МАТЕРИАЛЫ ДЛЯ ИСТОРИИ РУССКИХ ЗАСЕЛЕНИЙ ПО БЕРЕГАМ ВОСТОЧНОГО ОКЕАНА
Русская простонародная пословица говорит: «И на старуху бывает проруха». Вровень ей приищется другая: «И на стариков подчас находит дурь». Вот именно под такой час вздумалось мне сделать глупость - написать статью «Заметки старика», даже тиснуть ее («Сев[ерная] пч[ела]», 1860 года, № 289); мало этого - похвастал в ней, что знаком с обстоятельствами, сопровождавшими первое двадцатилетие Российско-Американской компании, как, может быть, никто уже теперь. А глупостей закон: сделал одну, готовься на другую. Так и со мной случилось. Прочитав в печати мою статью, один мой старый друг, многоуважаемый не одним мною, доставил мне брошюру «Материалы для истории русских заселений по берегам Восточного океана». Брошюра издана при «Морском сборнике», при таком журнале, которому должно по совести отдать справедливость как передовому, или, говоря языком моряков, как форзейлю* в мало еще изведанном у нас плавании по беспокойному морю гласности, держась в виду маяка благонамеренности и благополучия.
Нужно ли сказать, что я, как говорится, проглотил все содержание брошюры залпом. Прекрасно, но, признаюсь, приторна показалась примесь чего-то особенно острого и едкого против некоторых личностей, давно уже вступивших под защиту древнейшего прещения. «О мертвых или доброе, или ни слова».
Я сам стою уже при западне в вечность; совестно показалось сойти, не сказав ни слова в ограждение памяти «знаемых», когда есть что сказать. И вот с пером в руках и дерзаю! Побуждение чисто и благородно, как видите! Полемика - дело не стариковское; далек я от нее, да, признаться, и ожегся уже раз.
Года три тому назад вздумалось мне также сказать несколько слов в защиту друга юности моей умного и благородного Давыдова (Гавр[иила] Иван[овича] и самого Хвостова, которому, по убеждению его матери, друг мой стал товарищем и спутником в самой смерти. Когда мои слова явились в печати, то цитатой из отзыва о Хвостове вызвали возражение лица, более меня значительного; моя защита вышла в подновлении пятна. Око, знаете, грустно! Из тяжкого опыта жизни я вынес ту истину, что нет ничего легче, как зачернить человека, и едва ли что так трудно, как оправдать зачерненного.
И вообще:
Почтовым голубем злоречье здесь летает;
И слава, чуть поднявшись, упадает!
Вглядитесь хорошенько в проявление частной, особенно служебной жизни - всегда заметите более склонных к обвинительным взглядам; очень редко встретится человек, неподатливый на дурную мысль о ближнем, способный остановиться на мысли: «да полно, правда ли?»
*От нем Vorsegel - передовой корабль флота, эскадры.
Чаще встречается человек с таким свойством, что с хорошего мнения на дурное его столь же легко перевесть, как минутную стрелку на часах; но легче при- весть и уставить дикого быка под обух, нежели совратить иного с худого мнения не только на хорошее, но на сомнение только, чтоб он сказал сам себе: «и подлинно, не ошибался ли я?»
Представьте же, что если еще такой человек наедет с облечением во власть и на сторону далече?
С таким преднастроением ума и сердца я ни малейшей охоты не имею возражать на все фразы, в которых, поверьте, более временно вызванного обстоятельствами негодования, нежели истины.
Поэтому я, сколько возможно, скромненько проведу в параллель только все то, что по тем же предметам было мне известно и удержалось в старческой памяти; позвольте только снисходительно посветить диогеновским фонарем, затем потрудитесь сами присмотреть, «ou la vérité se niche»*.
В материальной той брошюре при обвинительных указаниях везде слово «компания» заменяет «главное правление» или правящих ее делами, и грехи последних слагаются на общество.
Нет спору, акционеры участвуют и в грехах, но разве только молчанием и терпением.
Настоящие примеры при расплодившихся компаниях проявляют это лучше всякого объяснения.
Что такое компания в самом деле? Имя собирательное, означающее многих, сложивших свои капиталы и поклонившихся им в чаянии «авось господь даст прибылей». Направлять же дела к этой, столь заманчивой цели предоставляется всегда нескольким избранным лицам, кто посмышленее в деле, побогаче капиталом, позначительнее в обществе вообще, ergo**, поголосистее в своем. Последнее достоинство часто является не последним в избрании.
Акционеры являются уже на втором плане, хотя и обществом хозяев, но столько же разнородным, сколько рассеянным, в обоих смыслах слова. Правда, посещается общее собрание, но в него являются наличные или поблизости живущие члены, и притом у большей части из них «темна вода в облацех!» Иной, пожалуй, заглянет и в книгу и увидит - ну уж, конечно, не то, чего бы ему хотелось. Читается, впрочем, и отчет, но уж у слушателей на уме: «Скоро ли речь пойдет о закуске?» Так уж искони велось, ведется и будет вестись, пока хорошо поесть будет непреодолимым соблазном для людей.
*Где скрывается истина (фр.).
**Следовательно (лат.).
Избави бог осуждать подобные явления и обвинять деятелей, подлежащих отчетности. По совести и разумению моему, все шло тогда, идет теперь и будет идти, рождаясь последовательно из обстоятельств, нравов и развития понятий повременных, как бы ни величался прогресс.
Что касается разных озорничеств вдали, то загляните в историю других народов, даже наших просветителей, относительно завоеваний, покорений диких и колоний: где нет неправды, насилий и самых злодеяний всякого рода? Империи инков и Монтецумы пообразованнее были алеутов, а как там поступали? Где для прикрытия своих грехов не прибегали к пропаганде, к озарению светом христианской веры? Но много ли Лас-Казасов и Ксавериев? Стало, упреки в этом смысле у нас покаместь не более, как желания сказать: «Я понимаю, что это очень дурно!»
Жалобы, впрочем, на неистовое обращение промышленников с алеутами доходили до престола еще при Екатерине. Указ, данный Якобию, генерал-губернатору Иркутскому и Колыванскому, это свидетельствует. Указ очищен себе предписаниями, которые не сопровождались, однако ж, исполнением существенным, и зло с различным изменением в степени сдавалось, как в больницах сдают неизлечимые болезни. При Павле I, открывшем каждому из подданных непосредственную возможность обращаться прямо к нему, жалобы не могли не доходить до него, но последствие чаще оставалось то же, да и период этот был непродолжителен.
В начале царствования Александра I компания, изменившись в составе, под эгидою громче выразившегося покровительства начала возвышать голос, как на это сильно указано и в «Материалах», потому не замедлила войти в столкновение с местными властями Камчатки и Охотска.
В 1802 г. в Камчатку вместо генерал-майора Сомова прибыл комендант Кошелев, отъявленный противник компании. Но в главном ее правлении первенствующим директором был Михаил Матвеевич Булдаков, зять именитого Шелехова, устюжанин, с характером потомка одного из пяти концов великого Новгорода; другие три зятя того же Шелехова остались главными акционерами, и все они были при местах и со связями в столице.
Противник их завлекся и в полном смысле зарапортовался, потому был в 1807 году сменен - именно за чудовищный рапорт генерал-губернатору и через два года, по выезде из Камчатки, в Якутске арестован и препровожден в С.-Петербургский ордонансгауз. Эпизод очень интересный.
Между тем вот что случилось.
Если стариковская память не изменяет мне, то, кажется, с 1794 года адмиралтейство наше начало уже отправлять флотских офицеров волонтерами в английский флот. Во время голландской экспедиции в 1799 г. - воля ваша, не могу удержаться, чтоб не припомнить этого факта - один из волонтеров, Куличкин, был на корабле «Квин Шарлотт», который, в виду нашем, под флагом вице-адмирала лорда Кейта отправился в Ливорно и вскоре там взлетел на воздух. Куличкин погиб на нем единственно потому, что, нося имя русского, не хотел воспользоваться дозволением съехать на берег при начале опасности. Это засвидетельствовано самими англичанами.
Другой такой волонтер, Ив[ан] Федор[ович] Крузенштерн, впоследствии столь знаменитый, возвратясь из Англии, представил морскому министру - тогда им был Ник[олай] Семенович Мордвинов - проект о первой русской кругосветной экспедиции с ученой целью. Проект был очень благосклонно принят и готов уже был осуществиться, как вдруг одно частное обстоятельство изменило все дело. Но наперед позвольте не умолчать, что мысль о плавании кругом света была уже проведена в последние годы царствования императрицы Екатерины II. Тогдашний фактотум* по флоту граф Чернышев горячо взялся за совершение столь славного дела. Уже построен был нарочно корабль и, исключительно от прочих, обит медными гвоздями с широкими шляпками - листами обшивать еще не умели. Начальником экспедиции назначался капитан Муловский, сколько по отличному образованию, столько же и по особому расположению графа, которому он был не чужой. Внезапное объявление войны со стороны Швеции в 1787 году не дало этому намерению осуществиться.
*От лат. factotum - доверенное лицо.
При самом начале военных действий капитан Муловский, командовавший кораблем, ознаменовал себя отличною храбростью и, к сожалению всего флота, был убит. После такой катастрофы к самой идее о путешествии вокруг света уже не возвращались. Царствованию Александра I представлено было совершить это славное намерение. И тут, однако же, оно совершилось не так, как предполагал проект. Помешала уже не война, а смерть женщины.
Скончалась, изволите видеть, Анна Григорьевна Резанова, урожденная Шелехова, лучшая из всех сестер, и скончалась вовсе неожиданно после родов, по собственному ее признанию, необыкновенно легких. Это до того поразило супруга ее, что он пришелся в совершенное отчаяние. Родные стали опасаться за самый его рассудок и потому приняли полное участие в его положении. У них тотчас родилась мысль доставить ему рассеяние. Что же лучше путешествия вокруг света? Случай был готов, и приладиться к нему было нетрудно. Вспомнили, что Лаксман*, отвозивший в 1787 году на Матцумай спасенных японцев, если только не ошибаюсь, вывез лист, дозволяющий приходить в Матцумай для торговли, припомнили, что и переводчик готов в Иркутске, - японец с прозванием Киселев, по крестному отцу.
Со всем этим обратились к графу Румянцеву, министру коммерции, экспедиция получила тройственный характер учено-дипломатическо-компанейской. Понадобились уже два корабля; у себя их не было под руками, да и к своей постройке не имели доверия, почему решились купить в Англии: покупку предоставили другому волонтеру - Лисянскому Юрию Федоровичу, который был уже избран для начальствования кораблем, долженствующим отправиться собственно от компании в ее колонии. Этот корабль назвали «Нева». Предназначенный для учено-дипломатической экспедиции, наименован «Надежда» (Мат[ериалы] для ист[ории] рус[ских] заселений], стр. 94).
*В тексте Лансман.
Можно себе представить, как это все действовало на прожектора экспедиции, и вот главная причина всего последующего разлада и многих неприятностей.
Резанов был обер-прокурор 1-го департамента правительствующего Сената. Его облекли в звание камергера двора е[го] и[мператорского] в[еличест]ва. В кавалеры посольства предоставлено было выбрать двух, военного и гражданского; первым вызвался из гвардии тот, на которого бессмертный наш Грибоедов намекнул, сказав, что «возвратился алеутом»; другого избрал посол из известных и преданных ему чиновников, и кто же бы этого не сделал? Такое, однако ж, разнородное соединение отразилось впоследствии на посла многими сарказмами. Дополнить свиту предоставлялось в Камчатке.
Все, что требовалось для ученой цели, равно как и выбор разных специалистов, предоставлено было начальнику экспедиции, которому дана была особенная инструкция в его видах. (Мат[ериалы], стр. 94).
По дипломатической части сочинение инструкции предоставлено было самому послу, который, очень понятно, не упустил направление пути и назначение стоянок присвоить своему усмотрению. Это был другой повод к раздорам и неприятностям, в которые услуга ближних как бы насильно вринула доброго Резанова. Да и не часто ли подобные услуги родных честолюбцев проявляются в ущерб чести и самой жизни того, кому радеют?
Отправясь в 1803 г. с Кронштадтского рейда, экспедиция не успела дойти до Копенгагена, как уже на корабле «Надежда» все перессорились от сарказмов и смут военного кавалера посольства. От Копенгагена морскому начальнику хотелось идти в Фальмут и потом в Рио- Жанейро; посол настоял на своем: пошли на спидгедский рейд и далее к острову св. Екатерины. Это обстоятельство окончательно поссорило капитана с послом.
Достигнув Бразилии, капитан «Невы» нашел необходимым переменить фок-мачту (Мат[ериалы], стр. 94). Это на несколько времени задержало экспедицию у острова св. Екатерины. В одно утро оба капитана с офицерами, по взаимному совещанию, съехались на корабль «Надежда», решились вызвать посла на шканцы и заставили (в точном смысле заставили) прочитать им свою инструкцию. При этом чтении подстрекаемые первым лейтенантом, они наделали ему столько оскорблений, что он, не докончив, ушел в свою каюту и заперся в ней до входа в Авачинский залив. Здесь, когда уже встретили его береговые власти и компанейский комиссионер он вышел на шканцы в полном мундире и ленте (св. Анны 1-й ст.) и, перекрестясь, громко произнес: «Благодарю бога, наконец, я под защитою законов моего Отечества!»
Торопливо съехав на берег, он тотчас с нарочным написал коменданту в Нижнекамчатск, что у него на корвете явное против него возмущение, и потому просил поспешить с военною командою и взять с собою аудитора. Комендант Кошелев, судя по времени года, с неслыханной там поспешностью явился в Петропавловскую гавань. Начались объяснения.
По долгу Кошелев должен был казаться на стороне посла, но по чувствам склонялся на сторону моряков. При Павле I он служил в охтианском гарнизоне и хорошо был знаком с флотскими офицерами. Ему и в это время было только 30 лет.
И.Ф. Крузенштерн, при доброте сердца и кротости характера, был настолько умен, что понял, как дурно может разыграться эта ссора, потому убедительно просил Кошелева войти в посредство и примирить их. Кошелев взялся и успел. Представив, какой может быть пред всей Европою скандал, если экспедиция не достигнет цели только от несогласия, он довел посла до решимости сказать: «Ну, я готов пожертвовать собою для чести и славы Отечества».
Итак, согласились, что капитан с офицерами попросят у посла извинения, главного же виновника смут отправят сухим путем в С.-Петербург*; вместо его комендант даст шефского адъютанта, своего родного брата, и капитана Федорова, лучшего офицера из всего гарнизона, а для составления приличной стражи - отборных людей из нижних чинов.
Пред отправлением в путь примиренные уладили по возможности бал, который возвращаемому в столицу кавалеру посольства дал повод к последнему сарказму на своего клеврета**. Обладая посильным даром поэзии, он описал этот бал в стихах и тут указал на бывшего старого товарища:
А там с ухваткою лакейской
Вприсядку пляшет полицейский.
И окончил описание так:
Затем свершился бал
Подмоклой пущенной шутихой.
*Он отправился зимою через Гижигу. Проезжая коряками, он не упустил испытать одуряющее действие мухоморов и узнать вкус сырых почек из оленя, только что зарезанного, составляющих лакомый кусок для северных дикарей. В проезд чрез Охотск он удивил всех своим цинизмом: это был сущий Иоанн Домфротский, герой известного тогда романа. (Примеч. В.И. Штейнгейля.)
**от лат. collibertus (отпущенный с кем-либо на свободу) - приспешник, приверженец (до сер. XIX в. употреблялось в значении «друг», «союзник», «единомышленник»).
Нельзя оставить без замечаний, что при самом уже отправлении из Петропавловской гавани спохватились, как говорится, что взятый из Иркутска в должность переводчика японец Киселев - христианин и что для него может быть крайняя беда от его соотечественников; потому, сжалившись, оставили его на берегу, и мне досталось его доставить в Охотск.
На пути в Нагасаки экспедиция встретила ужасный тифон, которым несколько повредило корвет, но достигла благополучно цели. Наружное примирение нисколько не устранило прежней антипатии, и потому все действия посла, даже старание его изучить язык японцев, казались смешным и для посла унизительным.
Все, что делалось официально, описано подробно в путешествии, я не касаюсь этого. Скажу только, что, возвратившись в Петропавловскую гавань в лето 1805 года, посол был несказанно рад, что нашел тут компанейское судно «Мария» под командою лейтенанта Машина и на нем отправленных в Америку двух офицеров Хвостова и Давыдова. Мудрено ли, что посол немедленно собрался, пересел на компанейский корабль и поспешил отправиться в качестве уполномоченного от компании в ее колонии.
На меня, служившего тогда в Охотске и назначенного командиром на новый транспорт «Охотск», возложено было доставить для экспедиции провизию и вместе депеши начальнику ее. Оказалось, что в депешах заключался для него первый еще орден св. Анны 2-й ст[епени], а что всего важнее, письма от родных для всех. Дивно ли, что меня приняли с отверзтыми объятиями, как самого приятного вестника? Сверх того, я нашел тут, как говорится, однокашника по учению и по гардемаринству, Фад[дея] Фад[деевича] Беллинсгаузена, впоследствии знаменитого мореплавателя к южному полярному кругу и потом адмирала.
Второй лейтенант, Петр Трофимович Головачев, был также очень хорошо знаком мне по Кронштадту; брат его был моим товарищем. Сам Иван Федорович принял меня, как свойственника, наши фамилии действительно были в свойстве.
Тут мне с полною откровенностью передано в рассказах все происходившее, и Резанов представился мне в самом карикатурном виде, даже в тот момент, когда он вызван был прочитать свою инструкцию. Духом, мыслию и чувствами я склонился на сторону моряков.
Однажды Петр Троф[имович] Головачев пригласил меня прогуляться с ним по берегу Авачинской губы к губе Раковой до речки Поганки и при этой прогулке с глубоко скорбным чувством описал мне свое положение.
«Не можешь себе представить, - говорил он, - как тяжело быть в товариществе с людьми, говорящими на иностранных языках, не зная сам ни одного. Во все время я вижу себя в кают-компании как бы отчужденным. Представь себе, Макар (он разумел старшего лейтенанта. своего товарища) и тот с астрономом Горнером говорят по-итальянски.
Когда начались у него споры с послом, я не принимал в них никакого участия, и как между тем говорили о нем по-немецки или по-французски, то мне казалось, что не хотят, чтобы я знал, как бы опасаясь меня. А тут на беду перед перемирием Резанову вздумалось позвать меня к себе и отрекомендовать коменданту как единственного офицера, который не терял к нему уважения, и при этом, обратясь ко мне, сказал: «Будьте уверены, Петр Троф[имович], когда возвратимся в Петербург, я на коленях буду просить государя, чтобы вы были примерно награждены». Этим он произнес мне приговор; я не мог отбиться от мысли: «Что ж тогда подумают обо мне во флоте? ведь непременно скажут, что я один из всех умел угодить Резанову...»
И действительно, эта мысль преследовала его до острова св. Елены и подвигала на самоубийство. Он совершил его с дивным хладнокровием: сменившись с вахты, выпив чашку чаю и выкурив трубку табаку. Самый пистолет, которым он застрелился, был без курка; он запалил затравку зажженной тряпкой. Обстоятельство это описано у Шемелина, суперкарга, бывшего на «Неве» и в самом путешествии Крузенштерна, но тайная причина, конечно, скрыта.
Я оставил Петропавловскую гавань 5-го сентября и тотчас по выезде, на другой же день, встретил шторм, продолжавшийся 17 дней. Мне удалось пройти первым Курильским проливом. В Охотском море был уже сезон северо-западных ветров. С наступлением октября достигнуть Охотского порта не было надежды, падал уже снег, обледенивший снасти. Я принужден был решиться зимовать в Камчатке. Ближайший порт был устье р. Воровской, я вошел в него и провел зиму в острожке, где не более 25 человек жителей обоего пола. Но тут была местная знаменитость, мещанин Смольянинов. Когда я подходил к устью реки вдоль берега и близко, мои матросы говорили: «Эх, у Смольянинова сколько коров». Я взял трубу - и это оказались медведи!
Между тем в Охотске был уже другой начальник, по новому образованию тамошнего управления, тот же капитан Бухарин, который за три года пред тем, без значения уже для Охотска, расстался со мною совершенно дружески*. Отправляя к нему свое донесение по службе, я послал и письмо, в котором, описывая свое знакомство с членами экспедиции, поместил все слышанное о Резанове, не только не скрывая, но, напротив, щеголяя своим саркастическим насчет его сочувствием.
*Он оставлял тогда за собою зады. (Примеч. В.И. Штейнгейля.)
«Да к чему же это?» - спросите.
Сейчас увидите и, может быть, снисходительно простите мне несколько вводных строк с двояко благою целью: отдать справедливость памяти давно уже покойного и услужить назидательным примером юному, столь живому поколению.
Возвратясь в Охотск, я узнал, что Резанов, прибыв из Америки с Хвостовым, уехал уже в Якутск. Перед отъездом, как мне рассказывали, он потребовал от Хвостова данную ему инструкцию для дополнения. Когда она была возвращена, Хвостов нашел в ней предписание, чтобы, по дурному состоянию фок-мачты на его корабле, он отправился лучше в Петропавловскую гавань и в ней прозимовал. Хвостов поспешил на берег, но уже не застал Резанова. Явно, что, зная Хвостова, он не хотел допустить его до личного объяснения. Хвостов выходил из себя и, резонируя по-своему о худобе мачты, принял в уважение одно, что Давыдов ожидал его в губе Айниве для совокупного действия по общей инструкции и не мог ничего знать о дополнении ее, потому и решился идти к Сахалину. Там действительно они уничтожили заведения японцев.
Что до меня самого, то когда явился я к начальнику порта с донесением, он принял меня с полным высокомерием и с той минуты постепенно начал выказывать свое нерасположение. К счастию, это было непродолжительно. Мы с ним вскоре расстались; он отправил меня в Иркутск. Мне крайне хотелось нагнать Резанова и удалось застать его в Якутске. Я поспешил к нему явиться, меня пригласили в кабинет, и тут я был изумлен самою обязательною благоприветливостью.
«Очень рад вас видеть, - сказал он мне, - Николай Александ[рович] (Хвостов) и особенно Таврило Иванович (Давыдов) столько хорошего насказали мне о вас, что мне крайне желалось познакомиться с вами».
С этим он обратился к письменному столу и, взяв с него письмо, подал мне, промолвя с улыбкою: «Вот орудие, которое мне удалось выманить из рук явного вашего врага». - Это было мое письмо! Можете легко себе представить, как эта минута была для меня поразительна. Заметив мое смущение, он продолжал: «Успокойтесь! Я вас не виню! Вы увлеклись тем, что вам насказали; теперь поверяйте, Бухарин показал мне это письмо как доказательство по его словам, буйного вашего характера и неуважения к начальству и объявил намерение представить его министру (Ушакову).
Прочтя, я принял вид крайне оскорбленного и попросил не лишать меня удовольствия и самому доставить его министру; он согласился, и вот оно в руках ваших; забудем все». С этим словом он меня обнял. Мне было тогда 23 года; я не мог говорить, отвечал одними теплыми слезами, которые струились по моим щекам. С этой минуты признательность уже водила меня к нему; до отъезда я успел с ним сблизиться и заметил, что охотская дорога сильно расстроила его здоровье. Он уже имел гробовой кашель.
В Иркутске потом он ввел меня к генерал-губернатору, и когда давали ему праздники, довольно частые, он ни на один без меня не являлся. Он тогда шутил над своим положением, говоря: «Графа Головкина, кажется, задержали в Москве; мне очень хотелось бы застать его еще тут, и как было бы кстати явиться ко двору двум азиатским послам с бритыми затылками». Готовясь уже к отъезду, он показал мне письмо свое к директору о том, чтобы испросили меня у морского министра на службу компании, и с тем расстался со мною, чтобы вместе отправиться в Калифорнию, куда намеревался непременно ехать чрез Соединенные Штаты. Провидение расположило иначе: он слег в могилу, а мне назначался окольный трудный переход на крестный путь.
Теперь для каждого будет понятно, почему Резанова назвал я «для меня приснопамятный»; отчего, напротив, предания моряков ему неблагоприятны; но обращаюсь к настоящему предмету: к «Материалам».
Из них первые пять нумеров касаются заботливости сибирского начальства о самых отдаленных обитателях островов, прилежащих к Сибири, по случаю отправления капитана 2-го ранга Головнина к берегам нашей Америки с поручением взглянуть на тамошние порядки в 1815 году. Это было в замечательную эпоху Пестеля и Трескина. Шестой документ состоит в записке из дела канцелярии начальника Охотского порта по жалобе тунгусского князца, что один из его родовичей, поступивший в службу компании, задерживаемся ею. Наконец, седьмой и самый важный - записка г. Головнина о состоянии Российско-Американской компании, писанная в 1818 году, стало быть, уже по возвращении его из путешествия и плена. К этой записке присовокуплена другая: «О состоянии алеут в селениях Российско-Американской компании».
Слышно, что будет продолжение подобного обнародования официальных последовательных сведений о компании. Прекрасно! Всякая тайна в этом роде - присяжный враг всего благого и полезного. Те, которые любят тайны, не замечают, что это кошмар их самих при жизни и беспощадный обличитель по смерти.
Вот же моя параллель всему, что есть в помянутых материалах. С преобразованием управления Камчатки из военно-областного в Нижнекамчатске в приморско-портовое в Петропавловской гавани первым начальником туда отправился прославившийся освобождением из японского плена капитана Головнина капитан Рикорд. Он знал уже Камчатку и все главные обстоятельства, относящиеся к тому краю, по двухкратному зимованию в ней. Пред отправлением к месту назначения капитан Рикорд лично представлялся государю и объяснил все, что нужно и что можно сделать для развития в Камчатке жизни и деятельности. Государь благосклонно выслушал его идеи и ободрил действовать согласно с его видами.
Поэтому сделано было от Рикорда представление о ходатайстве некоторых граждан Соединенных] Штатов, чтобы дозволено было им завести около камчатских берегов и Берингова пролива китовую ловлю с тем, чтобы в число матросов для обучения брать людей из Камчатки и чрез 10 лет суда и все заведения предоставить русским. Как скоро это дошло до главного правления компании, Мих[аил] Матвеевич Булдаков чуть не вскрикнул: «Караул!» Ему представилось, что тут не киты в виду, а бобры и, пуще всего, более прочный капитал - котики. Чрез директора канцелярии министерства финансов ему удалось обработать эту статью так, что на благородного Рикорда пала тень своекорыстных видов.
Представление его не одобрено, сделанные предварительно распоряжения в чаянии, что утвердят их, отменены, и, к довершению всего, последовало запрещение подплывать ближе ста миль к колониям нашим, назначен восточный крейсер с правом захватывать в приз нарушителей нашего «табу». Едва эта новость пронеслась на крыльях гласности в Англии и Соед[иненных] Штатах, поднялся крикливый ропот со всеми приправами раздражения гордых джеков и янки. Последовали официальные протесты, и затем составлен в С.-Петербург общий международный комитет, в котором с нашей стороны заседал бывший посланником в Вашингтоне Полетика, госуд[арственный] секретарь Сперанский и директор канцелярии министра финансов Я. А. Дружинин.
Результат красуется теперь на географических картах. С общего согласия мы удовлетворились на материке от полуострова Аляски по 57° север[ной] широты прибрежной полосою в 50 миль ширины.
Справедливо Чижик у Дмитриева сказал: «Всяк своей бедой ума себе прикупит!»
Извините, не могу удержаться, чтобы не включить на эту тему анекдота.
Мне случилось быть свидетелем беседы двух умных мужей того времени, когда еще не стыдно было употреблять «сей» и «оный», когда едва только прогнали ненавистное «понеже». Это было у НикГолая] Сем[еновича] Мордвинова - он тогда еще не был графом - Ал[ександр] Сем[енович] Хвостов, известный по эпиграмме Нелединского-Мелецкого, некогда бывший адъютант князя Таврического и находившийся с Ник[олаем] Сем[еновичем] в интимных отношениях, жаловался ему, что на все его представления против сделанного распоряжения по ассигнационному банку, которого он был управляющим, не обращают никакого внимания.
Ник[олай] Сем[енович] Мордвинов слушал его терпеливо с важностью английского лорда, на какого он и действительно наружностью походил, и, когда тот кончил, тихо положил левую руку на его колено и сказал: «Послушай, любезный Алекс[андр] Семенович, что я тебе скажу: всякому глупому делу надо дать ход; тогда исполнение его само покажет, что оно глупо; до тех пор как ни кричи, как ни надрывайся, никого не убедишь». Эта сентенция глубоко врезалась в моей памяти, и, боже мой! сколько видел я подтверждений этой правды!
Посмотрите теперь, какое там китоловство, которого тогда допустить не хотели; котики наши остались неприкосновенными, но в китоловстве мы не имеем никакого участия и, вероятно, участвовать не будем Зато калифорнийские соседи во время хищного наплыва оказали нам спасительное расположение. Сам бог не оставил нас: Амур в обладании нашем, ворота Пекина растворились, китайцы отбросили свою дичь, корейцы уже наши соседи, японцы уже допускают нас в свои капища, о чем десять лет тому назад и мечтать было невозможно.
Но обращаюсь к продолжению главной материи. Достопочтенный Мих[аил] М[атвеевич] Булдаков, хотя медиком его был Осип Кириллович Каменецкий, наконец, истощился телесными силами и умственными, и даже более последними. Управление прибрал к рукам другой директор. Имея в виду факт, а не лицо, не называю его. Третий был очень добрый человек. Забравший силу имел должника в Ревеле, негоцианта, у которого был свой корабль. Должник этот обанкротился, как это не в редкость, и кредитор обратился к спекулятивной с ним сделке. Он купил у него корабль старый, плохой уже, от имени компании, разумеется, переложа долговую сумму в свой карман. Корабль этот привели в Кронштадт, снарядили и с грузом отправили в Америку. Диво ли, что он едва-едва дошел до мыса Доброй Надежды. Английское адмиралтейство дало свидетельство, что не было никакой возможности на нем продолжать плавание. Принуждены были корабль и груз продать за бесценок и еще зафрахтовать иностранный корабль для доставления экипажа обратно в Россию.
В то же почти время - точно определить не умею - главное правление компании вызвалось продовольствовать Камчатку доставлением ей съестных припасов на своих кораблях.
Кто станет удивляться после этого, что за сим двухлетний дивиденд объявлен был господам почтеннейшим акционерам в 49 коп. на акцию!
Такое обрадование сопровождалось тем последствием, что Михаил Матвеевич сам удалился от дел; по его указанию выбрали директором-распорядителем Ивана Васильевича Прокофьева, управлявшего московскою конторою. Для обревизования дел и настоящего состояния компании назначили особый комитет, в который избрали самых уважительных членов H.С. Мордвинова, В.М. Головнина, уже контр-адмирала, и Як[ова] Ал[ександровича] Дружинина.
Ревизия, произведенная столь отборным комитетом, окончена в 1824 году, почему приглашено было общее чрезвычайное собрание. Оно было крайне занимательно и поучительно.
Пред открытием заседания большинство, акционеров изъявили уже, каждый по-своему, неудовольствие против директоров, мысль о необходимости сменить их и даже подвергнуть ответственности. Когда заседание открылось, первенствующий член комитета - разумеется, другие два не спорили - взял явно сторону директора-распорядителя. В убеждение акционеров вошли и пословицы: «сору из избы не выносить» и еще более экономическая: «что с возу упало, то, пиши, пропало».
Все убедились не доводами, а усилием оратора, но все-таки уперлись, что надобно хоть раз показать, что нельзя так пренебрегать акционерами и их капиталами, и потому настаивали, чтобы директоров уволить, выразив им неудовольствие замечанием. Когда на этом оперлись, Ник[олай] Семен[ович] Мордвинов возложил на правителя дел обойти всех членов с вопросом: «с замечанием или без замечания уволить директоров?» и когда, с первого начиная, один по одному отвечали: «с замечанием», не скрывая в самом тоне явного неудовольствия, и таким образом обнаруживалось уже в этом месте большинство. «Постойте, постойте, Кондратий Фед[орович], - возвыся голос, сказал Ник[олай] Сем[енович], - вот как предложите вопрос: «Утверждают ли наше (ударяя на это слово) мнение или не утверждают?» Ответы, однако ж, и тут явились отрицательные.
Когда правитель дел прошел за половину, Николай Семенович Мордвинов, опершись обеими руками о стол (как теперь на него гляжу), тихо приподнялся с кресел и, сказав: «Ну, так мне теперь делать нечего!», вышел из собрания, поклонившись в крайнем смущении. Я уважал Ник[олая] Сем[еновича] Мордвинова как нельзя более, да и кто же не уважал его? и если бы не видел всего этого своими глазами и не слышал своими ушами, то никак не поверил бы. Тут заступление произошло, уж, конечно, не из корыстных расчетов, но просто от сказанного наперед: «Не бойтесь, я вас защищу!» И не удалось! не легко, согласитесь, для честолюбия старца-вельможи!
Тогда же составлен журнал и двум директорам даны копии, но вышел из директоров один только бывший распорядитель, а добрый человек остался.
Все это делалось при участии, как выше упомянуто, Василия Михайловича Головнина, но не заметно было (нисколько, чтобы он выставлялся особенным ревнителем польз компании или благосостояния управляемых ею диких. Об них не было в помине как в этот раз, так и в последующие заседания.
В появившейся теперь в упоминаемых «Материалах» его записке 1818 года говорится (стр. 49), что он первый пишет о положении наших колоний и выражается так: «Многие из наших морских офицеров видели деяния американской компании столь же близко, как и я, но не находились в ее службе, а компания поставляет служащих ей в обязанность ничего дурного о делах ее не говорить».
Между тем я, как старец, смею сказать во услышанье всех, что нельзя подробнее и резче описать истины, как ее в свое время описал Давыдов, умевший хорошо и благородно владеть пером. Копию со своей записки он оставил в Иркутске в 1807 г. у Трескина, потом доставил ее Александру Семеновичу Шишкову, который после смерти автора ее напечатал, но, к сожалению, при всем своем сановничестве не смог провести ее в печать в настоящем ее виде. Давыдов высказал всю тактику Баранова с промышленниками в Новоархангельске, где тогда находились еще истинно под ножами коможей; рассказал, как он их поил, напивался сам с ними и садился в особенном сарае в шлюпку, где гребцы пели «Вниз по матушке по Волге» и гребли как бы по воде, и когда казалось, что Баранов был в полном упоении, вдруг он вскрикивал: «чукали!», и все, оставляя его, бросались опрометью к своим местам, и горе, бывало, тому, кого этот «известный забияка», пьяница, одичавший, ставший на степень ниже человека дикого, как он представлен в «Материале» ( стр. 53, 96), не найдет на назначенном месте в полной готовности отразить неприятеля. Давыдов умел сказать истину о всей неурядице и наглостях промышленников с аборигенами, и тут же отдать полную справедливость Баранову: да ему отдавали ее и самые иностранцы.
Припомните только, что Баранов родился в купеческом или мещанском сословии в то время, как грамоте начинали учиться по букварю, слагая, напр[имер], «слово - твердо - арцы - азра, хер - ерх, страх; когда, с трудом великим затверживая «звательцо», «титло», «комору», «краткую запятую», «ерок» и проч., оканчивали эту премудрость по часослову и псалтыри; наконец, когда во всех сословиях не набиралось довольно грамотных для замещения писцов в присутственных местах по «учреждению о губерниях»; прибавьте к этому, что он начал, так сказать, свою жизнь вояжами и обращением с народом необузданным! Чего же было от него хотеть? Довольно, что недостаток просвещения вознаграждался в нем твердостью характера и терпением, с которым он лет тридцать служил с пользою своим доверителям.
Кстати о Резанове. «Материалы» представят его предполагаемой истории как «затейливого писаку, говоруна, с головою, способною созидать воздушные замки» и т. п. (Мат[ериалы], стр. 86). Сохраняя полное уважение к памяти Василия Мих[айловича] Головнина, которого я знал, как человека умного, серьезного и с твердым характером, я скажу, что эта обмалевка гогардовскою кистью не что иное, как проявление еще неизгладившихся впечатлений японского плена. Уверен я даже, что Василий Михайлович теперь никак не пропустил бы подобных фраз. Даже насчет «неспособности обдумывать и исполнять основательные предначертания» он вспомнил бы чистосовестно, что и сам, по интендантству своему, как я после слышал, написал проект, которым вооружил против себя многих моряков. Во всяком случае его уже, конечно, нельзя было признать человеком без честолюбия, а оно кого ж не обаяло, кого не завлекало, кого не сопоставляло с другими честолюбиями?
Едва эти мысли вылились у меня на бумагу, как тот же достопочтенный старый друг доставил мне второй выпуск «Материалов для истории русских заселений», заключавший в себе «Замечания В.М. Головнина о Камчатке и русской Америке в 1809, 1810 и 1811 годах».
По немедленном прочтении удовольствие мое равнялось удивлению: «Замечания» эти предшествовали записке, о которой я вел теперь речь, и что же? Не оказалось ни единой йоты, которая дала бы объяснение причины нападения на Баранова и на Резанова, и я, грешный человек, увидел в этом оправдание моего заключения, что последующая неприязнь имела источником совокупные неприятности первого кругосветного путешествия и затем японского плена.
Здесь теперь все, что я сказал о Давыдове в отношении к Баранову, справедливо можно отнести и к Вас[илию] Мих[айловичу]; ни дать ни взять точнехонько то же говорит и последний, что говорит тот, и еще даже с большею похвалою. Взгляните на выноску, что на стр. 87, вы увидите: «Если бы все служащие в компании были столь же деятельны и усердны к ее пользам, как г. Баранов, то дела ее не шли бы так дурно, как теперь». Прошу эти слова сопоставить с вышеуказанными: «он сам одичал и стал на степень ниже человека дикого!» Сличите также сказанное здесь о Баранове на стр. 79, 80 и 81 и, наконец, то, что сказано о компанейском судне «Нева» на стр. 97, со всем тем, что находится в записке, писанной в 1818 году, следовательно, уже после, - и вы невольно впадете в изумление. Во всяком случае, факт этот назидателен для пользующихся историческими материалами.
Впрочем, хотя и мог бы я сделать некоторые замечания не вовсе неинтересные в пояснение замечаний Василия Михайловича в проезд его вокруг Камчатки, но то не относилось бы к моему настоящему предмету, и потому за то не берусь. Не могу удержаться, однако ж, чтоб не нарушить молчания в отношении к преобразованию внутреннего управления Камчатки к лучшему. Вот слова Вас[илия] Мих[айловича]: «Кому камчатские жители за это обязаны, мне неизвестно; многие приписывают себе честь быть первым подателем совета на толь благие перемены. (Мат[ериалы], вып[уск] вт[орой], стр. 121).
В выноске сказано: «Сие случилось в правление Сибирью генерал-губернатора Пестеля». Это указание прямо относится к главному деятелю того времени Трескину.
Управясь в один год с поселениями за Байкалом - это длинная история, если ее рассказывать ab ovo* - он, т[о] е[сть] Трескин, вспомнил об отдаленных местах своей губернии, старался собирать как можно верные сведения о том, что и как там делается.
С этой целью он призывал к себе бывалых, сводил их, заставлял при себе поправлять друг друга в рассказах и дополнять недосказанное. Если случались выезжающие из этого далека, он не пропускал случая попытать, нельзя ли узнать чего-либо полезного для его соображений.
*От яйца, т. е. с самого начала (лат.).
Таким образом, когда Хвостов и Давыдов в 1807 г., убежав из тюрьмы Бухарина, пробрались в Иркутск - говорю «пробрались», потому что были задержаны в Якутске, и нужно было разрешание из Петербурга, чтобы отменить это задержание, - губернатор тотчас увидел значение Давыдова в этом товариществе и потребовал от него сведений о колониях наших в Америке и о Камчатке. Давыдов предоставил ему записку, о которой упомянуто мною выше, сказал, что о Камчатке сведения доставить не может, потому что был в одной Петропавловской гавани, и то короткое время, а потому указал на другого бывалого, который и удовлетворил вполне пытливость его п[ревосходительс]тва, изобразив все зло, какое терпится там от батальона. Отсюда последовали представления, переписка, составление особого комитета в Петербурге и новое положение об управлении Камчатки, Охотска и Якутска. Колонии остались недосягаемыми для власти сибирской.
На этот раз довольно. Позвольте только присовокупить изъявление признательности моей Г.П. Тихменеву за «Несколько слов», сказанных им на «Заметку старика» в № 32-м Сев[ерной] пч[елы]. Всем, что он высказал, имея все нужные документы под руками, против того, что я написал под диктовку одной стариковской памяти, он оказал честь моей статье и доставил мне полное удовольствие. Этим я достиг своей цели: подвинул факты к свету.
Всегда я был той веры, что служащие истине должны служить ей с самоотвержением, тем более с пожертвованием всякой мелочной щекотливости честолюбия. Не терпеть никакого возражения, никакого указания ошибок, по-моему, значит малодушничать, а тому, кто видел битвы и волны океана и перенес кое-что под ударами судьбы, это было бы стыдно.
Еще раз мое уважительное благодарение Г.П. Тихменеву.
Тридечный.
«Северная пчела». 1861. № 71-72.
