною жизнью служить примером другим до конца дней своих, в христианских добродетелях не укоренившихся и ко впадению в подобные преступления склонных.

По соображению сих истин, в коих едва ли кто усумниться может, я полагаю, что лучшим и приличнейшим возмездием за преступление против страха божия и против церкви вообще быть может следующее тройственное наказание:

1-е. Совершенное заточение с прекращением всякого сообщения с людьми, и отнюдь не менее года.

2-е. Заключение в монастырь для исправления и наставления под монастырским искусом, также не менее года. С отчуждением в обоих сих периодах в наказание христианских прав, кроме токмо смертных случаев.

И 3-е. Возвращение публичное и торжественное в прежнее общество и водворение в лоно церкви.

Дабы таковое наказание как можно было действительнее и более принесло пользы, я полагаю еще следующие подробности весьма необходимыми. Первое. По окончании суда и приговора над преступником не свойственно уже будет выводить его на место, где публичная казнь исполняется, но гораздо приличнее, чтобы чрез духовное начальство предписано было или в одном том приходе, к коему преступник принадлежал, или во всех приходах того города, где совершил он преступление, по окончании воскресной службы по три раза объявлять прихожанам имя и вину преступника и что он по суду отчуждается от церкви и от общества в заточение, доне- же чистым раскаянием примирит себя с тою и с другим.

Средством сим дано будет почувствовать, что не только наказывается гражданский преступник, но и исправляется христианин грешник.

Второе. В самом заключении взор преступника должен тотчас найти распятие Спасителя или образ, изображающий страсти его - и священную книгу божественного писания. Необходимо, чтоб он не слыхал уже человеческого голоса, самая пища пусть доставляется невидимо. Заключение отнюдь не должно иметь физических неудобностей, как-то сырости, холода или нечистоты. Преступник пусть видит, что его признают еще человеком. Если же он неграмотный, то пусть доставляющий ему пищу невидимо всякий раз твердым голосом скажет ему: Благ и милостив господь, даяй пищу человеком, или господь призывает грешныя к покаянию или другой какой-либо текст священного писания, могущий напомнить о милосердии и благости божией, и чтобы ни на какие вопросы’ или вопли не отвечал более ни одним словом.

Разумеется, что в болезненных случаях должна быть подана скорая помощь. Сколь было бы полезно, если б устроены были особые тюрьмы, в коих бы от храма божия, в средине всего здания учрежденного, проведены были в комнаты заключенных особые трубы, дабы они, слыша по воскресным дням духовное пение, могли умиляться и благоговеть пред господом. Не менее бы принесло пользы и то, если бы заключенные не иначе освобождались, как в высокоторжественный день светлого Христова воскресения и знаком освобождения было бы христианское лобзание: Христос воскрес!

Третье. Из заточения переводить преступников в монастырь не прежде, как по замеченной степени раскаяния содержимого в заточении. За сим наблюдать весьма не трудно. Для сего нужно, чтобы продолжительность заточения не была предварительно определяема и чтобы преступник в приговоре своем слышал только и памятовал одни неопределительные слова: да еже исправится раскаянием. Монастырь для таковых начинающих приходить в чувство раскаяния преступников должно избрать совершенно уединенный и строгостию жития монашествующих известный! Во время пребывания в монастыре безграмотного послушника можно выучить читать и притом наставить его в Законе божием.

Четвертое. Когда монастырское испытание окончится и преступник распаянный может возвратиться в общество, тогда в назначенный и предварительно объявленный жителям того города или села день привести его прямо в церковь во власянице. Тут в собрании христиан-сограждан своих и родственников должен он прочитать вслух благодарную молитву ко господу за отверстие сердца его к раскаянию; потом священнослужителем дается ему публичное благословение, и по предварительном приуготовлении, в первый раз со времени преступления его, может он приобщен быть святых Христовых тайн. Сим таинством, сопричислив его паки к числу верных христиан, должно уже заповедать, дабы никто не укорял возвратщегося на путь истинный прошедшим заблуждением.

Коль же великое и полезное при сем случае может сделать на сердца предстоящих впечатление христианское слово, оказанное красноречивыми устами какого-либо священнослужителя, это всякому вообразить себе удобно.

Доказательства, что предлагаемое наказание будет

действительнее и полезнее ныне употребляемого

Не думаю, чтобы кто-либо усумнился в том благотворном действии, какое подобный образ наказания и помилования нарушителей страха божия произвести может как на самих преступившихся, так и на тех, кои к подобным преступлениям склонны быть могут.

Смело утверждаю, что наказанный заточением, исправленный постом, благочестивою монастырскою жизнию и возвращенный с неким священным обрядом в общество, преступный гражданин не впадет уже впредь в подобное преступление и от всякого другого всемерно воздерживаться будет; а притом и десять других примером своим воздержит. Не только в том самом городе, где такой обряд случится, но и во всяком другом, куда может достичь описание об оном чрез публичные листы, он произведет желаемое благотворное действие несомненно.

Не ожидаю также, чтобы кто-либо возразил против того, что уединенным заточением всякий преступник непременно исправиться должен. Из самого ежедневного опыта над людьми видеть можем, что если в обществе живущий человек чрез пять и много чрез десять лет совсем уже не так смотрит на вещи, как прежде, не так мыслит, не так действует; кольми паче в совершенном уединении к сей перемене он склонен быть может. Опыты подобных наказаний в Соединенных Штатах, в сем новом колоссе из государств просвещенных, могут убедить нас в пользу оных. Еще скажу: если в заточении при едином раскрытии книги Священного писания обращались и исправлялись неверствующие Лагарпы, коих умы созрели в кровавых богомерзких якобинских правилах, то как при тех же способах не обратиться уму простому, от невежества блуждавшему.

Мы можем в нашем Отечестве найти некоторых людей, кои сами о себе скажут, что в молодости своей были совершенными безбожниками и вольнодумцами, но некоторые встречи в жизни исправили их; они теперь суть для всех примером нелицемерной набожности, равно благочестивы, как и благотворительны к бедным и несчастным. Как же можем усумниться в том, чтоб невозможно было зараженного припадком вольнодумства или невежественного нечестия уврачевать совершенно и сделать еще хорошим христианином и гражданином полезным.

Друзья человечества, вельможи, власть предержащие, мужи, излагающие законы! к вам взываю я: не благоприятнее ли будет небу сие столь кроткое и с христианским учением согласное исправительное наказание нарушителей страха божия, нежели то безжалостное и, можно сказать, зверское истязание, которое поныне в нашем отечестве употребляется.

Заключение с замечанием о наказании

за святотатство

Окончу рассуждение мое замечанием, что, согласно с духом бессмертного наказа Екатерины Великой, и самое явное святотатство, коего важность по нашим законам никакою малостию похищенной вещи не ограничивается и не ослабляется, с лучшею пользою подобно же наказуемо быть может.

Мне случилось слышать, что в некоторой губер[нии] наказан был со всею жестокостию один несчастный бедняк, яко святотатец. По следующему случаю: во время службы божией в одном приходском храме некто подал ему, как обыкновенно бывает, мелкую монету для передания ее далее, дабы на оную купить и поставить пред образом свечу. Но сей несчастный, будучи нищ, удержал монету у себя. Обличен в том - и вот святотатец! Не слыхал ли бедняк сей о желании подавшего ему ту монету и счел за поданную ему милостыню, как то он и пред судом показывал, или подлинно пожелал воспользоваться сей лептою, назначенною для сожжения свечи пред иконою, словом, как бы то ни было, не содрогнется ли всяк сострадательный христианин, слыша о подобном наказании, и не пожалеет ли о сей несчастной жертве жестокости закона.

Наконец, если происшествие сие выдумано, не менее того оно правдоподобно, оно легко случиться может. И сего уже одного достаточно для убеждения, что и явное святотатство не жестокостию и страхом истязания истреблять и паче еще предупреждать следует.

Генваря 7-го, 1825.

Пет[ербург]

ЧАСТНОЕ ЗАВЕДЕНИЕ ДЛЯ ОБРАЗОВАНИЯ

ЮНОШЕСТВА ПОДПОЛКОВНИКА И КАВАЛЕРА

БАРОНА ВЛАДИМИРА ШТЕЙНГЕЙЛЯ.

В МОСКВЕ, У ПОКРОВСКИХ ВОРОТ,

ПРОТИВ ЧИСТЫХ ПРУДОВ

В ДОМЕ ГОСПОД АКУЛОВЫХ.

МОСКВА. В ТИПОГРАФИИ

СЕМЕНА СЕЛИВАНОВСКОГО. 1821

Правила частного заведения для образования юношества.

А. Учение:

1. В частном заведении, которое я в Москве для образования благородного юношества открываю, преподаваться будет полный курс наук, какой ниже сего означен.

2. Для выслушания сего полного курса потребно шесть лет.

3. Весь курс будет проходим в три отдела, из коих последний разделится на два вышних класса, как то ниже объяснено будет.

4. Для самых малолетных, ничему, кроме российской грамоты, не учившихся, особенно будет класс приуготовительный, прохождение коего не кладется в число 6 лет, потребных для полного курса.

5. В приуготовительном классе воспитанники получают первые понятия о христианской религии, наставление в правильном чтении и в письме, прежде российского, а затем латинского, немецкого и французского языков. Также началам арифметики и рисования, первым понятиям о географии - и, кратко, священной истории.

6. Приуготовительное учение должно быть, сообразно с методою Песталоцци, без всякого принуждения и без вытверживания наизусть.

7. За сим полный курс состоит из следующих наук:

I. Нравственность:

1) Христианское богословие. 2) Священная история Ветхого и Нового Завета, с толкованием Евангелия. 3) Чтение избранных мест из Евангелия и Деяний святых апостолов. 4) Логика. 5) Обозрение философии древних.

II. Рассматривание и познание природы:

1) Опытная физика. 2) Натуральная история со всеми ее отделениями. 3) Основания химии. 4) Уранография, или краткое познание об астрономии.

III. Повествование событий и познание о населении нашей планеты:

1) История древняя и новая, всеобщая и российская с хронологиею. 2) География древняя и новейшая и 3) Статистика государств европейских, особенно российская.

IV. Математические сведения:

1) Арифметика с алгеброю. 2) Геометрия и плоская тригонометрия, с приложением оных к геодезии и к съемке или ситуации. 3) Аналитическая геометрия с вышними вычислениями и приложением оных к механике и гидравлике. 4) Фортификация и 5) Артиллерия.

V. Политика:

1) Права: Естественное, Римское, Гражданское и Уголовное, с российским законоведением, особливо с приучением детей к сочинению, необходимо нужных судебных или к порядку службы относящихся бумаг. 2) Общее понятие о геральдике и дипломатике. 3) Предуготовительное понятие о всеобщей коммерции и о бухгалтерии. 4) Политическая экономия вообще, с применением оной к России и с кратким изложением науки о государственном хозяйстве.

VI. Словесность русская:

1) Грамматика. 2) Риторика и 3) Эстетика.

VII. Иностранные языки:

1) Латинский. 2) Немецкий. 3) Французский - и для желающих особо - 4) Английский и 5) Итальянский.

VIII. Изящные искусства:

1) Рисование. 2) Архитектура гражданская. 3) Музыка с пением. 4) Танцевание. 5) Фехтование - и для желающих - 6) Верховая езда. 8. Порядок преподавания сего курса будет следующий:

Отдел I

В первый год: 1) Катехизис. 2) Чтение на латинском, немецком, французском языках. 3) Арифметика. 4) География, начальное основание Всемирной истории.

Во второй год: 1) Христианское богословие и Библейская история. 2) Начало российской и латинской грамматики. 3) Продолжение занятия прочими языками и начатыми в предыдущий год науками.

Отдел II

В первый год: 1) Продолжение наставления в законе божием, с чтением Нового Завета и Священной истории вообще. 2) Продолжение российской и латинской грамматики с практическим упражнением в сих языках. 3) Грамматики прочих преподаваемых языков объясняются в том токмо, что они имеют особенного против свойств российского и латинского языков. 4) Древняя история и краткое изъяснение важнейших событий из истории российской. 5) Продолжение арифметики, начало алгебры и геометрии. 6) География всеобщая и математическая в полном ее порядке.

Во второй год: Продолжение наставления в законе божием и чтение избранных мест из Евангелия и Деяний святых апостолов, с священною историею; равно как и прочих начатых наук. Сверх того: 1) Логика. 2) Риторика. 3) Преподавание на российском языке о слоге вообще, с изложением правил и свойств сочинений в разных родах в стихах и прозе. 4) По всем преподаваемым языкам упражнение во взаимных переводах. 5) История средних веков, и российская пространно - и синхронически в отношении к первым государствам Европы. 6) Натуральная история и 7) Аналитика в самом приложении.

Примечание. Во все сие время воспитанники занимаются чистописанием на всех языках, по мере усовершенствования каждого; также рисованием, танцеванием и пением.

Отдел III

Класс I. Окончание вышесказанных наук - и 1) Обозрение философии древних. 2) Уранография. 3) Физика. 4) Начала химии. 5) Статистика Европы. 6) Фортификация и артиллерия. 7) Сферическая тригонометрия (для желающих: таковым покажутся и начала навигации). 8) Права и практическое занятие в сочинении бумаг, до судебных дел и до порядка службы относящихся. 9) Геральдика и дипломатика. 10) Политическая экономия. 11) Общее понятие о коммерции и бухгалтерии. 12) Эстетика. 13) Вышние вычисления в приложении к механике и гидравлике. 14) Беспрерывное занятие в словесности и разборах лучших авторов. 15) Архитектура и черчение разного рода.

Класс II. В нем 8 месяцев полагается на окончание всех преподаваемых наук и 3 месяца на практическое приложение оных, вместо повторения, и приуготовления к окончательному экзамену. По вступлении в сей класс воспитанники начинают учиться фехтовать и верховой езде.

9. Таков должен быть порядок преподавания, в продолжение коего поставится непреложным правилом, чтобы, во-первых, на ум и понятие учеников действовать более посредством очевидности и впечатления на их чувства, а не затруднять их многословным описанием предметов, и тем менее учением наизусть; во-вторых, чтобы не переходить от предмета к предмету, пока не выразумели совершенно первого; равномерно не проводить из одного отдела в следующий отдел без совершенного успеха во всех преподанных науках в предыдущем отделе. Сие с особенною строгостию должно быть наблюдаемо в отношении к последнему классу.

10. Постоянное учение в году будет продолжаться 11 месяцев, ибо июль, согласно с общим положением, останется на вакацию, в продолжение коей дети на свободе будут заниматься повторением пройденных наук, прогулками для съемки ситуаций и для геодезических уроков и беспрестанным практическим упражнением в языках.

11. К преподаванию наук пригласятся известнейшие гг. учители, одобренные вышним училищным начальством.

12. При всяком годичном испытании воспитанники должны быть способными не только ответствовать на вопросы своих наставников, но и посторонних экзаменаторов, кои на сей случай нарочно приглашаемы будут. Деятельное участие в таковых испытаниях родителей и родственников для детей будет, конечно, поощрением и с моей стороны примется всегда с достодолжною признательностию.

Б. Воспитание и содержание:

13. Образ воспитания относительно к нравственности должен - по предположению моему - сообразоваться с летами, характером и наклонностями каждого дитяти: следовательно, и положительных правил предначертать для сего неудобно; а потому я ограничусь теперь одним изложением того порядка, которому в рассуждении надзора за детьми и употребления времени намерен я следовать.

14. Главнейшая самая вещь в воспитании - надзиратели. Особенное старание с моей стороны употреблено будет приискать таких, кои оказали уже себя со стороны благонравия, образа мыслей и незазорного во всех отношениях поведения.

15. Надзиратели будут из немцев, французов, англичан - если то нужно будет - и из русских, говорящих на каком-либо из сих языков.

16. Воспитанники не должны оставаться одни без надзирателя.

17. Дабы ничто не мешало назиданию надзирателей над нравственностию воспитанников, они будут помещены отдельно от собственного моего семейства; сам я буду беспрестанно с ними или близко к ним, кроме одних необходимых отлучек по надобностям и делам, до блага же заведения моего касающимся.

18. Для сего же именно употреблен будет с моей стороны строжайший выбор в рассуждении дядек. Они должны быть степенных лет, трезвого и надежного поведения, - из вольнонаемных или из принадлежащих кому-либо из воспитанников. В сем последнем случае призор и услуги их ни под каким видом не должны более относиться к их господину, нежели к прочим воспитанникам, к коим они приставлены будут. На сей предмет дается им особенное наставление.

19. Дядьки во всех случаях, относящихся до воспитанников, повинуются надзирателям, и если бы мимо их случилось что-либо заметить за дитятей неприличное, немедленно объявляют о том надзирателю.

20. Каждому из дядек назначится определенное число воспитанников, за которыми они особенно ходить должны.

21. День располагается следующим образом: летом в половине 6, а зимою в 6 часов дети встают. Полчаса на умывание и одевание. В сем случае дядьки только чистят платье и оказывают в нужном случае пособие; впрочем, дети приучаются сами одеваться. Когда все оденутся и будут надзирателями осмотрены в опрятности, то входят в залу и читают утреннюю молитву, наблюдая в том между собою очередь. За сим завтрак, после коего повторение уроков и оказывание оных надзирателям или друг другу. За четверть до 8 часов сбираются в классы, продолжающиеся до 11 часов. 12-й час на прогулку или телодвижение.

В полдень обед. До 2 часов свободное время для детских забав и повторение уроков. В 2 часа все на местах в классах до 5 часов. Шестой час на полдник, прогулку и телодвижение. От 6 до 8 1/2 часов повторение уроков, приуготовление к завтрашнему дню и вообще занятие с надзирателями в поучительных разговорах. В сие время могут быть классы для танцевания и музыки, а в летнее время для рисования и фехтования по часу. За полчаса до 9 часов ужин, после которого игры на открытом воздухе или в зале. В половине 10 часа общее чтение из книги: «Памятник событий», краткого жития святого, на другой день празднуемого, - и исторического происшествия того числа с толкованием. Потом вечерняя молитва и сон.

22. В каждую субботу с вечера дети дома слушают всенощную, при чем приучаемы будут к чтению и пению церковному. В воскресение, прочитав Евангелие и Апостол того дня, идут в церковь к обедне. Послеобеденное время проводят в благопристойных играх, в прогулке и в приуготовлении к завтрашнему дню уроков своих.

23. Во время прогулок по городу или за город внимание воспитанников обращаемо будет на встречающиеся предметы, с объяснением всего, до них относящегося: чтобы каждое таковое гуляние было неприметным для них поучением и служило к развитию их понятий.

24. Обращение с воспитанниками должно быть самое нежное. Ничего, что похоже на действие страстей, как-то: гнев, грубые порывистые слова и тому подобное, не может иметь места. Стыдение одно, лишение завтрака, на особенном столе обед и тому подобное должно быть наказанием.

25. Напротив, самые отличные благонравием и прилежанием ученики должны быть поощряемы первенством места в классах и за столом; правом выслушивать у других уроки и тому подобными средствами; а при экзаменах приличными призами и аттестатами.

26. Пища воспитанников всегда будет самая свежая и здоровая. Обеденный стол в будни составляют 4 блюда, в воскресенье и праздничные дни 5 блюд; вечерний всегда должен быть из трех легких блюд. За утренним завтраком и полдником будет чай с хлебом. За исправность стола я особенно ответствую.

27. Спальни для старшего возраста будут так устроены, что каждый из воспитанников будет иметь особую. Сие учреждение наиболее нужно для того, чтобы воспитанники при раздевании и одевании заранее приучались сохранять взаимное уважение и пристойность.

28. Чистота и опрятность как в комнатах, так и около самих воспитанников должна соблюдаться со всею строгостию. Белье переменяется постельное по одному, столовое по два раза и прочее зимою по два же, но летом по три раза в неделю.

29. За здоровьем воспитанников будет наблюдать годовой доктор, один из известнейших в столице.

30. Все воспитанники греко-российского исповедания на страстной неделе Великого поста будут ежегодно исповедоваться и приобщаться святых тайн.

В. Непременные условия приема:

31. Желательно бы было, чтобы дети, отдаваемые на воспитание в мое заведение, были от 7 до 12 лет, дабы с ними можно было начать и кончить весь курс: ибо в таком только случае можно и должно воспитателю отвечать совершенно за нравственность и за учение.

32. По сим летам воспитанники разделятся на два возраста: младший и старший; те, кои менее 9 лет, составят первый, а прочие второй и помещены будут отдельно один от другого.

33. Кроме дворянских детей, принимаемы будут также дети других сословий, коих родители известны по своему званию.

34. Чтобы не отвлекались дети от учения и порядка, в каком воспитываемы будут, весьма бы . полезно было, чтоб во все время пребывания в моем заведении они вовсе не требовались домой, ни в воскресные, ни праздничные дни, кроме особенных каких-либо чрезвычайных случаев. Родители могут сами судить, какая вышла бы из того польза; впрочем, как каждый может иметь свой образ суждения и свои причины, то, не желая никого стеснять, я предоставляю это собственному благоразумию и воле родителей.

35. Для подобной же причины прошу родителей и родственников ни под каким видом не присылать к воспитанникам моим денег, лакомства и других подарков и не огорчаться, ежели ни с кем из посылаемых к ним людей иначе воспитанники мои видеться и говорить не могут, как в присутствии надзирателя.

36. Сами родители могут для поверения учения и содержания детей своих посещать их во время классов и стола, когда им то угодно; но не позже 9 часов вечера.

37. Имею обязанность предупредить желающих вверить мне детей своих, что если по каким-либо причинам пожелают взять оных обратно прежде срока, по который вперед заплачены деньги, то я в расчеты денежные входить не обязываюсь.

38. За каждого воспитанника, для неослабного поддержания столь важного заведения, полагается непременная плата 2000 рублей ассигнациями. За музыку особо 250 рублей. За фехтование и верховую езду в один последний год по желанию 100 рублей.

39. При самом вступлении в заведение деньги взносятся непременно за весь целый год вперед; а в последующие годы платеж производится пополугодно, взнося деньги за два месяца пред истечением заплаченного полугода. Содержатель заведения вообще не может принимать на себя обязанности воспитателя иначе, как с тем, чтобы со стороны родителей выплата денег производилась с совершенною точностию и в свое время, -  иначе родители обязываются взять детей своих немедленно к себе.

40. Желательно бы было, чтобы хотя со временем родители отдавали детей своих вовсе на пансионное содержание, т. е. с экипировкою, по приложенному при сем расписанию; ибо без совершенного единообразия и равенства в одежде и в употребительных вещах, у каждого быть могущих, невозможно или трудно предохранить детей, чтобы в юные сердца их не заронилось семя зависти, с одной стороны, и кичения по своему достатку, с другой. Первый порок гибелен во всю жизнь, а последний делает человека смешным и жалким.

41. Итак, если родители согласятся отдавать детей, представя заведению одевать их, то сверх положенной платы должны вперед за каждый год, кроме первого, в который может оставаться домашнее платье в употреблении, вносить 700 рублей ассигнациями. Если же и не изъявят на сие согласия, то в обязанности непременной снабжать детей своих согласно с упомянутым расписанием, не давая ничего лишнего.

42. Просвещенные родители без дальнего объяснения увидят сами, какая польза произойти может из того, если дети, вместе воспитывающиеся, имеют все одинакое: когда не будет того, что один, возвратясь от родителей своих в обнове, так сказать, разодетым, привлекает внимание других и, делаясь суетным, возбуждает в других подобную суетность.

Расписание вещам, необходимо для воспитанников нужным:

а) Платье:

Число вещей 1) Зимнее:

1 Шинель (подбитая байкою), серая.

1 Сюртюк домашний однобортный, кофейного цвета.

1 Фрак или полуфрачок, судя по возрасту, синий.

1 Брюки ) того же цвета.

1 Панталоны ) того же цвета.

1 Жилет суконный же.

1 Фуражка серая с черным околом.

1 Пара перчаток теплых.

2) Летнее:

2 Панталон ) из нанки.

2 Жилета ) из нанки.

1 Пара перчаток.

б) Белье:

2 Косынки коленкоровых.

2 Косынки миткалевых - к ним подгалстушник.

1 Черный платок или косынка.

6 Носовых платков.

6 Полотенцев.

6 Рубашек полотняных.

4 Подштанников.

6 Пар чулок нитяных и бумажных.

6 Простынь и дюжина наволочек.

в) Обувь:

4 Пары башмаков.

2 Пары сапогов.

г) Мебель:

1 Комодец для хранения белья и платья.

1 Конторка или стол.

1 Табурет.

1 Кровать - на ней:

1 Матрац кожаный волосяной. 

1 Одеяло байковое, подшитое простынею.

2 Подушки пуховых.

д) Сверх того:

1 Подтяжки сафьянные.

1 Гребень.

1 Гребенка.

Автограф или списки этого произведения Штейнгейля нам неизвестны. Цензурное разрешение на печатание проспекта было получено 2 июня 1821 г., в июле же он вышел в свет. О замыслах создания пансиона см. во вступительной статье.

ПАТРИОТИЧЕСКОЕ РАССУЖДЕНИЕ

МОСКОВСКОГО КОММЕРСАНТА

О ВНЕШНЕЙ РОССИЙСКОЙ ТОРГОВЛЕ

I. Об упадке Российской торговли

Преуспевающая промышленность, подобно свободному кровообращению, и цветущая торговля, как бы некое благотворное дыхание, дают государственному телу бодрость, крепость, силу - и, так сказать, доводят оное до высочайшей степени политического здравия. Истину сию подтверждают не одни поучения глубокомысленных знатоков государственной экономии, но самый опыт всех веков и всех народов.

Можем ли мы, россияне, коих любовь к Отечеству и верность к престолу толь еще недавно ознаменована пред светом толико славными примерами, которые сама история не иначе как с умилением передает для примера позднейшему потомству, можем ли, говорю, хотя на минуту усомниться, чтобы правительство наше, толико кроткое, благонамеренное, мудрое, не обращало всего своего внимания на сии главнейшие предметы, входящие непосредственно в состав государственного благосостояния? Нет! Времена и царства, настоящие и в вечности уже погребенные, не представляют примера, чтобы законно и праведно правящие кормилом государства не любили своего Отечества и не пеклись о его существенных выгодах - и да не попустит всемогущее провидение, чтобы Россия дожила когда-либо до толь ужасного несчастий!

Все постановления, все узаконения, доселе в ней изданные, напротив, удостоверяют нас, что попечение правительства о благе России неограниченно, неусыпно и беспримерно. Но самые лучшие, самые благие, самые святые намерения и действия обстоятельствами нередко изменяются, и потому неудивительно, что мы вместо преуспевания в торговле видим у себя в настоящем беспрестанное банкротство известных до того постоянною и обширною своею торговлею купцов. Совершенный упадок кредита, подтверждаемый общим отголоском, что не знают уже, чему и кому верить; увеличивающийся год от году упадок главной российской ярмарки, на коей товаров видятся груды, а покупателей нет; неимение звонкой монеты и даже в самих ассигнациях приметный недостаток - и, наконец, уменьшение купеческого сословия во всей России* - не суть ли то несомненные признаки чрезвычайного упадка внутренней промышленности и отечественной торговли вообще?

*Ведомости обеих столиц обвестили уже о множестве упад- ших и выписанных в мещане на 1822 год по С[анкт]-Петербургу. В Москве в 1812 году состояло: первостатейных 10, первой гильдии 112, второй 332, третьей 3128; после самого разорения в 1814 году объявлено было капиталов: первостатейных купцов 7, первой гильдии 60, второй 228, третьей 2127, но на сей. 1822 год первостатейных 9, первой гильдии 42, второй 158, третьей 1486; итак, менее вообще против 1812 года 1587-ю, а против 1814 года 727-ю капиталами. На наступивший 1823 год число капиталов в Москве еще уменьшилось 161-м капиталом; посему можно судить об уменьшении оных во всей России. Крайность в сем случае тем приметнее, что в 3-ю гильдию записывались многие бескапитальные, чтобы только отбыть рекрутской повинности, но как при упадке промышленности и торговли платеж с капиталов сей гильдии непременною обязанностию брать бухгалтерские книги возвысился почти до 500 рублей, то бескапитальные в необходимости нашлись остаться в мещанах. (Примеч. В.И. Штейнгейля.)

Без сомнения. Толико неприятная истина тем для каждого россиянина прискорбнее, что все почти европейские государства, более самой России бывшими войнами и разорительными контрибуциями расстроенные, восстановили уже свою промышленность, усилили торговлю, открыли верные и необременительные источники государственных доходов и вполне наслаждаются благотворным миром, дарованным Европе великомощною десницею венценосного ее благодетеля - благословенного монарха России.

Нет сомнения, что правительство не укоснит предпринять все меры к точнейшему разысканию истинных причин настоящего упадка отечественной нашей торговли и промышленности и потом принять самые деятельнейшие меры к отвращению всего того, что препятствует и вредит восстановлению и успеху оных. Последнее строгое распоряжение его сиятельства господина министра финансов относительно преследования оказавшихся в Москве контрабандистов служит тому убедительнейшим доказательством. Его сиятельство господин военный генерал-губернатор, с своей стороны, дозволил московскому градскому обществу представить себе по сему случаю свое мнение, и чего оно желает для восстановления отечественной торговли, милостиво обещая свое по сему ходатайство.

Московская казенная палата сделала уже по предписанию его сиятельства господина министра финансов вопрос Думе градского общества относительно сего предмета. Общество не преминет, конечно, воспользоваться сим дозволением достойным себя образом. Но тем не менее пламенное священное чувство истинного верноподданнического усердия к государю, чувство неограниченной любви к Отечеству обязывает всякого истого россиянина в толико важном деле, по крайнему разумению и возможности, с сыновним благоговением представлять отеческому благовниманию правительства дознаваемую истину, которую и было и будет всегда вредно укрывать пред ним. Сладостно питать надежду, что сие патриотическое рассуждение благонамеренного опытного российского коммерсанта о торговле и промышленности может быть на сей раз неизлишним и удостоится благосклонного внимания.

Итак, действительно никто уже не сомневается, что наша торговля и промышленность находятся в чрезмерном упадке и расстройстве. Но чтобы с успехом уврачевать сию государственную болезнь, необходим прежде ее источник. Открыть его не трудно: стоит только с истинным беспристрастием обозреть ход нашей торговли в продолжение 12-ти последних лет.

II. Причины упадка торговли

1810-й год по справедливости может почитаться эпохою в нашей торговле, и был бы эпохою блистательною, если бы вскоре обстоятельства не изменили благонамеренных предприятий правительства. Высочайший манифест, изданный того года в 19-й день декабря, был явлением весьма неприятным для обладателей всесветною торговлею - англичан и вообще для иностранцев: ибо постановлены были на производство внешней российской торговли особливые правила, коих целью, как в самом том манифесте объяснено было: преградить усилие непомерной роскоши, сократить привоз товаров иностранных и поощрить сколь можно произведения внутреннего труда и промышленности. Государь император соизволил изъявить надежду, что верноподданные будут всемерно содействовать попечениям высочайшим о собственном их благе, обращением капиталов не в пищу чужеземной роскоши, но в поощрение отечественных фабрик и изделий.

Правительство не ограничилось на сей раз одним запрещением ввоза многих иностранных товаров; оно пригласило даже некоторых известных иностранных фабрикантов, как, например. Лиона, и дало им всевозможные пособия к заведению внутри России новых образцовых фабрик, желая тем, конечно, поощрить отечественных капиталистов к соревнованию. И действительно, не только многие богатые коммерсанты и дворяне, но и среднего состояния люди приступили к устройству фабрик и заводов разного рода, не щадя капиталов и даже входя в долги. Все оживилось внутри государства, везде водворилась особенная деятельность. Но вскоре наступил бедственный 1812 год: пожертвования доказали, как Россия была еще богата.

Едва неприятель изгнан был из Отечества нашего, еще не совсем восстановилось спокойствие в Европе, как уже первопрестольная Москва, подобно фениксу, с новым велелепием вознеслась из пепла своего. Изумился свет, видя толь разительный опыт внутренней силы России: гордое предречение дотоле верного в своих расчетах Наполеона, осудившего Москву на столетнее ничтожество, весьма было еще свежо в памяти недавних его вассалов. Завистливое око иностранцев провидело весьма ясно, чего должно ожидать от России, если она не будет иметь нужды ни в чьей помощи, чтобы двигать страшными своими ополчениями. Они чрез агентов своих тогда же постарались рассеять слухи, что по политическим сношениям вскоре разрешится паки ввоз в Россию их изделий, и тем приостановили многих из российских купцов, кои готовились распространять полученные мануфактурные изделия. 1816 году слухи сии частию действительно оправдались изданием нового тарифа на 12-ть лет.

Сей определенный срок подкреплял еще некоторым образом российское купечество в его надеждах: оно думало на известном расчете основывать свои коммерческие дела и, свободно обращая свои капиталы, продолжало стараться об улучшении своих фабрик. Само небо благословило к этому Россию необыкновенным урожаем. При бесплодии в других государствах хлеб ее продан был в Одессе за чистые деньги. Звонкая монета явилась всюду в обороте: земледельцы даже нуждались в ассигнациях. В московских же рядах видны были груды золота. Фабрики суконные до того начали возвышаться, что китайцы не отказывались уже брать русские сукна и кяхтинские торговцы могли обходиться без выписки иностранных сукон.

Ситцы и нанки отделкою стали уже не уступать почти английским. Сахар, фарфор, бронза, бумага и сургуч доведены едва ль не до совершенства; шляпы давно уже стали требоваться даже за границу. При таком преуспевании российских фабрик в Англии едва не доходило до возмущения оттого, что рабочему народу нечего было делать. Между тем в публичных наших журналах явились рассуждения, доказывающие, что запретная, или так называемая континентальная система вредна; что нет надобности предпочитать свое дурное иностранному хорошему*, что это значило бы несправедливо удовлетворить корыстолюбию фабрикантов насчет публики и прочее тому подобное.

*При недавно бывших в палате представителей французского народа рассуждениях депутаты иначе мыслили и общим голосом утвердили противное. (Примеч. В.И. Штейнгейля.)

Русское купечество в сих суждениях видело действие чужеземных внушений и признавало предвестником гибельной для себя перемены, каковая действительно вскоре затем и воспоследовала. Тарифом 1819 года объявлено почти всеобщее разрешение ввоза иностранных товаров. Российское купечество с сокрушением прочло в одном из отечественных журналов, что в Лондоне по сему случаю даны были многие празднества. Британские фабрики, пред тем остановившиеся, пришли в движение, и рабочий народ получил занятие насчет России.

Вскоре наводнилось Отечество наше отовсюду необъятным множеством разных иностранных изделий. Между тем как наше железо лежало на бирже без хода. Последовало из того явное преизбыточество ввоза пред отпуском отечественных товаров, и вознаграждение оного звонкою монетою вывело ее вою за границу*.

Здесь весьма кстати обратить ближайшее внимание на преобладание иностранцев в нашей торговле.

Городовым положением дано было иностранцам право, вступая во временное подданство, записываться в гильдии и торговать внутри Российской империи. Отселе получили основание свое в главных городах так называемые иностранные конторы. Они начали получать от иностранных купцов и фабрикантов товары их на комиссию и, складывая у себя в домах, продавать русским купцам не в первые уже, но даже в последние руки, получая за комиссию положенный процент; равномерно стали производить для иностранных доверителей своих закупы нужных для них российских произведений и, наконец, принимать заказы самих российских купцов, переводя векселя и деньги их по назначению. Высочайшим манифестом 1807 года 1-го генваря иностранцам воспрещено производить торговлю во внутренних городах России, а представлено право вступать в верноподданные. Сие узаконение не произвело ни малейшей существенной перемены в описанной торговле иностранцев.

*Сему содействовал немало транзит прусских сукон для кяхтинской торговли: ибо не прусские купцы провозили чрез Россию сукна сии и меняли на чай, для Пруссии потребный, но русские, выписывая на чистые деньги и променивая на товары, внутри России расходящиеся. Следовательно, в сей торговой операции не было существенного транзита, который был бы даже полезен тем, что пруссаки платили бы за провоз. Но как и при издании манифеста о тарифе на 1822 год, относительно сего транзита правительство обнаружило, что оный допущен был для пользы прусских фабрик, - следовательно, и не русских. (Примеч. В.И. Штейнгейля.)

Они присягнули на вечное подданство и остались теми же факторами*, теми же комиссионерами своих соотечественников и даже богатых жидов. Вся разница в том, что теперь француз, англичанин, пруссак - не просто иностранцы, а иностранцы российско-подданные. Самая вечность их подданства от них самих зависит и всегда может продолжиться не далее того времени, пока на счет россиян не разбогатеют. Известно, что они обладают особенным искусством, расстраивая и подавляя российскую торговлю, не оставаться при всеобщей беде в накладе. Едва правительство открыло заем за 7% для потушения внутреннего безгласного ассигнационного долга, как они почти одни своими капиталами восполнили весь заем. Ныне открыт коммерческий банк, и они умеют при упадке между русскими кредита продавать свои товары на векселя, в банке выдаваемые. Возвышена ли стала пошлина - у них тотчас готовы таможенные клейма - и товары продаются едва выше самой пошлины, а потому и дешевле, нежели может продать русский фабрикант свое изделие.

*От лат. factorum - доверенное лицо.

В начале минувшего 1822 года, именно апреля 8 числа, в № 28 «Московских ведомостей» 'на странице 891-й было помещено от имени нынешнего прусского консула Егора Кинена и компании объявление, которым он извещал публику, что в России у него только одного можно получать пряденую бумагу, выделываемую на фабрике Филипса и Ли в Манчестере, и чтобы иначе под клеймами сих фабрикантов не покупать, как удостоверяем подлинно ли она шла чрез его руки. Против такого объявления, явно обнаруживающего вредную в подрыв российских купцов монополию, тогда же протестовал купец Кожевников, один из знатнейших московских капиталистов и фабрикантов, подав просьбу господину военному генерал-губернатору о прекращении такового злоупотребления.

Настоящее опечатание некоторых контор и товарных амбаров и лавок, по случаю разыскания о контрабандных товарах, между прочим, открыло, что еврей по прозванию Давыдов, записанный по Митаве в купцы третьей гильдии, производит торговлю в Москве посредством московского 1-й гильдии купца иностранца российско-подданного Бургарта и митавского 1-й гильдии купца Витта, из коих тот и другой имеют в Москве свои магазины. Какого же рода сия торговля, это показывают два ящика прусских янтарей, найденных в квартире упомянутого еврея без таможенных штемпелей и потому отосланных уже в складочную московскую таможню. Подобным образом в великом множестве других товаров большая часть оказывается уже с фальшивыми клеймами, и тайный провоз оных не повержен уже никакому сомнению.

По объявлениям и вывескам видно, что многие иностранцы торгуют в Москве под фирмою компании, как, например, Марк и Комп[ания], Кинен и Комп[ания], Кистер и Комп[ания], Стандфильд и Компания] и т[ак] д[алее]. Между тем по высочайшему манифесту 1807 года (отд. 1, ст. 5) всякий торговый дом не иначе может принять гражданское и торговое знаменование, как по вознесении в магистрат и в думу выписки из своих взаимных постановлений, объявив лица, составляющие товарищество, и капитал, в складство положенный. По сему указанию известны в московском магистрате и градской думе два только торговые дома: Кожевникова и Куманиных, т[о] е[сть] природных русских. Они одни точные исполнители отечественных узаконений, а иностранцы присвоили, кажется, себе право приезжать в Россию, как в лес, и почитать русских за дикарей. Не доказывает ли все вышеописанное, что они своевольничают у нас невозбранно, подрывают нашу торговлю подлогами и тайными привозами и, кроме вреда, ничего государству не приносят. Имея дар везде себя выставить, уверить в мнимой честности и честолюбии, они умеют прибирать все к своим рукам и, обирая, разоряя нас, они же потом презрительно смеются над невежеством и простодушием русских.

Оставим европейских иностранцев: они подлинно просвещеннее нас; самые азиатцы живут в России на счет русских. Армяне торгуют по исключительным правам, индейцы* в Астрахани ничем другим не занимаются, кроме как отдают деньги в рост и, выбирая червонцы, переводят восвояси; персияне и бухарцы вместо того, чтобы торговать только к Астраханскому порту и в Оренбурге и ездить на одни ярмарки, имеют в Москве своих комиссионеров и явно торгуют внутри самой империи.

*Имеются в виду индийские купцы, торговавшие в Астрахани.

Одним словом, едва ли есть в подсолнечной другая страна, где бы чужеземцам было такое привольное житье ко вреду природных граждан, как в России. Указом правительствующего Сената, в 31 день генваря 1821 года состоявшимся, утверждено мнение департамента внешней торговли о купеческих доверенностях относительно отвращения впредь злоупотребительной торговли иностранцев, которые, не имея права торга, посредством доверенностей заимствовали только чужое имя и торговали на собственный капитал, не платя установленных в казну податей. Вышеприведенные случаи обнаруживают обстоятельство сему противоположное, которое также требует пояснения закона, определяющего права торговли, предоставленной иностранцам.

Здесь выходит уже иностранец российско-подданный, не имеющий никакого капитала, но объявляющий оный с тем единственно, чтобы торговать капиталами манчестерских и лионских фабрикантов и других иностранных купцов, не выезжающих из своего отечества. Следовательно, казна в сих случаях также лишается своего дохода, который бы она получила, если бы иностранцы продавали товары свои, как по закону следует, при одних портах в 6-ть месяцев или бы иначе записывались в заезжие купцы и гости, платя узаконенные проценты с известного капитала.

Высочайшим манифестом 1807 года (отд. 3, ст. 9) именно воспрещено, чтобы иностранные купцы ни тайно, ни явно не подставляли для переворота имени российского подданного, но что же иное подобная присылка товаров на комиссию живущим в Москве иностранцам российско-подданным и значит, как не скрытый подлог имени российского подданного? При таковом преобладании и злоупотреблениях иностранцев сбыт отечественных изделий прекратился. Многие наши фабриканты принуждены были остановить действия своих фабрик, только что заведенных, и с ними, потеряв невозвратно свой капитал, пришли в разорение.

Множество рабочих людей лишились своего занятия, доставлявшего им верные деньги на оплачивание податей и оброков. Некоторые дворяне не доход уже получают с поместий своих, но сами кормят крестьян; ведомости наполнены публикациями о продаже деревень и домов. Многие капитальные купцы вместо торговли положили наличные деньги свои в ссудный капитал опекунского совета, считая лучшим получать верных пять процентов, нежели рисковать капиталом, пуская в неверные обороты.

Правительство само в сборах своих видит одни бесконечные недоимки и нашлось вынужденным, конечно не без прискорбия, издавать строгие повеления, чтобы для пополнения недоимок продавать скудное имущество крестьян, хотя бы то у них было последнее! Наконец, истребив с 1817 года 236 миллионов ассигнаций, т[о] е[сть] более четвертой части всего в обороте бывшего количества оных, получив от иностранцев в 1817 и 1818 годах великое множество золота и серебра в слитках, выпустив в течение двух оных лет 43 миллиона звонкой монеты; (Смотри отч[ет] Сов. госуд. кред. уст.) сделав в 1820 году таковою ж монетою для возвышения ассигнаций иностранный заем в 40 млн. рублей, правительство не успело пи удержать монеты внутри государства, ни повысить достоинство ассигнаций, ниже курса вексельного исправить. Серебряный рубль, который при толь важных пожертвованиях должен был упасть, по крайней мере, до 2-х рублей на ассигнации, едва дошел до 3 р. 73 коп., а курс вексельный на Лондон подымался выше 10-ти пенсов.

Тогда как при описанных частых, внезапных переменах российское купечество обманывалось в своих расчетах и разорялось, а торговля и промышленность упадали и расстроивались, налоги на купечество постепенно увеличивались до степени, можно сказать, чрезмерной. До 1807 года 1-й гильдии купцы платили в казну, исключая рекрутских, только 200 рублей, ныне вносят разных поборов, исключая земских повинностей и косвенных налогов на паспорта, вексельную и гербовую бумагу, - 3212 руб. 50 коп.; второй гильдии тогда платили 100 рублей, ныне 1345 руб., третьей гильдии прежде 25 руб., теперь 438 руб., не считая также земских повинностей и косвенных налогов, с коими многие платят более нежели вдвое. Ежели в сем сравнении принять самый упадший с 1807 года денежный курс, то и в таком случае возвышение налогов выйдет более нежели в четыре раза.

Войдем, например, в коммерческое состояние купца третьей гильдии. У него по самому закону капитал может быть в 8 тыс. рублей. Но если купец по оборотам своим за всеми расходами получит чистых 10%, он говорит, что торговал весьма удачно и необыкновенно выгодно. Следовательно, при самой счастливой торговле купец третьей гильдии может нажить в год 800 руб. Из них заплатит в казну и на земские повинности до 500 руб., ему остается на поддержание своего дома и семейства не более 300 рублей. Есть ли какая-либо соразмерность? Есть ли физическая возможность к свободному существованию, не только к торговле? Скажут, что обороты купцов бывают гораздо выше объявляемых капиталов, поколику они имеют кредит, но справедливо лиг в определении налогов основываться на кредите, который нередко служит паче к одному разорению, нежели к выгоде: ибо всякий доверитель на кредит предварительно рассчитывает свои собственные интересы, часто весьма для кредитующегося обременительные.

Известно всем и каждому, что умножение податей была необходимость, вынужденная чрезвычайными обстоятельствами. Известно также и то весьма, что в критическую минуту для Отечества россияне готовы были всем пожертвовать: не тяготились бы и теперь во время благодатного мира обогащать государственную казну исправным взносом тех же усиленных налогов, если бы торговля и промышленность были в цветущем и незыблемом состоянии. Но когда, напротив, с одной стороны, подрываются самые основания сих отраслей государственного богатства, а с другой - умножаются подати и взыскиваются с строгим преследованием, то нет физической возможности существовать купечеству, и, кроме всеобщего разорения, других последствий ожидать из того невозможно.

Обозрев наблюдательным, беспристрастным оком ряд событий с 1810 года с их последствиями для отечественной торговли, остается обратить внимание еще на один предмет не меньшей важности. В 1820 году для пользы торговли и промышленности открыт, государственный коммерческий банк с его конторами. Едва правительствующий Сенат незадолго пред тем опубликовал с подтверждением высочайший указ 1798 года против полагающих лихву сверх узаконенных шести процентов, как уже правительство и нашлось в необходимости назначить за ссуду из коммерческого банка 9% и доднесь продолжает взимать по 8%, чему нигде примера нет. В иностранных государствах банки довольствуются 3,5 и 4 процентами. Сверх того, пустив с самого начала в публику миллионы ассигнаций с полною свободою, вдруг после двух-трех подлогов со стороны злонамеренных людей, какие во всех сословиях всегда бывали, есть и будут, приняты осторожности сокращением кредита и, следовательно, стеснением окредитованных; ибо они принуждены были внезапно выбрать из оборота значительные суммы и произвесть платеж банку.

Ныне банк делает уже обороты свои большею частию капиталами, из общества изъятыми, и за всем тем в одной московской конторе до 12-ти миллионов лежит без движения. Таковое положение подобных учреждений не может споспешествовать торговле и промышленности, следовательно, и государственной выгоде; ибо нет ни одной политической экономии, в коей бы доказывалось, чтобы польза государства или правительства были различны и даже противоположны с пользами народа, то государство составляющего. Рассмотрим сей предмет еще внимательнее.

В обширной Российской империи, в коей 45 миллионов жителей, теперь находится в обращении ассигнаций или представительной монеты около 600 миллионов рублей. Итак, приходится менее 15 рублей на человека. Из сего следует, что при всяком скоплении в одних руках, например, 60 руб., трое должны не иметь ни копейки, разумея, что другие удерживают свою долю. Следовательно, если бы все богачи вдруг выбрали свои капиталы и положили в сундуки, то все другие сделались бы нищими, и всякое такое задержание по справедливости было бы похищением общественного благосостояния. Посему богачи имеют только право на получение важных сумм, которые между тем, вращаясь в обществе, составляют временное достояние многих тысяч людей - и, в существе, частное богатство ни в чем другом состоит, как в скорейшем, беспрепятственном обращении монеты - сей цены трудов, хлопот, ума, талантов, искусств и, словом, всех сил и способов человеческих. Всякий богат потому, сколько раз и за какое количество ассигнаций в год может, так сказать, подержаться.

Такое открытие ведет прямо к заключению, что банки государственные, особливо коммерческие, не что иное должны быть, как машины для ускорения сего денежного кругообращения, чтобы в нем, так сказать, не было ни малейшего застоя и чтобы одним желобом свободно вытекало то, что другим вступит в сей денежный бассейн. И как скоро банк не есть орудие для приумножения числительных государственных доходов, так скоро нет и надобности никакой полагать излишние тягостные проценты и сокращать, удерживать кредит.

Опыт доказал, что при случившихся обманах капитал банка ничего не потерпел и потерпеть не мог; да ежели бы и потерпел какой-либо убыток, то какой от этого существенный вред государству, что несколько тысяч бумажных денег остались в руках народа? И стоят ли подобные потери того, чтобы для предупреждения оных принимать меры осторожности, стеснительные для торговли вообще?

Наконец, дабы не упустить из виду ничего такого, что может относиться к благосостоянию коммерции и промышленности, надлежит упомянуть о торговле крестьян. По городовому положению дозволено было казенным крестьянам записываться в посады городов: а из помещичьих токмо отпущенным на волю вступать в мещане или купцы. Последующими указами 1797 года октября 21 и 1798 октября 22 предоставлено казенным и удельным крестьянам с надлежащим от начальства и от общества увольнением вступать в купечество. Соревную сему, помещичьи крестьяне занимались также торговлею, выходящею из пределов, сельским обывателям предписанных, употребляя к тому различные ухищрения и подлоги.

Наконец, высочайшим манифестом, 1812 года февраля 11 дня состоявшимся, как казенным, так и помещичьим крестьянам даровано равное особенное право производить даже оптовую торговлю без записки в гильдию. Между тем в сем манифесте в § 1 именно сказано: «Крестьяне, как казенные, так и помещичьи, не могут иначе участвовать в той торговле, которая исключительно присвоена купечеству, как на основании доселе существующих узаконений, то есть по временным довериям от тех лиц, кои имеют законное право на сию торговлю». Не видно, однако ж, чтобы крестьяне кредитовались на счет сих временных доверий, ни даже того, все ли они имеют таковые доверия от купцов или дворян, в гильдию записанных; ибо иначе нельзя разуметь слов: от тех лиц, кои имеют законное право на сию торговлю. Если же дающие им доверенности не обязываются за них ответствовать, то к чему существенно оные служат?

Спустя два года по издании упомянутого манифеста обнаружившееся помешательство при взаимных торговых обязательствах купцов с крестьянами было поводом к представлению господина министра внутренних дел о дозволении крестьянам выдавать и брать векселя, которые разрешено мнением Государственного совета, в указе 1814 года ноября 16 изображенным; чтобы торгующие крестьяне имели только право брать векселя на свое имя и передавать оные другим, но без возврата на себя, самим же обязываться векселями не позволено.

Но как никакая торговля не проводится без кредита, который везде признается душою коммерции, то торгующие крестьяне по самой обоюдной необходимости пользуются оным. Купечество верит и часто терпит от обманов, не имея права даже просить на обманувшего должника; между тем как сей последний своих должников купцов преследует всею строгостию закона. К сему присовокупить должно, что крестьяне по самой торговле, платя менее в казну, нежели купцы, пользуются совершенною свободою, между тем как те часто отвлекаются коронною и городского службою, конкурсами, опеками и тому подобными обязанностями.

Толь ощутительное неравенство прав служит немалым помешательством благоуспешному ходу внутренней торговли и может безошибочно почитаться истинным вредом оной.

Таковы суть настоящие причины упадшей нашей отечественной торговли и промышленности. Нельзя не согласиться, однако ж, что главнейшими и действительнейшими из них должны почитаться: всеразрешительная система или так называемая свобода торговли, допущенная тарифом 1819 года, и преобладание иностранцев, невозбранно преступающих права, дарованные им на торговлю в России. В течение трех лет тариф сей, пока успели осмотреться и оставить гибельное его наитие, то произвел для России, что никакими мудрыми мерами в 10-ть лет поправить невозможно, и если еще далее торговля и промышленность наши останутся в настоящем изнурительном и расстроенном состоянии, то последствия могут быть для Отечества нашего крайне бедственны.

Какими же верными средствами исправить сие государственное зло, чтобы промышленность и торговля могли быть восстановлены и доведены до цветущего состояния?

III. О средствах восстановить торговлю

На сей важный вопрос глас истинной любви к Отечеству, глас верноподданнического усердия к славе монарха и самого правительства, наконец, глас опыта всех времен и народов велит отвечать прежде следующею истиною.

Паче всего и прежде всего нужно принять непреложным правилом, чтобы обдуманные постановления правительства относительно коммерции и промышленности не были подвержены частым изменениям. Россияне всегда сохраняли и будут сохранять благоговейное повиновение велениям правительства, но доверенность есть чувство внутреннее; оно не вынуждается, а приобретается. Для каждого коммерсанта наипаче нужно то, чтобы он точно был уверен, что постановления его Отечества, на которых он основывает все свои расчисления, предприятия и обороты, были прочны и непоколебимы; иначе если он раз потерял от внезапного изменения сих постановлений часть своего достояния, то праведно преогорченный не может уже действовать с полною свободою - он связан, он страшится всего и ничему не доверяет. Тогда исчезает и взаимная частная доверенность, упадает кредит и прерывается неразрывная цепь беглого оборота капиталов.

Истина сия должна быть необходимо краеугольным камнем всех коммерческих постановлений, и тогда только можно будет ручаться за их благотворное действие, если притом они и в существе своем будут таковыми.

Приемля сие за основание для восстановления отечественной нашей торговли и промышленности, необходимо нужно:

A). Принять нестрогие, но верные меры к прекращению неумеренного и тайного ввоза иностранных товаров.

Б). Решительно стараться о размножении и усовершенствовании отечественных фабрик.

B). Исправить или отменить все те внутренние постановления и распоряжения, кои посредственно или непосредственно вредят успеху торговли и, наконец:

Г). Ограничить гибельное преобладание иностранцев.

А). Меры к прекращению неумеренного и тайного ввоза иностранных товаров

Чтобы действительно успеть в прекращении неумеренного и тайного ввоза товаров иностранных, других надежнейших средств нет, кроме следующих:

1) Должно, пересмотрев настоящий тариф с приглашением к тому российских природных купцов, составить новый, уже прочный, ограничив ввозные статьи такими только издельными иностранными товарами, которые по настоящему положению наших фабрик и промышленности вообще необходимо нужны. Произведения не обработанные могут быть невозбранно разрешены, как скоро в России нет подобных родом, качеством и добротою. Такой тариф должен быть составлен с тем уже, чтобы он был в отношении разрешения запрещенных оных товаров непоколебим по крайней мере 15 лет; но изменяем токмо одним запрещением вновь тех издельных товаров, которые е распространением и усиливанием наших отечественных фабрик будут уже не нужны и коих запрещение самое будет уже необходимо для поддержания и распространения подобной промышленности внутри Отечества.

2) Пошлина на все разрешенные товары должна быть самая умеренная, дабы, говоря языком коммерсантов, не стоило из чего хлопотать о тайном провозе. Правило ошибочное: чрезмерным возвышением пошлин умножать государственный доход, ибо при высокой пошлине всегда третья часть ее едва дойдет до рук казны. Опыт последних трех лет,, вероятно, доказал это: пошлины умножены вчетверо, а сбор оной вообще и на 200 тыс. не превзошел сборы предыдущих лет. Зато сколько же навезено товаров контрабандных, за которые Россия недешево, конечно, расплатилась.

3) Ограничив число самых таможен, необходимо дать таможенным чиновникам, особливо директорам, верное и достаточное, даже избыточное содержание и поставить правилом, чтобы без явного обвинения в злоупотреблении и без собственного желания их они не лишились мест. Примеры в иностранных соседственных державах доказывают, что там таможенные строго исполняют свою должность, именно оттого, что, во-первых, дорожат своим местом, доставляющим хороший кусок хлеба, и, во- вторых, уверены, что при честном исполнении должности они никак не лишатся сего куска. Там таможенные директоры часто хлопочут, чтобы место свое оставить своему сыну вместе с своею честию.

4) Всякое внутреннее преследование против контрабанды справедливость требует навсегда оставить; ибо оно производит в коммерции такое помешательство и расстройство, какое чума. Оно падает часто на невинных; оно водворяет страх и недоверенность: всякий боится купить такой товар, с которым вместо прибыли лишится всего и самого честного имени. Оно, наконец, подает повод преследуемым отбывать от платежа честным купцам под предлогом, что дела их были прекращены, товары опечатаны и прочее.

5) Чтобы при таковом прекращении преследования отнять у иностранцев возможность впустить еще новые партии своих изделий под старым клеймом, нужно ныне же, до открытия навигации, во всех городах Российской империи у всех купцов весь наличный товар в цельных штуках и початый перепечатать печатью Градской думы по фактурам самих хозяев, с которых копии доставить правительству. После чего, если уже где-либо окажется какой товар со старым таможенным клеймом, то оный конфисковать без всяких розысков, взыскивать штраф и предавать виновного суду. Чрез такое переклеймение товаров не только преградится подделывание клейм прежних лет, но правительство удостоверится по количеству товаров в невозможности, чтобы оный выписан был российскими оптовыми торговцами.

6) Восстановить частию узаконение Петра Великого о сборе пошлины при портовых таможнях ефимками, с тем ограничением, чтобы оная платилась при выгрузке кораблей с товаров, привезенных на продажу к порту, а которые будут выписываемы за счет российских оптовых купцов, за те оставить платеж пошлин, ассигнациями, дабы сии последние не были принуждены выписывать сию монету, переводя на курс, и тем вредить оному. Сим постановлением, во-первых, откроется паки тот источник, откуда Россия получала серебро, когда его не было собственного, а, во-вторых, иностранцы, будучи обязаны привозить с собою звонкую монету для очистки товаров своих пошлиною, будут поневоле ограничиваться в количестве сих последних; ибо не всегда с такою удобностию и в таком количестве приобретать могут ефимки, как русские ассигнации.

Многие утверждают, что приобретение звонкой монеты не нужно, ибо это тот же товар. Бесспорно товар, но только такой, с которым везде и все предпринять можно и который если бы и наклонял торговый баланс в пользу иностранцев, то при расплате они его же обеими руками примут назад. Блонды, линобатисты, кисеи, даже хлеб, железо составляют, без сомнения, верный капитал, но если надобно будет снарядить флот или двинуть армию, то капитал сей потребуется прежде всего обменять на деньги, а это не так легко.

Б). О размножении и усовершенствовании отечественных фабрик

Излишне объяснять, что сии же самые меры суть главнейшие из тех, какие служат к поощрению отечественных фабрик и промышленности вообще; но, сверх того, необходимо нужно, чтобы благотворное правительство продолжало оказывать существенные пособия к распространению мануфактурных заведений. Пособия сии должны быть, конечно, основаны на безошибочном расчете, и для сего-то именно необходимо нужно, чтобы в Москве, как сердце России, учредить Мануфактурный совет, при коем может составиться особое общество соревнователей отечественной промышленности, по примеру подобного любителей сельского хозяйства.

Цель сего общества должна быть та, чтобы, собирая сведения о настоящем состоянии и успехах отечественных мануфактурных заведений, содействовать оным советами, выпискою машин, мастеров и проч[ее], а сверх того, предстательствовать пред правительством о тех распоряжениях и пособиях, какие по усмотрению совета для поощрения промышленности вообще или для пособия какой-либо фабрике или мануфактуре в особенности будет необходимо.

Известно, что о сем предмете был уже представлен подробный проект его сиятельству господину министру финансов, и потому распространяться здесь почитается неуместным. Довольно заметить одно то, что лучший поощритель трудолюбия и промышленности есть выгода (интерес). Всякий трудится в надежде получить вознаграждение за свои усилия и неутомимость; нужно только, чтобы надежда сия была основана на верных и несомненных расчетах.

По окончании последней войны, когда победоносная российская армия возвращалась в недавно разоренные пределы своего Отечества и требовалось обмундировать оную, русские суконные фабрики были в бессилии, и англичане не упустили воспользоваться сим случаем. Ныне российские фабрики объявили готовность выставить такое количество сукна, какого едва ли на две армии не станет. Отчего же это? Секрет весь состоит в том, что благонамеренный и столько же благоразумный бывший председатель Суконного комитета в Москве ходатайствовал у правительства, чтобы деньги за поставляемые сукна выдавались немедленно и за неисправность не было бы строгого преследования и отлучения от поставок. Прежде фабриканты ставили сукна непосредственно в комиссариат, который, как бы по непреложному какому правилу, никогда не платя своевременно по силе контрактов денег, между тем без пощады преследовал фабрикантов за малейшее упущение с их стороны в исполнении обязанностей. Такие меры способны только разорять, а не поощрять отечественную промышленность.

Ныне многие и почти все суконные фабриканты должны понести убытки от того уже, что казне не нужно все то количество сукон, какое они, усилив новыми пожертвованиями действия своих фабрик, выработать и поставить надеялись. На подобные-то именно случаи существование в Москве Мануфактурного совета было бы весьма полезно; ибо, имея сведения о всех действиях фабрикантов, совет мог бы предупредить делателей армейских сукон, объявя им заблаговременно, что для сей одной потребности не нужно уже умножать числа станов, а кому то угодно, тот пусть умножает уже для выделки тонких сукон на продажу для Кяхты, если не желает остаться в явном накладе.

В заключение сей статьи нельзя умолчать об одном известном возражении против размножения в России фабрик, которое часто повторяют любители государственной экономии. Прежде нежели разводить в России фабрики, говорят они, надобно бы было исследовать, способна ли к тому Россия по своему естественному состоянию, не есть ли она скорее земледельческое государство? Не приводя дальнейших суждений и доводов, которыми обыкновенно подкрепляют сию гипотезу, можно и согласиться с тем, что России, может быть, более свойственно распространять земледелие и сельское хозяйство вообще, нежели думать о торговле своими мануфактурными изделиями, но доколе в пространном нашем Отечестве будут, с одной стороны, многолюдные губернии без земель, а с другой - обширные степные области без людей, доколе будет существовать шести-, восьмимесячная зима, большую часть которой крестьяне остаются без дела, до тех пор учреждение мануфактур и фабрик не вред, а истинную существенную пользу приносить будет нашему Отечеству и, следовательно, необходимо.

Чтобы знать выгоды нашего Отечества безошибочно, надобно ближе смотреть на все вещи: не по иностранным писателям и проектам, но по самой России судить о России.

Сколько тысяч народа приходят в одну Москву и Петербург на зиму, чтобы сыскать работу; настанет весна, и никого не удержишь - все уходят к своим пашням. Следовательно, работа на фабриках не может вредить хлебопашеству. Напротив, если бы даже одни заведенные с 1810 года мануфактуры существовали и не были разорена, то правительство не дошло бы, может быть, до той прискорбной необходимости, о которой выше упомянули. Если бы были подобные заведения в Смоленской, Витебской и Псковской губерниях, три года сряду посещенных свыше бедственным неурожаем, то помещики видели бы своих крестьян, пропитывающихся собственными трудами, и не были бы принуждены кормить их, закладывая имения и жертвуя последним своим достоянием.

Самое право торговли, крестьянам дарованное, доказывает, во-первых, что правительство не находит нужды удерживать крестьян при одном землепашестве, и, во-вторых, что многие крестьяне свободно могут оставлять свои земли, кои, вероятно, не остаются же впусте. Множество взрачных, мощных молодых людей из сего класса, тунеядствуя по многочисленным московским гербергам, так называемым ресторациям, харчевням и погребам, или сидя в квасных лавочках, или шатаясь по улицам с лотками, свидетельствуют собою, что у нас много крестьянских рук праздных, не занятых. Многим ли известно, что в Москве числится с лишком 25 т[ысяч] мещан, из коих едва ли две или три тысячи занимаются прямым своим ремеслом, каким по городовому положению должно. Большая часть промышляет шильничеством и озорничеством. Вообще это суть признаки государственной болезни, которая требует исцеления, но исцеления сего искать надобно в доставлении полезного занятия.

Наконец, присовокупим к сему, что цель учреждения и размножения фабрик не та должна быть, чтобы со своими изделиями тотчас вступить в состязание с коммерческими державами; но то единственно, чтоб не брать, по крайней мере, того у соседей, что есть или может сделаться дома, и не платить того иностранным работникам, что можно заплатить своим собственным.

Достаточно будет одного примера к убеждению в явной пользе сей цели. Китайская трава, чай, взошла в России в такое употребление, что может почитаться уже одною из первых необходимостей. Большую часть травы сей россияне выменивают на сукна, получаемые теперь паки от иностранцев и, следовательно, или платят иностранцам деньги, или отдают такой товар, за который дали бы они россиянам деньги, что все одно и то же. Но у нас и шерсть своя, и рук много; мы легко могли бы обходиться в сем случае без иностранцев, и за волну крымских овец своих велеть китайцам подавать Ван-дзун, Джу-лань или Моюкон и пить сколько душе угодно, не разоряя Отечество.

В). Об исправлении некоторых постановлений и распоряжений относительно к торговле

После того, что сказано выше о налогах, о Коммерческом банке и о торговле крестьян, не нужно, кажется, доказывать, сколь необходимо для блага торговли и промышленности исправление и самое отменение описанных постановлений и распоряжений правительства в означенных трех отношениях. Время удостовериться, что система одного токмо беспрестанного усиливания налогов без соображения с народными способами и возможностию столько же непрочна, как и вредна, и что все основанные на оной расчеты о приумножении государственных доходов столько же ошибочны, сколько кратковременны мнимые в том успехи. Итак, надлежит:

1) По ближайшем рассмотрении истинного положения российского купечества ограничить настоящие налоги и повинности, по крайней мере, столько, чтобы оные вообще, то есть как прямые, так и косвенные, не превышали 4-х процентов с объявленного капитала. Сие тем справедливо, что дворянство воспользовалось уже подобною милостию; ибо установленный в 1812 году сбор с получаемого дворянами дохода высочайшим указом, в 12-й день декабря 1819 года состоявшимся, отменен совершенно. Напротив, налоги на купечество умножены.

В сем отношении следует принять в соображение то, что уменьшение налогов, облегча купечество, даст повод и возможность войтить многим из мещан в 3-ю гильдию для избежания рекрутской повинности, а из 3-й переписаться во 2-ю для обширнейших и выгоднейших прав. Следовательно, уменьшение личных налогов вознаградится умножением числа капиталов.

Ныне, например, одно новое постановление о паспортах было причиною, что в Москве многие вышли из 3-й гильдии в мещане, ибо есть из них многосемейные, кои, состоя в одном капитале в числе 10-ти душ, имеют нужду все в паспортах и потому сделались обязаны заплатить с капитала за одни паспорта до 250 рублей, следовательно, с прочими налогами и повинностями около 740 руб[лей], что составит почти все 10 процентов с капитала, тогда как нет никакой возможности выручить оные из годового оборота.

2) Уменьшить число процентов за ссуду из Коммерческого банка, по крайней мере, хотя до пяти, и сего должно быть слишком достаточно. Сверх того, постановить правилом, чтобы не было в банке толь важных сумм без оборота; и потому выдавать оные свободнее, по крайней мере, тем лицам, которые известны со стороны коммерческих оборотов и предприимчивости или важностию своих мануфактурных заведений.

И 3) Торгующих крестьян, имеющих, как выше объяснено, важное преимущество пред купечеством, обращающееся к стеснению сих последних, уравнять во всем с оным. Таковое уравнение тем более будет справедливо, что самим дворянам право торговли не иначе дано, как с обязанностию, записавшись в гильдию, соблюдать все взаимные коммерческие постановления и участвовать во всех градских повинностях наравне с прочими одной гильдии купцами. Достигнуть сего уравнения весьма нетрудно. Стоит только казенных и удельных крестьян оставить по-прежнему при одной свободе вступать навсегда в мещане и вписываться в гильдии, на точном основании городового положения 139 и 92 статей и указов 1777 года 31 июля, 1797 года октября 21 и 1798 года октября 22. За силою сих законов по справедливости не было нужды давать им особое право на торговлю по свидетельствам, ниже для самих доходов: ибо, записываясь в купечество, они более платили бы, нежели теперь платят; а притом до ревизии продолжали бы платить также и крестьянскую подать.

Что касается до крестьян помещичьих, то с дозволения помещиков представить им право записываться по городам, где пожелают, во временные гости на основании 66 статьи городового положения с объявлением капитала по одной из трех гильдий без личных прав настоящего гильдейца, обывателя города. С тем притом, чтобы, во-первых, помещики, давая своим крестьянам письменные дозволения, законным образом засвидетельствованные означали в оных: имеют ли они какую недвижимую собственность и где именно, и ручались бы, что в случае исков за долги оную присваивать не будут и предоставят кредиторам.

Во-вторых, чтоб записывались гостем и, объявя капитал, они несли по смыслу 12-й статьи городового положения все купеческие повинности, кроме личных служб.

В-третьих, чтобы они так же имели по гильдии купеческие книги, векселевались уже от своего лица и в случае несостоятельности подвергались действию банкротского устава: ибо ни с какою справедливостию не согласно, чтобы они, в случаях завладения чужою собственностию и обманов, избегали бы законного преследования потому только, что они помещичьи.

Наконец, в-четвертых, чтобы, прекращая торговлю и отбывая От гостей города, они исполняли 129-ю статью городового положения, т[о] е[сть] объявляли бы о том городовому магистрату, расплачивалась бы с долгами и платили городу трехгодичную подать.

На сем основании торговля крестьян будет безобидна для купцов и, следовательно, не только вредна, но еще и полезна для торговли вообще умножением числа настоящих купцов. Впрочем, и самый доход казны чрез то не уменьшится, но еще умножится. Такое записывание во временные гости и гильдии в существе своем согласно с самим городовым положением, ибо в 92 статье именно сказано: «Дозволяется всякому, какого бы кто ни был рода, поколения, семьи, состояния, торга, промысла, рукоделия или ремесла, кто за собою объявит капитал, записаться в гильдии».

Сначала сия статья, как видно из указа 1790 года ноября 27-го июня, была точно принята в настоящем обширнейшем смысле, и но Москве несколько дворян записались в гильза, но за означенным указом по толкованию московских прокурора и стряпчих, сей смысл ограничен в теснейшие пределы; и дворян велено выписать из гильдий. Ныне же, когда в торговле все сословия, кроме духовенства и служащих, участвовать могут, то означенная статья коренного закона может и должна вое приять настоящее своя значение и силу.

Г). Об ограничении преобладания иностранцев

Напоследок, относительно преобладания иностранцев, хотя средства к ограничению их не так верны, но, по крайней мере, они могут несколько обуздать их и тем уже принесут значительную государству пользу. Средства сии суть следующие:

1) Надлежит пояснить закон, чтобы впредь иностранные фабриканты и негоцианты для продажи внутрь России товаров своих не присылали, но или бы продавали в портах, как узаконено в положенный срок, или бы присылали по выписке за счет российских купцов, имеющих право оптовой заграничной торговли.

2) Если после сего откроется нарушение такового постановления, то уже товары должны быть конфискованы и с виновными российско-подданными поступлено по всей строгости законов, а иностранным купцам не должно уже оказывать никакого удовлетворения за потерянный товар.

3) Подобным образом никакие претензии иностранных купцов на российско-подданных за присылаемые от них на комиссию товары впредь не уважать и не удовлетворять и при случаях банкротства российских купцов иначе иностранным кредиторам их уплаты не делать, как по векселям и счетам, законно никакому сомнению не подлежащим.

4) Подтвердить о строгом наблюдении со стороны полиции, чтобы никто не осмеливался открывать конторы под фирмою компаний, не исполнив повеленного высочайшим манифестом 1807 года относительно объявления магистрату и градской думе о составе товарищества.

Вероятно, что и при сих мерах искусные оборотливые иностранцы найдут новые средства к подлогу, но дальнейшие против сего предосторожности были бы уже стеснением для самой торговли и, следовательно, более бы принесли Отечеству вреда, нежели пользы.

IV. Заключение

В заключение всего долг беспристрастия заставляет сознаться, что укоризна некоторых чужелюбцев, делаемая российскому купечеству в недостатках просвещения, а с тем вместе и того благородного духа предприимчивости, коим отличаются иностранцы, не совсем без основания. Господа сии правы. Но то же беспристрастие велит сказать, что и купечество наше не совсем виновато, ибо совершенному развитию коммерческого духа и способностей россиян есть преграда, которая пребудет непреодолима, доколе продолжится ее существование.

Преграда сия состоит в недостатках, какие скрываются в нашей гражданственности и в самих коммерческих правах. От этого молодые, образовавшиеся люди из купечества получают отвращение от состояния отцов своих. Они спешат выйти из оного, сделавшись студентами или вступая в службу; дабы приобретением классных чинов обеспечить себя в будущности от тех неприятностей и самого унижения, в каком, оставшись купцами, легко могут быть, если случайно и невинно лишатся своего капитала.

Таковы наши гражданские законы, что все права, облагораживающие некоторым образом купца, приписаны его капиталу, а не особе гражданина, чему едва ли есть где-либо из благоучрежденных государств пример. Скажут, что личность и собственность каждого мещанина довольно ограждена городовым положением. На это можно отвечать, что о силе и пользе государственных узаконений не по тому должно судить, как они написаны, а по тому, как исполняются и какое действие в обществе производят.

Если внимательно взглянуть на настоящее положение наших мещан, то оно ближе подходит к состоянию жидов в Германии: известно, что сих последних утесняют там безответственно, оскорбляют ненаказанно и презирают как бы по долгу, и между тем их же укоряют, что они не имеют понятия о честолюбии и все обманщики, мошенники, плуты!

У нас были и, может быть, есть из купечества люди предприимчивые, которые могли бы выйти из тесного круга домашней торговли и вступить в состязание с иностранными негоциантами; но непрочность коммерческих постановлений связывает руки, а бывшие примеры с другими убеждают отказаться от полетов и пресмыкаться. Весьма недавно известные архангелогородские купцы Поповы делали честь российскому купечеству своею иностранною коммерциею. Имели богатство, множество кораблей, связи с лучшими торговыми домами в Европе и теперь разорились.

Пусть мужи, издающий уставы, дозволят одному из сих русских аргонавтов побеседовать с собою с такою же непринужденностию, с какою пользуются этою честию иностранные парфюмеры; пусть убедят, чтобы он со всею искренностию рассказал об истинных причинах своего разорения, то увидят такие, которых, конечно, не встретил бы он никогда, если бы был англичанином, французом, американцем, шведом и даже пруссаком.

Итак, желая чистосердечного и бескорыстного истинного блага своему Отечеству, не укорять и презирать российское купечество и гражданство вообще следует, но войтить со всею внимательностию в настоящее положение оных и спасительными благовременными исправлениями сокрывающихся недостатков в законных постановлениях стараться возвысить дух своих соотечественников, воссодействовать развитию их способностей, поощрить к смелой, безбоязненной деятельности и чрез то открыть лестный путь к соревнованию с иностранцами на поприще всемирной торговли.

Вот чего имеет право ожидать нация, недавно толико мужеством и любовию к Отечеству препрославленная, и ныне - изнеможенная.

Какой наблюдатель не видит, что у нас многое, подобно гражданственности, вдруг начато и не кончено. Посему-то известный Дидрот, взглянув на Россию, безошибочно сказал: «Жаль, - это прекрасный плод, который гниет, не достигнув надлежащей зрелости». Но есть еще способы отвратить сию гнилость: они в руках мудрых!

ИРЛИ. Ф. 523. № 70 (арх. Маркова). Л. 1-36 об. Архив графов Мордвиновых. СПб., 1902. Т. 6. С. 357-393.