26 ноября Мария Николаевна писала мужу (письмо им было получено в Благодатске 13 января): «Всё решилось сегодня утром: я еду, как только установится санный путь, и для большей верности буду жить в Москве». Н.Н. Раевский сделал к письму приписку: «Ты видишь, мой друг Волконский, что друзья твои сохранили к тебе чувства оных, - я уступил желанью жены твоей; уверен, что ты не сделаешься эгоистом, каковым ты не бывал, и удерживать её не будешь более, чем должно».
Получив согласие отца, Мария Николаевна выехала в Полтавскую губернию, к Репниным. Некоторое время спустя всё семейство отправилось в Петербург. На этот раз Мария Николаевна остановилась у свекрови, в доме на Мойке у Певческого моста, принадлежавшем Волконским (в этом доме 10 лет спустя скончался Пушкин). Отсюда Мария Николаевна отослала письмо Николаю I, в котором просила ей дать официальное разрешение ехать в Сибирь. Ответ, полученный в 20-х числах декабря, был положительным, хотя Николай ещё раз предупреждал о том, что ждёт её «далее Иркутска».
Незадолго до своего отъезда в Москву Мария Николаевна писала мужу: «Милый друг, теперь я могу тебе сказать, что я много терпела, чтобы достигнуть своей цели. Но теперь еду и всё, всё забуду, без тебя я как без жизни; одни обязанности мои к сыну могли меня заставить скитаться в разлуке с тобой. Я расстаюсь с ним без грусти, он окружён попечением и не будет чувствовать отсутствия своей матери; душа моя покойна насчёт нашего ангела, надежда, уверение вскоре тебя увидеть меня восхищает, мне кажется, что я никогда счастлива не была».
Оставив ребёнка на попечении свекрови, Мария Николаевна, распрощавшись с родными, отбыла в Москву. Здесь она провела несколько дней в доме своей золовки, княгини Зинаиды Александровны Волконской (Белосельской-Белозерской). Дом княгини Волконской в самом центре Москвы на Тверской был одним из центров литературной и артистической жизни, где любили бывать Пушкин, Вяземский, Жуковский, Языков, Веневитинов и др. Желая доставить приятное своей золовке, развлечь её немного, Зинаида Александровна устроила у себя музыкальный вечер, пригласив гостивших в Москве итальянских певцов. Этот вечер стал в известном смысле своеобразной демонстрацией сочувствия и симпатии по отношению к декабристам.
Присутствовал на вечере и Пушкин, знавший Марию Николаевну девочкой и посвятивший ей не одну из своих пленительных поэтических строк. В тот вечер Пушкин поделился с Марией Николаевной своими планами относительно книги о Пугачёве и высказал намерение в связи с этим поехать на Урал и далее до Нерчинска, заранее испросив у неё «пристанища». Мария Николаевна свидетельствует о том, что Пушкин намеревался своё «Послание в Сибирь» передать с ней, однако поспешный её отъезд из Москвы явился причиной того, что знаменитый пушкинский привет декабристам доставила в Сибирь выехавшая вслед за Волконской А.Г. Муравьёва.
27 декабря Мария Николаевна покинула Москву. Ещё дважды царь пытался вернуть её с дороги; первый раз, послав за ней фельдъегеря, настигшего её в Казани, и вторично уже через иркутского гражданского губернатора И.Б. Цейдлера, старавшегося её отговорить от дальнейшего путешествия. Но все усилия царя были напрасны.
Через несколько дней после отъезда из Москвы первых жён сосланных декабристов П.А. Вяземский напишет в письме А.И. Тургеневу пророческие слова: «На днях видели мы здесь проезжающих далее Муравьёву, Чернышёву и Волконскую-Раевскую. Что за трогательное и возвышенное обречение. Спасибо женщинам: они дадут несколько прекрасных строк нашей истории».
Из-за бесконечных формальностей М.Н. Волконская задержалась в Иркутске на 10 дней. Здесь ей пришлось подписать документ, согласно которому она, как все жёны декабристов, последовавшие за мужьями, теряла прежние свои права и привилегии и становилась женою «ссыльнокаторжного», со всеми вытекающими отсюда последствиями. Здесь же, в Иркутске, Марию Николаевну нагнала следовавшая за нею А. Муравьёва. Отсюда она успела послать весточку мужу: получив в иркутской почтовой конторе письмо Софьи Волконской к брату, она сделала на нём приписку. Это письмо Волконский получил 5 февраля, а через три дня, 8 февраля, Мария Николаевна была уже в Благодатске, где встретилась с Е.И. Трубецкой, опередившей её на несколько дней.
Волконский, ранее сомневавшийся в возможности приезда жены, в январе 1827 года уже знал, что встреча состоится. Полученные им в промежутке между 22 и 29 января письма от жены из Петербурга от 10 и 14 декабря позволяли приблизительно знать и дату выезда Марии Николаевны в Сибирь. Из этих же писем он знал и многое о тех невероятных трудностях, которые ей пришлось преодолеть, чтобы добиться права выехать к нему. Робкая надежда превратилась в уверенность скорого свидания с женой, и это, несомненно, позволяло смотреть в будущее с оптимизмом.
11 февраля Бурнашев докладывал Лепарскому: «Прибывшая сюда 8 сего месяца жена государственного преступника С. Волконского княгиня Волконская при свидании со мною лично отозвалась мне, что она, желая делить участь мужа своего, решилась иметь жительство на Благодатском руднике».
К приезду первых жён декабристов местное начальство сочинило пространное обязательство - только в случае его подписания приехавшим женщинам разрешалось пребывание в Сибири. Лепарский, вступивший в должность коменданта за несколько дней до приезда Волконской, отношением от 6 февраля просил Бурнашева в случае приезда жён «не допускать им иначе свидание с их мужьями, пока они не подпишут обязательства по форме <...>, которые по подписании нужно скрепить двум свидетелям, служащим в офицерских классах».
Обязательства состояли из 10 пунктов и предусматривали следующие требования: отказ от самостоятельной попытки свидания с мужем без специального на то разрешения коменданта, обещание не передавать мужу никаких вещей (в том числе и продуктов) и особенно писем без ведома коменданта и не получать от него ничего, никуда не отлучаться со своего места пребывания, и т.д.
Не разрешалось даже без ведома коменданта свободно распоряжаться своими вещами, продавать или дарить их. В общем, жизнь приехавших женщин ставилась в не меньшую зависимость от воли коменданта, нежели жизнь их мужей. Но это уже не могло испугать их: преодолев столько трудностей, ради того чтобы разделить с мужьями их судьбу, они готовы были на любые условия, лишь бы скорее увидеть их.
О том, что жена должна прибыть с часу на час, Волконский был предупреждён приехавшей раньше Трубецкой. Встреча состоялась на следующий день, 12 февраля, в тюрьме, в присутствии Бурнашева. Мария Николаевна так описывает своё первое посещение места заключения декабристов: «Бурнашев предложил мне войти. В первую минуту я ничего не разглядела, так как там было темно; открыли маленькую дверь налево, и я поднялась в отделение мужа. Сергей бросился ко мне; бряцанье его цепей поразило меня: я не знала, что он был в кандалах. Суровость этого заточения дала мне понятие о степени его страданий. Вид его кандалов так воспламенил и растрогал меня, что я бросилась перед ним на колени и поцеловала его кандалы, а потом - его самого. Бурнашев, стоявший на пороге, не имея возможности войти по недостатку места, был поражён изъявлением моего уважения и восторга к мужу, которому он говорил «ты» и с которым обходился как с каторжником».
В тот же день М.Н. Волконская писала свекрови: «Прежде сего не могу передать вам, как худ и как болезненно выглядит мой бедный муж».
С приездом Марии Николаевны в жизни декабриста появился просвет, и он оправился настолько, что тюремный надзиратель, составляя свой очередной рапорт о здоровье и поведении декабристов, отметил, что С. Волконский и С. Трубецкой «с приездом жён сделались приметно веселы». И несколько дней подряд писал о них же: «Работают охотно и стараются быть весёлыми» или «довольно спокойны, даже иногда бывают веселы».
Накануне приезда княгини, 10 февраля, за стенами тюрьмы разыгрался инцидент, описанный ею и Е.П. Оболенским и, кроме того, получивший отражение в официальных документах. В этот день приступил к исполнению своих обязанностей надзирателя Рик, человек жестокий и неумный, не оставивший по себе среди декабристов ни одного доброго воспоминания.
Решив проявить свою власть и готовность строго следовать предписанию, он передал декабристам через караульного унтер-офицера Макавеева требование, чтобы «государственные преступники ужинали по закате солнца и, как скоро станет смеркаться, были бы все по своим каютам».
Однако декабристы отказались подчиняться его распоряжению. Для того чтобы заставить их разойтись по своим камерам, Рик «нашёлся принуждённым употребить силу караула». Как доложил Рик Бурнашеву, «в оном бунте участвовали все восемь человек государственных преступников, но первые зачинщики были Сергей Трубецкой и Сергей Волконский». Примчавшийся к месту происшествия Бурнашев вызвал к себе Трубецкого, Оболенского и Волконского.
Как передаёт Мария Николаевна со слов участников этого происшествия: «Бурнашев <...> принял строгий и крутой вид, грозя им наказанием кнутом в случае возмущения, и после длинной речи позволил им объясниться. Сергей сказал ему, что никто и не думал о возмущении, но что господин Рик запирал их по возвращении с работ в отделениях без света, не позволяя им обедать вместе; отделения же эти были низки и темны, в них нельзя было даже выпрямиться».
Сделав «провинившимся» соответствующее внушение и напомнив ещё раз об их обязанности подчиниться любым приказаниям любого должностного лица, Бурнашев тем не менее счёл необходимым, чтобы избежать в будущем подобных конфликтов, дать возможность заключённым после работы заниматься чтением и разрешил зажигать свечи на два с половиной часа после захода солнца. Рик же вскоре после этого был уволен.
Однако Оболенский и Волконская сообщают нам ещё одну существенную подробность этого эпизода, не отражённую в официальных документах. Речь идёт о голодовке, объявленной декабристами в ответ на распоряжение Рика. Как пишет Мария Николаевна, декабристы, «зная, до какой степени тюремщики боятся, чтобы вверенные им арестанты не покушались на свою жизнь», решили припугнуть Рика. «Целый день они ничего не ели; обед и ужин отослали нетронутыми; на второй день - та же самая история. Рик потерял голову <...>». Результатом этой первой в истории Сибири голодовки политических заключённых явилось упомянутое выше распоряжение Бурнашева о свечах.
Приезд жён внёс много приятных перемен в жизнь и всех остальных декабристов. Прежде всего, лишённые права писать домой, они получили теперь эту возможность: женщины, не лишённые этого права, старались всеми правдами и неправдами пересылать их письма или же сами поддерживали переписку с их родными. Улучшилось и материальное положение заключённых. Пусть и ограниченно, но всё же жёнам удавалось переправлять в тюрьму продукты питания, табак, книги.
Мария Николаевна пишет, что они с Е.И. Трубецкой даже готовили для мужей и их товарищей обеды, ограничивая во всём себя. Однако, узнав об этом от одного солдата, заставшего Трубецкую за обедом, состоявшим из куска чёрного хлеба и кружки кваса, ссыльные отказались от обедов. «<...> Тюремные солдаты, все добрые люди, стали на них готовить».
Короткую, но красноречивую запись о том месте, которое занимали эти две женщины в жизни заключённых, мы находим в письме Оболенского зятю: «К тому же присутствие наших истинных ангелов-хранителей, княгинь Трубецкой и Волконской, доставляло нам и отраду и утешение».
О многом говорят и следующие скупые строки рапорта Котлевского о настроении всех заключённых декабристов с 15 по 23 марта 1827 года: «Между собой очень дружны, харчевные припасы и табак курительный употребляют общий, который доставляется им наиболее от княгинь Трубецкой и Волконской, и нередко одежные вещи без всякого в деньгах учёта».
Большим уважением пользовались Волконская и Трубецкая и со стороны всех остальных заключённых, которыми были переполнены рудники.
О своих отношениях с ними Мария Николаевна пишет: «В Иркутске меня предупреждали, что я рискую подвергнуться оскорблениям или даже быть убитой в рудниках и что власти не будут в состоянии меня защитить, так как эти несчастные не боятся больше наказаний. Теперь я жила среди этих людей, принадлежащих к последнему разряду человечества, а между тем мы видели с их стороны лишь знаки уважения; скажу больше: меня и Каташу они просто обожали и не иначе называли наших узников, как «наши князья», «наши господа»; а когда работали вместе с ними в руднике, то предлагали исполнять за них урочную работу; они приносили им горячий картофель, испечённый в золе».
Письма М.Н. Волконской этого периода к родным не содержат ни одного намёка на то, что она сожалеет о своём поступке, хотя она и сознавала, что возврата быть не может. «С тех пор как я здесь, - писала она 28 мая 1827 года свекрови, - я, кажется, уразумела, что те из нас, которые проехали Иркутск, уж не могут вернуться <...>. Теперь я понимаю смысл предостережения, заключавшегося в словах е. в. императора: подумайте же о том, что вас ждёт за Иркутском».
Однако это только укрепляло её в решении разделить участь мужа: «Будьте уверены, милая матушка, что нет такой жертвы, которой я не принесла бы, чтобы стяжать то единственное утешение, какое осталось мне на земле, - разделить участь моего мужа, и потеря титулов и богатства - для меня, конечно, вовсе не потеря. На что бы всё это было мне нужно без Сергея, на что была бы мне жизнь вдали от него?»
Пребывание в Сибири, общение с ссыльными декабристами нравственно возродили М.Н. Волконскую, заставили её иными глазами взглянуть на жизнь. Она писала свекрови четыре месяца спустя после своего приезда в Благодатск о перемене, произошедшей с ней: «Когда я припоминаю прошлое, мне кажется, что да Благодатска я вовсе не жила, потому что только здесь я научилась понимать всю ценность жизни».
Свою первую весну в Сибири (1827 года) Волконский пережил тяжело. Записи Котлевского о физическом состоянии и поведении Волконского изобилуют сообщениями о его болезнях. Так, с 22 по 29 апреля он «был нездоров простудною горячкой <...>, по слабому здоровью чаще задумчив». 9 апреля Мария Николаевна пишет свекрови о том, что здоровье его «очень слабо, он нервен и бессилен до крайности».
В апреле декабристов обследовал врач, который отметил, что Волконский «слаб грудью <...> и слаб корпусом». Встречаются и записи следующего рода: «С. Волконский, С. Трубецкой, Ар. Муравьёв, Давыдов, Оболенский работали без принуждения и были более печальны, нежели веселы, но бывают иногда недовольны своим положением».
Более всего причиной их недовольства была невозможность чаще встречаться с жёнами, однако начальство строго следило за выполнением распоряжения: жёны пускались в тюрьму только два раза в неделю.
Попытки же Марии Николаевны выхлопотать себе право жить с мужем в тюрьме были безуспешны, к величайшему огорчению Волконского, для которого близость жены была единственной отдушиной в жизни.
В этот период Мария Николаевна начинает понимать, что её муж с отъездом в Сибирь стал для родных отрезанным ломтем: всё реже приходят из дому письма, и не чувствуется особого участия в его судьбе. Письма Марии Николаевны из Благодатска полны жалоб на то, что она мало получает писем от Волконских. К обиде за мужа прибавилось беспокойство за оставленного маленького Николиньку. Так, 30 апреля 1827 года она пишет свекрови, в доме которой был оставлен ребёнок: «Шесть недель не имею писем из Петербурга; вы понимаете, милая и добрая матушка, что моё беспокойство о вас и моём сыне и обо всех ваших дошло до крайнего предела, и Сергей делит мою пытку». Из письма от 21 мая того же года: «Милая и добрая матушка, опять и опять повторяю вам то же: известий от вас всё нет, и мысль, что я, может быть, больше не буду их получать, сильно огорчает меня».
Не случайно Мария Николаевна обращается в основном к свекрови, поскольку именно Александра Николаевна первые годы регулярно по пятницам отправляла свои послания в Сибирь. Остальные члены семьи вскоре после отъезда М. Волконской к мужу и вовсе прекратили переписку с ними. Среди немногих, кто довольно регулярно поддерживал связь с Сибирью, была Зинаида Волконская. В одном из писем М. Волконской компаньонке свекрови и близкому семье Волконских человеку француженке Жозефине Тюрненже есть такие строки: «Зинаида с неизменным постоянством сообщает нам все свои новости».
Забегая вперёд, отметим, что с 1831 года в связи с болезнью Александры Николаевны именно Тюрненже взяла на себя обязанность писать в Сибирь регулярно по пятницам, как это обычно делала А.Н. Волконская. Переписка между Волконскими и Тюрненже продолжалась и после отъезда её в Париж в 1835 году. Автор статьи, посвящённой этой переписке, А.З. Тихановская, отмечает: «В этих письмах действительно есть немало бытовых подробностей, касающихся рождений, помолвок, крестин и прочих семейных новостей. <...> Описание этих, казалось бы, мелочей было той ниточкой, которая связывала Марию Николаевну и Сергея Григорьевича с дорогим для них миром, от которого они были отделены бескрайним расстоянием и уходящим временем».
Пребывание в Благодатском руднике продолжалось 11 месяцев. Девятого сентября 1827 года комендант Нерчинских рудников С.Р. Лепарский сообщал Бурнашеву о том, что на основании распоряжения начальника Главного штаба И.И. Дибича восемь государственных преступников должны быть переведены в Читинский острог. Отъезд назначался на 13 сентября, сопровождать декабристов было выделено 12 казаков и унтер-офицер.
По распоряжению Лепарского порядок перевозки определён был следующий: первая повозка - с унтер-офицером, за ним две повозки с казаками, затем две с арестантами, и заключали эту кавалькаду ещё две повозки с казаками. Далее Лепарский приказывал: «Чтобы г. офицер там, где будут на ночлегах заняты тюрьмы проходящими партиями ссыльных или вовсе неспособные и неисправные тюрьмы, не помещал бы преступников, а оставлял бы их по удобности в одном или двух обывательских домах. А если встретит на пути партию ссыльных, заставил бы оную удалить на некоторое расстояние от большой дороги <...>. На пути <...> арестантам ни с кем не позволять говорить и никого к ним не впускать, хотя бы то были земские или военные чиновники».
Жёнам государственных преступников предписывалось отправиться туда же 11 сентября. «Я должна оставить Сергея, может быть, на две недели, и мы лишимся четырёх свиданий», - сообщала М.Н. Волконская свекрови в письме от 9 сентября.
Незадолго до отъезда заключённых посетил Лепарский. Результатом этого визита явилось его письмо к Бурнашеву следующего содержания: «При осмотре вчерашнего числа на Благодатском руднике государственных преступников я нашёл, что из них Волконский более всех похудевший и довольно (как мне показалось) слаб, а как при переезде их не встретится на пути на случай надобности в лекарствах никакой помощи медицинской, потому прошу вашего высокородия дозволить получить от княгини Волконской тому г-ну офицеру, кто отправится с преступниками, получить 2 бутылки вина мадеры и одну водки, чтобы производить по рассмотрению его Волконскому порцию по две рюмки в сутки одного из сих напитков».
Известие о переезде в Читу было радостно встречено декабристами. Надежда на то, что жизнь в Чите будет легче, имела реальное основание: во-первых, там ждали друзья (в Чите находились Розен, М. Кюхельбекер, Ентальцев, Басаргин, М. Бестужев и др.), встреча с которыми была большой радостью, во-вторых, декабристы освобождались от постоянного надзора Бурнашева, человека малокультурного и в высшей степени жестокого. Кроме того, климат Читы и окрестностей был значительно здоровее сырого климата рудников.
Переселение в Читу весьма благотворно подействовало на Волконского. Дорогу он, вопреки ожиданиям, перенёс хорошо, и в течение зимы его здоровье значительно окрепло. Встреча с товарищами укрепило его моральное состояние. Об этом Мария Николаевна поспешила сообщить свекрови: «На его здоровье я не могу жаловаться: оно довольно хорошо, несмотря на суровую погоду; что же касается его настроения, то трудно, можно сказать - почти невозможно, встретить в ком-либо такую ясность духа, как у него».
Совсем другого характера были и работы, на которые назначили декабристов. Ни заводов, ни рудников в Чите не имелось, и их работа носила временный характер. Первоначально она состояла в том, чтобы засыпать ров под названием Чёртова могила. Затем декабристов направляли на ремонт дорог, чистку улиц, рытьё канав под фундаменты строившихся домов. Наконец, по приказанию Лепарского была построена мельница, и декабристы были переведены для работы на этой мельнице.
Немного наладилось и материальное положение заключённых, в основном благодаря их жёнам, которых в Чите уже насчитывалось восемь человек. Почти все получаемые от родных продукты они пересылали в тюрьму, где их поровну делили между всеми заключёнными. Кроме того, декабристы летом разбили во дворе острога небольшой огород, который снабжал их овощами, и, как видно из следующих строк письма Оболенского зятю, снабжал не так уж и плохо.
«Сверх того, у нас собственный огород, на котором трудов немало: на сто человек заготовить запасу на зиму - немаловажный труд, - сообщает Оболенский. - 105 гряд каждый день поливать занимает по крайней мере часов пять или шесть в день. Осенью мы собираем овощи с гряд, квасим капусту, свёклу, укладываем картофель, репу, морковь».
Климат в этой местности был настолько благоприятным, что, как вспоминает А.Е. Розен, «<...> в пять недель от июня, когда прекращались ночные морозы, до половины июля, когда начинались осенние морозы, поспевали хлеб и овощи».
С увлечением занимался и Волконский своими грядками. Ранней весной 1829 года он задумал устроить парники, и Мария Николаевна сообщает свекрови: «Так как Сергей ещё не может работать в своём саду, то он устроил себе сад в моей комнате, которая теперь полна цветочных горшков; но, увы, они плохо идут. Скоро он примется за свою раму со стёклами; он мечтает устроить с её помощью маленькую оранжерею, очень сомневаюсь, чтоб это ему удалось, так как отведённый ему участок крайне мал». Из Петербурга был прислан ящик огородных семян.
Жизнь в условиях каторги определила и характер взаимоотношений между ссыльными декабристами. Сгладились понятия привычной социальной иерархии, остались общие трудности и проблемы, решать которые в одиночку было просто невозможно. Так родилась удивительная система взаимопомощи, поддержки, внимания к ближнему, которая все долгие годы изгнания была нерушимой. Возникли прочные товарищеские отношения, которые сохранятся и тогда, когда декабристы вернутся в свои привычные условия существования. Волконский - один из тех, кому особенно была свойственна отзывчивость, постоянная готовность оказать помощь, поддержку тому, кто в ней нуждался.
Для решения своих материальных проблем заключённые создали артельную кассу, куда каждый в меру возможностей вносил денежный пай. Общие деньги тратились на еду, стирку и новые хозяйственные нужды. Возникла «артель мастеровых» - одни шили, другие сапожничали, третьи столярничали.
Наладилась работа почты: письма ходили значительно чаще, с 1828 года разрешено было получать иностранные газеты и журналы. Стало больше книг, появились шахматы.
О том, как декабристы проводили свободное от работы время, подробно рассказывает А.Е. Розен: «В часы, досужные от работ, имели мы самое занимательное и поучительное чтение; кроме всех журналов и газет, русских, французских, английских и немецких, дозволенных цензурою, имели мы хорошие библиотеки Н.М. Муравьёва, С.Г. Волконского и С.П. Трубецкого. Невозможно было одному лицу прочитать все журналы и газеты, получаемые от одной почты до другой, почему они были распределены между многими читателями, которые передавали изустно самые важные новости, открытия и события. Сверх того, многие из моих товарищей получили классическое образование; беседы их были полезнее всякой книги; некоторых из них мы упросили читать нам лекции в продолжение долгих зимних вечеров».
Много читали, занимались переводами. Так было положено начало той каторжной «академии», которая в дальнейшем через декабристов понесла свои знания в разные уголки Сибири. «Каземат дал нам политическое существование за пределами политической смерти», - писал М. Бестужев. Каждый нашёл применение своим талантам: организовали из певцов хор, Свистунов, Вадковский, Крюков 2-й и Юшневский составили квартет, Н. Бестужев занимался живописью.
К этому периоду относится и начало увлечения Волконского «натуралистическими» изучениями. С удовольствием работает декабрист на огороде. Книги выписывает теперь не для развлечения, а для пополнения своего образования. Так, в письме свекрови от 14 ноября 1827 года Мария Николаевна передаёт просьбу мужа прислать ему «Энтомологию, или Науку о насекомых» Фишера в двух томах. Сам Ф.Б. Фишер, директор императорского Ботанического сада, присылает Волконскому книги и булавки для насекомых.
Об увлечении мужа сельскохозяйственными работами свидетельствуют почти все письма Марии Николаевны из Читы. Каждое письмо - это сообщение об успехах его в этой области или просьба прислать ему соответствующую литературу. Так, 7 сентября 1829 года Мария Николаевна пишет свекрови: «Он сделал опыт разводки табака из семян, присланных вами, и они взошли на славу; рост стебля и размер листьев так же хороши, как на американских плантациях; но мы не умеем обрабатывать его для употребления».
В связи с этим Мария Николаевна просит прислать мужу руководство по разведению и приготовлению табака. В этом же письме она сообщает о результатах огороднической деятельности Волконского: «У меня есть цветная капуста, артишоки, прекрасные дыни и арбузы и запас хороших овощей на всю зиму. Надо видеть, как доволен Сергей, когда приносит мне то, что взращено его трудами. Прошу вас, милая матушка, прислать ему «Альманах опытного садовника» Туэна с дополнениями до последних лет и приложить, главное, атлас, а также «Огородник» Левшина и другие его сочинения по огородничеству».
С женой Волконский по-прежнему виделся дважды в неделю. Жила она неподалёку от острога, в доме дьякона местной церкви, вместе с Е.И. Трубецкой и А.В. Ентальцевой. «С Катей и г-жой Ентальцевой мы всегда вместе, так как ведём общее хозяйство; мы по очереди стряпаем», - сообщает Мария Николаевна С.Г. Волконской. Часто женщины собирались у тюремной ограды, чтобы поговорить со своими мужьями через редкий забор.
Вся их жизнь проходит в заботах о мужьях и их товарищах, в готовке обедов, починке белья. «Наша жизнь так тиха и однообразна, - пишет Мария Николаевна С.Г. Волконской. - Мы видимся с нашими мужьями два раза в неделю по три часа, нам разрешено посылать им обед; часто лязг их цепей призывает нас к окну, откуда мы с горькой радостью смотрим, как они идут на работу; они работают пять часов в день в два приёма, но работа их не чрезмерна и благотворна для них, потому что это всё-таки движение».
Физический труд в значительной степени укрепил здоровье Волконского. В письмах жены всё реже встречаются жалобы на его болезни и всё чаще фразы: «Сергей совершенно здоров». Единственное, что теперь беспокоит Волконских, это возможность быть всё время вместе.
Большую надежду в этом отношении они возлагали на мать Волконского, и в каждом письме Мария Николаевна просит свекровь выхлопотать им разрешение поселиться вместе. «Милая матушка, ходатайствуйте у е. в. императора об этой милости для меня; вымолите мне эту единственную льготу, которую я считаю себя вправе просить <...>. Помогите мне соединиться с Сергеем <...>», - пишет она 6 января 1829 года. И в каждом последующем письме - напоминание об этой просьбе, мольбы поскорее прислать им эту радостную весть.
Однако, несмотря на то, что некоторым жёнам было дано разрешение жить с мужьями (Е.П. Нарышкиной и А.Г. Муравьёвой), Волконской пока приходилось довольствоваться ежедневными свиданиями с мужем у себя на квартире, которые были разрешены Лепарским всем жёнам с 1 июня 1829 года.
Пятого июля 1829 года Мария Николаевна не без горечи пишет свекрови: «Сегодня Сергиев день, милая маменька, и с тех пор, как мы женаты, я имею в первый раз счастье провести его с мужем. В первый год я была в Одессе, а он в лагере; 1826 год был преисполнен страданием для нас, а с тех пор этот день не совпадал никогда с нашими свиданиями». И далее: «Мой муж испивает чашу страдания с покорностью и твёрдостью, а я сумею всё перенести возле него».
Здесь, в Чите, Волконских постигло и первое горе: в январе 1828 года умер их сын Николай. Вместе с сообщением об этом Волконские получили также эпитафию А.С. Пушкина на смерть маленького Волконского:
В сияньи, в радостном покое,
У трона Вечного Творца,
С улыбкой он глядит в изгнание земное,
Благословляет мать и молит за отца.
В ответном письме отцу Мария Николаевна писала: «Я читала и перечитывала, дорогой папа, эпитафию моему дорогому ангелочку. Она прекрасна, сжата, полна мыслей, за которыми слышится столь многое. Как же я должна быть благодарна автору; дорогой папа, возьмите на себя труд выразить ему мою признательность».
Несколько нарушая хронологию событий, расскажем, как декабристы узнали о смерти великого поэта. Существует воспоминание И.И. Пущина о том, что в январе 1837 года (здесь Пущин явно путает дату) плац-адъютант Розенберг сообщил ему без всяких подробностей, что Пушкин погиб на дуэли. Других данных о том, как дошло до Сибири это печальное известие, в декабристской литературе нет. Однако в ИРЛИ в фонде Волконских хранятся письма к Марии Николаевне от её невестки, жены А.Н. Раевского, дочери генерала-майора П.В. Киндякова Екатерины.
Скорее всего, Мария Николаевна и её невестка не были лично знакомы (свадьба брата состоялась в ноябре 1834 года), но молодая женщина приняла близко к сердцу судьбу сестры своего мужа, и между ними была регулярная переписка. Осведомлена она была, несомненно, и о тесной дружбе Пушкина с Раевским. Уже в середине февраля в Сибирь полетело письмо от Екатерины Киндяковой-Раевской с подробным рассказом о дуэли и событиях, ей предшествовавших.
Письмо начиналось словами: «Я должна сообщить вам печальное известие. Наше отечество понесло большую утрату. Только что после ранений на дуэли скончался Пушкин». И заканчивалась эта часть письма фразой: «Огромная толпа собралась на похороны Пушкина. Эта печальная история у всех на устах, пытаются найти авторов анонимных писем, но до сих пор все поиски не увенчались успехом». Скорее всего, именно это письмо и стало источником информации для всего сибирского сообщества о трагических событиях февраля 1837 года. Но вернёмся назад.
Осенью 1829 года до Волконских дошло известие о смерти отца Марии Николаевны Н.Н. Раевского. Как рассказывала кн. В.Н. Репнина, «накануне своей кончины он вспомнил о ссыльной дочери и сказал одному из своих друзей, указывая на её портрет, висевший в его комнате: «Вот самая удивительная женщина, какую я знал». И ещё один удар ожидал Волконских в Чите: 1 июля 1830 года у них родилась дочь Софья, но, к несчастью родителей, ребёнок умер в тот же день.
Первого августа 1829 года пришло разрешение снять с декабристов кандалы. Это было большим облегчением, хотя, пишет Мария Николаевна, за три года к ним уже привыкли, первое время странным казалось их отсутствие. «Мы так привыкли к звуку цепей, что я даже с некоторым удовольствием прислушивалась к нему; он меня уведомлял о приближении Сергея при наших встречах».
В период пребывания декабристов в Чите появились первые акварельные портреты ссыльных и их жён, исполненные Н.А. Бестужевым. Первоначально он делал копии привезённых жёнами семейных портретов, автором большинства из которых был известный художник П.Ф. Соколов. Так, в семье Волконских хранилась привезённая Марией Николаевной акварель, на которой она была изображена с годовалым сыном Николенькой, а также выполненные Соколовым портреты Александры Николаевны Волконской и Н.Н. Раевского.
Одним из первых рисунков Н. Бестужева, которого привлекла манера Соколова, стала копия портрета Н.Н. Раевского. Собиратель и исследователь бестужевской галереи рисунков и портретов И.С. Зильберштейн считает, что именно портрет Н.Н. Раевского стал «пробой пера» будущего художника. Здесь же, в Чите, появились и первые оригинальные портреты декабристов и их жён. Известны два портрета Марии Николаевны читинского периода, дважды писал Бестужев тогда же и Волконского.
Помимо портретов Н. Бестужев оставил также серию «читинских видов», пейзажи, окружавшие места пребывания декабристов, топографию поселений, изображение различных строений, и, что особенно ценно, сохранился исполненный сепией вид парников Волконских, запечатлённых любимой Бестужевым лунной ночью.
Декабристы пробыли в Чите три года. Тем временем по распоряжению Лепарского при железоделательном Петровском заводе, неподалёку от Верхнеудинска, была построена по образцу исправительных домов Америки специальная тюрьма казарменного типа для ссыльных декабристов.
О путешествии из Читы в Петровский Завод, продолжавшемся полтора месяца, у всех его участников остались самые приятные воспоминания как о времени, проведённом с большой пользой для здоровья. «Тут мы запаслись новыми силами на многие годы», - писал М. Бестужев.
Этот длительный переход, в течение которого предстояло преодолеть расстояние в 634,5 версты, начался в первых числах августа; как свидетельствует М. Бестужев, 7 августа 1830 года вышла первая партия и 9 августа - вторая. В партии с Волконским были И.Д. Якушкин, М.С. Лунин, Н.М. Муравьёв, В.П. Ивашев, Н.В. Басаргин и др. Басаргин оставил интересные воспоминания об этом путешествии. «Поход наш в Петровский Завод, продолжавшийся с лишком месяц, в самую прекрасную летнюю погоду, был для нас скорее приятною прогулкою, нежели утомительным путешествием», - пишет Басаргин.
Шли обычно часов с трёх ночи и до восьми утра. Отдыхали в юртах, специально расставленных заранее на протяжении всего пути. Во время отдыха с интересом слушали рассказы Лунина. «Князь Волконский и Никита Муравьёв, бывшие тоже в нашей партии, очень занимали нас также своими любопытными разговорами. Первый - член высшей русской аристократии, бывший флигель-адъютант и генерал 23 лет от роду <...>, был часто употребляем для исполнения важных поручений и потому много видал и много знал. Говорил он прекрасно, с одушевлением, особенно когда дело шло о военных действиях», - вспоминает Басаргин.
Волконский был нездоров, и приказом Лепарского ему разрешено было ехать в телеге, остальные шли пешком.
В последних числах сентября (М. Волконская указывает дату 22 сентября) декабристы добрались до Петровского Завода и были размещены во вновь выстроенном тюремном здании. Описание новой тюрьмы декабристов мы встречаем в мемуарах Якушкина, Басаргина, Бестужева, Лорера и др.
Так Басаргин пишет, что это было огромное здание, «<...> выкрашенное жёлтой краской и занимавшее, вместе с идущим от боков тыном, большое пространство; жилое строение, т.е. то, где находились наши казематы, занимало один фас четвероугольника и по половине боковых фасов. К ним примыкал высокий тын и составлял две другие половины боковых фасов и весь задний. Пространство между тыном назначалось для прогулок наших».
Что касается его внутренней части, то, как вспоминает И.Д. Якушкин, вдоль всего здания шёл длинный коридор с окнами во двор; коридор этот был разделён на несколько отделений, в каждом из которых находилось по пять-шесть казематов. Всего было 64 каземата, в них разместились 68 декабристов, т.е. большинство получили по отдельной комнате, по семь аршин длиной и шесть шириной.
Несомненно, из всех предыдущих тюрем, в которых довелось жить декабристам за прошедшие четыре года, а их было три, не считая страшной Петропавловской крепости, Петровская была наиболее «удобная», если можно вообще применить этот термин к строениям подобного типа.
Размещавшиеся прежде в случайных, малопригодных для длительного жилья тюрьмах и острогах декабристы, оказавшись в более или менее приличном помещении, с энтузиазмом стали устраивать свои жилища. Одно существенное обстоятельство удручало, причиняло массу неудобств, а именно - темнота, царившая в камерах.
Маленькие зарешечённые окошки, выходившие в коридор, почти не давали света, и целыми днями приходилось жечь свечу. Так продолжалось целый год. По настоянию узников Лепарский обратился к Бенкендорфу за разрешением прорубить окна из камер прямо во двор. О просьбе Лепарского было доложено царю, и наконец пришло долгожданное повеление прорубить в каждой камере по окну.
