© НИКИТА КИРСАНОВ (ИНФОРМАЦИОННЫЙ ПОРТАЛ «ДЕКАБРИСТЫ»)

User info

Welcome, Guest! Please login or register.



Из архива И.И. Пущина. Письма Г.С. Батенькова.

Posts 1 to 10 of 14

1

Сарра Житомирская

Из архива И.И. Пущина. Письма Г.С. Батенькова

[img2]aHR0cHM6Ly9zdW40LTEwLnVzZXJhcGkuY29tL2Jmc29UV1RPc19NMXlGX3dfM29pSUx6MGhHM0tYNmVIU0Rqd1VnL0pRT1E5aFVnN2ZNLmpwZw[/img2]

Ю.Ю. Блюменталь. Портрет Гавриила Степановича Батенькова. 1920-1922. Бумага, смешанная техника (пастель, темпера, карандаш. Томский областной краеведческий музей.

С давних пор историки движения декабристов снова и снова обращаются необыкновенно содержательной и обильной переписке декабристов с И.И. Пущиным. И, однако, почти полувековые усилия учёных, публикаторов этого эпистолярного наследия, всё ещё далеко не исчерпали. Издана примерно треть выявленных писем декабристов к Пущину. Полученные и переплетавшиеся им погодно письма (в иные годы формировалось и по два переплёта) должны были составить за двадцать пять лет - с момента, когда в 1833-1834 гг. из Петровского Завода двинулась на поселение первая большая группа близких Пущину декабристов, и до смерти Пущина в 1859 г. - не менее 30 томиков. Убедившись, что каждый томик содержал от 80 до 120 писем, мы можем предположить, что писем было не менее трёх тысяч. Но так как во всех хранилищах нет писем за 1830, 1833-1837, 1844-1846, 1848-1853 гг., т.е. приблизительно половины всей их массы, то пока исследователям доступны около полутора тысяч писем. Приняв письма декабристов хотя бы за половину этого числа, их количество можно определить цифрой 700-800 писем; издано же до сих пор чуть больше 250.

Между тем трудно переоценить значение этой переписки не только для истории декабристской каторги и ссылки в её биографическом и бытовом аспектах, для понимания роли декабристов в культурной традиции Сибири, но прежде всего для решения той важной задачи в исследовании жизни и деятельности декабристов после восстания, которая была так сформулирована академиком М.В. Нечкиной: вписать сибирский период жизни декабристов «в рамки огромной проблемы общественного движения и революционной борьбы России этих же лет». Нет такого декабристского эпистолярного комплекса, который более, чем переписка Пущина с «соузниками», позволил бы подойти к изучению этой проблемы во всей её широте и сложности.

Как ни важны для истории идейного развития декабристов сибирские письма Лунина или переписка таких корифеев декабристской мысли, как Якушкин и Фонвизин, они всё же остаются индивидуальным явлением, дающим право суждения о духовной биографии лишь их авторов. Не то с перепиской Пущина - этой энциклопедией сибирской каторги и ссылки 1830-1850-х гг. Именно она вводит во всю множественность судеб, действий, общественных реакций, исканий десятков декабристов, раскиданных в Сибири, на Кавказе, а потом - по всей России.

Именно она множеством живых свидетельств раскрывает и глубокие различия в образе жизни, круге интересов, стремлениях и цели тех, кого мы собирательно называем «декабристы в Сибири», и то, что всегда и истинно их объединяло, включая и общественную жизнь их времени, и что даёт историку право на эту собирательную терминологию. Нечто равное в этом смысле одному архиву Пущина можно было бы создать, лишь объединив архивы очень многих декабристов.

Хорошо известно особое положение Пущина в среде товарищей, определившееся уже в Петровском Заводе и сохранившееся не только на поселении, но даже после возвращения в Европейскую Россию. Никто, кроме Пущина, не сумел сохранить на десятилетия связи буквально со всеми товарищами в Сибири и на Кавказе. Пущин писал всем и все писали ему. Как глубоко, лично он был заинтересован в судьбе и делах каждого декабриста, показывают его собственные слова: «Как тюремная наша семья рассеялась, и как хотелось бы об них всех подробно всё знать».

Немного позднее он писал Е.А. Энгельгардту: «А почтовый день у меня просто как в каком-нибудь департаменте. Непременно всякую почту пишу и получаю письма. Сношения с родными, друзьями утешительны. Надобно быть в Сибири, чтобы настоящим образом понять эту отраду <...> Судьба меня балует дружбой, мною не заслуженной. Сколько около меня товарищей, которые лишены даже родственных сношений: снятые эполеты всё уничтожили, как будто связи родства и дружбы зависят от чинов и прочих пелендрясов».

Кроме свойственного Пущину чуткого внимания ко всем товарищам по тайным обществам и сибирской судьбе, он был связан с ними и вследствие своей роли казначея малой декабристской артели, в течение долгих лет оказывавшей материальную помощь неимущим декабристам. И потому голосом всей декабристской ссылки звучат слова о нём Н.Д. Фонвизиной: «Он был душою всей нашей ватаги государственных преступников <...> - и уже, конечно, всем своим товарищам соузникам и однокашникам, как их называли, был самый верный товарищ, а некоторым особенно горячий друг и брат».

Очевидно, таким образом, как важно при изучении всех проблем, связанных с историей декабристов в Сибири, с участием их в общественной жизни 1840-1850-х гг., опираться на всю дошедшую до нас переписку Пущина. Но так как опубликована не полностью и нет пока перспективы осуществления такого единого обширного издания, реально возможный путь - постепенно публиковать неизданные письма декабристов к Пущину. Среди них комплексы писем Е.П. Оболенского, Г.С. Батенькова и других. Заполнить в какой-то мере этот пробел призвана и настоящая публикация, знакомящая читателя с хранящимися в отделе рукописей Библиотеки им. Ленина (ф. 243, 1.14) письмами Г.С. Батенькова (1793-1863).

Обширная литература, посвящённая Батенькову, в последнее время пополнилась работами, ещё не решившими все загадки, оставленные его жизнью потомству, то, по крайней мере, прояснившими взгляд на неё и в значительной степени устранившими многие накопившиеся недоразумения. В круг документов, привлекаемых для исследований о Батенькове, входит понемногу и его переписка за 17 лет, прожитых им после выхода из Петропавловской крепости (1846-1863). Однако необходимо полное знакомство с нею для обоснованного суждения о мировоззрении Батенькова к концу его жизни - из всех декабристов, доживших до событий 1850-1860-х гг., продвинувшегося едва ли не далее всех.

Потребность в глубоком и документально-обоснованном анализе поздних взглядов Батенькова, составляющих одно из крайних звеньев в развитии передовых идей от дворянской революционности к следующему этапу русской общественной мысли, становится, таким образом, самоочевидной. Но и до сих пор литературное и эпистолярное наследие Батенькова используется избирательно. Это объясняется (хотя и не может быть оправданием) и большим объёмом самого наследия, и особыми трудностями его прочтения, вызванными не только сложностью мышления, стиля и почерка декабриста, но и специфическими условиями создания важной части его текстов и, наконец, отсутствием фундаментального научного их издания.

В результате многое ускользает даже от самых внимательных исследователей. Так, в частности, известен далеко не весь богатый материал, содержащийся в письмах Батенькова. За завесой иллюзии о широкой известности архива Пущина прошёл, например, незамеченным тот факт, что письма Батенькова к Пущину, наличие которых давно отмечено в печати, почти не привлекались в исследованиях о нём.

После двадцатилетнего одиночного заключения Батенькова его знакомство с Пущиным возобновилось сразу после прибытия в Томск. 15 июня 1846 г. Пущин сообщал Я.Д. Казимирскому: «Недавно Батенькова привезли из Петропавловской крепости в Томск и дали 500 рубю сер. на обзаведение. ОН ко мне писал с Шаховским несколько слов, я ему тотчас ответил длинной грамоткой». Увиделись же декабристы впервые после многолетней разлуки лишь в 1849 г., когда Пущин получил разрешение выехать для лечения на Туркинские воды близ Иркутска и по дороге заехал в Томск.

Можно думать, что более или менее регулярная переписка между ними продолжалась до самой смерти Пущина в 1859 г. Однако во всех частях раздробившегося по разным хранилищам архива Пущина, кроме единственного публикуемого ниже письма 1847 г., нет писем ни 1840-х, ни начала 1850-х.: в ЦГАОР (ф. 1705) хранится 6 писем за 1854 г. и 10 писем за 1857 и первую половину 1858 г., 4 письма за вторую половину 1858 г. хранятся в ОПИ ГИМ (ф. 282, ед. 292). В настоящей публикации даются преимущественно письма 1855 г., богатого событиями большого общественного значения, волновавшими обоих корреспондентов.

Письма Батенькова, в большей своей части хорошо разъясняемые сохранившимися встречными письмами Пущина и другой перепиской декабристов в это же время, содержат несколько смысловых рядов, требующих подчас крайне вдумчивого прочтения. Мы попытались помочь в этом читателю, комментируя не только легко разъясняемые факты, но и образный, изобилующий лишь ему одному свойственными метафорами и неожиданными ассоциациями строй мыслей Батенькова.

Первый ряд сведений - жизнь самого Батенькова в Томске, его хозяйство, быт, окружение; второй, характерный для писем декабристов вообще - дружеская перекличка, знаменитое «слу-шай!», знаменовавшее по словам Батенькова, «свои сторожевые посты и неусыпное бодрствование», вести о всех членах декабристской «семьи», о детях в Сибири и Европейской России, о встречах с новым поколением. Здесь особенно примечательны критерии оценок: «княжеская простонародность» А.С. Трубецкой-Ребиндер, в её муже-чиновнике признаки «малолетства» (ещё декабристский термин: «малолетними» Пущин называл близких ему по духу детей своих друзей-декабристов, лицеистов поздних выпусков, одним словом, всю молодёжь, чьи умонастроения и встречи с которыми радовали его в Сибири и после), глубокое чувство, с которым Батеньков пишет о почти не знакомой ему дочери Волконских: «Верно мы, имея несколько отрадных часов в жизни, передали ей восполнение наших страданий, чтоб весь крест предстал в вечность бездоимочно».

Но ещё большее внимание привлекают, конечно, те отклики на политическую современность, которыми изобилуют эти письма. Ощущение близкого исторического и идейного перелома сквозит в письме 1847 г.: «Время течёт быстро. Тянет нас и туда, куда не хочем. Необходимо какое-то обновление мыслей. Всё средневековое приближалось к концу. <...> Кажется, тут при нас вечность и совершает свой оборот».

Письма 1855 г. полны мыслями о смысле Крымской войны. Позиция Батенькова, пожалуй, самая зрелая и трезвая из всего того, что писали об этом тогда другие декабристы. Он видит и глубинные причины войны («залечатся от революции до того, что и здоровья на Земле не будет»), и решительно отстраняется от заинтересованности в её исходе. («Нам не для чего слишком предаваться объективному жару. Всяко вопрос войны и её интересы не наши. Дело идёт меду Кромвелем, Бонапартом и Чингисовыми наследникам при посредстве Махиавеля»). Вместе с тем его не оставляет горькое патриотическое чувство, заставляющее принимать близко к сердцу поражения русских войск и гибель русских солдат.

Особенно значим в этих размышлениях взгляд на судьбы Европы («Война и даже 14 гарантий едва ли успокоят тревожный мир, ищущий выхода из тысящелетней своей оболочки, постепенно умирающей, гниющей...») и на место России в сложном процессе середины XIX в., процессе «брожения для нового продукта». В символике этого письма (15 июня 1855 г.) поставлены в своеобразной связи все главные современные вопросы, а те ответы на них, которые даёт старый декабрист, вводят его воззрения в круг наиболее передовых идей времени.

Особый сюжет в письмах 1855 г. составляет смерть Николая I, первые впечатления нового царствования, доходящие до Сибири, надежды на амнистию, которыми полны письма из России, глубокий скепсис по отношению к ним декабристов, за десятилетия изгнания изверившихся в подобных чаяниях.

«Тяжело, Михеевна, настоящее время, - заключает Батеньков одно из своих писем, где убедительно доказано, что ожидание коренных изменений противоречит «всем принятым формам, всему действующему слову», - и нужны чудеса, чтоб оно направилось».

Двенадцать писем Г.С. Батенькова, каждое из которых расширяет знания о необычайно богатом и сложном внутреннем мире этого выдающегося человека, - не только новый источник; они ещё и доказательство того, как необходимо издать всё написанное Батеньковым.

Письма подготовлены к печати и откомментированы Н.В. Зейфман.

2

1

Томск, 3 ноября 1847*

Склоняя мою бедную голову под громы вашего гнева, я покоен, однако же, потому, что не много виноват.

В самом деле давно уже не писал к вам, почтеннейший Иван Иванович, за недосугом - всё жил да жил.

Не смею прямо обвинять лукавого; но дело возможное, что он малую толику содействовал моей неисправности.

Много между тем я перечувствовал и желал бы часть груза переменить на ваш товар; но теперь осеннее время, дороги испортились, реки разошлись, и хоть не объявляю себя наперёд несостоятельным, но прошу отсрочки. Да точно ли разошлись реки? Им ставать пора, а не расходиться, разве примем это слово в синоним раскудахтались.

Раскудахтался и я. Што, мол, он не пишет ко мне! Ужели в самом деле сердится? Но уважая, что есть какие-нибудь причины, успокоился и подаю руку примирения.

А виноват я более перед Евгением Петровичем1.

С жильём своим кое-как сладил: у меня теперь тепло и просторно2. Лето прожил я в саду в беседке. Словом, я пока живу и не старюсь.

Бог, помощник труждающихся и обременённых, не оставляет меня.

Серьёзного занятия ещё не начинал. Отдыхаю. Читаю газеты и журналы, кое-какие книги и книжонки.

Скудна теперь литература. Она, по свойству времени, всеми юными силами занималась переработкою фраз и терминов сообразно с состоянием наук и понятий; но крепко отстала в изяществе, пестра и не окончена. Часто доводится читать сущий вздор. Каков, например, Наполеоновский инвалид в № 9 «Репертуара»?3

Время течёт быстро. Тянет нас и туда, куда не хочем. Необходимо какое-то обновление мыслей. В делах всё цифры и цифры, а надобно ум. Кажется, тут при нас вечность и совершает свой оборот. Может быть, дождёмся, что означится её круглота и циклы**. Но много ещё надобно, чтобы карта времён была составлена и чтоб означились неподвижные их звёзды, чтоб изобретён был компас для плавания без берегов в океане жизни.

Но как-то не скучно. Верно, с нами бог.

Некролог наш умножился ещё одним именем. Василий Иванович Игнатович скончался в Петербурге, в те самые дни, когда собирался сюда4. Жаль старика, доброго и трудолюбивого; жаль и бедной вдовы его с детьми.

Сейчас дали мне знать, что на почте получено ко мне письмо от княгини Екатерины Ивановны5. Весьма рад я. Будучи знаком с семейством г[осподина] Пятницкого6, в проезд его убедительно просил его уладить нашу переписку и благодарен от души, что он исполнил обещание. Здесь я имел честь видеть и генерала Руперта7: ждём теперь нового Восточного исполина. С отцом его я был хорошо знаком и в делах; а сам он был при мне ещё малолетним8. Между прочим, наш хорошенький Томск тем и славится, что даже птица мимо его не пролетает. Беспрестанно мелькают в глазах то мильонеры, то камер-юнкеры.

С Васильем Михайловичем9 я вижусь нередко и всегда с любовью об вас вспоминаем. Он рассказал мне старую свою ялуторовскую жизнь и что он вообще от неё занял. Будучи беспрестанно в хлопотах, он вовсе не имеет свободного времени, а всё бросит, чтобы прочитать ваше письмо.

Вот и я уже здесь 20-й месяц10: быстро течёт время, а что оно в себе содержит, никто не знает. Не одну же смерть. Мена поколений должна иметь какой-нибудь порядок, а я по собственному опыту знаю, что нет события важнее, как видеть новый мир.

Меня обыкновенно зовут дедушкой, хотя я не имею внуков. В самом деле, помню уже три поколения в полной силе. Но что теперь уже видеть на театре?

Нас завалили снег и, кроме свадеб, которым предрекают добро, всему прочему угрожает прошлогодним неудобством.

В письмах из России занимаются тревогой о холере. Повадилось же к ним это действие пространства на человеческий организм. Но, кажется, уже по-прежнему не разовьётся. Ох, эта жизнь! Страдай за себя, страдай за милых. Мы твёрдо уверены, что на расстоянии Екатеринбурга до Томска и холера соскучится, и пространство повернётся с боку на бок, а что-то было похожее и в наших болезнях.

Не родня ли холера скарлатину?

Я чувствую устаток. Может быть, это опять перелом. Ежели приду, как говорят, в нормальное состояние, то без особенных случаев, долго жить намерен. И гадательная книга гласит: ежели не скончается на 54-м году, то проживёт до 96 лет. Я верю всем гаданиям, которые льстят.

Так уж привычнее: повадится кувшин по воду ходить.

Прощайте, милые люди. Не сердитесь, ради бога.

Окропите иссопом11 и очистите: верный вам навсегда

Гавриило Батеньков

*Помета Пущина: «Пол[учено] 5 дек[абря]».

**В тексте: цикли.

3

2

15 января [1855]*

Александр Михайлович Леман12, проезжая тысячу раз мимо вашей колонии и порядочно знакомый с вашим братом, вывел, наконец, меня из терпения и заставил письменно запужать его в обязанность явиться к вам. Рекомендовать его или описывать степень нашей приязни почитаю излишним, ибо это прямо следует из его значения в собственном его семействе.

Разбирая по картам и пояснительному к ним разуму положение вашей колонии, убеждаюсь я, что казаки-завоеватели искуснее вас избирали места для острогов. Если б вместо близости к Тюмени вы поместились бы, например, в Тюкале, когда внезапно вырос бы там новый маврийский дуб и даже ангел-истребитель не прошёл бы мимо, отыскивая десяти праведников13.

Кажется, после отъезда Зиновьева14 от меня к вам не было речи, да, правду сказать, и сообщить было нечего. Безвестная моя жизнь, конечно, не лишена своего драматизма, и ход её представлять может даже некоторые интересы. Завязка наша достаточно крепка для этого, хотя по короткому моему праву и не ведёт к эф[ф]ектам. Тёмен для вас такой очерк по своей крайней неопределительности, но, может быть, собственная ваша жизнь несколько изъясняет его и оправдывает мои слова, что писать вовсе не о чем.

Зима у нас самая тёплая, и мы, не будучи ни англичанами, ни французами, почти её не чувствуем. Вчера уехал отсюда на Восток Яков Дмитриевич15; мы довольно беседовали с ним о вас, и вы можете быть уверены, что такой случай составляет сущий для меня праздник. Воображаю, сколько приезд его доставит удовольствия Сергею Григорьевичу, к которому лежат главные его симпатии. Но это, конечно, не поможет бедной Нелиньке, которой, впрочем, высота характера обрисовывается в настоящих обстоятельствах ещё яснее и как бы развивает драматизм нашего быта16. Само небо недавно мстило за неё и странным случаем искалечило их антагониста. Вероятно, вы уже слышали об этом: ноги за ноги, как бы по закону Моисееву.

Больше писать не могу, потому что вся голова наполнена сегодняшней свадьбой своячины Александра Лучшева девицы Дьяковой с купцом Ненашевым. Обоим вместе считается 40 лет; то есть в полтора раза меньше, нежели одному мне. Притом же в воскресный день всегда народ у нас и надобно было бы бежать на Соломенный, чтоб иметь досуг и собраться с памятью и мыслями17.

Сего ради прости, колония.

*Помета Пущина: «Пол[учено] 10 февр[аля]».

4

3

7 февраля 1855*

Справедливо, моя возлюбленная старица18, мы хотя по временам и перекликаемся, знаменуя свои сторожевые посты и неусыпное бодрствование, всё же переписка наша становится вялою и редеет. Ежели это действием ленивой старости, то да будет воля господня, а ежели от охладения чувства, то да поможет нам небо одолеть такое несносное влияние времени!

Правду сказать, последняя ваша грамотка была не совсем лаконическая, а если несколько моих страдали спартанскою болезнию, то это произошло от неотвратимых обстоятельств: они писаны врасплох и в такой поспешности, что мне не приводилось ни тять - ни потять. А понеже число их вышло довольно почтенное, то и обманывал я себя, говоря в нос: «Вить писал я непрестанно».

Числа в наш век играют главную роль: и благородных отцов, и злодеев, и нежных любовников - посему нимало не удивительно, что в расчёте моём с вами заменили они и пространство и содержание, хотя можно наверное сказать, что мы друг перед другом не играем никакой роли, а стоим просто-напросто, как бог создал.

От Ребиндеров вы уже знаете, что мы виделись, ознакомились и сблизились. В Сашеньке я нашёл тот же мне известный тип княжеской простонародности, Серёжу признал сущим китайчонком, а девица дочь - душка! По слухам о самом принципиале я не воображал никакого малолетства, и был приятно разочарован! Вот вам отчёт о впечатлении, какое только могло быть в продолжении двух-трёх часов. Оно беглое и лёгкое, но оказалось достаточным при других данных19.

В масленицу я кутил напропалую: был в благородном спектакле в пользу страждущих томского егерского полка, и даже раз в благородном собрании... Описывать вам что-нибудь как-то не имею охоты, хоть бы достало содержания на огромную диссертацию. Впрочем, конечно, вам любопытно, в чём одеты А., Б., В. и прочие, с кем они танцевали и как я с ними любезничал?

Когда уже дело коснулось до любезностей, позвольте мне выговорить вам мою претензию. По какому праву не известили вы меня ни словом о таком милом, образованном и дружелюбном семействе, как Викентия Поклевского?20 А? Они всю ялуторовскую колонию, а особливо Басаргиных, знают как пять своих пальцев и, явясь сюда без всякого письменного вида, отняли у меня несколько месяцев самого приятного знакомства.

Прошу вперёд так не поступать, и, в очищение столь тяжкого прегрешения, кому-нибудь из вас отправиться в Успенский завод и оказать, в установленной для побеждённых рыцарей форме, Даме мо[е]й Ангелике обычное предпочтение пред всеми дамами обеих Сибирей21.

Камер-юнкер22 в быстром своём стремлении по закону тяготения к главной центральной массе, конечно, не мог коснуться ни меня, ни вас, чтоб, во-первых, не заразить свою атмосферу нашим запахом, а во-вторых, не разрушить нас в прах, как субстанцию рыхлую и жидкую, но спасибо ему и за то, что выбросил на полёте, где прилучилось, аеролид Свербеича23, который и упал от вашего удара, по своему назначению, в простёртые вверх и ловчие мои руки. Этот юноша, как кровный лицеист, в самом деле полюбил меня и часто беседует. Да сохранит его господь от глубокого ведения прав, которые, по мнению г[осподина] Прудона, суть не что иное, как монополия и сущее похищение24. Я обязан даже так молиться, потому что взято с меня обещание не произносить этого несчастного слова ни с какой кафедры, даже и в ящике нашего отца архимандрита25.

Зима у нас курам на смех тёплая, почему и не перестают они класть яйца во всё её продолжение. В городе дорога сера и песчана, масленские горы едва-едва, пополам с грехом, дотянули свой срок; а на Соломенный не знаю, как и попасть сейчас от разлива Ушайки.

Молодею я напропалую, страстно, энергически и не смею полагать никакого предела таким вожделенным успехам26. С весною хочу опять приняться за земляное дело, а пресловутую баню сегодня уже затопили. Я придумал поместить под нею коровник и оттого жара страшная, жаль только, что печи в других залах, но, однако, в том же строении, и мыться можно на приволье с большою удобностию при зеркалах и в цветниках.

Вот моё настоящее положение.

Больших новостей у нас никаких нет, кроме ожидания бегущих на почтовых в Камчатку 210 пудовых пушек из Тобольска, для препровождения которых завтра отправляется мой хозяин до Красноярска и оставляет меня внезапно со всею домашнею путаницею, для устройства которой приезжал было сюда, видя, что она ничем не лучше, как и во всех прочих восточных вопросах27.

Из сего следует эпизодически, что и все худые и лучшие люди вам кланяются, а из числа последних маленький Толя, неизвестный вам, усерднее всех. Большой же Толь торчит кое-как, собираясь съездить в Иркутск для препровождения времени28.

Простите и благословите: я говею.

О маркизе ни слуху ни духу. Пропал как в камский мох29.

*Помета Пущина: «Пол[учено] 15 февр[аля]».

5

4

4 апреля [1]855 на Соломенном*

Ежели бы потребно было извиняться мне перед вами в бесчисленных моих неисправностях, то едва ли не довелось бы сочинять, к чему я нимало не способен. Жаль, однако, что не издано доселе словаря извинений, он мог бы мне послужить теперь от аза до ижицы. Хотя ещё лучше, желал бы я обладать такой диалектикой, которая бы перевернула вину на вас самих и открыла бы нужду в другом словаре: пеней и упрёков. Однако можно кончить дело без дальней хитрости и просто написать вам, что, по чистой совести, и писать было и есть вовсе не о чём. Впрочем, этой формулой ещё не разрешается вся задача; остаётся неизвестным, для чего же теперь берусь за перо и о чём писать буду?

Пока наберусь ума-разума, легче всего, по примеру прочих периодических изданий, сделать, пожалуй, в виде крестика длинную выписку из чужих произведений, ссылаясь на какой-то прежний, вероятно, забытый самими вами вопрос или на выраженное мимоходом недоумение. Итак, вот что пишут из Москвы: «Маша Дорохова у отца в Петербурге, где с нею по крайней мере ласковы. Здесь не умели её принять и приютить эти бездушные, корыстные барыни. Ничто так не тяжело, как видеть эту безграничность любви, оттолкнутую пустотою светского эгоизма. Не знаю, дадут ли ей место, но она ещё о том не хлопочет, ещё устала и требует отдыха». «Елена мила, принята здесь отлично; родных у неё много, она выезжает и веселится. Мужу лучше, он начал ходить. Но столько, сколько лблю Елену, столько ..... её муж»30.

Как бы вы не спесивились, а всё должны принять такое вступление в беседу за великое мастерство. Видите, во-первых, тут ни слова не говорю я о себе, выпустил, во-вторых, неприятный эпитет в отношении к другому. Следственно, поступил нравственно и, не ломая головы, наполнил полторы страницы, может быть, и не без интереса для вас. Ответственности не несу никакой, и в моей воле тотчас же остаться с совершенным почтением и преданностию, готовым к таковым же услугам и на будущее время.

Недавно было первое апреля, и я хотел было пустить к вам за Балаклаву взятие Пекина и Эдды, а день был почтовый, однако в старости лет поленился и посовестился31. Впрочем, в татарах у нас недостатка нет, а особливо в татарках, которые ворожат и нам возвращение.

Было бы прилично при этом случае фантазировать без всякой оглядки. Но допотопные люди, богатые опытом, всегда шли медленным шагом, и, если теперь кое-что непременно будет прозрачнее, однако надобны ещё люди, чтоб разглядеть без очков путеводные звёзды, а железная дорога давно уже готова... разведи только пары новым топливом, и не нужно будет ни звёзд, ни компаса, да и день был нужен только для постройки. Доброта сердца - прекрасное качество, но надобно, чтоб оно было силою и полным светом. Легко и нам теперь свести в одну точку свои симпатии и свои молитвы, но надобно облегчиться от всех страданий и тесноты, чтоб хоть немного приподняться; а это противоречит всем принятым нормам, всему действующему слову. Пётр и Екатерина, юный Александр - добрые авторитеты, но надобно ещё совместиться с ними, выразуметь их дух и принять дозу прогресса, до которого они не дожили32. Трудно ходить в пустыне огненным столбом, особливо если Израиль только и хочет корысти и мяса33. Тяжело, Михеевна34, настоящее время, и нужны чудеса, чтоб оно направилось.

Кончим лучше нашу речь, потому что и рука устала, и свеча уже догорела.

*Помета Пущина: «Пол[учено] 21 апр[еля]».

6

5

20 апреля [1]855*

Вот довелось же опять и писать к вам, мой добрый Иван Иванович. Неприлично и невежливо было бы отпустить Бернгарда Васильевича35 безо всякого письменного вида, для надлежащей прописки на вашем этапе. Он доедет, верно, ещё не так скоро, чтоб не дошло между тем новой от вас вести, а по старым документам, кажется, нет никакой за мной недоимки.

Правда, заметив в вас воинственное расположение, я не мог бы уже предполагать вас в числе защитников Севастополя и беседовать преимущественно о той стране, где начал сам я под красными эполетами совершеннолетие36; но, рассчитывая, что не могли вы легко прыгнуть на одной здоровой ноге в такую даль, почти уверен, что доселе кушаете воду синего Тобола из нежных рук Михеевны и в числе страждущих и пленённых ожидаете великой и богатой милости.

Моё расположение по преимуществу мирное, однако и я могу страшно прогневаться, ежели оно, уже более по малодушию, нежели по храбрости союзников, в настоящий благоприятный час удовлетворено не будет. По старой памяти я закоренелый антибонапартист и ничего доброго не ожидаю от пресловутой тризны, снаряжённой французским народом своему громадному Воителю37. Если б он ещё оставался единственным, можно было бы смотреть на него как на историческую пирамиду, но теперь, явившись с третьею цифрою и довольно устарелыми идеями, кажется уже погружающими под горизонт, сколько бы праздная литература своими возгласами ни старалась поставить его в фарос временами настоящему и грядущему.

Пролог кончился; можно бы и не начинать войны.

Но Бонапарт и мир - всё как-то кажется противоречием. Политики требовали бы, поддержав выходца, оборотить его лицом на собственный грунт, чтоб повторил в большом виде доктора Францию, а потом успокоил вместе с собою и все наследованные тенденции на веки веков. Это пятая, а если угодно, то и единственная гарантия, которую Восток и Запад в видах мира и равновесия желать может и требовать вправе38. Иначе залечатся от революции до того, что и здоровья на земле не будет.

Не бросаясь вплавь по океану надежды, я принимаюсь с весною за любимое моё земляное дело. Не полагал добыть и при благоприятном случае что-нибудь более куриных крыльев, я всё же охотно взмахнул бы ими, чтоб перелететь через частокол. Всё, однако же, в воле божией, само чудо преестественное. Не скрываю, что есть какое-то доброе предчувствие и возникли лучшие симпатии, по крайней мере то почти очевидно, что тяжести не прибавится. Слетятся и орлы, ежели заметят гнездо на высоком пике.

Боюсь рельсов - они хотя плохо выкованы, да длинны, очень длинны, дорого стоят, а Монгольфиер остался с указкой при чубуке39.

Разболтался я уже много, но когда вам читать при такой приятной встрече?

Простите, ради бога, и за начало и за окончание.

Да благоденствует колония!

*Помета Пущина: «Пол[учено] 4 мая».

7

6

15 июня [1855]*

Какая-то, прости, господи, кулдыворда ввязалась в нашу стройную переписку. Беспрестанно доводится писать второпях и почти, опять избави бог, срочные ультиматумы.

Таков и этот синий ответ на жёлтое письмо40.

Раздольем был двухсуточный здесь отдых выходцев из Давидовии41, но целую половину от этого времени отняли проводы в С.-Петербург И.Д. Асташева, из остальной половины четверть проболтал с ними же и с Мазаровичами42, и остался вот один час на всё - навсе, не исключая бороды и строгого вам выговора: 1) что вы показались оным проезжим погружённым в глубокую мерлифлюндию, 2) что забыли передать через них обычное слу-ша-й, 3) что дожили до крайности видеть самое Михеевну при смерти43.

Всемирный потоп давно уже нас, жителей Зеландских островов, отделил по воемени и пространству от остального обитаемого и вочеловечившегося мира. Вероятно, также не вдруг какой-нибудь народ решиться, по тёмным преданиям, послать экспедицию для открытия нас - диких и голых, или случай толкнёт на скалистые берега наши и коралловые косы кого-нибудь из рода Беллинсгаузенов44 - при всём том сами по себе мы всё ещё люди и по-своему, по-новозеландски, можем кое-что и молвить друг другу.

Конечно, по причине хотя не совсем совершенной круглоты Земли и окружающих нас льдов и океана, самозванно Тихого и Великого, мы не видим ни зги в современных событиях, однако умишко ещё торчит и, кто знает, может быть, что-нибудь и маракует.

Когда высоким вдохновеньем
Душа незримая полна,
С ежеминутным отдаленьем
От берегов растёт она.
Как хрящ под прочерком скругленья,
Исчезнут слабые творенья,
Как Тенериф, свой пик взнесут
Певцы великого размера,
И можно там спросить Гомера:
Где пальмы для венцов растут?45

Не правда ли? - чисто новозеландский эпос.

Мне кажется, нам не для чего слишком предаваться объективному жару. Всяко вопрос войны и её интересы не наши. Дело идёт между Кромвелем, Бонапартом и Чингисовыми наследниками при посредстве Махиавеля. Им надобно и окончить свой эпизод, ежели в самом деле могут они кончить. Главное содержание  эпопеи не в том. надобно как-нибудь решить три вопроса: нет ли в самом деле какого-нибудь серьёзного и определённого отношения между миллионами народов и единицами властей и потентаций? Нужно или не нужно знать, что бог существует, и нельзя ли сделать из этого какого-нибудь вывода и даже открытия постоянного закона? Наконец, международное право - на бумагахили на жизни должно быть основано?

Война и даже 14 гарантий едва ли уже успокоят тревожный мир, ищущий выхода из тысящелетней своей оболочки, постепенно умирающей, гниющей под обманчивою зеленью паразитов. Пусть Европа киснет и бродит для нового продукта, она к тому и готовилась. Наше русское место - не теряя с нею полного соприкосновения, питаться её соками, всеми без исключения, но под сильным своим прессом выжимать из себя туда же разные газы и, сгущаясь в каменную опару будущего, послужить потом новому движению жизни всею своею упругостью.

Некогда теперь мне развивать этого символа, но в нём есть что-то истинное. Промойте на досуге мой отвал, и ежели не найдёте в нём даже и бедного содержания, то в вашей воле убраться из тайги и возвратиться на свой оазис.

Кажется, грамотки ваши я все получил, но, живя на Соломенном, не видал не Бронникова46, ни Анненкова47, к крайнему моему сожалению. Теперь оставил и соломенный в чужие руки. В жизни моей идёт большой переворот, да и у вас что-то не ладно. Ужели доведётся промолчать? Иркутские новости я и сам знаю прямо от Якушк[ина]. Евгения жду, а артели кланяюсь48.

*Помета Пущина: «Пол[учено] 24 июня».

8

7

13 августа [1855]*

Едва успеваю вам сказать несколько слов, но по принятому обычаю пропустить случай считаю грехом. Письмо ваше через Зиновьева я получил: оно удовлетворительно и полнее, нежели я ожидал. Страшно слышать, что Матрёна Михеевна в опасном положении. Что ж будет с венскими конференциями, ежели она нас оставит?49

Занят я теперь сенокосом и прочими земляными делами по случаю приближения осени. Благословение и любовь всей вашей колонии.

Жду Марью Николаевну50 и приготовлю грамотку подлиннее.

Ивану Ивановичу Пущину в Ялуторовске.

*Помета Пущина: «Пол[учено] 19 авг[уста]».

9

8

18 августа [1855]*

О суета предположений человеческих! Я обещал себе написать вам длинное письмо с настоящим оказием и едва имею в своём распоряжении десять тинь-тинь времени. Княгиня приехала только часу в 1-м и сейчас же отъезжает51.

Разумеется, она меня с трудом и отыскала.

Две недели я косил сено на Соломенном, возвратясь домой, отправился молиться Фролу и Лавру в здешний монастырь, преимущественно, за здравие и благополучие упряжных и рабочих коней, в присутствии всей полиции, которая подводит обыкновенно в этот день пожарных и казачьих лошадей под окропление св. водою. Потом пирог у архимандрита.

Далее закуска на главной гобвахте у исправника52, посаженного туда за какое-то позднее донесение, к сожалению, только на 24 часа.

И вытащили меня уже из-за обеденного стола от го[спо]жи Леман.

Какие уже тут письма, а ранее я не заготовил. Будет, дескать, ещё время. Так и наказуется моя беспечность.

Яков Дмитриевич, верно, уже от вас отправился. Но на случай прошу ему низко поклониться.

И колонии такожде.

Ивану Ивановичу Пущину в Ялуторовске.

*Помета Пущина: «Пол[учено] 27 августа».

10

9

22 августа [1]855*

Беспрестанно мелькают случаи писать к вам, но только так быстро, что не дают остановиться ни слову, ни мысли. Раздолье одному воображению, которым и имею честь беседовать с вами, уверенный, что ваш этап привязчивее и привлекательнее и каждому свиданию даёт реальную меру.

При этих же оказиях получил я несколько беглых строк от Сергея Петровича53 и Ивана Дмитриевича54, а наконец и от Нелли55.

Она вложила мне грамотку к матери, но я отправил её к отцу, по её же назначению, ибо полагаю, чтоб она сегодня уже была у вас. Странная, тяжкая судьба этой милой женщины! Верно, мы, имея несколько отрадных часов в жизни, передали ей восполнение наших страданий, чтоб весь крест предстал в вечность бездоимочно. Нам до могил недалеко, а ей ещё путь и путь...

Грустно развивать это чувство, а оно так тяжело лежит на сердце, что и молитва оттуда кажется совсем безнадёжною. Впрочем, последние письма от неё немного успокоительнее, но на кого она полагается? Кто будет рассматривать и пересуживать? На эти вопросы я отвечать не умею.

Брошюры ваши я прочёл и возвращаю. Любопытна из них была приписываемая Бонапарту, по шуму, который она сделала; но содержание её не представляет ничего, что бы не было известно и переизвестно56. Вы много в отношении меня не маремьянствуйте: здесь книги есть, притом же я постоянно читаю «L'independance»57 и «Revue des deux mondes», а в них теперь вся суть, поколику нужно, чтоб нить современности на порвалась. Хорошо сделали, что начали издавать в Бельгии газету с русской точки зрения58, это, конечно, уже поумнее, нежели бранчливая «Северная пчела» или медвежьи-услужливая «Новая прусская газета». Здесь получать её буду.

Меня замучило моё наследственное хозяйство. Сенокос, пасека требуют отлучек. А прочее и прочее... Это уже не земляное дело и не банное строение.

Всё лето принуждён был прожить в городе, а на Соломенном поселил путейского офицера, и то только до сентября. Однако он выстроил мне беседку с развевающимся флагом, и далеко будет по белому снегу пурпур возвещать присутствие моё во дворце!

Карман мой весь в дырах, наполнять его трудно, а наполнить невозможно. Прекрасный исход из тридцатилетнего карантина! Помните вы басню о трёх желаниях? - мне теперь колбасой представляется переселение в вашу колонию59.

Хотя бы вас нелёгкая занесла сюда, для всевозможной отрады.

Болтал бы и более, да не болтается; тороплюсь как угорелый, потому что генерал60 на отлёте, а мне ещё предстоит пять-шесть дел, никакой отсрочки не терпящих. И всё это потому, что в нынешнее лето светлые дни отпускает нам небо гомеопатическими дозами.

Каждое облачко, яко смертный приговор сену, пшенице и мёду, ерошит всю внутренность. Впрочем, сметал уже 900 копен и сжал 1030 снопов, которые, разумеется, при хозяйственных моих способностях обойдутся в полтора раза дороже базарных. Нет, на будущий год, меня уже не подденут. Залягу на бок, да как усталый верблюд не тронусь с места.

Но сердце не камень. Буди воля божия.

Пострели их совсем с этими расчётами без вычета. Не знаю, томское ли это изобретение или и у вас тоже, но скверно, что деньги не деньги, и крестьянский лаж мучит меня и сбивает с толку61. Шумлю каждый раз как пьяная баба.

Матрёне Михеевне моё почтение, желал бы, чтоб она вас обрадовала, даже - до приумножения дома.

Созонович пропал без вести, а несчастного Дружинина замучили62. Покорно благодарим.

Адрес прост: Ольге Павловне Лучшевой.

*Помета Пущина: «Пол[учено] 5 сентября».