© НИКИТА КИРСАНОВ (ИНФОРМАЦИОННЫЙ ПОРТАЛ «ДЕКАБРИСТЫ»)

User info

Welcome, Guest! Please login or register.


You are here » © НИКИТА КИРСАНОВ (ИНФОРМАЦИОННЫЙ ПОРТАЛ «ДЕКАБРИСТЫ») » Мемуарная проза. » А.П. Беляев. «Воспоминания декабриста».


А.П. Беляев. «Воспоминания декабриста».

Posts 31 to 40 of 43

31

Глава V

Посреди октябрьского туманного и морозного утра въехал я в Ярославль. Зная дружеские отношения брата к семейству С, я остановился у ворот его дома и вошел в дом, чтоб спросить, здесь ли П. П., как в прихожей вижу его мальчика. Чрез минуту вышел брат и провел меня в кабинет, где было отведено ему помещение. Нет нужды говорить, как радостно было это свидание и как интересно. В первый раз в жизни, получив свободу и взяв на себя каждый особенное занятие, - нам являлось столько вопросов, что мы забывали, с чего начать. Он занимал место начальника парохода и правителя дел компании. Я ехал на восток для построения пароходных подчалков на реке Белая, тогда еще не видавшей пароходов.

Оба наши места обеспечивали нас содержанием в 1200 рублей, и мы смотрели друг на друга с каким-то особенным удовольствием, каждый был доволен за другого, ощущая некоторую внутреннюю гордость - чувство, примешивающееся ко всему в бедном человечестве - гордость, что нас считают довольно способными, чтоб сделать, что-нибудь если не блистательное, то хоть выходящее из ряда дел обыкновенных. Брат управлял предприятием, тогда ему новым, - это построение парохода, и только второго парохода на Волге. Я же отправлялся также по поручению не совсем пустому, а именно для открытия судоходства по новой еще для судоходства реке Ик.

Посреди этих интересных разговоров вошел сам хозяин. Это был человек среднего роста, с одной из тех открытых благородных физиономий, которые с первого раза привлекают к себе. И действительно, это был человек прекрасный в полном смысле слова. Сделать добро каждому, обязать самым деликатным образом, помочь в каком-нибудь затруднении, доставить гостеприимство самое радушное - все это было для него величайшим наслаждением. Он даже не походил на обыкновенных добрых людей. Он готов был отнять у себя необходимое, если видел, что оно нужно другому. Не давал себе покоя, если нужно было в чем-нибудь его содействие. Эта удивительная доброта выражалась во всей его наружности, всегда веселой и благодушной.

Смотря на него, нельзя было не сказать в душе: вот истинно счастливый человек! И действительно, он обладал тем внутренним миром, которого источник есть довольство светлой совести и любви к людям. За то и дом его, его семейный быт представлял маленький земной рай. Жена его - одна из тех женщин, которой наружность не тотчас привлекает вас. Несколько серьезное выражение лица, какая-то особенная важность в обращении, в разговоре, всегда умном и занимательном, так что эта наружная холодность заставляла вас сохранять ту вежливость, то церемонное внимание к своим словам и движениям, которые вы наблюдаете в высшем обществе, еще мало вам знакомом.

Но это только сначала, а потом вы скоро узнаете, что она вполне и во всем была парой своему мужу: те же стремления к добру, та же доброта ко всем, то же радушие, простота сердца и все, что невольно влечет вас к ней. Когда вы наблюдаете ее как мать, ваше сердце наполняется чувством глубокого уважения, потому что вы видите мать, для которой воспитание детей не игрушка, а такая обязанность, в которой ничего не отдается случаю, а все разочтено, обдумано, все имеет целью не только образование умственное, но вместе образование и сердца. С ними жила старушка мать ее, которой чрезвычайно симпатичное лицо с первого взгляда говорит вам, как она счастлива, имея такую дочь и такого сына. Как светел закат ее жизни, безоблачный, тихий, посреди таких детей и внучат, для которых слово бабушки, мамаши и папаши было центром, в котором сосредоточивались все нежные чувства всего этого светлого маленького мира!

Чем более вы знакомитесь с этим семейством, тем более восхищаетесь, так что через два, три, четыре дня только вы уже уезжаете с грустью от них, и долго этот мир занимает ваши трезвые мысли, и долго-долго мысль о них наполняет сладостью сердце, и вы мечтаете о новом свидании с ними как о таком удовольствии, которое в ряду немногих и самых приятных. В этом доме все дышит каким-то невыразимым счастием. Вам как-то легко, уютно, свободно. Взглянете на людей - вы прочтете по их лицам их сердечную привязанность и их счастие. Дети их сотворены по идее радости, они прыгают, танцуют, поют - но их веселость чарует вас, она вовсе не похожа на ту резвость иных детей, оставленных без всякого внимания или с вниманием, худшим забвения, которые надоедят вам до того, что одна только учтивость удерживает вас от того, чтобы не выбежать из дому. На детей же нашего хозяина, на их веселость вы смотрите с наслаждением, когда кончается этот гармонический детский говор и восклицания веселости.

Эти детские танцы - милые и грациозные; вам уже жаль, что наступил час их отхода ко сну. Словом, это дивный мир. Приведите сюда мизантропа - и он полюбит людей; несчастливца - и он забудет свое несчастие; неверующего в добродетель и счастие - и он уверует. Тут вы поймете, как еще может быть счастлив человек на земле, если он только способен понимать, что в одних высоких чувствах добродетели и любви - его счастие.

Эти дни незабвенны для меня. Тут мы были вместе с братом, и вместе с ним жили общею жизнью с существами истинно счастливыми, и были счастливы их любовью к нам, так как они и нас полюбили, потому что любовь была потребность их сердца.

Мой тарантас был запряжен, и после обеда я простился с братом и с ними, полный восторга, что еще встретил людей, составляющих красу человечества. Но судьбе угодно было продлить для меня еще это наслаждение, какое нечасто мы встречаем в жизни.

Вне этого жилища мира и радости бушевала жестокая буря. Волга была покрыта седой пеной; целые обозы стояли на берегу, ожидая перевоза. Нечего было делать. Я с внутренним удовольствием возвратился в дом, где, встреченный как старинный друг, уже и остался ночевать, потому что в гостиницу меня не пустили.

Еще приятный вечер. На другой день утром сделался сильный холод, грязь замерзла, буря не утихала, и я, чтоб не терять времени, решился ехать вольным трактом этим берегом Волги. В этот раз простившись, я уже больше не возвращался.

Дорога по колоти была ужасная. Я каждую минуту ожидал, что сломается мой тарантас и это еще задержит меня. Но, к счастию, оси выдержали все толчки, и я продолжал свой путь благополучно. Родные, с которыми мы жили и уже давно расстались, другие родные, от которых только что уехал, брат, милая семья, будущее - сменялось попеременно в мыслях. Одни возбуждали грустное чувство разлуки и грустное размышление: зачем человеку суждено отрываться от приятного и ехать к неведомому. Но тут же представлялась мысль о необходимости трудом приобрести кусок хлеба, если он не был дан даром. Потом являлась беспокоящая мысль - умею ли я обследовать ту реку, которая была целью моей поездки?

Мороз, сковавший грязь, начинал меня тревожить. Тут же начали встречаться слухи, что в тех местах, которые мне надо было проезжать, начала свирепствовать холера, что было не очень приятно; но тут слетала в сердце утешающая вера, и смиренная покорность Его святой воле низводила то спокойствие, с которым я снова засыпал до следующей станции. Но вот скоро наступила теплая погода, иногда шел дождь, а иногда радостно выглядывало осеннее солнышко, как бы в знак того, что оно еще не вовсе оставило меня, и это было как бы предзнаменованием, что и мне предстоит в будущем еще много светлых, отрадных дней.

Так я приехал в Балахну. Здесь отыскал судостроителя по фамилии Плотников, которого располагал пригласить ехать со мной для построения подчалков. Мне указали небольшой дом с мезонином общего типа всех русских мещанских домов среднего состояния, внутри имеющих уже некоторое притязание на комфорт, но комфорт чисто русского происхождения. Уже были скамейки с деревянными спинками, на которых лежали разостланные старые ковры или войлок, изделие бродячих шерстобитов. Перед диваном стоял крашеный стол, вроде ломберного, с ящиками. В углу другой диван. Стол под образами, большой кивот с образами старинными и очень богатыми. Несколько горшков с цветами, а все остальное пространство занято стульями плотничной работы. По стенам прибиты гвоздиками аттестаты за судостроение, лубочные картины, чертежи, весьма плохие, судов, рисунки и модели. Изразцовая печь палит нестерпимым жаром, и вся эта гостинная температура походила на такую баню, где уже можно было париться.

Дверь в другую комнату беспрестанно притворялась или растворялась любопытными, вовсе не потому, чтобы нежный пол этого дома скрывали от нас, напротив, все они были налицо очень разговорчивы, любезны, но это потому, что тут была почивальня стариков, стояла кровать с занавесками и была развешена одежда. Сыновья с молодыми женами жили в мезонине. Большая кухня в соседней комнате, где все те же лавки, перед лавками большой белый стол, накрытый скатертью, зеленый шкаф с посудой, огромный самовар на лежанке. Все это, как и выбеленная печь, носило печать большой опрятности. Вместе с этою наружностью, это был дом радушного русского гостеприимства. Утром, только что я вставал, молодая хозяйка подавала чай внакладку и с хорошим хлебом, затем покашливали от моей трубки, но непременно просили курить.

В первом часу являлась та же молодая хозяйка старшего сына, накрывала на стол и подавала пропасть кушаний - прося не взыскать. Тут были и пирог с капустой или грибами, жареная говядина с огурцами и мочеными яблоками, разные каши и оладьи. Сам хозяин, бодрый и живой старичок, человек очень неглупый, добрый, нежный отец и, надо прибавить, был заражен хранением разных конвертов и бумаг, когда-то им полученных от разных лиц, которые все сложены в известном ящике шкапа, для показания которых всегда прежде надевал очки; проворный и живой старик меня очень смешил своей рассеянностью и еще когда принимался чертить по-своему, конечно, каракулями, план какого-нибудь судна - в это время он был неподражаем. Сам он ехать не мог, а отпустил старшего сына, сказавши мне откровенно, что по планту он будет смышленее его самого.

Я у них провел три дня, отправивши письма в разные места и особенно к своему доверителю, которого должен был уведомить, что мастера по случаю холеры в Казани теперь не решаются ехать, что они назначают такую-то цену за одного мастера и двух помощников, и как эта цена не была определена во время нашего свидания, то я, пользуясь этой остановкой, испрашивал его согласия и мнения, оставить ли все это дело или продолжать, и просил его уведомить меня в место жительства моей сестры, куда собирался вовсе неожиданно ехать и провести время ожидания. С мастерами положили мы съехаться за Казанью, в случае, если я письмом извещу их, что господин Ж. согласен, и вышлю им задаток.

32

Глава VI

Окончив эти условия, я снова засел в свой тарантас и отправился в Нижний. Тут только 33 версты, и потому я скоро приехал и остановился в гостинице, на площади фонтана. Не мешкая ни одного часа, я отправился по разным поручениям своего доверителя. Заезжал к госпоже Крюковой, матери искренних друзей и товарищей наших (декабристов), но, к сожалению, она еще жила в деревне.

Исполнив все свои обязанности, я отправился снова в радостный путь, который должен был привести меня так неожиданно к родным. На этой дороге мне опять пришлось испытать все неудачи и убытки, неразлучные с ездой проселочной дорогой. Подорожная тут не действовала, потому что это был тракт вольный. На первой станции я уже начал испытывать неприятность моего положения. Ямщики, которые так любят притеснять едущего в экипаже, под предлогом грязной дороги не хотели запрягать менее пяти и шести лошадей, и поэтому брали еще двойные прогоны. Назад возвратиться было невозможно, я терял целую неделю. Итак, скрепя сердце, я продолжал дорогу, по которой, к довершению дороговизны, ямщик на каждой станции прибавлял верст 5 и 10 лишних.

Наконец я выбрался на почтовый Симбирский тракт, по которому осталось верст 80 до родных. Тут, как на беду, пошли дожди, лошади ступали по колено в грязь, и чем скорее хотелось ехать, тем медленнее я ехал. Наконец прошли и эти трудности. Из Ардатова лошади были превосходные, ямщик лихой, так что, несмотря на грязь, мы делали по 12 верст в час. Дождь прошел, ветер начал несколько просушивать дорогу, и я рассчитывал по этой езде приехать к обеду. Но на последней станции, как назло, ямщик и лошади не походили на прежних - все же наконец вот и Промзино.

Меня восхищало удовольствие сестер и их удивление! И в этом случае я, по крайней мере, не ошибся. Подъезжаю к дому, вижу в окошко двух сестер. Взоры их при виде экипажа, подъезжающего к крыльцу, выразили одно любопытство, но когда они узнали меня, то на их лицах выразилось изумление. Но, конечно, это продолжалось недолго, моя особа была налицо.

Здесь обычной чередой потекли быстро за днями дни. Длинные осенние вечера проходили в чтении, разговорах и мечтах. Иногда завертывали гости, не представлявшие особенной занимательности. К довершению бедствия, часто приходилось садиться за карты, в которых играла важную роль игра, называемая здесь крестами, а в самом деле - это просто дураки в 6 карт. Обыкновенно в нее играло бесчисленное множество лиц - и при этом потерялось бы всякое терпение, если б одно лицо из здешнего сельского общества не представляло маленького развлечения; это был здешний почтмейстер, старик лет 80-ти, с преоригинальной физиономией, доживший до этого сана из низших степеней благодетельной почты. Это время было для него истинно золотым веком, когда он с философским терпением восседал на чемодане и развозил радость и горе, производил столько восторга и столько слез, не подозревая важности своего значения. Теперь на старости он отдыхал от этих подвигов и, пожалуй, наслаждался вполне, когда в игре протопоп оставался большее число раз и когда, наконец, ему был воздвигнут на карточном зеленом поле крест, тогда он хохотал своим восхитительным хриплым смехом.

Совсем противное с ним происходило, когда он оставался чаще. Тогда его лицо принимало самое серьезное выражение, точно такое, какое принимало во время отправки почты, а иногда он даже не выносил злодейского заговора карт, которые не хотели идти к нему, и называл их каторжными. Вот одно тамошнее общественное развлечение. Других никаких не было. Впрочем, это потому только, что сестра вела жизнь самую уединенную, как по своей хворости, так и по несчастным потерям детей, которых они похоронили от шести до семи. Но кто бы хотел жить более общественным образом, тот недостатка в образованном, приятном обществе не почувствует. В небольших расстояниях тогда жили многие богатые помещики, очень образованные, и потому всегда можно было быть в лучшем обществе.

Но что до внешних? - внутри мне было тепло, уютно, радостно, и несмотря на то, одна из почт привезла мне весть, что я должен оставить снова милых родных и ехать по своему назначению. Носились слухи, что холера в Казани уменьшилась и, следовательно, мастера не откажутся ехать. Тут же я получил поручение ехать через Нижний посмотреть и списать пароходы города Всеволожск. Итак, еще раз надо было прощаться с родными в этот год, столь обильный свиданиями и расставаниями.

33

Глава VII

Простившись с родными, я отправился в Нижний, куда приказал приехать и мастерам. Остановился я в гостинице на площади фонтана, весьма хорошей и замечательно опрятной. С приездом мастеров мы осмотрели завозные пароходы города Всеволожск. Этот способ перевозки грузов в то время, когда на Волге только что появился один буксирный пароход и строился другой нашего товарищества и только тогда возникшего общества "Кавказ и Меркурий", был очень выгоден. Они были огромных размеров, очень уродливой постройки и вмещали до 100 тонн груза, двигались посредством завозимых якорей, по кабельтову, тяга людьми и лошадьми, а Всеволожска и другие тянулись тем же способом завозимых якорей, но уже паровой машиной, вращавшей шпиль и вытягивавшей канат от якоря на шпиль навернутый и таким образом подводящей судно к якорю, когда уже завезен другой, и действие продолжается. Этого рода суда могут пройти в 24 часа от 25 до 30 верст. Подобные машины, кажется, действуют и в настоящее время по каналам водносо сообщения. Я их осмотрел с удовольствием и составил опись, а с удовольствием потому, что если бы состоялась покупка, я надеялся, что мне, как старому моряку, господин Ж. поручит управление этим делом за хороший гонорар.

Исполнив это поручение, мы с мастерами все вместе отправились к месту нашего назначения через Казань, Елабугу, где я уже должен был оставить свой тарантас и ехать полузимним и полулетним путем проселочной дорогой, где часто, за неимением саней, привязывали к полозьям каталки, из прутьев сплетенные, куда я усаживался с своим небольшим багажом. Далее мы уже выехали на большую дорогу и я ехал покойно до самой реки Белая, которая уже стала; но как лед еще был тонок, то когда мы спустились на него, он страшно затрещал и опустился до выступления воды, но однако ж выдержал, и мы переехали.

Селение, где я должен был жить и где был огромный винокуренный завод, называется Анчисак. Тут был большой господский дом для приезда помещика, где уже были приготовлены комнаты очень просторные и весьма чистые, но только без обоев, а с простыми деревянными стенами, впрочем, гладко и чисто обтесанными, и вообще помещение было очень удобное. Но тут одно покоробило меня - это множество крыс, а я и к мышам неравнодушен, каково же было мое положение при мысли, что они заберутся на мою постель; конечно, я должен буду проводить бессонные ночи. К счастию, я узнал, что на кухне имеется большой рыжий кот, которого я тотчас приказал принести, ласкал его, кормил сливками и клал с собою на постели, где он в ногах у меня мурлыкал усыпительно и спал со мною. На первое же утро я увидел несколько крысиных трупов, одни были целые, видно, только задушенные, а другие с отъеденными головами. Конечно, такая самозащита не показывает во мне мягкосердечия, но что же делать с таким врагом, с которым человек не может справиться по его таинственным нападениям во тьме ночной, и поневоле надо ему противопоставить кошачьи глаза и кошачий инстинкт.

Стол, очень хороший, я имел вместе с управляющим имением, молодым человеком, довольно развитым, из его дворовых людей. Материальная моя жизнь была очень хороша, а равно и душевное настроение. Вид из окон, хотя однообразный, не лишен был своего рода красоты. Видна была река Белая, красивая, с хорошими домами селения, беспредельные хвойные леса, хотя и под зимним покровом, опушенные инеем точно пудрою, тянулись по всем направлениям. Красота природы так бесконечно разнообразна, так величественна и привлекательна, что я, будучи покоен душою, как всегда восторженный любитель природы, и тут находил великое наслаждение любоваться этим чудным белым покровом, даже дымом, выходящим из труб вертикальным столбом при совершенной тишине, иногда оглашаемой стуком и голосами работавших на заводе. При моем полном уединении все это производило во мне поэтические грезы и какое-то внутреннее довольство.

Как только я приехал, тотчас же распорядился рубкой леса для постройки барж. Это занятие продолжалось довольно долго, и я каждый день был в лесу и возвращался только к обеду, когда начинало темнеть. После обеда, вечером, записывал в особо для того веденный журнал ход работ и количество срубленных и вывозимых с пристани дерев разного назначения. На пристани уже приготовлялись шпангоуты, или ребра, которые составляют основу всякого судна, пилились доски обшивки и прочее. Журнал этот я вел по желанию моего доверителя, хотя бы и без этого желания я бы вел его точно также, но он, конечно, желал знать не только ход работ, но, вероятно, и о моей деятельности, как получавшего от него жалованье. Он был человек очень аккуратный, служивший прежде правителем канцелярии министра финансов графа Канкрина.

Вывезши лес, мы по плану заложили основание нашим судам, работа началась и постройка продолжалась всю осень и зиму. Зимой на маленьких санках в одну лошадь, а весной верхом на иноходце я ежедневно с утра проводил весь день на пристани, вечером возвращался обедать, а вечер занимался журналом. Я находил большое наслаждение в этой трудовой жизни, а особенно когда наступила весна, прошла река и все вокруг стало зеленеть, воздух стал благоуханным, живительным, с юга прилетели гуси, лебеди, утки в огромном множестве, как бы удалявшиеся от жары и духоты юга на охлаждающий север, подобно дачникам, бегущим из городов. Леса огласились различными хорами пернатых, и сердце повеселело вместе с природою. Проезжая около озер, я каждый раз слышал какую-то странную музыку и не мог понять, откуда идут эти басовые аккорды. Своротив с дороги, я поехал по направлению этих звуков и увидел целое стадо лебедей, принявшее в свое летнее владение прелестное обширное озеро, осеняемое живописным лесом. Вот кто были эти музыканты.

Так как я также имел поручение закупать хлеб для завода и ревизовать откупные отчеты и как в этой местности откупная контора, или управление, была в городе Белебей и в этом же уезде, весьма богатом хлебом, я располагал покупать рожь, то и отправился в этот город. Здесь я остановился у управляющего откупом, И.А. Пономарева. Это был человек образованный, хотя и из купеческого звания, очень приятной наружности и весьма приличный. У него жил отец его, умный старик, очень начитанный и, как видно, хоть и по старинке, но хорошо учившийся в какой-то школе, вероятно, еще в начале этого столетия. Его очень интересовало все, что делается во всем свете как в политическом мире, так и в экономическом, особенно что касалось России. Он даже имел намерение представить свой проект об извлечении из карточной продажи, находившейся в казенной монополии, таких выгод, которые, по его соображению, достигали бы значительных миллионов.

Я не помню уже теперь подробностей его проекта, но помню, что выводы его тогда не казались химерой. Он хорошо играл в шахматы, и мы каждый день несколько часов посвящали этой игре. Хозяйка дома, жена управляющего, особа очень милая и приятная, была вполне светская дама, любила общество, удовольствия, катанья, танцы, и как откупным управляющим отпускались значительные суммы на прием, угощение и другие побочные расходы, то они жили открыто, давали обеды, вечера и у них всегда бывало много посетителей. Здесь же особенно все бывали с удовольствием, так как белебеевский управляющий господина Жадовского к качествам гостеприимства и радушия присоединял личные прекрасные качества, приобретшие ему общее уважение общества. Во всем округе по деревням до последнего крестьянина его знали и уважали, в чем я убедился, ездивши с ним для покупки хлеба на завод.

Приехавши комиссионером откупщика и в то же время важного человека, я, конечно, должен был познакомиться с городским обществом, и потому объехал с визитами всех, составляющих местную интеллигенцию, начиная с городничего. Везде меня принимали очень любезно, приглашали на обеды и вечера, и я заметил страшную разницу между обществом сибирским и собственно русским, так как здесь я уже встречал и воспитание, и образованность даже в самом маленьком городке оренбургских и саратовских степей. Между многими домами в Белебее выдавался дом князя Чаадаева, жившего в эту зиму с женою и детьми в своем городке.

Князь был довольно крупным там помещиком и был всеми уважаем и любим по своей доброте и благородному характеру. Не помню уже, сколько было у них детей, но помню, что когда мы с управляющим приехали к ним, то я был приятно поражен как радушием, так и милою добротою всего семейства, с какою был принят, и еще более был поражен красотою их старшей дочери, М.П., прекрасно воспитанной и увлекательно приятного и милого обращения. Я этот первый вечер провел так приятно и так свободно, несмотря на первое знакомство, что как будто мы были уже старые знакомые. Девицы усадили меня играть в карты с надеванием мужской шапки девицам и чепца мужчинам, который, вероятно, очень шел ко мне, когда я остался, потому что веселости и хохоту не было конца. Беда мужчине в 40 лет с этими юными цветущими девицами, которым все идет, как сказал Пушкин: "А к девушке в шестнадцать лет какая шапка не пристанет".

С этого вечера продолжалось это милое знакомство до самого отъезда моего, и сколько приятных вечеров и дней проводил я в этом милом семействе! Оно было в самых приязненных отношениях с семейством управляющего, где я жил; сестрицы часто приезжали к ним, играли на фортепьяно, пели, и для меня часов как бы не существовало. Так очаровали они меня своей красотой, а еще более своим умом и прелестью своего общества. Я каждый раз усаживал их в сани, когда они уезжали, застегивал полость - и это мне доставляло большое наслаждение. На одном танцевальном вечере, видя, что я не танцую, дамы сами стали приглашать меня на кадриль, и когда я отзывался тем, что не танцую и не знаю даже фигур кадрили, они вызывались руководить меня, но я устоял, несмотря даже на то, что более всех упрашивала та, которой всего труднее было мне отказать.

Вот на пути жизни еще новая встреча с милыми, привлекательными людьми, радушными, гостеприимными, и опять встреча с прелестным существом, которое привлекает взор и шевелит сердце. Для меня это понятно: 20 с лишком лет молодой жизни исчезли в заключении и странствиях, и потому эти протекшие года как бы передвинулись и впечатлительность и пылкая молодость как бы возвратились. Удивительно ли и странно ли, что такое существо, как княжна М.П., и теперь приковало мое сердце. Она была высокого роста, стройна, грациозна, в ее карих прекрасной формы глазах, осененных длинными роскошными ресницами, светились ум, кротость и чувство и они были очаровательны; ум, прелесть обращения, все приковывало к ней какою-то чарующею силою, так что, если б не мой внезапный отъезд из этих мест, то, конечно, я бы до страсти влюбился в эту чудную девушку. В последний раз, уезжая из Белебея, я простился с ними в надежде скорого свидания и не подозревая, что это было прощание навеки!

По приезде моем домой мне подали бумагу от уфимского губернатора с отношением к нему симбирского губернатора, вызывавшим меня в Самару, место нашего жительства, означенное в указе об отставке. Нечего было делать, как повиноваться. Я написал Жадовскому, что по независящим от меня обстоятельствам должен оставить свое место у него, спустил на воду готовые уже баржи, сдал все дела и отчеты управляющему и затем уехал.

34

Глава VIII

Был май месяц, все вокруг зеленело. Благоуханный воздух, вечером пение соловьев, прелестная живительная теплота воздуха, близость нового свидания с родными, конечно, приятно настраивали меня, но, с другой стороны, страшная ферула, злобно смотрящее за вами око, которому неусыпно повелено наблюдать за нами, лишение возможности добывать трудом даже хлеб насущный - все это, конечно, возмущало меня. Уже прощенные, заслужившие себе чин и дворянство - казалось, можно бы было нам предоставить право пользоваться свободой и правами, этому сословию дарованными законом. Но, видно, смиренная доля наша еще не кончилась и мы все еще оставались под ферулой полиции. Я написал брату еще из Анчисака, чтоб он приехал в Самару, так как это распоряжение касалось нас обоих.

Проехав Казань, я уже луговой стороной проехал в Самару. Приезд мой по такому неожиданному случаю очень огорчил сестер.

Когда приехал брат, мы написали графу Орлову, шефу жандармов, и просили его ходатайства пред Государем о разрешении нам свободы трудом добывать себе пропитание, и хотя никакого ответа мы не получили, но все же видно было, что просьба наша была принята, потому что нас уже более не преследовали. Повторилось еще раз оно в Нижнем Новгороде от губернатора, господина Бутурлина, который также указал на означенное для нас место жительства; но объяснив, что Самару мы сами назначили как место, где жили наши родные, а не как место ссылки.

Отправив письмо, мы с братом поехали в Симбирск, где остановились у Дмитрия Николаевича Набокова, с которым жил товарищ его правовед Сент-Илер. Оба они служили товарищами председателей палат. На другой день мы представились губернатору Булдакову. Я передал ему, что его вызов лишил меня места - лишение для меня очень чувствительное, по неимению состояния и необходимости содержать себя трудом. По-видимому, он понял эти доводы и уже не препятствовал ехать мне в Москву, а брату в Рыбинск по пароходному делу.

В Симбирске мы очень приятно пробыли недели две. Тут мы познакомились с родными нашего товарища и друга Василия Петровича Ивашева (декабриста) и с тою сестрою его Языковой, которой письмо к нему остановило его и нас от безумного предприятия бежать Амуром в Америку. Снова тут сошлись с петербургским знакомым нашим Юрием Сергеевичем, князем Хованским. Он воспитывался в Лицее и бывал у князей Долгоруковых, где мы еще там сошлись с ним. Заговорив о пароходном нашем предприятии, он также решился в нем участвовать, будучи еще прежде из Самары извещен о нем письмом. Его участие с значительным капиталом в 15000, генерала Нестерева с Кавказа и Недоброво и других уже дали нам возможность выписать и другую машину низкого давления, так чтобы сложная машина уже составляла 160 лошадиных сил и была возможность построить две баржи.

Симбирское дворянство того времени по своему воспитанию, образованности и богатству стояло очень высоко и отличалось благородным независимым характером, что в ту эпоху встречалось редко. Неделя, проведенная в таком обществе, была очень приятна. Там чрез Д.Н. Набокова мы познакомились с семейством полковника барона Корфа и красавицей его женой, на дочери которой впоследствии он и женился. Тут же мы познакомились с родными нашего товарища и друга Василия Петровича Ивашева, с его сестрой Языковой, которой письмо к ее брату, как я уже сказал, остановило его и нас от намерения бежать по Амуру, что, конечно, погубило бы нас и страшно ухудшило бы участь наших товарищей. В Симбирске жил и наш самарский друг Иван Андреевич Котляревский.

Из Симбирска заявили губернатору; брат поехал в Рыбинск, чтобы перевести постройку парохода в город Балахна, где мы взяли тех же мастеров, которые строили мои баржи на реке Белой. Я же для приискания себе места, которого лишился у господина Жадовского, поехал снова в Москву, где остановился у барона Остен-Сакена, уже теперь служившего в Московском штабе. Нечего говорить, как родственно-радушно я был принят ими и как приятно было вспоминать с ними о нашем милом Кавказе.

В это-то время я каждый день отправлялся в Немецкую улицу в небольшой уютный домик, где жила незабвенная Анна Михайловна Паризо, в обществе которой я проводил такие приятные вечера, о чем я упоминал в первой части моих воспоминаний.

Так как приезд мой в Москву имел целью приискание себе какого-нибудь дела, о чем хлопотала также и Анна Михайловна в Москве, то я, зная, что в Туле жил наш товарищ и сопутник в Сибирь Михаил Михайлович Нарышкин (декабрист), я отправился к нему в Тулу. Узнав, что он живет в своем имении в 6 верстах от Тулы, я нанял городского извозчика и поехал к нему. Дорогой, оглянувшись, я увидал карету, едущую по тому же направлению, и извозчик мой сказал, что едет сам Нарышкин. Я остановился, и когда он поравнялся со мной и мы узнали друг друга, то с каким восторгом обнялись мы с ним, и тем горячее были наши объятия, что ни он, ни я, конечно, и не надеялись когда-нибудь еще увидеться в этой жизни.

Как радостна была эта встреча, как живо вспомнился Кавказ, солдатская лямка, горы, незабвенные друзья, Прочный Окоп, его радушный братский дом, где мы с таким наслаждением проводили вечера между своими друзьями и товарищами и наконец встретились здесь, на родине, уже свободные и счастливые. Не говорю уже, с каким восторгом, с какой любовью я расцеловал ручки чудной Елизаветы Петровны, которая братски обняла меня. Дом их был обширный, прекрасно устроенный, с пышным садом из гостиной. Весь верх был назначен для посетителей. Там было несколько комнат, прекрасно и покойно устроенных. Внизу при огромном кабинете была большая библиотека, уборная и ванна. Они получали всевозможные журналы и газеты, словом, он купил это имение по выбору Елизаветы Петровны, своей жены, когда был еще на Кавказе, собственно для нее, этой бесподобной жены. Он все устроил до самых мелочных подробностей, чтобы наконец после стольких лет лишений, страданий, тяжкой неволи заставить забыть все ею испытанное тяжелое, из любви к нему.

Хотя уже много лет ее молодой жизни было загублено бесповоротно, молодость поглотила Сибирь, здоровье расстроилось и много сократилась эта чистая, самоотверженная жизнь, но все же они были теперь счастливы и покойны, соединенные под своим кровом; пользовались сердечной любовью своих крестьян, которые были, конечно, вполне счастливы у господ, за них собой пожертвовавших. Но все же нет сомнения, что никакое благоденствие и счастие ее рабов не заменит свободы, хотя и свобода должна быть регулирована и направляема высшим человеческим разумом или законом. Крестьяне были тогда крепостные, но немного прошло времени, как и эта свобода была дарована народу, и значит, одно из пламенных желаний таких господ осуществилось!

Нарышкины пользовались уважением всех их знавших и прежде не знавшего их образованного общества; все знавшие их высокие качества и добродетели любили их искренно, и особенно ими облагодетельствованные, которых было очень много; значит, теперь все было у них, чтобы благодарить Господа за все Его щедроты. Так как оба они были чрезвычайно религиозны, пламенно любили Бога, то, конечно, и вся их жизнь была постоянное желание угождать Ему. Когда Елизавета Петровна показала мне свою молитвенную комнату, подобие алтаря, она сказала: "Конечно, я и теперь молода, как в Сибири, но можете себе представить, что теперь уже нет той горячности, какая была тогда, - теперь стало больше суеты!"

В соседстве у них жил господин Хитрово, и однажды мы, Михаил Михайлович, Елизавета Петровна и я, были у них, обедали и провели день. Он, кажется, служил при посольстве и был женат на итальянке, очень красивой даме. Это было знакомство мимолетное, но Михаил Михайлович сказал ему, что я ищу какого-нибудь занятия. Он сейчас же предложил мне свое Елецкое имение в 600 тягол и жалованья предлагал 600 рублей. Но нам показалось этого мало, и с моей стороны это было глупое притязание на большое жалованье, когда я еще не имел понятия о русском крепостном управлении, куда входили и агрономия, и отчетность, и администрация, и судебная власть, и тем более это было глупо, что я после взял же такое место в 600 рублей в Саратовской губернии.

Возвратившись домой от Хитрово, я уже собирался уезжать, как Михаил Михайлович получил донесение из его смоленского имения в 1000 душ, переданное ему братом его по возвращении с Кавказа, что там появилась холера. Он тотчас же собрался туда, а я остался до его возвращения с Елизаветой Петровной; когда же он возвратился, устроив пособие для заболевших, я, пробыв еще несколько дней, поехал сперва в Москву, где впоследствии часто виделся с ними, потом в Болшево к сестре, где тоже встретился случай заболевания холерой. Но когда я из газет увидел, что в Рыбинске была страшная холера и умирало в день около ста человек, я поехал в Рыбинск, где был брат, за которого я очень боялся, не поразила ли его эта страшная гостья.

Сильно билось мое сердце при мысли, найду ли в живых брата, когда подъезжал к городу. Тут я увидел парные дрожки и какого-то господина в круглой шляпе; подъезжая ближе, я узнал Николая Ивановича Ершова, товарища по Кавказу, где он служил в Нижегородском драгунском полку майором, с которым мы бывали в экспедиции и потом хорошими знакомыми в России. Тогда еще был жив его отец, и он содержал себя трудом. В это время он занимался поставкой дров на пароходы Волжского общества, часто виделся с братом у Денкека и у него. Как я был рад этой встрече - не могу описать. Первое мое слово было: жив ли брат? "Жив и здоров", - отвечал он; я перекрестился и возблагодарил Господа. Узнав от него квартиру, я поехал к нему, но его не было дома и человек сказал, что он у Моллера, отставного капитан-лейтенанта. Все это тревожное время они жили вместе. Холера уменьшилась, жить стало покойнее, и мы с ним посетили всех его знакомых.

Между ними были ближе знакомы один тамошний доктор с прехорошенькой молодой женой, которые составляли замечательную супружескую чету по нежнейшей любви их друг к другу, по прекрасному кроткому характеру обоих, по страстной любви их к музыке, и случилось так, что оба они были замечательными артистами. У них были еще очень маленькие дети, и дом их был большою отрадой для брата; когда они играли в четыре руки, то можно было прийти в нелицемерный, как иногда бывает, восторг. Муж, сверх того, хорошо играл на скрипке. У брата было много и других приятных знакомых, с которыми он меня познакомил, но я упоминаю только о том, что более представляло интереса.

Брат познакомил меня с одним богатым семейством, состоявшим из матери, нескольких очень привлекательных сестер, на одной из которых женился Н.И. Ершов. Мы с братом и Ершовым часто бывали у Денкека, через которого возникло наше пароходное предприятие. Так как первая машина должна была быть отправлена по последней навигации в Тверь и как лес и все материалы уже были сплавлены в Балахну, куда отправился и брат, я же поехал в Симбирск, чтоб видеться с князем Юрием Сергеевичем Хованским.

Князь был в деревне, где я его застал одного, а все семейство его было в их казанском имении, куда я и поехал, чтоб видеться с его женой, сестрой нашего друга и товарища Ивашева, и взглянуть на его детей, воспитывавшихся у княгини. Поездка эта была очень неприятна; здесь почти везде свирепствовала холера; настроение народа было самое мрачное и даже озлобленное, так как стали между ними ходить слухи, что какие-то люди отравляют колодцы, в чем и видели причину болезни. На меня смотрели подозрительно, сельские сторожа отворяли ворота из села очень угрюмо и злобно, но с помощью Божиею я проехал благополучно.

Дня за два до Троицына дня я подъехал к большому красивому дому. Не нужно говорить, что я был принят с отверстыми объятиями, как родной; такова была связь между нами (декабристами), что и все родные наши составляли почти одну семью, и потому все эти дни я провел с неизъяснимым наслаждением. Сама княгиня, очаровательно милая, радушная, умная и чрезвычайно приятная, беспрестанно заботилась доставлять мне какое-нибудь удовольствие. У нее воспитывались дети ее брата, так мало успевшего насладиться семейным счастием с подругой, которая всю жизнь свою пожертвовала ему. Еще очень молодая, она скончалась, и он, кажется, ровно через год последовал за нею. Дочери, когда я был у них, К. В., уже было лет 14 и она обещала быть красавицей, а сын еще тогда мальчик лет семи. При нем был гувернер, швейцарец, человек с прекрасными качествами и весьма ученый. Было еще несколько лиц, с которыми в такое короткое время я не успел познакомиться. Но в числе многих знакомых был один господин очень представительный по наружности, по образованию и воспитанию принадлежавший к высшему обществу, некто господин Толстой, с которым я очень хорошо познакомился, человек очень умный и чрезвычайно приятный. В следующем году он плыл на нашем пароходе из Симбирска в Казань, и в это время мы еще короче с ним познакомились.

У них жил или бывал часто, не могу сказать по краткости моего пребывания, один музыкант, бывший у них все эти дни. Это был молодой человек весьма привлекательной наружности, как нельзя более приличный, образованный и очень умный; он, кажется, здесь давал уроки музыки. Он устроил в один из вечеров превосходную музыку на трех роялях, и музыка была действительно очаровательна. Разыгрывали симфонию Давида "Пустыня". Музыка изображала караван, растянувшийся на большое пространство; согласно с выражением музыки воображение рисовало восхитительную картину: южное небо, арабские лица погонщиков и всю поэтическую прелесть Востока. Я, уже много-много лет не слышавший такой чудной музыки, был в полном восторге. Исполнение было превосходно, капельмейстер со своей палочкой был поэтичен, так что вечер этот, с оригинальной и увлекательной гармонией, милыми, прелестными лицами исполнительниц, был в полном смысле очаровательный, и все разошлись очень поздно. Этот вечер с радушной милой хозяйкой и всеми участниками в нем никогда не изгладится из моей памяти.

Это был Троицын день, я должен был уехать по делам парохода на другой день. Меня очень упрашивали остаться на Духов день и участвовать в устраиваемом у них гулянье, но я никак не мог остаться, и это было, как впоследствии оказалось, в путях всеблагого Провидения. В самый Духов день все они поехали в рощу гулять и пить чай. Но посреди общей веселости вдруг они видят зловещую толпу крестьян, прямо к ним приближавшуюся и что-то взглядами подозрительно разыскивающую; так как толпа подходила очень дерзко и близко, то швейцарец-гувернер подошел к толпе и стал выговаривать ей за такую дерзость; тогда она напала на него, стала бить, говоря: "Выдавай нам приехавшего к вам отравителя колодцев, мы его в куль и в воду". Один из людей побежал в деревню к старосте, рассказал ему, что происходило, и тот пришел и разогнал толпу.

В числе гостей у них гостила в это время дочь губернатора. Конечно, гулянье не удалось, все были страшно испуганы. Оказывается, по деревням видели, что приехал к ним какой-то человек, и рассудили, что это должен быть сам отравитель. Если б я не уехал, то, вероятно, и староста не удержал бы их от намерения утопить меня. Они, даже прогоняемые старостой, кричали, что меня только спрятали, вероятно, не зная, что я уже уехал.

Много времени спустя, помнится, я, по уговору с Толстым, писал к нему как новому приятному знакомому; в ответе своем он описывал мне это происшествие.

35

Глава IX. Первое плавание нашего парохода "Самара"

Отсюда я поехал к брату в Балахну, выбранную нами для постройки (парохода), где уже началась работа и шла весьма успешно. Брат поручил мне принять и отправить уже полную машину, которую уже доставили в Тверь. Мне опять пришлось ехать в Москву, так что почти весь этот (1849) год я провел в разъездах. В Москве я опять остановился у Сакенов, съездил в Тверь, принял машину и отправил ее в Балахну, куда и возвратился, ехав до Нижнего в мальпосте, а оттуда на санях уже последним путем. Тут я пробыл весну и лето 1849 года. Машина была поставлена на пароход, и мы, пригласив балахнинское общество, сделали пробу. В конце лета мы уже готовые отплыли в Нижний Новгород, где нам сейчас же стали давать груз в Астрахань, а как до конца ярмарки времени оставалось довольно много, времени свободного с половины августа до 10 сентября, то пароход подрядили идти в Пермь за пришедшими чаями, и мы, конечно, воспользовались этим случаем. Брат назначил срок его возвращения 10 сентября и меня просил принимать армянские грузы. Я с парохода переселился в гостиницу, а он ушел в Пермь.

Время приемки грузов на баржу было для меня очень интересно, хотя и хлопотливо. Надо условливаться в цене, вести счет местам, весу товаров, все это записывать и все это совершать на самой пристани, где и обедал, и пил кофе, и только к вечеру возвращался в гостиницу на вечерний чай и отдых. Время летело быстро; прошел август и наступило 10 сентября, а парохода нашего все нет как нет. Армяне начинают приставать ко мне с претензиями, и я решаюсь пуститься сплавом по течению реки навстречу ожидаемому пароходу. Тут также шли дни за днями, а парохода нет. На барже была одна носовая, а другая кормовая каюты; я занял носовую и уже сидел в ней, не показываясь наверх, где при первой встрече со складчиками меня осаждали жалобами о замедлении парохода, выражали опасения, что с пароходом что-нибудь случилось, что они будут разорены, не успев доставить своих грузов в Тифлис, куда они назначались.

17 сентября, в день именин сестры моей, пошел снег, что крайне меня испугало перспективой ранней зимы, так что я сам был в отчаянии. Тут еще стали ходить слухи, что на Каме мороз и пошел лед, так что мучения, вынесенные мною в этой коммерческой экспедиции, выше всякого описания. Я уже готов был нанять пароход. Кроме нашего был один только пароход "Волга" Волжского общества. Чтоб на первых порах не сокрушить нашу репутацию и чтоб поступить честно и добросовестно, я решился с одним кладчиком ехать берегом обратно в Нижний и нанять пароход "Волга" вести нашу баржу. Он стоял, готовясь уже к зимовке. Еду к управляющему, но тот отказывается за поздним временем; я просил, убеждал, и наконец он согласился, но предложил самые тяжелые условия: вести баржу только до Камы за 1500 рублей, а если пароход придет раньше, то я должен уплатить те же 1500 рублей; условия жестокие, но нечего было делать, и я, к несчастию, решился.

К несчастию говорю, потому что не сделали мы и половины пути, как на другой день вечером, только что "Волга" остановилась на ночлег, я слышу вдали шум пароходных колес, затем вижу два фонаря, красный и синий; нет уже сомнения, что это был пароход, - но какой пароход? Других не было на Волге, значит, наш - и действительно, то был наш пароход. Увидев свою баржу, он стал на якорь. Я сейчас бросился в шлюпку и переехал на свой пароход к брату. Встреча наша была очень приятна, так как все опасения мои кончились, но зато приятность эта была вскоре подавлена уплатой, 1500 рублей из первых заработков парохода.

Итак, мы отправились в Астрахань. В Самаре успели только обнять сестер и друзей, прокатить на пароходе самарское общество и пустились далее. По мере того, как подвигались от Саратова, все становилось теплее, а за Царицыным снова наступило лето. Блистательно исполнив взятое обязательство, "Самара" - так назвали мы пароход, потому что тут составилось наше товарищество, и выкрасили его белой краской в соответствие нашей фамилии - вдруг приобрел огромную славу между торгующим людом. Те из кладчиков, которые жили в Астрахани, честили и угощали нас, приглашая к себе в дом, и вообще этот первый опыт много способствовал тому, что рыбные торговцы вскоре нагрузили баржу рыбой и икрой в Саратов, куда пришли 8 ноября, в день Михаила Архангела, и служили благодарственный молебен Господу. При возвратном плавании из Астрахани пароходные колеса уже пробивали лед, впрочем, большого препятствия не представлявший по своей тонкости. Пароход был введен в бухту у подошвы так называемой Соколовой горы, и мы тут же наняли квартиру. Устроив мастерскую и приняв все меры к будущему плаванью, прозимовали в Саратове.

Зимой мы с братом поехали к сестре, в их имение Блашинка. В этот приезд мы узнали, что в 10 верстах от них, в имении Кривцовой, селе Репьевка, был управляющим наш минусинский окружной начальник, но в то же время и добрый друг наш и непосредственный начальник наш, смиренных поселенцев в Сибири, А.К. Кузьмин, которому, как я упоминал, доставил это место товарищ наш С.И. Кривцов, живший в Минусинске на поселении. Он был опекуном малолетних племянника и племянницы. Узнав об этом, мы тотчас же собрались к нему, и наша встреча была нам радостна и приятна. Полномочный начальник округа и бесправные поселенцы, без всякой тогда надежды на возвращение на родину, мы встречаемся именно на родине: он, вместо губернаторства, смиренным управляющим частного имения, а мы - учредителями и управляющими пароходным делом на Волге. К довершению этого радостного свидания, перед нами стояли две сибирские ученицы наши; старшая была прехорошенькая и премилая девушка с прекрасными черными глазами; меньшая хотя уступала ей в красоте, но все-таки была премилая девушка, так что мы провели самый приятный вечер.

Повидавшись и наговорившись вдоволь, в надежде частого свидания, мы бы, конечно, уехали, но поднявшаяся страшная метель удержала нас на ночь и еще на следующий день и тем усугубила наше наслаждение провести между ними еще день. Мы и потом бывали у них с зятем и его братом. В одну из таких поездок опять случилась метель, но так как тогда уже стояли вешки, то мы поехали, и А.К. дал нам провожатого, которого, доехав до оврага, мы отпустили в надежде, что за оврагом оставалось версты три и кучера хорошо знали дорогу. Но, спустившись в овраг, мы потеряли дорогу и решили не рисковать и возвратиться назад в Репьевку; выехав обратно по прежней дороге, мы увидели вешку, но следующих за нею уже не видали, и потому долго плутали.

Мы втроем были в повозке, а брат зятя в санях. Ветер дул сильно, один крутящийся снег белой завесой покрывал все, так что и брат зятя перешел к нам в повозку, чтобы от взаимной теплоты не так легко было замерзнуть. Таким образом бродя наудачу по степи почти всю ночь, наконец услышали лай собак. Прислушиваясь, мы поехали на этот лай и въехали в какой-то поселок, где избы были занесены до крыш и только прорытой тропинкой можно было спуститься к двери. Мы стали стучать, и нам отворили дверь в хижину и засветили лучину, от которой немилосердно ело глаза, но мы были рады и дыму, освободившись из страшной пасти степного саратовского дракона, называемого метелью, или пургой, поглощающего столько жертв ежегодно.

В избе были свинья с дюжиною поросят и теленок, но мы и в этой хрюкающей и блеющей компании были рады растянуться, укрывшись шубами, и продремать до рассвета. Ночь казалась бесконечною, хотя, посмотрев на часы, увидели только пять часов, а выехали мы в шесть часов вечера; таковы поездки зимой в степных губерниях.

Пробыв у сестры до марта 1850 года, мы уехали в Саратов готовить пароход к новому плаванию, заручившись грузами еще до нашей поездки в деревню.

Наступила весна 1850 года, и пароход наш, взяв полный груз хлеба, отплыл в Рыбинск. Весна на пароходе чрезвычайно приятна: разнообразие берегов, местами покрытых лесом, местами засеянными полями и работающим людом, местами чистенькими и красивыми деревнями и селами, благоухающий весенний воздух, самый шум колес и работающего поршня - все это приятно настраивает пассажира. Для управляющих же движением эти прелести плавания несколько уменьшаются, так как для них оно требует постоянной бдительности, внимания, изучения мелей, перекатов, фарватеров, что особенно тревожит капитана в межень или малую воду.

Весной, когда Волга в разливе, везде проход безопасный, но зато сильная быстрота воды замедляет ход и удваивает усилие машины поднятием пара. Из Рыбинска пароход наш прошел в Самару, где, взявши груз, прошел в Нижний. Из Нижнего взял груз в Казань, а оттуда прошел в Саратов за своею другою баржею, которая там грузилась. Взяв груз в Астрахани, чтобы не терять времени на ожидание, он взял какое-то судно доставить в Симбирск, а оттуда прошел в Самару, захватил сестер, отправлявшихся в Симбирск. Провожаемые нашими добрыми друзьями и товарищами предприятия, торжествующими при виде успехов парохода и значительных ожидаемых выгод, мы отплыли.

Это плавание наше было очень приятное; почти вся наша семья была тут. Утренний и вечерний чай при общем веселом настроении нашем был самым приятным временем, соединявшим нас всех, так как день и особенно ночь разделяли нас: нужно было за всем наблюдать, регулировать равномерность топки и прочее. Красоты природы, громадная и величественная река, восхитительные виды на живописные горы между Самарой и Симбирском, успех самого предприятия - все это вместе взятое делало нас в эти минуты вполне счастливыми. Но как в плавании и в путешествиях на лошадях тогдашнего времени, как и ныне на железных дорогах, случаются несчастия, более или менее важные по последствиям, то и с нами случались невзгоды.

Не говоря о перекатах и временных на них остановках, перегрузках и нагрузках, все это обыкновенные случаи, всегда повторяющиеся в плавании, но случались и другие неудачи. Так, в одно из плаваний с сестрами к Нижнему была тихая чудная ночь. Светила полная луна во всем своем блеске, отражаясь в воде иногда тихой, а иногда рябившей от тихого дуновения ветерка и в ней трепещущей. Все мы сидели на скамьях балкона, где находится колесо штурмвала, движущего руль. Некоторые из сестер ушли в каюту, а именно сестра В., уложившая спать своего сына. Посреди веселого говора, иногда веселого смеха, полные спокойствия и беззаботности, под шум равномерно работающего поршня, похожего на вздохи какого-нибудь водяного чудовища, под аккомпанемент водопадного шума колес, вдруг слышим мы, что лоцман закричал промерять глубину, которая стала уменьшаться, что заметно для опытного глаза, скомандовал уменьшить ход, но в тот же момент пароход наш потащился по мели, неожиданно образовавшейся большой водой, и остановился.

Баржа же, быв на полой воде, приближалась со всею скоростию, данною ей пароходом. Водолив, заправляющий баржей, не успел бросить с кормы якорь, и она врезалась носом в корму парохода (а в барже лежало до 70 тонн); последовал удар, от которого едва можно было устоять на ногах, ужасный треск, как будто все рушится; руль разломало и движение остановилось. Какой ужас овладел дамами, все уже думали, что мы идем ко дну; одна из них, ушедшая в каюту укладывать ребенка, в это время молилась Богу на сон грядущий, упала, а потом стала ощупывать - нет ли уже воды в каюте, схватила ребенка и бросилась наверх. Тут я сбежал в каюту и успокоил их.

На пароходе всегда имеются разные мастеровые: кузнецы, плотники и походная наковальня с мехом, а потому руль был починен, а также повреждения от удара, и мы поплыли далее. В Свияжске, на берегу Волги, стояли наши дрова. Как только пароход пришел, явились рабочие, для нагрузки дров заблаговременно нанятые. Пока продолжалась нагрузка, мы услышали благовест в монастыре, бывшем от дровяной пристани верстах в двух. Мы пожелали идти ко всенощной, и все потянулись лесом, который идет вплоть до монастыря. Мы пришли к половине, к чтению кафизм, когда все монахи сидят на скамейках. Басовой и теноровый хор их был очень гармоничен; тихое пение "Аллилуйя", когда все они встают со своих мест, и "Хвалите имя Господне" возбуждало сладостное и благоговейное чувство, так как семья наша с ранней юности была религиозна.

После Евангелия и "Воскресение Христово видевше" мы пошли обратно к пароходу, зайдя на источник, явившийся по молитве святого Макария, когда он возвращался из орды и остановился здесь. Приплыв в Симбирск и оставив там сестер, мы пошли в Нижний, где, сдавши груз, брат повел еще какую-то баржу в Симбирск, откуда, взяв опять сестер, должен был сейчас идти в Нижний на ярмарку, которую очень хотелось видеть сестрам. Здесь я остался вторично принимать армянский груз, но, по жадности к выгодам компании, брат мой взял еще какую-то кладь и запоздал. Оставшись набирать груз в Астрахани, я успел в этом, сверх ожидания, чему много способствовала прошлогодняя доставка армянского груза со значительным убытком для нас самих.

Тут повторилась та же операция, что и прошлого года: нагрузка и счет мест, внесение их в списки, число и все с провозной ценой; но это делалось днем, а вечером я ходил по ярмарке со знакомыми, между которыми был нижегородский полицмейстер полковник З.Б., прекраснейший человек. Впрочем, славный ярмарочный дом был великолепно освещен, там играла музыка, огромная публика двигалась массою по всем направлениям, между которой выдавалось несколько прелестных женских головок, между ними некоторые из наших барышень, с которыми мы познакомились во время построения парохода. Таким образом, время нагрузки проходило очень разнообразно и приятно между делом и развлечением.

Но и в этот год для меня повторились те же мучения, как и в прошлый, по причине запоздания парохода, и с теми же самыми армянами, с прибавлением еще новых. Так как ярмарка кончилась, а пароход не приходил, то я, прождав его дня три-четыре, решился опять идти, пуститься с баржей сплавом. Мы плыли дня три-четыре; хотя мне это замедление парохода и было очень неприятно, но я все же знал, что он на Волге, а не в Каме, все еще нам незнакомой, и тут все же можно было узнать, почему он так долго не возвращается. Когда уже четвертый день склонялся к вечеру, я, под предлогом узнать что-нибудь от пришедших снизу судов на пристани "Работки", сел в шлюпку и поехал на берег, взяв с собой приказчика, хорошо знакомого с Волгой, так как я в нетерпении своем решился плыть вниз до тех пор, пока не встречу пароход, хотя бы мне пришлось доплыть до Самары.

Начало смеркаться, когда мы отвалили от берега; легкая шлюпка, четверо сильных гребцов - и мы плыли очень быстро; встречались расшивы, двигавшиеся бичевой с запряженными в лямку бурлаками, проскользали рыбачьи лодки. Мы спрашивали у тех и других, и никто ничего не знал о нашем пароходе. По берегам зажглись огни; на Волге стало темно, сыро и мрачно, кой-где слышался какой-то шум воды как будто от колес, и я уже начал утешаться, но потом оказалось, что это где-то работала мельница, и опять плывем дальше. Я воображал себе, как бранили меня кладчики, узнав, что я ускользнул от них и что им некого более пилить. А мы все плыли и плыли, проходили мимо расшив, уже стоявших на якоре для ночлега, на которых виднелись огни варивших кашу бурлаков. Иногда покажется какой-нибудь рыбачий огонек, и я уже принимаю его за пароходные фонари, но обольщение скоро пропадало. Но наконец часов около 10, я думаю, мы услышали какой-то металлический стук как бы молотка; плывем далее, обозначается во тьме что-то белое (пароход "Самара" по фамилии нашей был окрашен белой краской); уже нет сомнения, что это наш пароход.

Раздается оклик: "Кто гребет?" Отвечаю: "С самарской баржи". Тут-то являются фонари на кожухе, под колесами, где что-то чинилось; у борта показался брат, вокруг знакомые фигуры, из каюты бегут сестры, прыгает козлом мальчишка Коля, племянник, и мы все спускаемся в каюту, где на столе кипит самовар. С обеда ничего не евший, прозябший от ночного плавания, с каким удовольствием или, лучше сказать, наслаждением я выпил несколько стаканов чаю и выкурил трубку - другую! Начались расспросы, от меня упреки брату, объяснения, и оказалось, что брат еще куда-то бегал, конечно, за хороший гонорар, и оттого запоздал.

Ну да теперь все опасения кончились. Баржа плыла своим чередом, и утром мы были встречены пальбой из ружей обрадованных армян; пробежали мимо них в Нижний, где высадили сестер, и тотчас же возвратились к барже, взяли ее на буксир и пустились вниз по матушке по Волге в Астрахань. В Астрахани мы сошлись с одним моим товарищем по выпуску, генералом Костыговым, который служил там. Мы, конечно, встретились как товарищи и друзья; у него было много детей, из коих несколько служили офицерами на Каспийской флотилии. Это для нас с братом была большая отрада - встретить здесь товарища, так родственно, радушно нас принявшего, познакомиться с его милой, умной женой и их детьми. Пока мы ожидали грузов рыбы, мы каждый вечер проводили у них; познакомились также со многими астраханскими домами и все время проводили очень приятно.

Кроме этого радушного гостеприимства и дружбы, я считаю себя еще должником моего благородного и великодушного товарища, обязанным всегдашней благодарностью за великую услугу, впоследствии им мне оказанную. Я не мог вполне вознаградить за его обязательное содействие мне по отводу земли, мною купленной, и я всегда буду сохранять в душе моей благодарную память о нем. Нагрузив рыбу, мы прокатили на пароходе своих милых и добрых знакомых и пустились в Саратов. Время было позднее и бурное; а поднимаясь к северу, мы начали уже встречать сало и в конце ноября бросили якорь в Саратове. В эту зиму, приехавши к сестре, я узнал, что добрейший минусинский друг наш, бывший окружной начальник, умер, и Кривцов предложил мне занять его место управляющего, о чем сообщил сестре; почему я, оставив пароход, простился с братом и поехал к сестре, а от нее в имение.

36

Глава X. Первый опыт управления имением

Имение Кривцовых называлось село Репьевка, с деревнями в 12 тысяч десятин и 1500 душ крестьян, Балашовского уезда Саратовской губернии. После смерти управляющего им заведовал бурмистр, грамотный и довольно развитой дворовый человек, очень хороший, умный и опытный хозяин. Я, конечно, не решился по самолюбию следовать каким-нибудь агрономическим фантазиям в новом для меня деле, но прежде стал присматриваться и изучать крепостной порядок барщинских работ, чтобы кроме трех дней, издавна заведенных, не нашлось ни одного часу лишнего, стараясь только идти с самого начала, и учился этому русскому хозяйству. Затем, увидев незавидное состояние крестьян, я ввел вспомогательную запашку и посев пшеницы, чтобы из доходов поддерживать обедневшие семьи по каким-либо несчастиям, как-то: падеж лошадей, коров и тому подобные бедствия.

Попробовал унавоживать для пробы частицу пахотной земли овечьим вместе со скотским навозом, но результатом было то, что рожь была так сильна, что вся легла, и, конечно, после этого опыта я его уже не повторял, так как превосходная земля не требовала удобрения. Опекун, Р.И. Кривцов, был отличный хозяин и, конечно, очень благодетельный владетель, но державшийся рутинного крепостного порядка, который мне был не по сердцу. Я надеялся, что, как с декабристом, можно будет нам сообща сделать многие улучшения и облегчения для крестьян. Это удалось мне только отчасти, так как я через полтора года отказался. Особенно мне не нравился сбор с крестьянских дворов кур, яиц, холста и прочего; я представлял ему об отмене этого сбора, но он на это не согласился, так как имение не принадлежало ему и он не считал себя вправе изменять в нем порядки.

Вспомогательная запашка моя, им одобренная, принесла хорошие плоды: составился капиталец, который впоследствии, как я слышал, много увеличил благосостояние крестьян. Я представлял ему о возобновлении развалившихся домов и получил разрешение исполнить. Конечно, в полтора года я не мог и не сумел бы много сделать для наших тружеников, но не знаю, за что, думаю, за одни попытки улучшить их быт я приобрел их любовь, так что много времени спустя я имел утешение узнать, что они вспоминали меня с любовью, - так сильно чувство признательности в этих простых христианских сердцах, что и малейшее желание им добра проникает в глубину их сердца. Мне даже совестно вспоминать, что перед отъездом моим, ехавши домой с поля, я встретил большую толпу женщин, покончивших работу; я остановился и сказал им: "Ну, милые, прощайте, я завтра уезжаю!" Из толпы слышу: "Прощай, Александр Петрович, дай тебе Бог здоровья", и несколько голосов произнесли: "Жалко расставаться с тобой, так жалко, как душе с телом".

Не говорю уже, как мне отрадно было слышать эти слова, так что слезы навернулись у меня на глазах! И что же, какое благодеяние сделал я им? Ровно никакого, а они полюбили меня за то только, что в праздники никто никуда не был употребляем, что законные дни работы были строго наблюдаемы и лишнего ничего от них не требовалось. Как мало требует этот великодушный народ, но и этого малого он не имеет! С другой стороны, эти полтора года в Репьевке были для меня самым приятным временем. В 10 верстах от меня была Блошинка, где это время жила сестра с мужем и детьми, моими племянницами, а старшие сестры мои по возвращении из Симбирска от сестры приехали также ко мне и жили почти все лето, племянницы и их семейство также подолгу гостили у меня. Местоположение Репьевки очень хорошенькое, много мест для гулянья, живописная речка Тамала пробегает возле дома, огромный пруд при мукомольной мельнице близ самой усадьбы, при доме большой сад.

Ко мне приезжали также наши добрые и сердечные друзья, Варвара Васильевна, а также Н.В.М. с племянницами Арнольди; я их звал к своим именинам приехать к нам и с девицами Арнольди, о которых я упоминал при поездке нашей к родным и из которых одна мне особенно нравилась. В имении были превосходные мастеровые, и я заказал к их приезду построить лодку для катанья по пруду, который подходил почти к дому. Дом управляющего был хотя без претензии и мебель была по старине крепкая, кожаная или ситцевая, диваны, внутри которых ставились ловушки для мышей, во множестве тут живших, но все же дом был большой и просторный. У меня жили сестры, гостили племянницы, а иногда приезжала и сестра с мужем, и мне уже не нужно было хлопотать со столом и опасаться каких-нибудь неустройств с приездом гостей; старшая сестра была отличная хозяйка и заведовала всем; всего у нас было вдоволь.

К 30 августа, моим именинам, обещали приехать наши добрые друзья Надежда и Варвара Васильевны, обещавшая привезти племянниц Арнольди. Наступило время приезда моих дорогих гостей, которого я ждал с нетерпением. Дорога, по которой они должны были приехать, шла в гору, и я не отходил от окна, пока наконец увидал вдалеке экипажи. Мой вороной конь был готов, я сел на него и поехал им навстречу. Заглянув в карету, которая для меня остановилась, я увидел милые и дорогие лица Варвары Васильевны и Надежды Васильевны, а из девиц, вместо ожидаемых сестриц, сидели в карете тоже молодые, милые, хотя не так красивые и не так близкие нам девицы от другого брата. Одна из них прекрасно пела, другая играла на рояле. Конечно, я не показал моего разочарования, галопировал около кареты, перекидывал к ним кой-какие, может быть, и пошлые любезности, переезжал от одного экипажа к другому и соскочил у крыльца, чтобы подать руку дамам.

Тогда обедали по-деревенски в 3 часа, а потому, скоро закусив разных разностей, сели за стол. Хотя дом мой был дом холостого человека, но хозяйничали у меня сестры мои, повар был хороший и обед был вкусный, полный, хотя и не изысканный. После обеда все разошлись по саду, качались на качелях, а я между тем приготовил лодку, отправил телегу с самоваром и разными печеньями в лес к роднику, куда мы должны были приплыть. Родник был замечателен по чрезвычайному обилию воды. Он стремительно вырывался из горы, струя которого была толщиною в вершка в три. Местность на горе, где мы расположились пить чай, была осеняема большими деревьями, а под горой протекала река, по которой мы должны были приплыть. Я усадил своих дам и девиц в шлюпку, сам сел на руль и в качестве капитана отдал приказ, чтобы все сидели недвижимо, так как самодельная лодка была очень качкая и малейшее нарушение баланса могло ее опрокинуть.

Молодые пассажиры спрашивали: "Господин капитан, можно ли кашлянуть? Что делать, если захочется чихнуть?" Ответ был: "Воздерживаться до крайности, иначе мы все будем купаться волей-неволей". Все это сопровождалось веселым звонким хохотом, особенно когда гребцы наши, сыновья Надежды Васильевны, вызвавшиеся сесть в весла, вытирали пот, текущий с голов их. Они страшно измучились, но грести было необходимо, чтобы добраться до места. На носу сидел человек, который от времени до времени заменял одного из гребцов, выбившегося из сил. Путешествие было преприятное и превеселое, да и может ли быть иначе среди милой оживленной молодости! Не желавшие плыть более робкие издам приехали на место гулянья в экипажах, в особенности отличались трусостью сестра моя, Жукова и Надежда Васильевна. С места гулянья все возвратились в экипажах. Так окончилось наше гулянье, оставившее во всех самое приятное впечатление.

Лето это в моей холостой и неоседлой жизни не было для меня очень приятно; ко мне приехал познакомиться со мной сосед мой, полковник Л.А. Сумароков, с которым потом мы были друзьями до самой его преждевременной несчастной смерти: он упал с таратайки, переломил ногу и от антонова огня умер. Близким соседом был также князь М.Г. Голицын (Горбатый); в 20 верстах в своем имении жила Екатерина Федоровна Кривцова, сестра нашего товарища декабриста Федора Федоровича Ватковского, вдова безногого Кривцова, бывшего губернатора воронежского. Дочь ее была замужем за Батюшковым - личность, известная всем по многообразной и плодотворной деятельности своей.

С Екатериной Федоровной, умной, кроткой и добродетельной дамой, по общности наших религиозных убеждений, мы очень сблизились, и это соседство было для меня истинной отрадой и утешением. Если случалось не видеться долго, то она иногда писала мне и я к ней, и письма ее я берегу и теперь. Имение ее, Любичи, достойно упоминания по его устройству, изящным постройкам, огромному тенистому саду. Все это было, так сказать, создано мужем ее, Николаем Ивановичем Кривцовым, потому что тут, как мне рассказывали, была голая степь, а теперь это был чудный сад, который он сам насадил, вырастил и наслаждался его тенью, тогда как для этого нужны многие десятилетия. Все в этом имении показывало, сколько ума, вкуса, знания и деятельности было в этом человеке. Все там было устроено отчетливо, разумно и изящно.

Обсерватория, им выстроенная, с высокой красивой башней, напоминала шпиль мавританских башен; систематически расположенные постройки для церковнослужителей, оранжереи, зимний сад, соединяющий с прекрасным обширным домом маленькую домовую церковь прелестной архитектуры и с большим вкусом украшенную; одним словом, это было очаровательное местечко. В то время, когда я бывал там, оно уже было очень уединенно; у них была одна дочь, которой тогда не было. Жила одна Екатерина Федоровна и гостила или, можно сказать, жила с ней Н.А., вдова другого брата, нашего товарища, с которым мне пришлось сидеть в одной куртине Петропавловской крепости; только одна стена разделяла нас, кажется, близко, но мы никогда не видались с ним. Между этими двумя дамами я проводил приятнейшие дни моего пребывания и управления в Репьевке. Она была очень умна, мила, хороша собой, и время, проведенное мною между ними, никогда не изгладится из моей памяти. Муж ее, Николай Иванович, был известный атеист, но, конечно, не убежденный, как все атеисты; его лучше назвать скептиком.

Он никогда не говел, отвергал все религиозное, и думаю, что жизнь Екатерины Федоровны, искренней и доброй христианки, не была легка. Она давала мне читать разные его заметки, писанные на французском языке, а также и по-русски, образцового слога и красноречия, из которых я и увидел не столько проповедь неверия, сколько сомнения, пытливость, желание проникнуть в то, что сокрыто для умов гордых и открыто простой вере и смирению, и открыто так ясно, хотя и таинственно, что смиренно верующий в живаго Бога и Его откровение уже не поколеблется. Тут он задавал себе вопрос: чем будем мы после нашей смерти? Цветком ли, распустившимся на нашей могиле, или ангелами, летающими в бесконечном пространстве небес. Я не помню всех подробностей этих блестящих по слогу страниц; вероятно, после смерти Екатерины Федоровны все перешло к дочери, но помню только то, что меня особенно поразило, - это шаткость, неустойчивость всех мышлений в людях, рутинно следующих безотчетному и безлогичному отрицанию. Откровение Божие дано человеку, как разумному, сознательному, мыслящему существу, руководством к вечности, а без веры в откровение один мрак был бы уделом человека на земле, что было бы недостойно Всеблагого Бога, его сотворившего разумным и свободным.

В селе Паника был священник, выходивший из ряда обыкновенных сельских священников, по широте своего взгляда на религию вообще, как и на внутреннее действие ее на человека. Он своею ревностию и добродетелями достиг того, что самые нравы и привычки его прихода изменились. В Панике, где он священствовал, каждому проезжающему в праздники было заметно благотворное влияние пастыря. Там не увидишь, бывало, никаких оргий, ни ругательств, ни пьяных; крестьяне все в праздничных одеждах, скромно гуляют по улицам или сидят на завалинках и ведут беседы. Я сколько раз был поражен этою особенностью, и уже потом мне объяснили это редкое явление наших деревень. Екатерина Федоровна была его духовная дочь, которой совесть, веру и любовь к Богу он узнал по тому, когда она по немощи не могла говеть в церкви, он приобщал ее дома.

Николай Иванович, видя это, говорит: "Вот так приобщиться и я бы желал", и затем обращается к самому священнику и говорит ему: "Не можете ли вы, батюшка, приобщить и меня так, как вы это делаете для жены?" Священник отвечал ему: "Жена ваша верующая христианка, которой совесть, исповедание и усердие мне известны, а вам я не могу дать Божественных Тайн иначе, как чтобы вы публично в церкви исповедовали вашу веру в Бога и искупление Его кровью". Конечно, он по гордости ума своего не сделал этого, но не мог отказать в уважении этому священнику. По своему уму, характеру, образованности Николай Иванович был человек увлекательный, а потому в его время многие из знакомых, его посещавших, были заражены его идеями, и один из наших друзей был в числе их, но Господь похитил его от погибели; перед смертью он обратился и умер христианином.

Много говорили тогда о его девизе, который будто бы он велел вырезать на своей могиле по-латыни: "Ничему не верю и ничего не страшусь!" Но оказалось, что это было его девизом на перстне с его гербом. Похоронен он близ села, и с дороги виден памятник над его могилой в виде какого-то мавзолея. Он был большой англоман, и все в доме носило печать этого англоманства. Дом его был копией, конечно, в меньшем объеме, с замков английских лордов: комнаты наверху, назначенные для приезжих, имели до мельчайших подробностей все удобства и полный комфорт, в приемных комнатах были развешены прекрасные гравюры из английской жизни, как-то: скачки, бега, ужение рыбы в разных видах. Одним словом, все в его жизни, привычках, в идеях, в прежней государственной службе показывало в нем своеобразную и весьма интересную выдающуюся личность.

37

Глава XI. Женитьба

[img2]aHR0cHM6Ly9zdW45LTMyLnVzZXJhcGkuY29tL2MyMDY3MjAvdjIwNjcyMDE0NC8xN2E0OTAvUXR2OXVWSEJfTXcuanBn[/img2]

Дом Духинова в Саратове на Большой Сергиевской улице (ныне Чернышевского), где жил губернатор М.Л. Кожевников. Здесь произошла встреча Н.Г. Чернышевского с А.П. Беляевым.

На другой год я оставил Репьевку, 1858 год проплавал на пароходе, а возвратившись из Астрахани, зимовал в Саратове, где внезапно, хотя не надолго, окончилась моя холостая жизнь. Я уже упоминал, что в Саратове губернским почтмейстером был наш моряк В. Он был женат на дочери бывшего управляющего палатой государственных имуществ; она умерла холерой в Нижнем Новгороде. Тесть его с семейством, приезжая в Саратов, останавливался у него, а так как я каждый день бывал у него, то мы и познакомились. С ним приезжали всегда его дочери, обе хорошенькие собой, но старшая была много красивее; высокая ростом, стройная, с черными огненными глазами, черными как смоль волосами, живая и веселая - она мне нравилась больше. Так как преимущественно я ей оказывал внимание и больше говорил с нею, то оказалось, что и я произвел на нее благоприятное впечатление, но о женитьбе я еще, конечно, и не думал.

Однажды В. говорит мне: "Что это вы не женитесь?" "Оттого, - говорю, - что мне уже много за сорок, и оттого, что я ничего не имею, кто же пойдет за меня и как жить?" "А нравится вам сестра Настенька?" - спросил он. "Да, она мне очень понравилась, но что же из этого?" - "Ну вот вам и невеста, она не откажет". - "Вы думаете?" - "Наверно. За ней будет капиталец, можете на него обоим вам приобрести состояние". - "Если выдумаете, неудачи не будет, я, пожалуй, решился бы". - "Теперь еще живо приятное впечатление в ней и в вас, не откладывайте". Посоветовавшись с братом, недолго думая, я вечером же иду к ним. Они жили в большом доме на главной улице, близ почтамта. Звоню, отворяют... "Дома ли?" Говорят: "Дома". Вхожу, она меня встречает так приветливо, так мило, что решимость моя возросла еще более.

Посидевши с отцом, мы с нею вышли в залу; в разговорах, в которых, конечно, играли роль вещи приятные, имеющие свойство проникать в сердце, если оно не закупорено и уже бьется сочувствием, я наконец сказал: "Н.А., вы с первого взгляда завладели моим сердцем, и если бы я осмелился предложить вам мое преданное и верное сердце, а также и руку, то что бы вы мне отвечали на это?" - "Очень благодарю вас за ваши чувства и за честь, мне оказываемую, но я не завишу от себя, у меня есть отец и я должна прежде просить его разрешения". - "О, я только хотел прежде знать ваше согласие, а тогда, конечно, буду и у него просить вашей руки. Но вы-то сами что скажете мне?" "Я согласна", - сказала она, вспыхнув, и слезы показались на ее глазах. Тогда я поцеловал ее руку, и уже об руку с нею вошли мы к отцу и просили благословить нас, если он не имеет ничего против этого сам. Он встал и сказал: "Если дочь моя избрала вас, то и я также избираю и вручаю ее вам, сделайте ее счастье". Помолился Богу вместе с нами и благословил. Затем прибавил: "Хотя за дочерью я не могу дать много, но все же она будет иметь свое состояние".

Всем женатым и замужним хорошо известна эта приятная эпоха в человеческой жизни. Рука об руку, беспрестанно сжимаемую или лобызаемую, провели мы вечер. Был уже февраль месяц, скоро приближалась масленица и пост, а свадьбу нам хотелось сыграть до поста, почему они уехали в деревню приготовляться к ней, а я должен был приехать дня за два перед свадьбой. Дорогой я почему-то замешкался и не приехал в тот час, в который она меня ждала; тут-то обнаружился весь ее пылкий характер. Она встретила меня с выговором, что ждала меня еще утром, а теперь уже вечер; сестра же ее рассказала, что она весь день проплакала, думая, что я ее обманул. Зато тем приятнее было примирение. В живости ее характера было много детского, хотя ей уже было. 26 лет. Она прыгала, танцевала, конечно, это делалось все наверху в их комнатах, и даже позволяла целовать себя, уже не сомневаясь теперь, что на третий день свадьба, и она будет моей навеки.

На другой день стали собираться гости: накануне родственники, а к самому венчанию близкие знакомые. У нее шафером был молодой человек А.Н. Минх, с отцом которого я был коротко знаком. Мне назначили посаженною матерью ее двоюродную сестру, красавицу Е.А. Лаж., жену брата писателя; а посаженым отцом - их близкого знакомого и соседа. Венчание состоялось 26 января в их церкви Феодоровской Божьей Матери; невеста в своем подвенечном платье с покрывалом и венком была очаровательна.

За венчанием последовало обычное осыпание хмелем, встреча с образами, поздравления. Обед был часа в три, послеобеденное время прошло быстро; молодежи было много и очень милой; в числе подруг ее была двоюродная сестра Н.А.X., для которой день свадьбы ее сестры был решением ее участи. Брат мой ей очень понравился, даже, можно сказать, более чем понравился. Так как сестры были очень дружны, то моя жена сейчас узнала о ее страсти и, конечно, была причиною того, что в тот же год и брат женился. Вечером был бал в полном смысле. Между гостями была другая красавица, 16-летняя девица У. и сестра ее, княгиня Д., тоже прекрасная собой. Было очень весело, оживленно, молодая моя танцевала очень много, я же прошелся с ней только один польский.

Свадебный день был завершен обычным ужином с тостами, поздравлениями и пожеланиями, и в 2 часа ночи все разъехались и все умолкло. И вот благими судьбами Всевышнего я женат. Что когда-то, еще в мечтах юности, я представлял себе венцом счастия - совершилось! Где эти 20 с лишком лет тюрьмы, пустынной жизни в степях и городках Сибири? Где эта 7-летняя кавказская лямка, вспоминаемая с таким наслаждением? Все это пролетело теперь, осталось далеко, но осталось в душе с самым отрадным чувством, ведь поется же: "Что прошло, то будет мило". Возле меня прелестная молодая жена, любовь которой беспредельна, несмотря на мои с лишком 45 лет. Правда, состояния пока ни у нее, ни у меня никакого, но что за беда! Мы об этом и не думали.

[img2]aHR0cHM6Ly9zdW45LTIxLnVzZXJhcGkuY29tL2MyMDY3MjAvdjIwNjcyMDE0NC8xN2E0NzMvRlh1alFNUjA3RUUuanBn[/img2]

Саратов. Вид с пристани на Введенскую церковь. В этом храме был крещён сын декабриста П.П. Беляева - Пётр (р. 11.06.1853). Почтовая открытка начала XX в.

В Саратове мы наняли хорошенькую маленькую квартиру комнат в шесть. С нами поселилась старушка Н.А., ее тетушка, добрейшая, милая и любящая, даже, скажу, праведная по своим добродетелям и любви к Богу. У нас был экипаж с прекрасною вороною лошадью, присланною отцом, две горничных, человек Андрей, приговоренный мною, когда я грузил товарами баржу; он жил в гостинице и оказался прекраснейшим, преданнейшим человеком. Началом моей самостоятельной деятельности была снятая мною через посредство И.М. Вукотича половина почтовой саратовской станции, которая давала рублей около 40 или 50 дохода в месяц. Весной он же, И.М., предложил занять у него 3000 рублей, чтобы начать дровяную операцию. Я поехал вверх по Волге, подрядил и сплавил дрова к Чебоксарам, между Казанью и Нижним, сложил их на берегу для продажи на пароходы, которые теперь умножились, компании "Кавказ и Меркурий". Но эта операция хотя и дала пользу вначале, но кончилась неудачно.

Необыкновенное повышение воды в Волге разнесло часть наших дров, ближайших к берегу, и мы потеряли тот доход, какой по ценам должны были иметь, все же с долгом мы расплатились. И как Господь никогда не оставляет верующих в Него, предающих себя в Его святую и благую волю, то Он уже готовил нам вознаграждение за постигшее нас несчастие. Вечером, когда мы сидели в гостиной, жена и тетушка работали, приезжает ко мне жандарм от 408 вице-губернатора Андреева и подает записку. В записке он мне пишет, что Л.К. Нарышкин за обедом у губернатора спрашивал у них, не знают ли они кого-нибудь в управляющие его имением, так как господин Кругликов отказался от управления и уезжает. Оба они указали на меня, назвав мою фамилию. Он спросил, не тот ли это Беляев, который воспитывался у Долгоруковых и потом был замешан в 14 декабря. Ему сказали, что это тот самый. "Я знал его еще в Петербурге, когда был в Лицее; нельзя ли меня с ним познакомить?"

Вице-губернатор послал записку, написав его адрес, и просил меня от его имени к нему приехать. В назначенный день я поехал к нему, и он, поговорив со мной о минувших временах, о нашем несчастном происшествии, о сибирском хозяйстве и о Репьевке, спросил: "Не хотите ли вы занять у меня место управляющего? Прежний, с которым я расстаюсь с большим сожалением, уезжает". Я поблагодарил его за предложение и, конечно, согласился. Он в то время ехал за Волгу, где у него было от 30 до 40 тысяч десятин, и просил меня приехать в октябре в имение, чтобы принять его, и что он сам в это время будет в Падах. Он в Саратове был у нас, познакомился с женой, которая отпустила с ним за Волгу ее домашнего приготовления водицу, и она ему так понравилась, что он взял с собой в Петербург рецепт, как ее делать.

Наша жизнь в Саратове была очень приятна; нас беспрерывно посещали родные и знакомые, так что наша молодая жизнь была полна и приятна. Жена моя оказалась хорошей хозяйкой. Все у нас было очень прилично; убранство комнат, очень хорошая мебель, прислуга, повара очень порядочные, так что никому и в голову не могло прийти, что мы небогаты. Между знакомыми был в это время приехавший с Кавказа коротко знакомый инженер, тогда еще капитан, а теперь генерал Спиридов-Шахматов, товарищ по Гвардейскому экипажу. Когда проходил мимо Саратова наш пароход, мы всегда виделись с братом и радовались с ним успеху нашего пароходного предприятия. Брат уже плавал с женой, обвенчавшись в тот же год и в той же церкви, в имении отца моей жены, родного дяди ее сестры.

В этот приход парохода жена моя вздумала отправиться на нем в Нижний к своей старшей сестре, жившей у своей тетки. Но это путешествие ее кончилось очень несчастливо: у нее сделалось воспаление легких и она возвратилась домой. Ничего не зная и не ожидая, я вдруг в 9 часов вечера слышу звонок; выхожу и вижу, что ее уже несут на руках. Я был страшно поражен и не верил своим глазам; ее положили на постель, колотья были очень сильные, так что она стонала. Послал лошадь за доктором, нет дома, за другим - тоже, но наконец какой-то благодетельный врач, вероятно, не проводивший вечера и ночи за картами, приехал. Тогда при воспалениях в легких первое средство было кровопускание; ей тотчас пустили кровь, и она осталась жива.

И.М. Вукотич уезжал в Петербург и предложил нам для поправления здоровья жены моей на лето занять его дачу. Она была расположена близ города, и потому мне было очень удобно ходить на станцию каждое утро. На даче у него был прекрасный дом, окруженный террасами и балконами, пропасть цветов, огромный тенистый сад для гулянья с одной стороны, а на другой - молодой фруктовый. Два летних месяца, пока его не было, мы провели на даче, а потом переехали на нашу городскую квартиру и жили до самого отъезда в имение Нарышкина. Но прежде я поехал один, чтобы принять имение, передав брату почтовую станцию.

38

Глава XII. Переезд в имение Л.К. Нарышкина

[img2]aHR0cHM6Ly9zdW45LTY2LnVzZXJhcGkuY29tL2M4MTMwMjQvdjgxMzAyNDE0NC8xMGVlMDMvcmJpWlBYQzVhazQuanBn[/img2]

Приехав в имение, я застал Льва Кирилловича Нарышкина уже возвратившимся. Он очень рад был моему приезду и познакомил меня со своим главным управляющим, Дмитрием Алексеевичем Кругликовым. Это был господин представительный, очень умный и очень образованный, имевший около Тамбова свое имение. Он прежде служил в военной службе, за дуэль был разжалован, а дослужившись до офицерского чина, как и мы с братом, вышел в отставку. Жена его была grande dame, принадлежала к лучшему кругу общества по воспитанию и образованности. У них было очень много детей, которые прибавлялись ежегодно, а так как имение их в 200 или 300 душ было очень расстроено, то он решился принять место управляющего. Это был честнейший и благороднейший человек, хороший хозяин и благодетельный представитель неограниченной помещичьей власти той эпохи. Понятно, что с таким управляющим Л.К. никогда бы не расстался, как он и говорил.

Мы с ним объехали все имение; он познакомил меня с порядком управления, конторскою отчетностью, вполне рациональною и современною, хотя очень сложною. Переговоры с Л.К. были очень кратки, так как я поступал на всех правах и на всем материальном и денежном положении прежнего управляющего. По окончании всего Л.К. уехал в имение жены в Пензенской губернии, а оттуда в Петербург. С прежним управляющим мы пробыли еще неделю, в течение которой приехала его жена, чтобы взять свои вещи; для перевозки вещей я дал подводы, а для них лошадей и карету. Возвратившись в свое имение, его постигла вскоре несчастная и загадочная смерть. Совершенно здоровый он вышел из дома на обычную свою прогулку и уже не возвратился, бросились его искать и нашли сидящим на берегу реки мертвым.

Дом, занимаемый им в Падах, был уже очень ветхий, и Л.К. приказал для меня построить новый в два этажа, а до его постройки передал нам с женой свой, в котором помещение было роскошное. В имении была огромная каменная оранжерея, фруктовый сад с шпанскими и других сортов вишнями; в двух отделениях оранжереи были персики, абрикосы, лимонные и померанцевые деревья с плодами. Содержание мое было 1800 рублей жалованья, а потом 3000 рублей, провизия и прочее. У нас в Саратове была очень хорошая мебель, которую Л. К. купил, чтобы меблировать мой дом, который был готов к следующей осени; всевозможные экипажи: кареты, коляски, дроги, дрожки; полная конюшня лошадей; словом, тут для меня, бедняка, было все, что нужно для жизни богатого человека; оставалось трудиться на пользу своего доверителя и для благоденствия вверенных мне тысяч душ меньших братии наших, и трудиться с наслаждением.

Дом Л.К. Нарышкина, в котором мы и начали свою новую жизнь, был в два этажа; комнат хотя было и немного, не более десяти, но для нашей маленькой семьи дом был даже велик. Зимой приезжал к нам гостить тесть мой с дочерью; весной гостили у нас сестры, так что мы редко бывали одни. Летом приехал Л.К., и мы тогда заняли докторский флигель, а к осени перешли в свой новый дом. Там жена моя родила, и роды были так тяжелы, что за ними последовала родильная горячка, и она в ноябре, через два года нашей жизни в Падах, скончалась в страшных страданиях, и я снова остался одиноким. Но мои добрые сестры снова приехали ко мне; конечно, скорбь моя была очень велика, но присутствие сестер, деятельная жизнь, разъезды поддерживали меня.

Деятельность моя по управлению была очень обширна; Л.К. возложил на меня полное переустройство имения. Я начал с того, что прежде всего занялся рациональным устройством земли, которой было в этом имении 102 тысяч десятин; я всю землю разбил на участки, засевая по одной десятой участка сряду три года, а на четвертый земля залужалась на 10 лет. Таким способом посев постоянно производился на твердой земле без малейшего истощения, это собственно для пшеницы и проса, озимые же остались на прежней трехпольной системе с урочной огульной работой всего общества на особом участке близ усадьбы, где было гумно, амбары молотильные, сараи, сушильни, рига, куда помещался хлеб в снопах на случай дождей.

Вся пшеница на залежной земле, убиравшаяся наймом или изполу и в случае урожая, молотилась для успешности на многих токах разом, лошадьми, так как у крестьян наших не было в них недостатка. Так как имение тянулось на 100 верст слишком, то оно разделялось на три отдельных экономии: Падовская главная, Гусевская и Сергиевская. За исключением их вся земля разделялась на пастбищную для 30 тысяч овец, распределенных по многим овчарням во всех трех экономиях. Тиролец овчар жил при Сергиевском заводе, но заведовал всеми тремя овчарнями. Затем было отведено большое количество земли под сенокос, убиравшийся наймом с предварительной наемкой с осени до следующего сенокоса, когда косцы являлись по получении повестки.

При имении был винокуренный завод, перерабатывавший рожь в спирт, сплавляемый Хопром в Дон, куда он подряжался. В то время, когда четверть ржи была 2 рубля или 2 рубля 50 копеек, завод был выгоден, но все же он не мог переработать всего хлеба, произведенного имением. Мельница-крупчатка на Хопре имела 22 постава с толчеей и сукновальней. Сперва она была в управлении конторы, а потом сдана в аренду за 4000 рублей. Имение это состояло из 5000 душ и прежде было на оброке. Крестьяне имели по 10 десятин на душу и платили по 10 рублей с души. Но так как на них накопилась большая недоимка, то Л.К. всех недоимщиков обратил на барщину, что, конечно, им крепко не понравилось; это было задолго до меня.

Барщина при управляющих, предшествовавших последнему, Д.А. Кругликову, который был человек либеральный и человеколюбивый, была очень тяжела и выполнялась так строго, что один из прежних управляющих, ездивши по работам, в ящике под дрогами возил пучки розог и немилосердно сек за всякую провинку на месте, а сверх того прихожая конторы по вечерам беспрестанно оглашалась воплями несчастных под розгами. При Кругликове все это прекратилось, но как барщина продолжалась, то понятно, что она была им ненавистна, да и бедняки могли ожидать, что опять может поступить такой же строгий управляющий.

В один прекрасный день, впоследствии действительно оказавшийся для них прекрасным, барщинские пришли ко мне с просьбой обратить их снова на оброк, а когда я сказал им, что помещик сделал уже большие затраты на устройство пашни, постройку амбаров и риг, покупку машин и прочее, и потому не согласится их снова отпустить на оброк, на это возражение они предложили принять на себя работы по запашке, но только не барщиной, а огулом всем обществом. Тогда я им представил всю несообразность такого обязательства, с которым они придут в полное и окончательное разорение, платя оброк, который они теперь не платят, выполняя трехдневные работы. Тогда они заявили мне, что вся вотчина берет на себя их работу, и через несколько дней все общество с их стариками и старостами явилось ко мне и подтвердило их согласие всем обществом, круговою порукою, выполнять бывшую господскую запашку, которая для всех пяти тысяч душ была, конечно, ничтожна. Тогда я согласился просить Л.К. исполнить их желание. Сначала Л.К. долго не соглашался, уверенный, что оброчная недоимка еще более увеличится, и тогда снова придется все ломать, но я также упорно стоял за их просьбу, доказывая ему, что он еще выиграет, но никак не проиграет. Тогда он наконец согласился, написав мне, что соглашается, добавив: "Смотрите не ошибитесь в своей доверенности".

Когда я объявил вотчине, что желание их исполнилось и барщина уничтожена, надо было видеть их радость и благодарность, и действительно в течение многих лет они добросовестно выполняли взятые на себя обязательства. Правда, что кроме запашки все другие работы, ими выполняемые, которых пропасть в таком имении, как-то: запрудка мельницы на Хопре, работы на винокуренном заводе, подвозка хлеба, рубка леса и дров для экономии, пастухи при 30 тысячах овец, которых было до 100 человек, их стрижка бабами, - все уже делалось наймом от конторы. Когда эта мера увенчалась успехом, Нарышкин уже не знал, как благодарить меня. В то же время мне прибавилась еще новая работа, управление Заволжским имением в 40 тысяч десятин. Вот как это случилось.

Нарышкин, бывши в Петербурге, получил от управляющего за Волгой письмо, в котором он просил уволить его и прислать другого управляющего. Л.К. был страшно вспыльчив и подозрителен, и ему сейчас представилось, что управляющий уходил вследствие интриг заволжского приказчика Плаксина, очень умного и дельного человека, знатока в землях и степном хозяйстве. Ему же еще прежде поручены были отвод и принятие во владение Л.К. всех 40 тысяч десятин, и он добросовестно и со знанием дела выполнил поручение господина; вся земля оказалась превосходною.

Получив письмо, Нарышкин пришел в такую ярость, что тотчас же письмом из Петербурга просил меня съездить за Волгу, поставить другого управляющего, а Плаксина немедленно отдать в солдаты, если годен, а негоден - не в зачет, а надо не забыть, что Плаксину было 40 лет и что он имел жену и детей. Вот как ужасна была бесконтрольная власть господина над его крепостными рабами, данная законом! Как безнравственно, и какое поощрение давал этот закон всем дурным страстям нашей искаженной природы! Я взял с собой нового управляющего, рекомендованного мне почтмейстером из почтовой конторы, который служил у него писарем по найму, отставного кандидата, и отправился за Волгу. Когда я приехал в имение, то увидел, что управляющий ушел от Нарышкина к графу Нессельроде из корыстных видов большого жалованья и что Плаксин совершенно невиновен.

[img2]aHR0cHM6Ly9zdW45LTQyLnVzZXJhcGkuY29tL2M4MTMwMjQvdjgxMzAyNDE0NC8xMGVlMTUvN0t4cWNwV3lmMjQuanBn[/img2]

Я определил нового приказчика, а Плаксину велел явиться в Пады, где было главное управление, и приставил его пока надзирателем винокуренного завода, не исполнив ни одной резолюции Л.К., который был так благороден и справедлив, что еще поблагодарил меня за то, что отвел его от вопиющей неправды. Вместе с этим он вверил мне главное управление и Заволжским имением, состоявшим, кроме 40 тысяч десятин, из двух или трех сот пензенских крестьян Чембарского уезда, переселенных туда из имения жены его Марии Васильевны Нарышкиной, урожденной княжны Долгоруковой, и сказал, что передаст мне в управление все имения, что потом и последовало. Падовская вотчина разделялась на три части и в каждой был особый управляющий, зависевший от главной Падовской конторы только отчетностью. За управление Заволжским имением он положил мне гонораром 10% с чистого дохода и 5% с рубля, если я найду покупателя на эти земли.

Не прошло и года, как новый приказчик оказался негодным и уже в Балакове устроил для себя какую-то аферу. Я его сейчас сменил, а когда Л.К. затруднялся, кого туда определить, я написал ему, что назначаю туда того самого опального Плаксина, который был там прежде, как человека очень способного, а его поведение и надзор за его действиями брал на свою ответственность. На следующей же почте получаю от Л.К. письмо, в котором он пишет: "Согласен поставить Плаксина, если вы беретесь наблюдать за ним, но смотрите не ошибитесь!"

Я тотчас же призвал Плаксина, объявил, что назначаю его приказчиком. Он был очень тронут моим заступлением, что я защитил его, и обещал стараться всеми силами оправдать себя. Заволжские земли были превосходного качества чернозем, но он был очень мелок, имел глинистую подпочву, а потому первый хлеб по пластам или нови родился превосходно, давая по 15 или 16 мешков 8-пудового веса, тогда как цена белотурки была 1 рубль 50 копеек высший сорт и дороже; но по обороту, как делали там прежде, она уже давала мешков пять или около пяти; значит, в сложности доход уменьшился и расход поглощал весь валовой доход, особенно при среднем урожае, так как сбработка, посев, уборка и доставка на пристань - все делалось наймом.

Увидев все это из отчетов, я попробовал, посоветовавшись с Плаксиным, сряду два года такой сильный хлеб, как пшеница-белотурка, не сеять, наоборот, заменить этот год пластами и уже сеять по перележавшему два года обороту. Мера эта оказалась полезною, и на следующий же год мы уже послали с Заволожья 8000 рублей чистого дохода. Не получая прежде ни копейки, этот ничтожный доход так порадовал Нарышкина, что он писал мне: "Передайте этой шельме Плаксину, что если так пойдет, то я дарю ему 300 десятин и волю!" Далее с Заволжского имения доходы еще увеличились, но он не успел исполнить обещания, скончавшись в 1855 году, в год взятия Севастополя.

Л.К. Нарышкин был у меня в Падах, когда было получено известие об этом грустном событии, и он, передавая мне газету, со слезами на глазах сказал: "Когда князя Горчакова назначили главнокомандующим, я тогда уже был уверен, что война эта кончится позорно для России". (Он знал его страшную рассеянность и считал его неспособным).

По соседству с его имением было имение Платона Чихачева, брата известного русского путешественника по Малой Азии, печатавшего свои путешествия в "Revue des deux mondes". Он был в Крыму, вызванный князем Горчаковым, и много рассказывал нам о ходе войны, рассеянности Горчакова, о геройстве пластунов, о подвигах которых он писал статьи в журнале "Русская беседа". Он часто бывал у Нарышкина, а также и мы у него, быв в дружеских отношениях с Л.К. Это был человек очень умный и с большими познаниями. Помню, что Чихачев рассказывал, как в Константинополе еще до Крымской войны преобладало влияние Англии.

Пальмерстон был всемогущ, и русскому для свободного путешествия по Турецкой империи нужно было согласие английского посла, лорда Редклифа, и помню, как возмущали нас эти рассказы о нашей уничиженной и робкой политике. Саратовский губернатор М.Л. Кожевников отзывался о Нарышкине так: "Это голова министерская, и жаль, что он не занимает поста, соответствующего его уму, способности и патриотизму". Он был, помнится, членом совета Министерства финансов, а прежде контролером. Общество этого человека было увлекательно, приятно, а для меня оно было так отрадно, что я всегда с сожалением провожал его в Петербург.

Это был человек кипучей деятельности, и мы ни одного дня не оставались дома. Последний его приезд был с двумя сыновьями, Кириллом и Василием Львовичами; оба брата были красивы собой, умны, прекрасно воспитаны, как подобает их роду; молодые люди, достойные дети благороднейшего отца. Будучи потомками царицы, они, конечно, гордились своим родом, и как теперь помню вопрос младшего В.Л., когда в разговоре назвали фамилию Нарышкина, тамбовского помещика: "Папа, разве есть еще Нарышкины кроме нас?" Ему было тогда, как я думаю, около 13 лет. Помню также, как приехавший становой пристав, приглашенный Л.К. к обеду, по окончании обеда выпил поданное с кусочком лимона полосканье и как отец после обеда сделал строгий выговор сыну за то, что он громко рассмеялся.

Каждый день после завтрака нам подавали верховых лошадей и мы отправлялись в какую-нибудь часть имения: или на мельницу, или на пчельник, или в ближайшие села и деревни, по полям, по овчарням. Иногда сестры участвовали в этих прогулках, сопровождая кавалькадой. Л.К. приглашал также ездить с нами нашего доктора, что ему вовсе не нравилось, так как он никогда не ездил верхом и к тому же был высокого роста и очень толст, почему и представлял довольно забавную фигуру, особенно когда этой массе случалось ехать на пони. Старший сын, Кирилл Львович, мастерски копировал его позу, и нельзя было удержаться от смеха, когда он где-нибудь в сторонке возьмет его посадку с рукой, опертой на колена.

Все это лето прошло очень приятно. В то же время появилась жатвенная машина, изобретение немца Штейнберга. Назначен был день для пробы и опубликован в газетах; а так как в трех степных имениях, кроме Падов, был громадный посев пшеницы, то Л.К. захотел быть при объявленной пробе. Мы сели в карету и, ночевав в нашей Сергиевке, приехали на хутор, где жил изобретатель. Он снимал у казны в аренду 10 тысяч десятин земли и имел запашку и мастерские. Машина исполнила довольно хорошо свое дело, но не без остановок, хотя редких. Л.К., желая поощрить русского изобретателя, велел купить три машины на 900 рублей. Потом я все их пустил в работу в Заволжском и Гусевском имениях; и здесь, и там жатва производилась успешно, но как она шла около хлеба, по сжатому месту, то трава набивалась в оси и для очищения ее требовались частые остановки, так что впоследствии оказалось, что работа ручная была успешнее; а как в коммерческих посевах первое условие скорейшая уборка, то машины его мало употреблялись.

В настоящее время эти машины так усовершенствованы, что все прежние попытки были полезны только тем, что возбуждали и поощряли ум к работе и к достижению полного успеха, которого теперь и достигли. Во время его пребывания в имении к нему, как лицу важному по чину и еще более по своему имени, роду и богатству, приезжали разные служебные лица, которые всегда принимаемы им были радушно, вежливо, деликатно. В нем не было и тени гордости или важности. Он был страшно горд, когда что-нибудь касалось его чести и независимости; в этом случае его не останавливала никакая власть, ни сила.

Я помню, как Л.К. Нарышкин был оскорблен и страшно раздражен, когда жену его, Марию Васильевну, против его воли, даже со вмешательством покойного Государя Николая Павловича, взяли из-за границы, где она была помещена им в Бонне у знаменитого тогда врача душевных болезней и передана отцу ее, князю Василию Васильевичу Долгорукову. Оба эти лица дороги моему сердцу; князь был моим воспитателем и благодетелем; Л.К. был ко мне так добр, имел ко мне такую неограниченную любовь и доверенность, что мне трудно обвинить кого-либо из них. По моему мнению, они оба были правы. Князь по своему отеческому чувству страдал за свою несчастную дочь, лишенную всякого религиозного утешения за границей, и надеялся, что, живя с ним, она поправится, о чем он сам говорил мне в первый мой приезд в Петербург. Конечно, он сначала просил об этом зятя, но тот, в свою очередь, очень надеялся, что доктор окончательно ее вылечит, и никак не соглашался взять ее оттуда; тогда князь просил Государя. Когда же ее взяли против его воли через посредство такой власти, с которой не спорят, то Нарышкин был страшно раздражен и не скрывал этого.

Он был великодушен, правдив в высшей степени, справедлив, добр до нежности, но когда возбуждена была страсть, он был неукротим, как все сильные характеры. Так, в первое поступление к нему управляющим, когда я еще не принимал имения, была украдена господская лошадь; все улики были налицо, но вор не признавался, несмотря ни на какие угрозы. Л.К. был взбешен и приказал назавтра все приготовить к допросу и при этом проговорил ужасные слова, которые я слышал: "Или признается, или издохнет!" Я дал пройти этой ярости; когда страсть улеглась и он стал покойнее, мы стали говорить об его отъезде, и я сказал: "Л.К., если вы уже доверяете мне ваше имение и ваши интересы, то, прошу вас, не берите на себя допроса, а предоставьте это мне. Вы раздражены упорством вора, можете прийти в такое положение и сделать что-нибудь такое, что потом сами будете раскаиваться всю вашу жизнь". "Правда ваша, - сказал он, - делайте как знаете".

Я так был обрадован, что от всего сердца благодарил его. Кроме его вспыльчивости бурных страстей, еще более поощряемых законом, так сказать, хотя и не гласно, почти дававшим владетелю право жизни или смерти над его крепостными, он был хорошим, добрым владельцем душ и телес своих крестьян, жалел их, помогал им, ласково обращался с ними, и мы с ним нередко по зову какого-нибудь крестьянина посещали дома их и принимали угощение. Однажды я помню, как в Гусевке, степной конторе имения, к нему приходит крестьянин и со слезами на глазах рассказывает, что в Моршанске, куда он возил на продажу свою пшеницу, ему между деньгами всунули фальшивую 50-рублевую бумажку. Л.К. побранил его за оплошность, а между тем взял бумажку и сжег ее на свечке, приказав выдать ему 50 рублей. Да и вообще скажу, положа руку на сердце, это был человек необыкновенно энергичный, твердого характера, но великодушный, щедрый и добрый. Я знаю, что он послал значительную сумму денег бывшему управляющему его отца, которого обвинял в пристрастном распределении лесов при разделе Кириллом и Львом Александровичами Нарышкиными, то есть между его отцом и дядей, и несмотря на то, когда получил от него, пришедшего в бедность, просьбу о помощи, тотчас же послал значительную сумму. Также при мне дал он несколько сот рублей одному лицу, занимавшему тогда должность исправника и находившегося в стесненных обстоятельствах.

Он был также вполне русским человеком и ревностным патриотом. Когда мы извещены были, что ополчения по маршруту должны будут проходить через нашу вотчину, он приказал устроить для них в селе Котоврас столы, и все ратники были угощаемы щами, говядиной, пирогами и водкой. Для приготовления кушанья и печения хлеба подряжены были несколько домов за вольную выговоренную ими плату. Дружинные же начальники и офицеры обедали у него на большой террасе при его доме; обед, конечно, был роскошный, шампанское лилось рекой, так обильны были патриотические заздравные тосты, что все были в самом восторженном настроении. Женатым офицерам, которых сопровождали их жены, были отведены квартиры в большом флигеле против его дома, и весьма комфортабельные, где они имели стол, чай, кофе и все нужное. Несколько дружин шли этой дорогой, и все были угощаемы одинаково; эта патриотическая черта была достойна имени владетеля имения.

[img2]aHR0cHM6Ly9zdW45LTIudXNlcmFwaS5jb20vYzgxMzAyNC92ODEzMDI0MTQ0LzEwZWUwYy9BQlZPSzk0Mm5mby5qcGc[/img2]

В последний год своей жизни Нарышкин заболел лихорадкой и даже слег в постель. В это время случились роды жены уездного судьи Шашина, который просил Л.К. сделать ему честь и быть восприемником его младенца, а он уже готовился к отъезду. Несмотря на свое нездоровье и скорый отъезд, он не решился отказать ему. Мы все уговаривали его не ездить, тогда же гостил у нас доктор, его друг О.Ф. Вагнер, всегда советовавший ему бросить гомеопатию, которой он придерживался, и принять хину, но он отшучивался и не лечился. Крестины же, по его чрезмерной деликатности и вследствие угощений шампанским, окончательно расстроили его, но как эта крепкая натура не поддавалась болезни, боролась с нею, то он, несмотря на наши убеждения, настаивал на своем отъезде. Когда подали карету, погода была ужасная: шел снег, был сильный ветер, и я умолял его переждать эту погоду и тогда ехать, но он говорил: "Ведь я в карете, у меня добрая шуба, а меня ждет В. Сабуров, у которого я обещал быть непременно".

Итак, мы с ним простились, он крепко обнял меня, садясь в карету, и мог ли я думать, что это было последнее прощание? Да упокоит Господь его душу! Он был человек верующий, выполнял всегда с усердием поминовение о своих родных, и так знал эту заупокойную службу, что был недоволен ее сокращением, которое делал священник, но когда этот священник за обедней, желая, вероятно, не утомлять его превосходительство, остановил до окончания обедни причащение младенцев, в большом числе принесенных в церковь, он так рассердился, что ушел тотчас же и приказал конторе прекратить выдаваемое ему денежное положение. Так ему противно было это человекоугодие в священнике.

Я так любил этого человека, мне так дорога память его, что я считаю своим долгом засвидетельствовать, что он при своих недостатках общечеловеческих, привитых воспитанием, знатностью рода, богатством и высоким положением, обладал такими прекрасными, благородными качествами и таким прекрасным сердцем, что при моих религиозных, христианских и строго православных убеждениях мне было бы грустно знать, что он был человеком неверующим, но, к утешению моему, могу сказать, что он был человеком верующим, если не вполне знакомым с духовной стороной и глубиной христианской веры, как и многие светские люди, но все же он был верующим христианином, а этого достаточно, чтобы надеяться на спасение его души.

У нас бывали с ним разговоры и об этом предмете, и я помню, как однажды, ехавши смотреть машину, он сказал: "Я, конечно, верую в Бога и неверие считаю безумием, но меня многое смущает в вере - какая-то будто несправедливость, допускаемая Богом. Люди недостойные и дурные торжествуют, им во всем счастие, а напротив, добрые и достойные притеснены, забиты и страдают".

На это я ему сказал: "Это потому вас смущает, что вы берете одну наружность, не проникая во внутренность человека, а если бы вы могли видеть сокровенное в сердце, то, может быть, не сказали бы, что они счастливы, это во-первых; а во-вторых, если и есть нечестивые, благоденствующие в этой жизни, весьма краткой, то это объясняется только благостию Божиею, не хотящею смерти грешника благоденствующего. Он испытует благодеяниями и праведному страждущему воздает блаженством будущей жизни".

Я до сих пор описывал личность Л.К. Нарышкина и отчасти его владельческие отношения к его крестьянам; теперь обращаюсь к устройству управления и положению его крестьян.

39

Глава XIII

[img2]aHR0cHM6Ly9zdW45LTY1LnVzZXJhcGkuY29tL2MyMDY3MjAvdjIwNjcyMDE0NC8xN2E0ODYvcS1aTExIUUcycGcuanBn[/img2]

Падовское имение Л.К. Нарышкина было разделено на три части. Главное управление и контора были в селе Пады; вторая часть в деревне Гусевка; третья - в селе Сергиевка. Две последние степные части были меньше населены, и потому имели большее количество земли. В Падовской волости было три села: Пады, Чиганок и Репная Вершина, а по другую сторону реки Хопр село Котоврас, село Мелик, село Покровское, село Сергиевка и две деревни, Летяжевка и Арзянь.

Земельное владение у крестьян было общинное, внутренние дела крестьян ведались и решались мирским сходом. Со вступлением в управление я возложил на общественный приговор и все решения по проступкам и преступлениям крестьян, не выходившим из пределов владельческой юрисдикции, предоставленной законом, кроме тех преступлений, для которых требовались государственные суды, государственная власть или низшая и высшая администрация. Управление в селах и деревнях было предоставлено так называемому сходу; старосты во всех селах и деревнях непременно были выборные; они заведовали сбором податей, были блюстителями порядка, безопасности, заведовали общественными хлебными магазинами, пожарными инструментами, от них требовалось, чтобы у каждой избы непременно стояла сороковая бочка, всегда полная водой, они же наблюдали за ночными караулами, за господскими работами и за мирской запашкой, находившейся при каждой деревне.

Мирская запашка и мирская касса были введены до моего поступления. 10 рабочих обрабатывали одну десятину, а так как работа производилась огулом, то она и была для них ничтожна, а мирская касса была для них благодеянием. Кроме своих внутренних непосредственных сельских обязанностей, староста выполнял предписания конторы в оповещении крестьян к выходу на господскую работу, когда наступало время уборки сена или хлебов. Все работы исполнялись всем обществом, урочным порядком самими обществами распределяемым. Для рекрутских наборов списки составлялись конторой с распределением очередей по силам семейств, по решению общества.

Переход к свободе совершался мирно. Несколько обществ по приговору целого мирского схода перешли в собственники, не с четвертою частью надела, а с 1 1/2 десятины надушу по моему представлению и утверждению опекуна; не желавшие остались на оброке согласно уставным грамотам. С освобождением крестьян положение их не улучшилось, так как и за помещиком они были в хорошем положении. После большего надела, 10 десятин на душу, перейти на половинный, конечно, им было невыгодно при платеже того же оброка, но зато все работы из обязательных обратились в наемные, и они ничего не потерпели. Сравнительно имея половину земли против прежней, им сделалось нужным арендовать земли экономические, и как я, не теряя интересы конторы, сдавал им земли по таким ценам, за которые они нигде в соседстве не находили, то дела между конторой и уже свободными обществами крестьян не изменились и отношения наши были по-прежнему мирные и приязненные.

Во время крепостного права наблюдение за положением и благосостоянием крестьян, суд и расправа, поведение крестьян, все лежало на совести владельца или его управляющего конторой и имением, а как моим правилом заведено было и наблюдать интерес доверителя и в то же время интересы и благосостояние вверенных мне тысяч человеческих душ, то я строго наблюдал, чтобы их хозяйства не упадали, а улучшались; и потому я каждый год рассматривал подворные описи, в которых означалось каждый год все количество скота, лошадей, овец, строений, то есть всего имущества крестьян, и где было видно усиление или упадок домов. Если по каким-нибудь обстоятельствам, не зависевшим от воли хозяина, делался упадок, то всегда контора приходила на помощь потерпевшему, и она могла это делать, потому что имела мирскую кассу, из которой и делала пособия; мирская же касса составлялась и поддерживалась мирской запашкой, о чем я упоминал выше.

Первую зиму мы провели на новом нашем месте жительства, конечно, очень приятно, посещаемые родными жены и моими. Когда нужно было ехать в Саратов по делам или куда бы то ни было, жена моя непременно ехала со мной, кроме поездок по вотчине и за Волгу, куда я уже не брал ее с собой. Летом опять приехал Л.К. Нарышкин один; мы к его приезду перешли в старый докторский флигель, а он занял свой дом, но обедал и проводил свободное время у нас. Он был так обязателен, что, узнав от жены, что она занималась прежде музыкой, прислал нам рояль и пропасть нот. При таких приятных отношениях и ощущениях потекла здесь наша жизнь. Сестры мои жили с нами; Л.К. знал их, когда они еще жили у княгини Варвары Сергеевны, и потому они тут встретились как старые знакомые. Дом управляющего был готов к зиме, и мы перешли туда летом. В это лето была страшная гроза и раздробила большое дерево в саду, удар был так силен, что жена моя упала в обморок. Это как будто было дурным предзнаменованием, по понятиям жены, которая была страшно суеверна, образчиком чего может служить случай еще в начале нашей женитьбы.

Однажды, еще из Саратова, поехали мы с нею к ее отцу в его имение Петровского уезда и дорогой показался новый месяц, а так как она увидала его с левой стороны, то расплакалась как ребенок. Она вообще имела много ребяческого, несмотря на свои 27 лет. Так ей какая-то юродивая еще в девицах сказала, что она недолговечна; все это у нее западало в голову и составляло мучение ее жизни; сколько я ни старался вразумлять и убеждать ее, ничто не помогало. Через два года нашего союза она забеременела и, несмотря на то, что страшно желала детей, когда убедилась в беременности, стала беспокоиться о своих родах и предсказывать смерть, вспоминая слова юродивой. Это было существо замечательное по своему характеру: живая, веселая иногда до безумия, пылкая, как огонь, жаждавшая жизни и ее наслаждений и в то же время сама разрушавшая свое счастие. С нею, однако ж, ее предчувствия и суеверие оправдались.

До родов она была совершенно здорова, весела, к нам приехал ее отец с меньшею дочерью, но наступили роды, страшно тяжелые, продолжавшиеся более двух суток; младенец жил только неделю, а с ней последовала родильная горячка, от которой она и скончалась в страшных мучениях при агонии; стон ее раздирал сердце. Когда ей бывало легче, она подзывала нас с ее сестрой и требовала, чтобы после ее смерти я женился на ней. В гробу она была так же хороша, как и при жизни. Отец ее был раздражен на доктора, приписывая ее смерть его незнанию. Так или нет - она скончалась, и я остался снова одиноким и вдовцом через два года супружеской жизни. Хотя ее характер и предрассудки иногда бывали тяжелы, но она была добра до самоотвержения, любила меня страстно, и эта любовь покрывала все. Добрые и нежные мои сестры приехали ко мне, долго жили со мной и восполнили мою утрату и одиночество.

40

Глава XIV. Женитьба вторым браком

Старшие сестры советовали мне не оставаться вдовцом, приводя мне мое безотрадное положение при многих делах оставаться одному, не имея с кем разделить часов отдыха. Зная, что мне нравилась одна из сестер Арнольди, они, при свидании с истинными старинными нашими друзьями с детства, ее тетками, хотели разузнать от них, согласится ли старшая, Елизавета Арнольди, на мое предложение, если бы я его сделал. При благоприятном же для меня ответе они сделают и предложение от моего имени, так как сам я был в Петербурге, вызванный князем Василием Васильевичем по поводу дел осиротевших внуков его, детей дочери. Тогда же он завещал им 14000 десятин его заволжской земли, которыми я заведовал вместе с землями Л.К. Нарышкина.

На обратном пути, в Москве, я получил письмо от сестер, которые уведомляли меня о ее согласии и поздравляли меня. Невеста же моя была та самая Арнольди, красавица, о которой я упоминал при поездке нашей по родным и когда отец ее, указывая на свою жену, а ее мать, как бы предугадывая этот союз, сказал: "Вот бы вам найти теперь такую же, как моя, кроткую и добрую жену"; и с этого свидания образ ее запал в мое сердце, но отдаленность, обстоятельства, средства не дозволяли мне и думать о таком счастии, которое Господь в милосердии Своем мне посылал.

[img2]aHR0cHM6Ly9zdW45LTEwLnVzZXJhcGkuY29tL2MyMDY3MjAvdjIwNjcyMDE0NC8xN2E0OWEveFl4bUNtZ2tmS1kuanBn[/img2]

Церковь Николая Угодника в Саратове (другое название - церковь Рождества Богородицы). Прихожанами этой церкви была семья декабриста П.П. Беляева. Здесь были крещены его дочери Екатерина (р. 29.09.1855) и Елизавета (р. в 1858). Почтовая открытка начала XX в.

Женился я на первой жене по совету товарища В., более по желанию окончить холостую мою жизнь, которая меня уже тяготила; предлагаемая невеста была хороша собой, близкая родственница друга, хорошего благородного семейства, а о той, которая при первом свидании пленила меня, я не мог и думать. Отец ее, хотя всегда расположенный к нашему семейству, был довольно гордого характера, занимал важный пост, и хотя последнее время он службу оставил, но как просить руки его дочери, не имея никаких средств для того, чтобы содержать прилично его дочь? Их же состояние при девяти детях было ничтожно. Когда он скончался, я был вдовцом, имел хорошее место с хорошим содержанием, и потому с восторгом, хотя и с недоверием, согласился на предложение моих сестер, только и мечтавших о нашем счастии. Когда я получил эту весть о неожиданном счастии, ее очаровательный образ предстал передо мной во всей восхитительной красоте, и я, не помня себя от радости, начал торопить к немедленному отъезду сестру, гостившую у своей племянницы Набоковой, которой муж был тогда правителем канцелярии попечителя Московского университета.

Перед моей поездкой в Петербург я был проездом в Вельможке у Арнольди; провел восхитительный день и вечер с нею и ее сестрами, братом, который только что женился и уезжал от них с молодой женой в ее имение. В тот день Арнольди была так мила со мной, так внимательна, что, пожалуй, общее нам, мужчинам, самолюбие и нашептывало мне: может быть, она была так мила, что я ей был по сердцу; но уезжая от нее, засевши в повозку, конечно, я старался отгонять эту радужную мечту, казавшуюся мне химерой. Теперь же я садился в возок уже с уверенностью, что рука Арнольди протянута мне и при свидании может быть покрыта горячим поцелуем жениха, и потому дорога показалась мне за какое-то вечное плутание. Но наконец мы подъехали к дому Надежды Васильевны, ее старшей тетки, у которой гостили наши сестры; это верст десять от Вельможки, где она жила в отеческом доме вместе с сестрами и невесткой, женой старшего брата ее, Елизаветой Алексеевной, которая была ее другом и которая должна была вместе с нею принять меня за жениха. На другой день все мы, Надежда Васильевна с сестрами и я с Иваном Александровичем, поехали к ним.

Вот наконец мы у крыльца, входим, в зале она со своей невесткой, подхожу, почти отуманенный новостью моего положения, так как я лично не объяснялся с нею в любви и не просил ее согласия; подходя к ней, я проговорил что-то вроде восторга, благодарности за то счастие, которым она меня дарила своим согласием, что давняя мечта моя была она, что я, со своей стороны, с рукой моей приношу ей всю жизнь мою, с этой минуты всецело посвященную ее счастию. Протянутая рука была покрыта поцелуями, и мы стали жених и невеста; затем обоим нам отверзлись объятия родных ее и моих, и с этого часа началось мое счастие, счастие, подобное которому может быть и есть на земле, но не думаю, чтобы было высшее; хотя после смерти отца не прошло и 6 месяцев, но как я торопился по неотложным делам возвратиться в имение и не мог откладывать отъезда, то решено было ускорить свадьбу и обвенчаться на третий день; приехал и мой брат, которому написали сестры.

17 февраля 1856 года мы обвенчались в их сельской церкви, а на другой же день в нескольких экипажах уехали ко мне в Пады, взяв с собой ее сестер, а мои сестры с братом поехали к себе.

В этом уголке на берегу живописного Хопра и началась моя счастливая жизнь. Как молодые, мы поехали прежде к сестре ее, В.А. Суровцевой; она жила в 30 верстах от Падов с мужем и детьми. Муж ее, Н.Н.С, был богатый помещик, большой хозяин и еще больший хлопотун, беспрестанно бегавший, суетившийся, но вся эта суета его, однако ж, всегда была как-то дельная. Большой поместительный дом их был прекрасно меблирован; огромный сад, в котором можно заблудиться; великолепный цветник перед обеими террасами, по одну и по другую сторону дома, которым занималась сестра, большая любительница цветов; фруктовый сад со множеством превосходных фруктов, как-то: яблок, груш, бергамот, слив, и такая пропасть ягод, что излишек продавался на базаре в Турках; за садом под горой протекал Хопер, где была устроена купальня и стояла лодка для катанья по реке; из самого дома виден был только один сад с одной стороны, а с другой - большая дорога; церковь, ход в которую шел также молодым садом. Длинная широкая аллея, доходившая до лесистого обрыва к Хопру, во дни семейных праздников, именин, рождения с темнотою освещалась разноцветными фонарями. В эти дни съезжалось всегда множество гостей; все было молодо, весело, танцевали до упаду под звуки небольшого оркестра, выписываемого на это время.

Все четыре дочери, из коих одна была ребенком, были очень милые, умные и хорошо воспитанные девицы; если все они были недурны, то две из них, старшая и младшая, были очень хороши собой, и на их свадьбах Трубецкое (так называлось село) было залито светом и веселием. Этот дом старшей сестры нашей был приятнейшим местечком для всех его посещавших. Сам глава дома был очень оригинальный человек, добрейшая душа, хлебосол, радушен в душе; но кто его мало знал, тому по наружности он представлялся каким-то нелюдимым и выходил в прихожую к приезжавшим гостям с таким нахмуренным недовольным видом, который как бы говорил: "Зачем вас принесло?" Протягивая руку, он, насупясь, едва протягивал два пальца, но все это была одна только странная наружность, а между тем, в сущности, он бы пропал от тоски, если бы так часто и так много не приезжало к ним гостей.

[img2]aHR0cHM6Ly9zdW45LTU3LnVzZXJhcGkuY29tL2MyMDY3MjAvdjIwNjcyMDE0NC8xN2E0YTQvV3F5NTBNTXBGNlkuanBn[/img2]

Свято-Троицкий собор в Саратове, прихожанами которого были семьи декабристов А.П. и П.П. Беляевых. В этом храме П.П. Беляева отпевали. Фотография конца XIX в.

Хозяйка дома, сестра моей жены, в молодости блистала красотой, которую сохранила и в летах зрелых. Она очень любила общество, хлопотала, чтобы всем было весело, приятно и свободно, не терпела церемоний. Своим умом, тактом, женским уменьем она была настоящей полной хозяйкой дома, и несмотря на деспотический характер и выходившую часто из меры горячность мужа, он делался ягненком, когда видел хоть одну слезинку на глазах жены, которая, зная свою силу, была полной владычицей во всем. Она выросла и провела ранние годы юности в Пензе и Тамбове, где отец занимал высшие посты в администрации. Она одна из всех детей моего тестя была в возрасте балов и ее одну вывозили на балы. Она производила большое впечатление и даже восхищала своей красотой и грацией. Следовательно, все усвоенное ею в эти годы молодого счастия и торжества она внесла и в тихую деревню, сделав ее довольно шумной.

Выйдя замуж, хотя по красоте, уму и приятности муж ее был ей не пара, когда я вошел в их семью, но в молодости уланским офицером он был, говорят, очень красив. Детей она воспитывала роскошно, судя по множеству гувернанток и по огромной цене, им платимой. Конечно, для тихой деревни такое воспитание было роскошно, но кто ж мог знать их будущую судьбу? Все дочери прекрасно владели языками французским, английским и немецким, были образованны, все занимались музыкой и хорошо играли на фортепьяно, но старшая, А.Н., достигла в музыке такой степени, что могла бы, если захотела, с большим успехом давать концерты. Дружба между сестрами, родственная и нежная приязнь детей и их отца, который очень любил мою жену и меня и часто говаривал: "Переменимся женами, бери Варю, которая больше подходит к тебе по летам, а мне отдай Лизу!" Виделись мы часто или у них, или у нас, и во все время нашей жизни в Падах наша родственная дружба росла и никогда никакое облачко не омрачало ее.

Летом приехал опекун Нарышкиных, Емануил Дмитриевич Нарышкин, с которым я познакомился и познакомил его с женой, ее сестрами и с семейством доктора. С его поступлением опекуном управление имением нисколько не изменилось им, так как он удостоил меня тем же доверием, какое питал ко мне покойный Л.К. Нарышкин. Мы объезжали с ним все имение: поля, конторы, многочисленные овчарни; конторскою отчетностью, порядком управления, всеми текущими делами он остался очень доволен, и все, что требовало его разрешения, было тотчас же разрешено. Мне хотелось прибавить жалованье и наградить достойно служащих; он все это сделал с величайшею готовностью. Определение его опекуном было большим счастием как для имения, так и для детей, а также и для меня, потому что зависеть от такого прекрасного, деликатного человека было очень приятно, особенно когда это был не какой-нибудь новичок в делах владельческих имений и сам был владетелем 20 тысяч крестьян, находившихся в самом благоденственном состоянии.

Емануил Дмитриевич был действительно отцом своих крестьян; потом он продал все свои населенные земли, но продал уже после освобождения крестьян.

Во время приезда он застал у меня старшего брата моей жены, тогда еще военным; он служил старшим адъютантом корпусного командира генерала Врангеля. Он служил в Севастопольскую кампанию, а по заключении мира располагал выйти в отставку и также взять частное место, которое давало бы большее, против военной службы, содержание, так как у него уже было пятеро детей, а состояние его было очень ограниченное при девяти братьях и сестрах. Это желание его вскоре и исполнилось: он поступил управляющим к тому же Емануилу Дмитриевичу, в его тульские оброчные имения.

В этот памятный год была коронация благодетельного покойного Государя, а зимой опекун пригласил меня приехать в Петербург по делам имений, им принятых в опеку. По милости Божьей, не оставлявшей меня Своею помощью, дела по имению шли своим порядком и доходы постепенно возрастали, так что от 100 тысяч, иногда и невступно до моего поступления, они много увеличились, и в последние три года моего управления от совершеннолетия сына его, В.Л., Падовская контора высылала чистого дохода уже более 200 тысяч рублей. Но чтобы быть справедливым, я должен сказать, что весь этот успех принадлежит опекуну, Емануилу Дмитриевичу Нарышкину, а мне принадлежит только частицей, как работнику и верному исполнителю его предначертаний и распоряжений. Те же блистательные результаты были, когда он был опекуном и потом попечителем у князей Четвертинских, которых огромные долги в его управлении были не только уплачены, но и доходы с имения в 86 тысяч десятин возросли значительно.

Затем он принял на себя попечительство над юношей графом Воронцовым-Дашковым, и тут результаты были те же. Все его имения, тамбовские и другие, он поручил своему главному управляющему, Николаю Васильевичу Веригину, а саратовские, 6000 душ, - мне. Хотя это попечительство продолжалось около двух лет, несмотря, однако, на такой короткий срок, благодаря его распоряжениям я с одного из двух порученных мне имений, принятого с доходом в десятилетней сложности валового 30 тысяч, а чистого 15 тысяч, в его попечительство выслал 60 тысяч чистого. Когда князь Василий Васильевич узнал об этом, то спросил у меня, сколько я за это получаю жалованья, и когда узнал, что 1200 рублей, то сказал: "Это очень мало, и я непременно скажу Емануилу, чтобы он тебе прибавил". Я умолял его не делать этого, так как Емануил Дмитриевич мог подумать, что я выразил ему недовольство этим жалованьем, тогда как при поручении мне этих имений он не мог еще знать, как пойдут у меня дела в имениях, которыми я управлял наездом.

Другое имение было под управлением местного управляющего Егора Ивановича Шица, очень знающего и честного человека, и мне там нечего было делать кроме общих соображений по поддержанию вверенной и уже весьма рациональной системы хозяйства и управления. Это второе имение в 2500 душ было на Волге, простиралось по обе ее стороны и имело также большое тонкорунное овцеводство. Первое и большее имение в 3500 душ, село Тепловка, было в Саратовском уезде, в 60 верстах от Саратова. Оно было действительно расстроено, почти половина тягол были безлошадные. Емануил Дмитриевич, узнав о положении крестьян по представленным мною донесениям, разрешил мне из сумм мирской кассы на ближайшем конном базаре, называемом Сухой Карабулок, закупить значительное число лошадей и раздать по неимущим дворам, так что дело вдруг изменилось; посевы пшеницы можно было удвоить; при имении громадной молотильной машины, приводимой в движение рекой, хлеб вымолачивался быстро; а за сбытом дело не стояло, так как Саратовская пристань была близко, и дела стали быстро поправляться.

Когда я в первый раз приехал в имение, то при въезде в село я был поражен улицей лачужек, подпертых бревнами, чтобы не упали и не передавили семейств. Емануил Дмитриевич разрешил лес, которого при имении было 9 тысяч десятин, на постройки, и улица возобновилась, что видеть было очень отрадно. В Тепловской вотчине до меня был, впрочем, человек умный, но Емануил Дмитриевич желал изменить все управление, дававшее такие плоды, хотя, может быть, если бы он остался, имение бы и исправилось. Я же не определил никакого образованного управляющего, чтобы не входить в споры и пререкания при разных взглядах, а поставил бурмистра из богатых крестьян, одобряемого всем обществом, и он был у меня только точным исполнителем моих распоряжений, исходивших, конечно, от высшего попечителя.

В этой вотчине было несколько отдельных экономии, каждая имела свои поля и свое полеводство. В каждой были господские гумна, амбары, флигель для конторы, писаря и все принадлежности как бы отдельного хозяйства под наблюдением вотчинного бурмистра. Для отвращения расхищения я завел такой порядок, чтобы на дверях каждого амбара была дощечка с обозначением действительного количества хлеба; при каждой перемене убыли или прибыли, велика ли или мала она была, надпись стиралась и выставлялось новое количество; это для моей поверки, жившего от имения в 200 верстах. Я приезжаю, еду по всем экономиям, выбираю какой-нибудь амбар и делаю перемерку согласно надписи; таким образом, всегда мне было известно действительное количество находящегося в амбарах хлеба. Конечно, при свободном труде такие перемерки будут начетисты, но все же могут делаться от времени до времени как необходимые.

В имении, заглазно, наездами управляемом, у меня заведен был особый журнал управления, куда вписывались ежедневно все дела по вотчине: состояние работ, размер оных, порядок жалобы, проступки и прочее. Журнал этот я по приезде пересматривал и на полях полагал свои резолюции. Сельские дела, как и в Падах, ведались сходами при наблюдении бурмистра. Все же мои распоряжения делались из Падов, где был особый стол для Воронцовских имений, и сюда высылалась вся отчетность и донесения конторы, которая контролировала действия бурмистра.

Это превосходное имение графа могло давать большие доходы, на что я мог надеяться. Так как посевы были значительны, то для поддержки плодородности земель я ввел залужение некоторых истощенных уже земель, как и в Падах. В Падах, где я управлял 16 лет, я мог видеть плоды этой системы, здесь же я был такое короткое время, что мог только положить начало, а другим предоставить развивать его или придумать что-нибудь еще более полезное.

Другое имение, Алексеевка, хорошо управляемое господином Шицем, было очень богатое; там крестьяне большею частию, если не все, были раскольники и церкви не посещали, так что я, бывши однажды в самый праздник Успения, не видел ни одного крестьянина; только несколько из служащих были у обедни. Жители занимались садоводством, владели обширными усадьбами и садами и были очень зажиточны. Имение это, называемое Алексеевка, как я упоминал, простиралось по обе стороны Волги, и сообщение производилось большими катерами, содержимыми конторой. Луговая часть была под управлением помощника управляющего. Затруднительность сообщения через Волгу составляла большое неудобство для управления, а иногда и опасность. Так, однажды мы с управляющим, возвращаясь с той стороны, были в такой опасности. Небо было покрыто тучами, нас окружала тьма и, пропустив как-то мыс, составляющий с берегом бухту или затон, от которого по прямому направлению была пристань, мы потеряли дорогу и направлялись туда и сюда, не попадая на настоящий путь.

Опасность заключалась в том, что гребцы, которых было десять человек, выбились из сил, промокли до костей от поту и падавшего снега, так что в случае сильного мороза все могли замерзнуть. Но тут, как и везде, явилась милость Божия: в то самое время, как мы уже отчаивались достигнуть берега, а течением нас могло унести далеко вниз и тогда погибель наша была неизбежна, вдруг на горной стороне, куда мы плыли, прояснилось, и мы, увидев берег, тогда употребили последние усилия и наконец достигли его, но уже не у пристани, но гораздо ниже. Была поздняя осень, снегу выпало уже много, и мы с гребцами почти по колено пробирались до дома. Когда жена Елизавета Ивановна напоила нас чаем, гребцам поднесли по большому стакану водки и закуски и дали денег, мы из любопытства посмотрели на термометр и оказалось, что было уже 7 - 8 градусов мороза при ясном небе.

Другое неудобство в этом имении заключалось в том, что пристань Бадаковская также находится на луговой стороне Волги и подвоз хлебов с нагорной стороны затруднителен, а иногда и опасен.

С наступлением совершеннолетия графа Воронцова-Дашкова Емануил Дмитриевич Нарышкин передал ему все его имения, а при другом его главном управляющем, господине Моршанском, я оставаться уже не хотел.


You are here » © НИКИТА КИРСАНОВ (ИНФОРМАЦИОННЫЙ ПОРТАЛ «ДЕКАБРИСТЫ») » Мемуарная проза. » А.П. Беляев. «Воспоминания декабриста».