К ИРКУТСКОМУ ЛЕТОПИСЦУ ПОЯСНЕНИЕ.
ЗАПИСКА О СИБИРИ
Петровский каземат. 1834 г.
Апреля 28 числа
Многоуважаемый мною, почтеннейший Алексей Петрович!
Вы желали знать от меня: кто за кем с открытия Иркутской губернии начальствовал в ней. Мне показалось, что я плохо бы удовлетворил вашему любопытству, если бы представил вам голый список имен и прозваний этих господ, а потому не мог воздержаться, чтоб не сказать вам хотя кратко, что знаю о каждом из них. Не обманитесь: не подумайте найти интересный, завлекательный рассказ. Я взялся бы не за свое дело, нет, я скажу вам просто и, может быть, без связи только то, что в обрывках сохранилось в ослабевающей моей памяти. Прежде я знал многое: чуть не родился в Сибири, жил долго, жил не без толчков и потому не без оглядки; сверх того, по некоторому случаю имел многие бумаги Иркутского архива в своих руках... Но вот я начинаю рассказывать.
Вам, конечно, известно, что Иркутская губерния восприяла свое отдельное от Сибирской губернии существование с 1765 г., и с того времени управляли ею губернаторы по наказу Петра Великого, имея при себе одно присутственное место - губернаторскую канцелярию. Из сих губернаторов два оставили по себе память: Немцев и Кличка. Первый не был настоящим губернатором и в самых бумагах назывался: «со властию губернаторскою бригадирского ранга Немцов». Он прославился здесь особенно по случаю арестования сумасбродного Нарышкина, возмутившего Нерчинский край: обстоятельство, описанное с довольною точностию в романе г. Калашникова «Дочь купца Жолобова».
Не останавливаясь на сем, я упомяну только мимоходом, что рассказы о Нарышкине имеют связь с преданиями о несчастном митрополите Арсении Ростовском, погребенном в Верхнеудинске. Кличка Франц Николаевич был, если не ошибаюсь, последний губернатор пред открытием наместничества. Он оставил по себе память как человек умный, благонамеренный и весьма деятельный, Существующий в Нерчинске «Кличкинский рудник» в честь его получил это название*.
В 1783 году последовало в Иркутске открытие наместничества. Первым наместником иркутским и колывановским был Якоби, генерал-поручик; губернатором при нем - Ламб, генерал-майор. По странной, конечно, игре случая тот и другой - Иван Варфоломеевич. Может быть, не найдете лишним, если я припомню, что губерния в это время была разделена на четыре области: Иркутскую, Нерчинскую, Якутскую и Охотскую и в каждую назначен комендант области полковник, а в Иркутскую - обер-комендант** генерал-майор; помню и фамилию - Блюм. Все это чиноначалие просто деспотствовало.
Объезды охотского коменданта Козлова-Угрейнина по своей области долго воспоминались в Камчатке под именем «собачьей оспы». Сам Якоби был сатрап- сибарит. Одно осталось по нем в памяти иркутян: пышно, весело жил. Конец его вы знаете: чуть не десятилетие томление под судом. Дело кончилось ничем, но зачернило сибиряков во мнении правительства и чуть не в мнении всех россиян. Слова высочайшего указа слишком были громки, разительны. Он так начинался: «Читано перед нами несколько тысяч листов под названием сибирского, якобиевского, дела, из коего мы ничего иного не усмотрели, кроме ябеды, сплетен и кляуз, а потому...» и проч. Словами этими положено клеймо на сибиряков, за которое они впоследствии дорого поплатились; кто знает, может быть, и теперь поплачиваются. Горе отдаленной провинции, ежели правительство между ею и собою поставит оплот предубеждения! Какая истина, какая невинность может быть уверена, что глас ее за сим оплотом не покажется ухищренным воплем ябеды? Но - не наше дело; притом же это ведь давно прошедшее.
*Кличка учредил домашний совет из лучших граждан, собираться к нему в неделю раз, а по экстренности и более; совету поручал ссорившихся граждан примирять, поэтому в городовом магистрате не было дел. Учредил губернскую библиотеку. (Примеч. В.И. Штейнгейля.)
**Прежде был бригадир, он, кажется, здесь и умер. Блюм на его место поступил. (Примеч. В.И. Штейнгейля.).
Ламб оставил по себе воспоминание как человек добрый, честный и бескорыстный. Вместо Якоби поступил Иван Алферович Пиль, также генерал-поручик. Ламба сменил Михайло Михайлович Арсеньев. Сей последний был добрый москвич, хлебосол, но губернатор слабый; имел большое семейство и кончил жизнь в Иркутске в 1791 году. Место его занял генерал-майор Нагель, только что окончивший переговоры с китайцами на Кяхте по случаю бывшего тогда с ними разрыва. Здесь позвольте мне сделать небольшое отступление. Обстоятельство это напоминает мне человека, которого память близка моему сердцу.
Разрывы с китайцами были очень часты, так что с 1744 года по 1792, в течение 48 лет, кяхтинская торговля десять раз была прекращаема по причинам совершенно вздорным, чтоб не сказать более, и если счесть время бесторжия, оно составит 15 лет и 7 месяцев с днями. С Нагелем в последнем соглашении с китайцами участвовал чиновник коммерц-коллегии Вонифатьев, который и остался директором кяхтинской таможни. С того времени ворота кяхтинские уже не запирались. Вонифатьев пробыл директором 24 года; умер в Москве, оставил по себе двенадцать рублей с полтиною! Вещи сами собою объясняются. Вонифатьев был мой тесть: я промолчал бы, если б истина не позволяла сказать того, что служит к его чести. Обращаюсь к предмету.
Пиль был человек строптивый, капризный и вообще в Иркутске нелюбимый; имел своих тварей и допускал неправосудие; одним словом, память его не совсем чиста. По восшествии на престол Павла I, с уничтожением наместничества, он был сменен, а на его место прислан уже военный губернатор Штрандмант* - добрый старик и, как военный человек, не знаменитый администратор: дела, однако ж, шли, как это и часто бывает.
*Фон Третрен. (Примеч. В.И. Штейнгейля.)
С Нагелем был другой конец. Вследствие какого-то доноса за ним прискакал фельдъегерь: название это только тогда сделалось известным в России и наводило ужас. Можете легко представить состояние бедного Нагеля, везомого на перекладных в С.-Петербург. Привезли; представили государю; он ждал разрушения. Не то судьба ему готовила. Государь, гневно, но пристально взглянув на него, спросил:
- Не тот ли ты Нагель, который в таком-то году служил в таком-то гусарском полку?
Услышав утвердительный ответ, он бросился на него, обнял и сказал:
- Я знаю тебя: ты честный человек, на тебя солгали! - Поздравил генерал-лейтенантом и назначил военным губернатором в Ригу, а при расставании на дорогу пожаловал орден св. Александра Невского. В Иркутск на место его губернатором прислан был Николай Иванович Репьев, человек честный и весьма добрый.
Старик Штрандман, помнится, не пробыл и двух лет в Иркутске. На смену к нему приехал генерал от инфантерии Борис Борисович Леццано, переведенный из Архангельска. Леццано был человек гордый, надменный и сух в обращении, но был честен, добр и бескорыстен в полном значении слова. Он облегчал участь несчастных, которые толпами ссылались тогда в Иркутск, и впоследствии при перемене правительства был за них ходатаем и, что важнее, ходатаем не безуспешным: через его многие увидели свой кров родной! Вы удивитесь, вероятно, если вам скажут, что Леццано дурно кончил: он выехал из Иркутска, чтобы предстать пред судом »Сената. Для пояснения сей странности необходимо знать обстоятельства того времени.
В царствование государя Павла I в Иркутской губернии, как почти во всей России, происходило необыкновенное движение. По проекту князя Гагарина последовал высочайший указ: собрать по всей России в зачет рекрутов десять тысяч человек и послать в Сибирь для заселения. Повеление исполнили прежде, нежели было приведено в известность: где и как и чем селить? Губерния наполнилась негодяями, нищими: начались воровства, убийства, разбои.
По другому высочайшему повелению в Иркутске сформирован Сомова гарнизонный полк и отправлен в Камчатку - для защиты от мнимого нападения испанцев. Это обстоятельство повлекло за собой усиление действий по комиссариатской и провиантской частям, чрезвычайные доставки в укрепление Охотского порта и разорение якутов. В это же время положено в Иркутске основание суконной казенной фабрики, зависящей от комиссариата, коего начальником был генерал-майор Новицкий - человек умный, грамотный и тонкий, чтоб не сказать пронырливый.
В этом положении дел застала Леццано катастрофа, изумившая всю Россию... Он обратился к новому правительству с представлениями. Во избежание затруднительного продовольствия Камчатского полка он дал мысль сделать из него «ландмилицию». Это опробовано, назначены суммы, начались доставки земледельческих орудий и скота; возились с этим еще лет шесть - и бросили. Он требовал особого чиновника для расселения присланных в зачет рекрутов; прислали тотчас генерал-майора Лабу, который только что высмотрел места и не поселил ни одного человека. Для устранения побегов и разбоев Леццано представил, чтобы суконную Тельминскую фабрику перенести на остров Ольхон. Новицкий протестовал против этого и дозволил себе весьма неосторожные выходы и насчет управления Леццано вообще.
В это же время по проекту вице-адмирала Фомина замышляли перенести Охотский порт на р. Алдаму и потому прокладывали туда от Якутска дорогу посредством каторжных, которые бегали и грабили купеческие караваны, идущие в Охотск. Один из них, по прозванию Баратаев, бывший некогда, князем и офицером, с шайкою занял и разграбил городок Жиганы и уже во льдах, при устье Лены, застигнутый воинскою командою, пал от восьми ран, как герой. Донесение об этом не могло быть приятно правительству, и, как обыкновенно, все надобно к чему-нибудь приписывать, это приписали к слабости.
К довершению, граждане иркутские жаловались на Леццано: им не понравилось, что он воспретил сеять в городе табак, и велел перенести табачные плантации на городскую землю, в окрестности города, а внутри дозволил и даже поощрял разводить огороды с овощами и, сверх того, приказал лучшие проспекты в Иркутске обсадить березками. Последнее обстоятельство было представлено в виде отяготительного налога для жителей. Результат всего этого был тот, что прислали сенатора Селифонтова обревизовать Иркутскую губернию и разобрать Леццано с Новицким.
Для вас, надеюсь, весьма будет понятно, если скажу коротко, что Селифонтов не сошелся с Леццано и взял сторону Новицкого. В первое воскресенье при собрании всех чиновников и лучших граждан Новицкого позвали в кабинет сенатора, и через десять минут Селифонтов сам вывел Новицкого в Анненской ленте и велел поздравлять кавалера! Случай редкий, если не единственный, по крайней мере в царствование Александра. Это обстоятельство понято было как объявление явной войны Леццано, и тогда ленивый только не жаловался. Селифонтов представил, что Иркутская губерния в таком бедственном положении, что без слез взирать на нее невозможно. Разумеется, что Леццано тотчас удален был от должности и место его поручено временно генерал- лейтенанту Лебедеву. Между тем в Иркутске вместо Репьева давно уже был другой губернатор, Толстой, человек самый незначительный.
Селифонтову велено было представить: какими мерами думает он исправлять положение Сибири? Его мнение состояло в том, чтобы, разделив Сибирь на три губернии, соединить ее под управлением одного генерал-губернатора, облеченного особенною высочайшею доверенностию. Теперь настал вопрос: кого же облечь этой доверенностию? Ответ сам собою представился: кого же лучше, как не того, кто плачет о Сибири!.. Итак, Селифонтов назначен генерал-губернатором, и повелено открыть Томскую губернию. Это происходило в 1803 году. Губернатор для Иркутска дан был ему на выбор: он привез с собою Картвелина.
В инструкции, высочайше данной Селифонтову, один пункт особенно замечателен: в нем сказано, что «по духу ябеды, издавна (вспомните Якоби) замеченному между сибирскими жителями», ему дается полная власть всех тех, которые, имея беспокойный характер, влиянием своим на общество могут препятствовать благонамеренным действиям правительства: ссылать в отдаленнейшие места, где беспокойство их не может быть вредно. Разумеется, что копия с этой инструкции прежде была получена всеми местными начальниками и присутственными местами во всей Сибири, нежели узнали о выезде Селифонтова из Петербурга.
*Лебедев любил пунш и вино и «вся яже к тому есть». В это время посещал Иркутск умный генерал Штренгпортен с Бенкендорфом, своим адъютантом, теперешним графом. Первый изумился, каким людям иногда вверяют отдаленные провинции! (Примеч. В.И. Штейнгейля.)
Явился, как вице-рой, все пало ниц и безмолвствовало! Чувствую, что любопытство ваше подстрекается скорее узнать: как начали поправлять бедствующую Иркутскую губернию! В самом деле, это чрезвычайно интересно, и вы сейчас узнаете. Но позвольте наперед сказать несколько слов о приезде Селифонтова в Иркутск и о жизни его тут, которая была истинным соблазном. Сначала он приехал один, с сыном своим Павлом Ивановичем, но вскоре, в то самое время, когда его жена с прочим семейством прибыла в Тобольск и по его распоряжению осталась там жить, наперсница его, мадам Бойе с дочерью, приехала чрез Ишим в Иркутск и остановилась в генерал-губернаторском доме. Отношения сей матери и дочери к отцу и сыну недолго оставались двусмысленными. Тотчас догадались, чрез кого надобно обделывать дела, - и обделывали, что хотели и как хотели.
Вот вам и поправление. Мало этого, я добавлю: Селифонтов привез с собой правителем канцелярии коллежского советника Бакулина, сибирского и, если не ошибаюсь, ишимского уроженца, человека весьма «делового». Бакулин захотел хозяйничать в губернии и сумел это сделать. Всю Сибирь они разделили на частные комиссарства; определение комиссаров предоставили себе и поставили их в прямое соотношение с генерал-губернатором под предлогом отдаленности мест, требующих скорейших распоряжений. Обеспечив, таким образом, зависимость комиссаров, они без околичностей назначали, сколько следовало заплатить за определение в такое или другое комиссарство, и не забывали сменять тех, кои думали отделываться «одним кушем». В это же время случилось, что один из секретарей Селифонтова Белявский - человек «смышленый» и большой проказник, которого я после лично узнал, когда он был в Новгороде губернским прокурором, написал к одному из комиссаров:
«Государь мой, покорно вас прошу на прилагаемые при сем якобы деньги купить для меня и прислать как можно поспешнее хорошую кунью или рысью шубу и проч.»
Шутливое было время!.. Однако ж оно не понравилось Картвелину. Селифонтов в нем ошибся: он не поладил с его Бакулиным и попросил увольнения на первых, так сказать, порах. На губернаторство приехал честный моряк Корнилов, лично известный по Галерной гавани, в коей он был начальником, государю. Вы, верно, догадаетесь, что и этот не сошелся с Бакулиным и, следовательно, с Селифонтовым. У них доходило до публичной разбранки, и, конечно, Корнилову было бы дурно, если бы не подоспело посольство графа Головкина.
Вам, конечно, известно, что графу Головкину поручено было, в проезде до границы Китая, обращать внимание на состояние губерний, по тракту лежащих, и доносить правительству, что заметит дурное. Как Леццано по надменности своей не захотел кланяться Селифонтову, так точно этот в качестве полномочного вице-роя не оказал приезжему гостю особенного уважения. С первой встречи заметили между ними сухость. Напротив, Корнилов старался привлечь на свою сторону не только посла, но и его свиту.
Жена Корнилова, Александра Ефремовна, урожденная фон дер Флит, была весьма любезная, ловкая, гостеприимная женщина. Вообще семейство Корнилова показалось посольству весьма любезным, и кавалеры, как говорили в Иркутске, «живмя жили» в губернаторском доме. После, когда Корнилов выехал из Иркутска с долгами, повторяли, что он «прожился на посольстве». Как бы то ни было, верно то, что Александра Ефремовна успела передать свите графа всю, как говорится, «подноготную» о Селифонтове, и граф всякое утро получал верный отчет обо всем, что там слышали. Последствие оказалось вскоре.
Едва граф Головкин отправился в Китай, Селифонтов поехал для свидания с семейством в Тобольск, дав обещание иркутянам вскоре воротиться. Прожив несколько месяцев в Тобольске, он и действительно думал уже о возвратном пути, как вдруг последовал высочайший указ об увольнении его от службы и о запрещении ему въезда в столицы.
Вы, вероятно, знаете, что Селифонтов невдолге окончил жизнь в своих ярославских деревнях вследствие паралича. Не буду делать суждений, но вы, конечно, при сем случае обратитесь мыслию к поступку его с Леццано. Последовало назначение нового генерал-губернатора И.Б. Пестеля с тою же инструкциею, но еще с большею существенною доверенностию. Это случилось в начале 1806 года.
Пестель, как он сам рассказывал, не соглашался принять это поручение иначе, как с условием, чтобы Трескина дали ему губернатором в Иркутск. По московскому почтамту он имел его своим помощником и знал его, как думал, совершенно. Корнилов представлял в этом затруднение; но доложили, что он сам просится в Тобольск, и потому государь согласился и на перевод Корнилова, и на определение Трескина. По приезде в Иркутск при первой встрече с чиновниками Иван Борисович рассказал им вместо приветствия следующее: «Когда государю императору угодно было назначить меня в Сибирь генерал-губернатором, то первая моя всеподданнейшая просьба была, чтобы переменить здесь белые воротники. Я был в Вятке на следствии: там тоже белые воротники, и все наголо ябедники! Хе, хе, хе!» Он имел привычку язвительно смеяться несколько в нос. Слышавшие смекнули челом и почесали только в затылках. Вы знаете здешнее: «Чего станем делать?» Это было для них прелюдиею будущей драмы, которую готовились разыграть на сибирской сцене!
Пестель побывал в Кяхте и. обозрев Нерчинский край, отправился в 1807 году в Тобольск и зимою на 1809 год уехал в Санкт-Петербург, откуда уже не возвращался. В Иркутске он оставил действовать Трескина на основании инструкции своей, с полною свободою и властию. Расставшись в Тобольске с губернатором Корниловым и с вице-губернатором Штейнгейлем, моим дядею, как нельзя лучше, по приезде в Санкт-Петербург на обоих он сделал представление, вследствие которого они преданы суду Сената. Место Корнилова получил зять Пестеля, фон Брин. Поступок вообще не весьма чистый. Корнилов и Штейнгейль впоследствии оправдались, но огорчения свели последнего преждевременно в гроб. В это же время предан суду генерал-майор Куткин, начальник тобольского провиантского депо.
С ним поступали с неимоверною жестокостию, содержали под стражею, лишив сообщения с семейством; имение, прежде начета, все описали. Дочь его от слез ослепла, а он умер под стражею. Жалоба Куткина министру юстиции ходила в списках по всей России. Когда дело Куткина, при всех натяжках, кончилось, оказалось, что он подлежит взысканию 275 рублей за неправильную выдачу прогонных денег одному комиссионеру. На провиантских и комиссариатских чиновников по всей Сибири открыто было гонение, как на жидов, и продолжалось до тех пор, пока обе части не «сделались подчиненными гражданскому начальству и когда на все места посадили, как говорится, своих. Вы скажете: и это не чисто? Не буду спорить. Дела сами говорят.
В Иркутске отдали под суд бывшего председателя уголовной палаты Горновского, человека умного, философа по образу жизни, имевшего многих почитателей в городе. Это называлось «партией» - все принадлежавшие к партии терпели равное гонение. Борьба с Горновским кончилась его смертию. Eгo не могли сломить. Для планирования улиц началась ломка обывательских домов. Граждане заговорили. Тогда в обществе купеческом в Иркутске первыми считались дома Сибирякова и Мыльникова. Первый был головою и крепко стоял за общество. Осмелился жаловаться министру на притеснения. Жалоба отослана к Пестелю, а от него к Трескину.
Кончилось тем, что на основании того пункта инструкции, о коем я вам выше упомянул, Сибиряковых одного брата сослали в Нерчинск, другого - в Жиганы; а Мыльникова - в Баргузин. Двое из них были первостатейными купцами: это не помешало. Все они вскоре в ссылке этой умерли. Преследовали также купца Киселева, человека умного и пылкого довели до сумасшествия, то есть посадили в сумасшедший дом, из которого он без вести пропал. Это осталось загадкою, которую, впрочем, не нашлось Эдипа разгадать. Управившись с головами иркутского неугомонного общества, заставили выбрать головою Саватеева, который был уже совершенно «покорнейшим слугою».
По Сибири во время Селифонтова был знаменит откупщик коммерции советник Передовщиков. При торгах на четырехлетие, с 1807 года, он взял пол-России и всю Сибирь на откуп. Об окончании торгов долго не получали сведений, а год приходил к окончанию. Это заставило губернатора (по частным известиям, что откуп останется за Передовщиковым) решиться допустить к торгам в казенной палате уездных откупщиков на основании прежней доверенности, какую имел от Передовщикова его поверенный. Только что это успели сделать, приехала с новою полною доверенностию жена Передовщикова. Руководимая купцом Киселевым, о судьбе которого я поспешил вам сказать, она формально протестовала против действий губернатора. Отсюда ссора и вражда непримиримая. Ее, однако ж, принудили подтвердить заключенные в палате условия, заставив уездных откупщиков сделать надбавку, и не прежде выпустили из Иркутска. Как женщина, она выехала с угрозами, хвалясь «связями» своего мужа.
Трескин не захотел дожидаться их нападения. Представился случай*; полетел нарочный в С.-Петербург, и Передовщикова под строжайшим арестом привезли в Иркутск, где содержали его еще строже и судили в палате (в которую для сего прикомандированы были особые члены, «доверенность заслуживающие») - по ночам, начиная заседания в 9 и 10 часов вечера. При первом приступе начли на него 600 тысяч; потом, когда жена обеспечила в сенате эту сумму векселями, еще насчитали 400 тысяч рублей. Короче, статью обработали так хорошо, что Передовщиков из суда прямо поехал в каторжную работу, в Нерчинск! Подробности этого преинтересного эпизода заняли бы столько же листов, сколько я исписал уже, и потому умалчиваю о них; скажу только - для романиста они сущий клад. Во время этих гонений, которые Продолжались лет шесть, напали также на одного ничтожного чиновника Петухова, бывшего при Селифонтове где-то комиссаром. Его описали и на основании «сподручного» пункта инструкции без суда сослали в Туруханск.
*Обретение, как неких мощей, книг Откупщиковых в кирпичных сараях. За неделю пред тем они были выкрадены из конторы откупщика. (Примеч. В.И. Штейнгейля.)
Жена его, молодая женщина, в отчаянии ходила к губернатору; была почти выгнана; жаловалась не только людям - стенам, но те и другие равно были невнимательны. Не стоило бы упоминать об этом деле, если бы последствие не заслуживало особого внимания. Петухов был «грамотей», и, следовательно, при первых его жалобах министрам был представлен от местного начальства как обыкновенный сибирский «ябедник». Несмотря на это, он нашел случай из Туруханска написать к Балашову - министру полиции, и тот жалобу его представил государю. Что же вышло?
Вообразите, что правительство признало справедливым взять Петухова под свою защиту от «притеснений» Пестеля и, чтобы избавить его от дальнейших преследований, высочайше повелено дать Петухову место в Архангельске. Но бедный Петухов от долговременного страдания немножко свихнулся: занялся исчислением, с удивительною подробностию, пространства и вместительности Ноева ковчега! И этот гигантский труд, с планом, посвятил государю - «яко дань верноподданнической благодарности» за избавление от Пестеля, кажется, он умер в ожидании великой награды и славы. Я видел его в 1824 году в Москве, и он был истинно жалок.
Ужасными мерами уничтожения непокорных при Неограниченной доверенности высшего начальства к представлениям Пестеля, или все равно Трескина, в Иркутске, наконец, все части попали если не в формальную, по крайней мере, в политическую зависимость от губернатора. Не исключается из сего даже военная часть. Начальник гарнизона, начальник артиллерии и инженерные офицеры - все сделались покорные слуги, преданные начальству.
Вы, может быть, скажете: по крайней мере, духовная часть осталась независимою? Нет, и ее держали в руках. Вот как это случилось: по поводу весьма соблазнительной истории, какую иркутские семинаристы сделали с своим ректором архимандритом Иакинфом, известным нынешним ориенталистом, он перессорился с архиереем Вениамином и написал на него донос, обвиняя его в симонии. Это случилось еще при Селифонтове.
Святейший синод архимандрита Иакинфа перевел в Тобольск и наложил на него «запрещение», а поступок архиерея предоставил исследовать духовногражданской комиссии, иначе сказать: отдал пастыря на суд овцам. Исполнение этого подоспело ко времени Трескина. Как человек умный, он не упустил случая дать архиерею заметить, что от него зависит смять его или удержать его на ногах. Трескин назначил в комиссию с гражданской стороны «деловых» людей и точных исполнителей своей воли. При открытии комиссии они потребовали и настояли, чтобы архиерей явился в присутствие как ответчик.
Смешно было видеть, как тогда сами же чиновники рассказывали, что священники, которые при входе архиерея сидели как на иголках, показывали ему, что рады бы встать, но угрозы гражданских членов комиссии удерживают их. Для архиерея это было крайнее унижение. Он, смирился, и Трескин над ним сжалился; но зато нещадно показывал, какое влияние на него имеет. В торжественный день, например, архиерей вышлет говорить проповедь, а Трескин пошлет городничего в алтарь сказать «не надо» - и налой тотчас унесут. Все это видят и дивятся! И чего он с ним не делал? Заставлял даже приезжать в маскарады и любоваться фарсами масок, которые пред ним плясали... Зато комиссия следственная действовала уже так медленно, что бедный Вениамин успел умереть, прежде нежели дождался обвинения или оправдания.
Говоря о гонениях, я с намерением умолчал о смене и арестовании камчатского коменданта Кошелева и охотского начальника Бухарина, ибо это сделано было истинно ко благу тех отдаленных стран. Оба эти начальника просто неистовствовали в вверенных им областях, а последний к тому грабил без зазрения совести. Бухарина генерал-губернатор решился сам сменить, ибо на все его отношения к морскому министру Чичагов находил, что нет достаточных причин утруждать государя императора всеподданнейшим докладом; а это значило просто, что Устимович, правитель канцелярии министра, был «с руки» Бухарину.
Изо всего, что я сказал, вы ясно видите, что Пестель и Трескин строго держались истины: «Кто не за нас, тот против нас»; а кто против, того надобно душить... и душили, как говорится, в гроб. Все, что с этой стороны можно сказать в их извинение, так разве одно то, что в них было некоторого рода предубеждение, на благонамеренности основанное: они боялись, что без сильных мер и без введения во все места людей преданных и, как говорится, надежных не успеют ничего путного сделать для Сибири. По крайней мере, я неоднократно слышал подобное суждение из уст Трескина.
Ни Пестеля, ни Трескина нельзя назвать злыми людьми. Они, кажется, по совести думали, что душат негодяев, злодеев, ябедников «для блага целого края». Еще более можно бы было им в этом поверить, если бы люди, ими избираемые и покровительствуемые, были строго честны и благонамеренны; или, если бы, в противном случае, они их равно не щадили, но вот беда, что в этом отношении приходится Крылова вспомнить:
Все знаю я сама,
Да эта крыса мне кума!
Теперь время взглянуть на Трескина как на администратора. По внутренним беспорядкам он застал губернию точно в таком же положении, в каком была при Леццано: шатающиеся повсюду посельщики; везде и в самом Иркутске - грабежи, убийства; по дорогам - разбои; в судах - медлительность; по присутственным местам - крайнее запущение дел; большой московский тракт походил на проселочную дорогу, в Нижнеудинском уезде проезжающего лесом сучья били по глазам. В первый самый год он очистил Иркутск от всех праздношатающихся, поставил полицию на самую лучшую ногу. Он тотчас же распределил всех посельщиков в Нерчинский уезд и в Нижнеудинский. В сем последнем они отработали прекраснейшую дорогу и потом выстроили по ней огромные селения.
К этим-то селениям приставлен был знаменитый Лоскутов, который строгость довел до того, что выроненный проезжающим на дороге кошелек никто не смел утаить. При этом сделал из воров хлебопашцев и хозяев; так что они теперь благословляют его память. Я это слышал, будучи в железах, и, следовательно, слышал не притворный голос! В Иркутске Трескин завел вновь почти все заведения приказа общественного призрения; особенно прекрасно учрежденный рабочий дом и городовую больницу; самый город вычистил, выхолил; это самое последнее. В присутственных и судебных местах у него кипело. Он сам следовал за каждым и знал, где какое дело и на чем остановилось. «Смотри же, живо!» - было всем и каждому его любимое выражение.
Истинно, не видал человека с большею наружною и существенною деятельностью. Он только за обедом не был занят. Когда надобно бывало сделать какое-либо распоряжение к улучшению местному и там, где он не был, он соберет «бывалых»: чиновник ли то, купец, мещанин, крестьянин, бурят, якут - ему все равно. Он выспросит всю подноготную и, чтобы лучше в этом успеть, слушает их споры, сводит показания, в коих они не согласны, и тогда уже делает свое заключение.
Таким образом, он исправил Охотскую дорогу; уничтожил бесконечную работу Алданской, уверившись, что самое предположение о перенесении порта есть вздорное; представил об уничтожении Камчатской области и о введении морского управления, доказав, что мысль о ланд-милиции была химерическая. Тельминскую суконную фабрику он довел до того, что она стала снабжать все сибирские войска сукнами. Запасные хлебные магазины держал в исправности. К минеральным Туркинским водам велел проложить дорогу и выстроить потребные для больных здания; определил смотрителя и медицинского чиновника.
Теперь все это, сказывают, в запустении. Одним словом, ни одна часть не осталась у него без внимания, и он крепко держал бразды правления в своей губернии. По крайней мере, вы видите, что при беспристрастном суждении ежели Трескин, с одной стороны, достоин сильного порицания, то, с другой - есть чем это «уравновесить». Смею сказать, что со стороны достоинств административных, собственно, Иркутск не имел другого губернатора, ему подобного.
Чувствую, что вы готовите мне вопрос: «Да был ли он человек бескорыстный?»... Гм!.. Вещь нелегкая отвечать решительно. Расскажу факты, судите сами. Когда душили Передовщикова, с его стороны не пожалели бы бог знает чего, чтобы «замять» дело. Купец Губинский, родственник его, был хорош с Трескиным: было кому дело сладить, но, однако ж, все покушения остались тщетны. То же скажу о Сибирякове и Мыльникове: семейства их не постояли бы за сотни тысяч, чтобы их возвратить. Сын первого даже вошел в милость у Трескина, но для отца ничего не успел. Было несколько явных примеров, что у него, «не шло на деньгу». Подозревали, заметите? И кого же не подозревают! Подозревали, однако ж, что заготовление хлеба в запасные иркутские магазины и для винокуренных казенных заводов, производимое чрез исправников и комиссаров, доставляло ему знатный доход.
Указывали на смотрителя иркутского магазина, навес гною плуга из разжало ванных, коего он «вывел» в офицеры и принимал его как человека, с которым «есть что переговорить наедине». Все это - догадки; но вот что было явно. Он не отказывал в так называемой «хлеб-соли», кои приноси ни на именины. Довольно странно бывало видеть в передней сидящего лакея, фаворита барыни самой, записывающего, кто что принес - и толпу купцов с кульками, со свертками, с цибиками, с аккерками и т[ому] п[одобное]. Это бывало накануне именин и рождений - его, жены, детей. Кто приносил, тот получал назавтра приглашение на бал или просто на вечер.
Приносы на именины жены состояли большею частью из материй: канф, канчей и т[ому] п[одобных], а это не безделица! Это распоряжение приписывали самой губернаторше, в дела которой муж «ни в коем отношении» не вмешивался. Агнесса Федоровна, так ее звали, дочь известного сенатора Фед[ора] Пет[ровича] Ключарева, была женщина «домовитая» и весьма притом не строгих нравов. К ней отправлялся смело всякий, кто хотел давать. Исправники, комиссары «без доклада» могли входить в уборную, в спальню даже. Был претекст: «все свои дети»: так она их называла. В самом деле, эти места под конец все были заняты чиновниками, привезенными Пестелем и Трескиным из Москвы, только что вышедшими из студентов: они, так сказать, взросли на ее глазах.
Другая явственность в этом отношении: отправление ежегодно обозов в Москву. Брат Трескина, помощник начальника почтамта, человек честный и прямой, мне сам сказывал, что все присланное братом до 1812 года сгорело во время пожара, и сгорело немало. Но и после он продолжал присылать тюки на хранение брату. Будучи уже в несчастий, он успел пристроить двух дочерей, а этого нельзя сделать без денег, особливо когда они у него [были] не только не красавицы, но даже дурны собою. Недвижимого у него не было. Теперь судите!
С моей стороны, скажу, что если бы не было у Трескина жены Агнессы Федоровны и секретаря Белявского, он был бы, как говорится, совсем другой человек. Заметьте, это не тот проказник Белявский, о котором я говорил выше. Этот был родом из неженских греков - человек умный, неутомимый, даже честный, коли хотите; но человек холерический и злобный. Он беспрестанно твердил губернатору: «Что их шадить, ваше превосходительство; все бездельники! В бараний рог надобно согнуть!»
И подлинно - гнули...
Этот человек бедственным образом кончил жизнь свою. Быв свидетелем ужасной кончины губернаторши, которую он сопровождал на Погромнинские воды, он тут же лишился рассудка; вскоре пришел в бешенство и в цепях привезен в Иркутск, где невдолге умер
Вы видите, я не пощадил Трескина, при всем том, что от него кроме добра ничего не видал. Например, когда после моего сговора в Кяхте меня перевели в С-Петербург и мне надобно было для женитьбы возвратиться, то он мне дал к Пестелю письмо. Пестель принял меня сухо, но, когда прочел письмо, подошел ко мне с веселым лицом и сказал: «Вы согласитесь, я вас не знал. Николай Иванович пишет так много хорошего о вас, что я совершенно в ваших повелениях: что вам угодно, чтобы я для вас сделал, - я сделаю».
И сделал: выпросил меня к себе по особым поручениям и отправил в Иркутск. Вообще я старался говорить, как мертвец, смотрящий с того света на дела людей, без всякого лицеприятия, - ив этом отношении не без насилия для себя. Признаюсь: люблю, даже уважаю Трескина, Пестель мне всегда нравился менее. В нем я всегда видел что-то фальшивое, хитрое, уклончивое. Мое уважение к нему особенно потерпело подрыв с того времени, когда я нашел в архиве канцелярии московского генерал-губернатора его секретные донесения Прозоровскому с копиями распечатываемых в почтамте писем.
За всем тем, когда меня не однажды даже здесь спрашивали: брал ли Пестель взятки? - Нет, отвечаю решительно - нет! Пестель с этой стороны был чистый, честный человек. Подозрительные, а где их нет, думали, что Трескин делится с Пестелем. Неправда; не те были отношения. Трескин очень знал, что должен был в глазах Пестеля играть роль человека бескорыстного, и этим языком только он мог с ним говорить смело. Как бывший член Российско-Американской компании, я видел письмо Пестеля к директорам, самое унизительное: об отсрочке только долга 10 тысяч рублей! Это, кажется, довольно для убеждения.
Смена Пестеля и Трескина Сперанским и все последствия, думаю, известны вам столько же, как и мне, - итак, сим заключаю мое письмо, довольно уже длинное. Надеюсь, не будете взыскательны; это не сочинение; я писал просто под диктовку плохо выражающейся памяти. Если по содержанию найдете его достойным сохранить у себя, то пусть оно останется памятником того неподдельного уважения и сердечной приязни, не смею сказать - дружбы: о ней имею высокое понятие, которую к вам питаю и сохраню везде, куда бы судьба нас ни разбросала, сохраню до последней минуты.
ГАИО. Ф. 480 (Н.С. Романов). Оп. 1. Св. 5. Д. 198.
