1823 год

1. Васильков, 31 января

С припиской Ипполита Муравьева-Апостола

Le 13 Janvier 1823. Wassilkoff

Cher Papa, après avoir passé deux jours à Белая Церковь, chez Bestougeff, je suis revenu, il y a quelques jours auprès d’Hippolyte. Je voudrois le savoir si la lettre, que je vous ai écrite la poste passée de chez lui vous est parvenue; Je l’ai remise un peu tard à la poste, les paquets étoient faits et le postillon alloit partir; on a eu cependant la complaisance de la recevoir, mais je crains que ce n’ait été que pour la jetter après! J’avois inclus une réponse de Bestougeff au billet, dont vous avez eu la bonté de me charger pour lui.

J’ai été bien loin de m’ennuyer pendant mon séjour chez lui, et c’est grâce à l’amitié qu’il me porte, et à nos conversations, qui ont eu la plupart du tem[p]s Chomoutetz pour sujet; elles m’y transportoient en idée, et souvent je m’interrompois pour regarder à ma1 montre, et je cherchois à deviner d’après l’heure ce que l’on y faisoit. J’aimois à entendre Bestougeff m’exprimer son amour, son respect pour vous, pour Maman, et sa reconnaissance pour toutes vos bontés. Je l’en aime d’avantage depuis que je lui vois partager des sentiments qui sont si profondément gravés dans mon cœur.

Bestougeff gagne beaucoup à être intimement connu; son caractère est bien noble, et je ne me suis pas trompé, cher Papa, quand je vous ai parlé de son développement. C’est ainsi que j’ai passé mon tem[p]s à Белая Церковь, sauf celui que j’ai consacré au pauvre malade Al[exandre] Rajevski, où j’ai encore retrouvé son frère Nicolas. J’ai une grande satisfaction à vous annoncer qu’ Alexandre va beaucoup mieux; quant à sa jambe; son Médecin lui a fait une incision dans l’endroit malade, pour couper un nerf qui le faisoit souffrir, et depuis cette opération, il est beaucoup mieux. Je l’ai laissé marchant déjà par la chambre, et comptant venir à Kiew par les contrats; et hier, les deux frères ont passé2 par ici pour s’y rendre.

Pour moi, Mon cher Papa, si j’y vais, ce ne sera que pour bien peu de tem[p]s, car j’ai bientot à monter la garde à Белая Церковь. Al[exandre] Rajevski m’a proposé, il est vrai, de faire écrire son Père à mon Divisionnaire, pour le prier de m’exempter de ma garde, et de me laisser venir à Kiew; mais j’ai employé mon éloquence à l’en dissuader, et je désire bien que cette lettre ne vienne pas. J’aime mieux aller à Kiew pour 24 heures, et ne pas abuser des bontés que le Divisionnaire peut avoir pour moi, car cela me feroit perdre la possibilité de venir souvent auprès de vous, et je n’ai pas oublié l’invitation de mon excellente Maman de venir faire nos dévotions pour la première semaine de la Carême. Qu’on s’amuse donc à Kiew, pour moi, je me retourne bien patiemment à monter ma garde.

Il n’y a que quelques jours que je suis parti de Chomoutetz, et déjà il me semble que la poste tarde à venir; j’ai tant d’envie d’avoir de vos lettres, cher Papa; il y a tant de nouvelles, que je désire y prendre de vous! Je voudrois savoir si Maman n’est plus inquiétée par Wasinka et Nastinka, si notre pauvre Annette de Bakoumofka s’est tout à fait rétablie, je voudrois que vous me parliez de Mathieu; Je pressens d’avance que ce que vous m’en direz me comblera de joie, cher et bon Papa. Avec quel plaisir j’apprendrai que vous-même, surmontant les dégoûts causés par la censure, vous avez entrepris quelque nouvel ouvrage, comme vous en aviez la belle intention; puisque ma destinée me condamne à vivre loin de Chomoutetz, j’en trouve une dédommagement dans vos lettres; Je les désire, elles me rapprochent de vous.

Bibicoff m’a donné une bonne nouvelle par une lettre, que j’ai envoyée à Mathieu et qu’il doit avoir déjà reçue. Voila donc sa Supplique reçue à Pétersbourg, et envoyée à l’Empereur. Esp[érez] vous qu’il obtiendra bientôt son indépendance. Je pense que pour le moment toutes ses inquiétudes sont calmées, et pour le retour de la Supplique, c’est encore Bibicoff, qui nous en donnera la première nouvelle.

Il me mande que lui et Catherine sont incommodés par la toux; il paroit qu’elle est universelle cette année, Chomoutetz n’est pas exempt, et Hippolyte s’est lui-même enrhumé pendant le voyage du retour; c’est à peu près-passée actuellement; nous avons repris nos occupations; nous charmons notre solitude en lisant, traduisant, faisant des mathématiques, causant, et le tem[p]s passe sans ennuy; Je suis vraiment heureux, Mon cher Papa, qu’il soit avec moi; Que deviendrois je tout seul? et Hippolyte a un si bon caractère, qu’il me charme, et puis c’est vraiment mon frère par l’attachement profond qu’il vous porte. Nous irons ensemble à Белая Церковь, inséparables. Quant à ce qui se passe dans ce monde, comme rien ne parvient jusqu’à nous, je serois vraiment embarrassé de vous donner quelques nouvelles. Le monde politique n’existe pas pour nous.

Je vous prierai, en terminant, de m’instruire, cher et bon Papa, si des leçons d’Italien et d’Anglois ont recommencé, et à l'égard des dernières, ce que je dois craindre ou espérer. Malgré tout mon dévouement, J’aime à croire qu’Annette m’épargnera; Pour Hélène, je lui ai vu traduire Gil-Blas, et la facilité avec laquelle elle s’y prenoit me prouve qu’elle fait du progrès, dont je la félicite; et l’allemand de Душонька et de Lиzинька fait-il aussi des progrès?

Je baise mille fois les mains à mon excellente Maman ; le souvenir de ses bontés est empreint dans mon cœur; j’embrasse toute la famille et c’est du fond du cœur que dis (...)3 fets, heureux de vous avoir pour Père

Serge Mouravieff (Apostol)

Приписка к письму от Ипполита Муравьева-Апостола:

Serge m’a laissé une petite place dans sa lettre p[ou]r j’en profite, mon cher Papa, pour vous présenter mes respect4 ainsi qu’à Maman, à qui je baise les mains et pour me dire

votre fils respectueux

Hippolyte Mouravieff Apostol

Перевод

13 января 1823. Васильков

Любезный Папинька, проведя два дня в Белой Церкви у Бестужева(*1), вот уже несколько дней как я вернулся к Ипполиту. Я хотел бы знать, пришло ли к вам письмо, которое я писал прошлой почтой от него; я отнес его на почту с некоторым опозданием, пакеты были уже собраны, а почтальон отправился; его любезно приняли, но я боюсь, что только для того, чтобы выбросить после! Я туда вложил ответ Бестужева на записку, которую вы были добры мне поручить для него.

В течение моего пребывания у него я был далек от скуки, и все благодаря той дружбе, которую он питает ко мне, и нашим беседам, чьей темой по большей части был Хомутец; они мысленно переносили меня туда, и часто я прерывался взглянуть на часы, и пытался разгадать, исходя из времени, что делают там. Мне нравилось слушать, как Бестужев выражает свою любовь и уважение к вам, к Матушке и свою признательность за вашу доброту. Я его еще больше люблю с тех пор, как увидел, что он разделяет те чувства, которые так глубоко отпечатаны в моем сердце.

Бестужев много выигрывает при близком знакомстве, у него очень благородный характер, и я не ошибся, любезный Папинька, говоря вам о его развитии. Так я проводил все время в Белой-Церкви, кроме того, что я посвятил бедному больному Александру Раевскому, где я встретил и его брата Николая(*2). С большим удовлетворением сообщаю, что Александру гораздо лучше, что до его ноги; его Врач сделал рассечение больного места, чтобы перерезать нерв, который причинял ему боль, и после этой операции ему гораздо лучше(*3).Когда я его оставил, он уже ходил по комнате и рассчитывал приехать в Киев на контракты, а вчера два брата проехали здесь, чтобы отправиться туда.

Я же, любезный Папинька, если туда отправлюсь, то ненадолго, поскольку вскоре я должен нести караул в Белой-Церкви. Александр Раевский мне, правда, предложил, чтобы его отец написал нашему Дивизионному командиру, чтобы просить его освободить меня от караула и позволить мне приехать в Киев, но я употребил [все] мое красноречие, чтобы его отговорить, и я не хочу, чтобы это письмо было отправлено. Я лучше поеду в Киев одним днем, чтобы не злоупотреблять возможной добротой Дивизионного командира ко мне, поскольку из-за этого мне пришлось бы потерять возможность приезжать часто к вам, а я не забыл приглашение моей превосходной Матушки приехать говеть на первой неделе Поста. Пусть развлекаются в Киеве, я же спокойно вернусь нести свой караул.

Всего несколько дней прошло с тех пор, как я уехал из Хомутца, и мне уже кажется, что почта запаздывает; я испытываю такую потребность в ваших письмах, любезный Папинька, есть столько новостей, которые я хотел бы узнать от вас. Я хотел бы знать, не беспокоится ли больше Матушка из-за Васиньки и Настиньки, окончательно ли поправилась наша бедная Аннетта из Бакумовки, я хотел бы, чтобы вы мне рассказали о Матвее.

Я заранее предчувствую, что то, что вы мне скажете о нем, наполнит меня радостью, любезный и добрый Папинька. С каким удовольствием я узнаю, что вы сами, преодолевая отвращение, вызванное цензурой, принялись за какое-нибудь новое произведение, по бывшему у вас прекрасному намерению. Поскольку судьба приговорила меня жить вдали от Хомутца, в ваших письмах я нахожу тому утешение, я их желаю, они приближают меня к вам.

Бибиков сообщил мне хорошую новость в письме, которое я отправил Матвею и которое он должен был уже получить. Так вот, его Прошение получено в Петербурге и передано Императору. Надейтесь, что вскоре он обретет независимость(*4). Я думаю, что в настоящий момент все его тревоги утихли, и что до возврата Прошения, Бибиков опять же сразу же нам сообщит. Он мне сообщает, что их с Катериной беспокоит кашель, кажется, он повсеместно распространен в этом году, Хомутец не исключение, и Ипполит, он тоже простудился на обратном пути; но к настоящему времени все почти прошло; мы возобновили наши занятия; мы скрашиваем наше одиночество, читая, переводя, занимаясь математикой, беседуя, и время проходит без скуки.

Я действительно счастлив, любезный Папинька, что он со мной; Чем бы я стал в полном одиночестве? а характер Ипполита так хорош, что он меня очаровывает, и, кроме того, это действительно мой брат по глубокой привязанности, которую он испытывает к вам. Мы вместе поедем в Белую-церковь, оставаясь неразлучными. Что до того, что происходит в мире, поскольку ничто не достигает нас, я действительно затрудняюсь сообщить вам какие-либо новости. Мир политики не существует для нас.

Я вас попрошу, заканчивая, просветить меня, любезный Папинька, возобновились ли уроки Итальянского и Английского, и в отношении последних, чего я должен бояться или на что надеяться. Несмотря на всю мою приверженность делу, мне нравится верить, что Аннетта меня пощадит; Что до Елены, я видел, как она переводит Жиль-Блаза(*5), и легкость, с которой она за это бралась, доказывает, что она делает успехи, с чем я ее поздравляю. А немецкий Душоньки и Лизиньки(*6), движется ли он также вперед?

Я тысячу раз целую руки моей превосходной Матушке; воспоминания о ее доброте запечатлены в моем сердце; я обнимаю всю семью и от всего сердца я говорю, (…) 5, счастливый иметь вас своим Отцом

Сергей Муравьев (Апостол)

Приписка к письму от Ипполита Муравьева-Апостола:

Сергей оставил мне немного места в своем письме, чтобы я им воспользовался, любезный Папинька, чтобы выразить вам мои уважение 6, также как и Матушке, которой я целую руки, и чтобы сказать

ваш почтительный сын

Ипполит Муравьев Апостол

ГА РФ. Ф. 109. Оп. 18 (1843 г., 1 эксп.). Д. 185. Лл. 82-83.

Комментарии

(*1) Батальон Полтавского пехотного полка, где служил М.П. Бестужев-Рюмин, в это время нес караул при дивизионной квартире в Белой Церкви.

(*2) Н.Н. Раевский-младший, см. о нем примечание 5 к письму Матвея Муравьева-Апостола к отцу от 9 декабря 1822 г.

(*3) А.Н. Раевского лечил доктор семьи Воронцовых Уильям Хатчинсон (см. о нем примечание 6 к письму 2 от 20 января 1823 г.), о чем свидетельствует рапорт Воронцова Александру I от 23 мая 1824 г.: «...в числе военных чиновников, в Одессе находящихся, проживает здесь полковник 6-го Егерского полка Раевский... Он, будучи долго весьма болен, уволен за границу до излечения еще в 1822 году, но, познакомившись в Белой Церкви с доктором, приехавшим со мною из Англии, начал у него лечиться и, следуя советам, нашел отъезд в чужие края ненужным, ибо в продолжении немного больше года приведен из отчаянного почти состояния в положение, по сравнению с прежним здоровое» (Ист.: Аринштейн Л.М. Одесский собеседник Пушкина // Временник Пушкинской комиссии, 1975. Л.,1979. С. 69).

(*3) Речь идет об отставке Матвея Муравьева, прошение о которой он подал 22 сентября 1822 г., см. также его письмо к отцу от 3 декабря 1822 г.

(*3) «Жиль-Блаз» («История Жиля Бласа из Сантильяны») - широко известный плутовской роман французского сатирика Алена-Рене Лесажа (1668-1747), впервые увидевший свет в период с 1715 по 1735 гг. Выходил небольшими книжками, что наложило отпечаток на способ повествования (последовательные изложенные приключения главного героя, испанского простолюдина Жиля (Хиля) Бласа, мошенника поневоле, через забавные неурядицы приходящего под конец к богатству и счастью).

Всего книг было выпущено двенадцать. Роман породил многочисленные подражания, переводился на разные языки. В России имя «Жильблаза» стало нарицательным для обозначения ловкого пройдохи. В XIX в. «жильблазовский тип» героя часто использовали уже не в плутовском, а в психологическом романе для того, чтобы, заимствуя идею движения от неприятности к неприятности, глазами «маленького человека» показать различные срезы общества.

18 ноября 1825 г. тот же Сергей Муравьев сделает в письме к гувернантке Прасковьи Хилковой (см. о ней примечание 3 к письму Матвея Муравьева от 9.12.1822), мадемуазель Гюэне, большой критический обзор пятитомного романа Луи-Бенуа Пикара (1769-1828) «Жиль-Блаз революции, или Исповедь Лорена Жиффара» (последние тома - в 1824 г.).

Поверхностность и персонажа, и автора не найдут у Сергея Муравьева одобрения (С.И. Муравьев-Апостол. Письма к К.Н. Батюшкову и м-ль Гюене. 1816-1825 гг. // Избранные социально-политические и философские произведения декабристов в 3-х т. Т. 2. М., 1951. C. 226-229).

Елена Муравьева-Апостол скорее всего переводит какие-то новеллы оригинального романа о Жиле Бласе с французского языка.

(*4) Душонька и Лизинька - дочери И.М. Муравьева-Апостола во втором браке с П.В. Грушецкой, единокровные сестры С.И. Муравьева-Апостола: Евдокия Ивановна (18.07.1814, Москва? - 1.08.1850, Санкт-Петербург), в замужестве Хованская (с 1845 г.); Елизавета Ивановна-младшая (1815, Москва? - 1874?), в замужестве Стальтинг (с 1847 г.), затем Видбург.

Обе дочери получили домашнее образование, которое, в частности, включало в себя изучение немецкого языка.

1 Слово вставлено над строкой.

2 Несмотря на то что для данного глагола возможны обе формы, в данном контексте правильней было бы “sont passés”.

3 Текст поврежден, прочтение невозможно.

4 Так в тексте: местоимение множественного числа, а существительное - единственного. По-французски обычно “mes respects”, по-русски «мое уважение».

5 Край листа оборван, прочитать слово невозможно.

6 Так в тексте. См. примечание к французскому оригиналу.

3. Киев, 13 февраля

Le 13 fevrier 1823. Kiew.

Je suis arrivé ce matin vers les 10 heures à Kiew, Mon cher et bon Papa; et j’en pars ce soir pour ma bonne ville de Wassilkoff, où je suppose ma présence nécessaires8, après mon escapade; j’ai profité de cette journée cependant pour dîner chez les Rajevskj, où j’ai vu le P[rince] Théodore Galitzin, arrivant aujourd’hui même de Pétersbourg; il m’a dit avoir9 rencontré Ozarovskj, sous Moguilew; lui et [нрзб.] voyageuses, tous bien portants; M[ademoise]lle Hélène Rajevskj va beaucoup mieux, au dire de M[onsieu]r Hutchinson; aussi toute la famille et surtout le vieux Général, en est-il tout aisé, elle a fait une rechute pendant mon absence en se refroidissant en sortant de sa chambre, M[onsieu]r Hutchinson lui a tiré 12 onces de sang; cela lui a fait le plus grand bien. Du reste, rien de nouveau à Kiew ; tout le monde ici est parti; Nicolas Rajevskj est allé rejoindre son quartier Général et G[énér]al Orlov part ses jours-ci pour Moscou. Le P[rin]ce Galitzin n’a rien raconté sur Pétersbourg, qui mérite de vous être [нрзб.]; il s’est longuement étendu cependant sur le mariage de Nikita avec sa cousine.

J’ai entendu une nouvelle d’un autre genre ici, et qui me concerne plus particulièrement; C’est à Wassilkoff, que je saurai si elle est vraie. Il s’agit ici de notre division, qui doit aller à Bobrouisk pour travailler à la forteresse qu’on y élève. Cette nouvelle m’est bien peu agréable, Mon cher Papa; il faudra que nous allions passer là-bas six mois sous la tente, et une semaine travailler à la forteresse et l’autre exercer alternativement pendant tout le tem[p]s. C’est au mois d’avril qu’on part et l’on ne revient qu’en octobre.

Je désire l’en que ce soit un faux bruit; s’il étoit vrai, voilà six mois entiers, où je serai privé de la consolation de venir quelques fois auprès de vous, cela me rend tout triste. Quand je quitte chomoutetz, j’ai du plaisir à entrevoir le moment où je pourrai y retourner, et pendant six mois je n'aurai même pas ce plaisir. Je baise les mains à Maman; cette mauvaise nouvelle me fait omis d’avantage à ma promesse de venir pour le carnaval auprès d’elle; il faudra que je [нрзб.] m’en donner pour tous ces six mois qui ne sortent pas de la tête.

Je m’en vais passer encore une couple d’heures chez les Rajevskj; j’y ai laissé Hippolyte, pour venir vous écrire et envoyer chez chez10 les chevaux; après quoi nous nous embarquons tous deux pour Wassilkoff. Je vous baise les mains, Mon cher et bon Papa, aussi qu’à Maman, J’embrasse toute la famille et suis pour la vie

Votre fils dévoué

Serge Mouravieff Apostol

J'espère trouver chez moi une lettre de Bibicoff, qui nous donne la nouvelle définitive du congé de Mathieu; dans ce cas j’aurai le tem[p]s de la mettre demain encore à la poste. faites-moi le plaisir de dire au Docteur, Mon cher Papa, que Madame Lan et ses enfants se portent bien. tous les paquets et lettres ont été remis cette fois-ci et rien n’a été oublié.

Перевод

13 февраля 1823. Киев.

Я прибыл этим утром около 10 часов в Киев, любезный Папинька, и я из него уезжаю сегодня вечером в мой славный город Васильков, где я полагаю мое присутствие необходимым после моего бегства; тем временем, я воспользовался сегодняшним днем, чтобы поужинать у Раевских, где я видел Князя Федора Галицына(*1), прибывшего сегодня же из Петербурга; он мне сказал, что под Могилевом встретил Ожаровского(*2); он и [нрзб.] путешественницы(*3) - все чувствуют себя хорошо; Мадмуазель Елена Раевская(*4) чувствует себя гораздо лучше, по словам Господина Хатчинсона; и вся семья и особенно старый Генерал очень этому рады, у нее был рецидив во время моего отсутствия из-за того, что она переохладилась, выйдя из своей комнаты, Господин Хатчинсон выпустил ей 12 унций крови(*5); и это ей очень помогло. В остальном, в Киеве ничего нового; все разъехались; Николай Раевский уехал, чтобы присоединиться к своей штаб-квартире(*6), а Генерал Орлов уезжает на днях в Москву(*7). Князь Галицын ничего не рассказал о Петербурге, что заслуживало бы быть вам [нрзб.]; но он долго распространялся о свадьбе Никиты с его кузиной(*8).

Я услышал здесь новость другого рода, и относящуюся ко мне лично; В Василькове я узнаю, правдива ли она. Речь идет о том, что наша дивизия должна будет отправиться в Бобруйск работать в крепости, которую там строят(*9). Эта новость для меня довольно неприятна, любезный Папинька; мы должны будем отправиться туда и провести там шесть месяцев в палатке, неделю работать в крепости и другую упражняться иным образом в течение всего этого времени. Мы отправляемся туда в апреле и не возвращаемся до октября.

Я страстно хочу, чтобы это был лишь ложный слух; если это правда, вот целых шесть месяцев, в течение которых я буду лишен утешения иногда приезжать к вам, это повергает меня в уныние. Когда я покидаю хомутец, мне доставляет удовольствие предвидеть момент, когда я смогу туда вернуться, и в течение шести месяцев у меня не будет даже этого удовольствия. Я целую руки Матушке; эта ужасная новость заставляет меня заранее отказаться от моего обещания приехать провести вместе с ней первую неделю поста(*10). Следовало бы, чтобы я [нрзб.] давать себе волю во все эти шесть месяцев, которые не идут у меня из головы.

Я собираюсь провести еще пару часов у Раевских; я оставил там Ипполита, чтобы пойти вам написать и послать за лошадьми; после чего мы оба пустимся в путь до Василькова. Я целую ваши руки, любезный и добрый Папинька, так же как и Матушкины, я обнимаю всю семью и остаюсь на всю жизнь

Вашим преданным сыном

Сергей Муравьев Апостол

Я надеюсь найти по прибытии к себе письмо Бибикова, которое даст нам окончательные известия об отставке Матвея; в таком случае у меня  завтра же будет время отправить его. будьте любезны сказать Доктору, любезный Папинька, что Мадам Лан и ее дети(*11) чувствуют себя хорошо. все пакеты и письма были получены на этот раз и ничто не было забыто.

ГА РФ. Ф. 109. Оп. 18 (1843 г., 1 эксп.). Д. 185. Лл. 86-86 об.

Комментарии

(*1) Федор Сергеевич Голицын (1781-1826) - камергер, начальник Егермейстерской конторы (придворное ведомство, распоряжавшееся охотой), второй сын (из десяти детей) генерала С.Ф. Голицына. Был с детства записан в военную службу, затем «числился по архивам», в 1804 г. получил придворный чин камергера, в 1817-1825 гг. заведовал егермейстерской конторой.

Получив от отца значительное наследство (в том числе поволжское имение Зубриловка) и женившись на богатой наследнице, вел расточительный образ жизни, устраивая в Петербурге и на царскосельской даче частые праздники. Собрал значительную коллекцию живописи и предметов декоративного искусства, обустраивал парк Зубриловки по образцу Павловска и открыл там частное учебное заведение для детей бедных дворян.

Жена - кавалерственная дама Анна Александровна, урожденная Прозоровская (1782-1863) в отличие от мужа не любила светской жизни и предпочитала общение в узком кругу и воспитание детей.

Ф.С. Голицын скончался после непродолжительной болезни в начале 1826 г., оставив 8 миллионов рублей долга. Для его погашения жене пришлось продать его петербургский дом, царскосельскую дачу, коллекцию живописи и закрыть учебное заведение в Зубриловке, куда вдова с детьми переехала на несколько лет после смерти мужа.

(*2) Ожаровский Франц (Францишек) Петрович, граф (1783?, Речь Посполитая - 9.02.1841, Царское Село) - муж первой сестры Сергея Муравьева Елизаветы Ивановны-старшей (с 1810 по 1814 гг.), действительный камергер. В браке родились двое детей: Анна (1811?-1847) и Адам (1813?-1889). Представитель польского шляхетского рода Ожаровских герба «Равич». Младший (четвертый) сын последнего гетмана великого коронного Петра Ожаровского, который во время восстания Костюшко был обвинен в государственной измене за пророссийские взгляды и без суда повешен в Варшаве в мае 1794 года. Его старший брат - прославленный генерал на русской службе Адам Петрович Ожаровский.

С 1804 по 1809 гг. служил в Коллегии иностранных дел переводчиком при миссиях в Берлине и в Париже, где и познакомился с проживавшей там в тот момент Елизаветой Муравьевой-Апостол. 31 августа 1809 г. именным указом был переведен на должность советника Киевского Губернского Правления. В октябре 1811 г. был назначен управляющим дворцовым правлением Царского Села, где и проживал с семьей. В феврале 1817 г. Ожаровский был лишен занимаемой должности из-за злоупотреблений в Царскосельском дворцовом правлении. Однако не был признан виновным в злоупотреблениях и избежал суда. В марте 1828 года по собственному прошению был окончательно уволен со службы.

После смерти первой супруги долгое время поддерживал отношения и переписку с Муравьевыми-Апостолами, по-прежнему воспринимавшими его как члена семьи. Был еще дважды женат, всего имел 8 детей. Умер в Царском Селе, был похоронен в церковном склепе костела Усекновения Главы Иоанна Предтечи на Дворцовой улице в одной из 15 могил.

(*3) Под «путешественницами», вероятно, имеются в виду вторая супруга Ф.П. Ожаровского Пелагея Ядвига (урожд. Волович) и Анна Ожаровская (его дочь от первого брака с Еленой Муравьевой-Апостол-старшей), которая после кончины матери в 1814 году несколько лет воспитывалась в семье дедушки Ивана Матвеевича с его младшими детьми. В феврале 1823 года Ф.П. Ожаровский приезжал в Хомутец, чтобы забрать ее оттуда.

(*4) Елена Раевская (1803-1852) - вторая дочь генерала Н.Н. Раевского и его жены С.А. Раевской, урожденной Константиновой. Так же, как ее сестры, получила отличное домашнее образование, знала итальянский, французский, английский языки, с последнего, по свидетельству современников, прекрасно переводила Байрона и Вальтера Скотта. С юности страдала туберкулезом.

Несмотря на это в 1828 г. к ней сватался граф Густав Олизар, который пятью годами ранее неудачно сватался к ее сестре Марии. И хотя на сей раз генерал Раевский не был против, но сама Елена не выразила желания выйти замуж (см. письмо Н.Н. Раевского-ст. к сыну Николаю от 16 мая 1828 г.: «Алионушка нездорова, Гр[аф] Ол[изар] влюблен, сватался, она не пошла за него, я б не отказал ему...», и ему же от 3 апреля 1829 г.: «Алиона по нездоровью своему уже положила остаться в девках», цит. по: Архив Раевских. Санкт-Петербург, 1908. Т. 1. С. 389-390 и 443).

В 1845 г. уехала вместе с матерью и сестрой Софьей в Италию, где и умерла, похоронена вместе с матерью в церкви Сан-Пьетро во Фраскати. В.Г. Бухаров в своем исследовании приводит свидетельства, что к концу жизни Елена Раевская приняла католичество, что объясняет нахождение ее могилы в самой церкви (См. Усыпальница семьи Раевских. // Декабристское кольцо. Вып. 1. Иркутск, 2011. С. 23).

(*5) Примерно 350 мл: чуть меньше, чем обычно сдают современные доноры (~450 мл).

(*6) Н.Н. Раевский-младший, состоявший на тот момент адъютантом при Начальнике Штаба 1-ой армии генерале-адъютанте бароне И.И. Дибиче, отправился в Могилев, где находился штаб 1-ой армии. Однако уже в марте он был в Петербурге, поскольку Дибича назначили на должность начальника Главного штаба (и одновременно управляющим квартирмейстерской частью и Военно-топографическим депо).

(*7) С февраля 1822 г. формально отстраненный от командования дивизий (см. об этом в примечании 18 к письму от 06.05.1821) М.Ф. Орлов большей частью жил с женой в Киеве, но к Пасхе 1823 г., пришедшейся на 22 апреля, приехал в Москву и оставался там до 30 мая. Перед этим он посетил свое имение в селе Милятино Калужской губернии, чтобы проинспектировать принадлежащий ему с 1814 г. стекольный завод, дела которого оставляли желать лучшего.

(Даты приезда и отъезда, а также цель посещения Милятина устанавливаются по Остафьевскому архиву князей Вяземских: Остафьевский архив. Том 2. Переписка П.А. Вяземского с А.И. Тургеневым. 1820-1823. СПб., 1899. С. 313, 327.) В Москве М.Ф. Орлов проживал у своей двоюродной сестры, графини А.А. Орловой-Чесменской в доме на Большой Калужской улице близ Донского монастыря.

(*8) 21 февраля 1823 г. в Петербурге в церкви св. Симеона Богоприимца и св. Анны Пророчицы Никита Муравьев обвенчался с графиней Александрой Григорьевной Чернышевой (1800-1832), которая приходилась Ф.С. Голицыну троюродной сестрой (по линии его бабушки Анны Григорьевны Чернышевой).  Александра Григорьевна была дочерью графа Григория Ивановича Чернышева (1762-1831) и Елизаветы Петровны Квашниной-Самариной (1773-1828).

Граф М.Д. Бутурлин так описывал ее в своих мемуарах: «была выше среднего роста, блондинка, кровь с молоком и широковатого телосложения». По ее собственным признаниям, в браке была очень счастлива, любящий муж нежно называл ее Бабасинька и множеством ласковых словечек (см. Н.М. Муравьев. Сочинения и письма. Т. 1. Письма 1813-1826. Иркутск, 2001. С. 288-308).

После разгрома восстания декабристов Александра одной из первых последовала на каторгу за своим мужем, оставив свекрови троих маленьких детей, из которых двое - Михаил (1825-1827) и Елизавета (1826-1844) - умерли, не дожив до взрослого возраста, а старшая дочь Екатерина (1824-1870) сошла с ума.  В Сибири Александра Муравьева родила еще троих детей, но выжила только дочь Софья (1829-1892), которой после смерти родителей позволили вернуться к родственникам в Россию.

В 1848 г. Софья вышла замуж за своего четвероюродного брата, Михаила Илларионовича Бибикова, племянника Сергея и Матвея Муравьевых. Декабристы единогласно вспоминали Александру Муравьеву как свою благодетельницу, заботившуюся обо всех, кто нуждался в помощи. Ее смерть в ноябре 1832 г. от тяжелой простуды была ударом для всех, кто ее знал, а Никита Муравьев так и не оправился от этой потери. Похоронена в Петровском Заводе, над ее могилой установлена часовня, сохранившаяся до наших дней.

(*9) Бобруйская крепость - мощное оборонительное сооружение на правом берегу реки Березина в г. Бобруйск при устье реки Бобруйка, входившее в число новейших крепостей, построенных по приказу Александра I для защиты западных территорий империи (между уже существующими крепостями в г. Рига и г. Киев). Официально строительство было начато в 1810 г., однако фактически к нему приступили еще раньше: в 1807 г. В 1811 г. Бобруйскую крепость, состоявшую к тому времени из 8 бастионов, причислили к 1 классу (самому высокому) оборонительных сооружений Российской империи. В 1812 г. крепость сыграла значительную роль в ходе Отечественной войны.

В 1817 г. императором было принято решение о новой, еще более масштабной реорганизации крепости, в частности, постройке с нуля укрепления на господствующей к югу от р. Бобруйка высоте (впоследствии - форт «Фридрих Вильгельм»). К монаршему смотру в сентябре 1823 г. было возведено несколько орудийных казематов и большой фрагмент казематированной эскарповой стены. Внутри основной цитадели: госпиталь, офицерские дома, казармы, арсенал, острог.

Строительные работы велись в крепости и впоследствии, вплоть до начала 40-х гг. XIX века, однако оборонительное значение укрепления постепенно ослабло - и Бобруйская крепость в основном использовалась как гарнизон, тюрьма и арсенал.

(*10) Первой неделей Великого Поста (наиболее строгой в отношении покаяния и ограничения в пище) в 1823 году был период с 5 по 11 марта. Опасения Сергея Муравьева оказались напрасны: он сумел получить небольшой отпуск у полкового начальства и приехать повидать родных в это время перед отправкой в Бобруйск в апреле. Это устанавливается по его письму к Хрущовым в Бакумовку от 6 марта 1823 года, написанному из Хомутца: «С самого моего приезда сюда у меня было намерение приехать к вам, чтобы вас обнять и поблагодарить...» (Б М. Энгельгардт. Письма С.И. и M.И. Муравьевых-Апостолов к А.Д. и A.И. Хрущовым. // Памяти декабристов. Сборник материалов. Том I. Л. 1926. С.127-128).

(*11) О мадам Лан и ее детях см. примечание 20 к письму от 21.04.1821 из Кременчуга.

8 Существительное здесь в единственном числе, а прилагательное - во множественном.

9 Возможно, пропущен предлог: “il m’a dit d’avoir”.

10 Слово в тексте повторяется два раза.

5. Бобруйск, 29 мая

Bobrouisk. Le 29 mai 1823

Il m’a été impossible de vous écrire la poste passée, Mon cher Papa; c’est l’arrivée de Grand Duc Nicolas qui en a été la cause; il n’est resté que trois jours ici et est parti avant-hier matin; comme de raison, nous avons été sur pied tout ce tems[p] et Mathieu lui-même, qui ne pouvoit être que spectateur bénévole, a été obligé de rester aussi jusqu’à son départ, parceque tous les chevaux de poste étoient en réquisition; tout s’est passé fort heureusement en fait de parade etc et sous le rapport du service, Je me trouve assez bien, hormis les fatigues cependant; Vous ne vous figurez pas ce que c’est, mon cher Papa, nous ne sortons pas du camp puisque, aujourd’hui par exemple, me voilà de service à la brigade et demain j’irai avec mon bataillon monter la garde à la forteresse; Il faut que je retourne à mon poste, Vendredi je serai plus libre et j’en profiterai pour vous écrire plus au long. Je finis en vous baisant les mains aussi qu’à ma chère Maman, et en embrassant tous les nôtres.

Votre fils soumis

Serge Mouravieff Apostol

Bestougeff m’a chargé, Mon cher Papa, de vous dire qu’il est très sensible à la bonté que vous ayez de vous souvenir de lui. Il veut même vous écrire pour vous en témoigner la reconnaissance.

Перевод

Бобруйск. 29 мая 1823

У меня не было возможности написать вам с прошлой почтой, любезный Папинька; приезд Великого Князя Николая был тому причиной; он пробыл здесь всего три дня и уехал позавчера утром(*1); вследствие сего, мы все время были на ногах и даже Матвей, который мог быть только доброжелательным зрителем, должен был оставаться до его отъезда(*2), потому что все почтовые лошади были реквизированы; все прошло довольно удачно, что касается парада и т.д., и я считаю, что в отношении службы у меня все довольно хорошо, несмотря на все сопутствующие трудности. Вы не представляете себе, что это такое, любезный Папинька, мы не покидаем лагерь, поскольку, сегодня, к примеру, я здесь дежурный при бригаде, и завтра я иду с моим батальоном нести караул в крепости; мне нужно возвращаться на пост, в Пятницу я буду более свободен, и я использую это, чтобы написать вам более длинно. Я заканчиваю, целуя вам руки, так же как и моей дорогой Матушке, и обнимая всех наших.

Ваш покорный сын,

Сергей Муравьев Апостол

Бестужев мне поручил, любезный Папинька, вам сказать, что он чувствует доброту, которую вы проявляете, вспоминая о нем. Он даже хочет вам писать, чтобы так выразить свою благодарность

ГА РФ. Ф. 109. Оп. 18 (1843 г., 1 эксп.). Д. 185. Л. 90.

Комментарии

(*1) Великий князь Николай Павлович, будучи генерал-инспектором инженерных войск, посетил Бобруйск и находился там с 25 по 27 мая 1823 года для проверки войск и крепости в преддверии предстоящего летнего высочайшего смотра с участием императора Александра I. В записной книжке великого князя за 1823 год сохранилась отметка о встрече с Сергеем Муравьевым-Апостолом 26 мая во время этого визита: «...смена караула, Муравьев бывший семеновский, удалился...», однако никаких иных подробностей этой встречи Николай Павлович не зафиксировал (Записные книжки великого князя Николая Павловича. 1822-1825. М., 2013. С. 237).

(*2) После выхода в отставку с военной службы в январе 1823 года Матвей Муравьев в мае отправился в Санкт-Петербург. По дороге он навестил брата Сергея в Бобруйской крепости, где в тот момент нес караульную службу Черниговский полк.

7. Бобруйск, 17 июля

Bobrouisk. Le 17. Juillet. 1823.

Le jour même que j’ai écrit à Maman, Mon cher Papa, j’ai reçu votre lettre de 30 Juin d’Odessa, qui m’a fait de la peine par les inquiétudes que je vous ai données; je puis vous assurer au contraire, Mon cher Papa, qu’il ne m’est arrivé rien de désagréable, que je vous cache, et que sur-tout pour le Service, je ne puis que se louer; Soyez donc bien persuadé que si dans mes lettres précédentes je ne vous ai fait part d’aucun événement qui me regarde, c’est qu’en effet il ne m’est rien arrivé; et que dans le cas contraire ce seroit par moi le premier que vous auriez su la vérité toute entière bien avant que qu’elle ne vous parvienne pas une autre voye; et en effet, Mon cher Papa, outre le plaisir de m'épancher dans votre sein, où aurai-je pu trouver des conseils aussi certes que votre esprit et votre connaissance des hommes auroient pu me suggérer et puis-je avoir de la défiance avec vous, qui avez toujours accueilli avec indulgence même la confidence de mes erreurs?

Je vous félicite, Mon cher Papa, sur ce que vous me dites de votre voyage, j’en suis enchanté pour votre littérature sur-tout, qui a besoin de telles apparitions pour être relevée de tem[p]s à autre de son sommeil léthargique, Je soucies aussi à l'arrêt de M[onsieu]r Oldekop, et sur-tout à votre conséquence, Mon cher Papa; car je suis sur, comme vous le dites, que les forts de la halle de notre anarchie littéraire chercheront à hurler contre votre ouvrage et attaquerons M[onsieu]r Oldekop aussi, mais comme leurs coups de bas ou haut ne vous attendront pas, vous aurez l'agrément de faire vos observations sur le irritabile genus vatum.

D’un autre côté, s’il m’est permis à moi de vous présager un succès, je suis persuadé que votre voyage trouvera beaucoup de lecteurs; nous sommes dans le siècle des idées, et tout ouvrage qui donne à réfléchir est sur d'être bien accueilli même chez nous. Que direz-vous Hélas! Mon cher Papa, de votre mauvais traducteur françois? Qu’il est bien paresseux peut-être et que la besogne va mal, le second point sera juste, mais non le premier; J’ai peu de tem[p]s entièrement libre de service et ce tem[p]s même l’esprit est si affaissé par les détails minutieux qui nous occupent toutes la journée que l’on éprouve un vuide d’idée qu’on ne conçoit pas si l’on n’a passé par là. Ce que je vous dis là, Mon cher Papa n’est pas exagéré, du moins c’est ce que j’éprouve, et dans ces moments tout effort, d’esprit sur-tout, m’est impossible.

Le nouveau chef d'état major du corps de G[énér]al Rajevski est venu passer en revue la brigade des pionniers qui se trouve ici et qui apportoit au corps; c’est G[énér]al Красовскiй dont on dit beaucoup de bien; il a voulu voir un régiment de notre division, et c’est le notre qu’on lui a montré hier ; La revue a été très-belle et nous l’avons étonnée par notre perfection; c’est un compliment comme de raison, mais il n’en est pas moins d’un que tout a été très-bien.

La nouvelle du duel de Kiceлев avec Мордвинов s’est repandue jusque chez vous, s’est elle confirmée, Mon cher Papa?

D’apres ce que m’écrit Mathieu de Pétersbourg, Catherine et sa petite se portent bien, Bibicoff se prépare à suivre l’Empereur et me faire une visite par conséquent; J’ai parlé à Maman sur ma dernière lettre du pauvre Constantin; il vas toujours aussi mal.

Je souhaite, Mon cher Papa, que votre repos à Odessa soit agréable et que vous y trouviez une société qui vous plaise, Je baise les mains bien tendrement à Maman et j’embrasse de cœur tous les nôtres.

Votre fils soumis,

Serge Mouravieff Apostol

Jwanitza est très exact, Mon cher Papa, et j’ai déjà reçu pars sa voye deux fois ma rétribution hebdomadaire, pour la quelle je vous remercie en vous baisant les mains. Je vous adresse toutes mes lettres par M[onsieu]r Thom, Mon cher Papa, faute de connaître votre adresse; Je suis sur que M[onsieu]r Тhom ne m’en voudra pas pour l’abus que je fais de sa complaisance.

Перевод

Бобруйск. 17 июля 1823

В тот же день, когда я писал Матушке, любезный Папинька, я получил ваше письмо от 30 июня из Одессы, которое огорчило меня тем беспокойством, которое я вам доставил; напротив, я могу заверить вас, любезный Папинька, что со мной не произошло ничего неприятного, что я от вас прячу, в отношении Службы я могу лишь хвалиться. Будьте уверены, что если в предшествующих письмах я не сообщаю вам ни о каком касающемся меня событии, так это из-за того что, в действительности, у меня ничего не происходит; в противном же случае именно от меня первого вы узнали бы полностью всю правду прежде, чем она достигла бы вас иным путем. В сущности, любезный Папинька, кроме удовольствия изливать душу у вас на груди, где мог бы я найти советы настолько точные, как те, что ваш разум и ваше знание людей могли мне предложить. И разве могу я испытывать недоверие к вам, ведь вы всегда со снисхождением принимали даже мои откровенные признания в ошибках?

Я рад, любезный Папенька, всему, что вы сообщаете мне о вашем путешествии, в особенности я в восхищении по поводу вашей литературы, которая нуждается в подобных явлениях, чтобы пробуждаться время от времени от ее летаргического сна. Я беспокоюсь из-за задержки Господина Ольдекопа(*1), и особенно в вашем отношении, любезный Папинька; поскольку я уверен, что, как вы говорите, рыночные силачи нашей литературной анархии будут стремиться поднять шум против вашего произведения, и атакуют также и Господина Ольдекопа, но поскольку их удары сверху или снизу вас не достигнут, вы будете иметь удовольствие наблюдать за irritabile genus vatum(*2).

С другой стороны, если мне будет позволено предсказать вам успех, я убежден, что ваше путешествие найдет множество читателей; мы живем в век идей, и любое произведение, которое наводит на размышления, точно будет принято хорошо даже у нас. Что скажете вы, Увы! Любезный Папинька, о вашем плохом французском переводчике(*3)? Что он довольно ленив, быть может, или что дело плохо идет, второе будет верным, но не первое. У меня мало времени полностью свободного от службы, и даже в это время разум так ослаблен мелочными хлопотами, которые занимают нас весь день, что начинаешь ощущать мыслительную пустоту, которую не поймет тот, кто не через нее не проходил. То, что я вам говорю, любезный Папинька, не преувеличение, по меньшей мере, это то, что я испытываю, и в такие моменты любое усилие, особенно умственное, для меня невозможно.

Новый начальник штаба корпуса Генерала Раевского приехал провести смотр пионерной бригады, которая находится здесь и относится к корпусу(*4); это Генерал Красовский(*5), о котором говорят много хорошего; он хотел видеть полк из нашей дивизии, и вчера ему показали наш. Смотр был прекрасен, и мы удивили его своим совершенством; это комплимент, которого и следовало ожидать, но он [значит] не меньше, чем все было очень хорошо.

Новость о дуэли Киселева и Мордвинова(*6) распространилась уже и до вас, подтвердилась ли она, любезный Папинька?

Судя по тому, что Матвей мне пишет из Петербурга, Катерина и ее малышка чувствуют себя хорошо, Бибиков готовится сопровождать Императора и, следовательно, нанести мне визит(*7). Я говорил Матушке в моем последнем письме о бедном Константине(*8); ему по-прежнему плохо.

Я желаю вам, любезный Папинька, чтобы ваш отдых в Одессе был приятным, и чтобы вы нашли там общество, которое доставит вам удовольствие, Я с нежностью целую руки Матушке и обнимаю от всего сердца всех наших.

Ваш покорный сын,

Сергей Муравьев Апостол

Иваница(*9) очень точен, любезный Папинька, и я уже получил посредством него дважды мое еженедельное жалование, за которое я вас благодарю, целуя вам руки. Я адресую все мои письма вам через Господина Тома, любезный Папинька, не зная вашего адреса. Я уверен, что Господин Том не сочтет это злоупотреблением его любезностью.

ГА РФ. Ф. 109. Оп. 18 (1843 г., 1 эксп.). Д. 185. Лл. 93-94.

Комментарии

(*1) Речь идет о Евстафии Ивановиче (Августе Вильгельме) Ольдекопе (1786-1845), писателе, переводчике, издателе и цензоре, трудившемся в качестве последнего при особенной канцелярии Министерства полиции (после упразднения данного министерства - особенная канцелярия Министерства внутренних дел).

Родился в Риге в семье немецкого нотариуса, изучал филологию и «новые языки» в Московском университете. Преподавал в Архангельске, женился там на местной уроженке. В 1815 г. прибыл в Санкт-Петербург, где с 3 сентября 1819 г. занял должность цензора театральных пьес. Преобразование Министерства полиции в Министерство внутренних дел, а потом его особенной канцелярии в III отделение никак не затронули Ольдекопа, и он сохранял свое место до 1840 г. Скончался в Санкт-Петербурге в 1845 г., погребен на Смоленском лютеранском кладбище.

В 1824 г. был замешан в скандале с публикаций немецкого перевода поэмы А.С. Пушкина «Кавказский пленник» без ведома на то автора - и, что хуже, с параллельным русским текстом: данное обстоятельство помешало А. С. Пушкину в перспективе получить прибыль от второго издания книги. Так как подобная контрафакция никак не регулировалась законом, не понес ответственности и в дальнейшем цензурировал драмы Пушкина.

В описываемое время основной специализацией Ольдекопа-цензора  были драматические произведения. Однако он, являясь с 1822 г. также редактором и издателем немецкоязычной еженедельной газеты ​​“St.-Petersburgische Zeitschrift”, где печатались статьи по истории и географии, мог обладать достаточной компетенцией и в области «путешествий».

Поскольку свою книгу И.М. Муравьев-Апостол печатал непосредственно при особенной канцелярии МВД, именно Ольдекоп осуществлял контроль за этим процессом.

(*2) “Irritabile genus vatum” - парафраз строки из «Посланий» (кн. II, послание к Юлию Флору) Квинта Горация Флакка, ставшей крылатой:

Multa fero, ut placem genus irritabile vatum…

Много терплю, чтоб смягчить ревнивое племя поэтов…

(Перевод дан по: Гораций. Оды, эподы, сатиры, послания. Перевод с латинского. Под ред. М.Л. Гаспарова. М., 1970. С. 376).

Фраза используется, как правило, для того, чтобы подчеркнуть впечатлительность и обидчивость творческих людей. Нашими современниками она обычно приводится именно в том виде, как звучит у Горация: “Genus irritabile vatum” (то есть с поэтической инверсией: племя ревнивое поэтов). Однако Сергей Муравьев, подчеркивая свое знание латыни, избавляется от инверсии, оставляя смысл и отсылку. В письме к отцу от 28 июня 1821 г. он еще сильнее меняет данную цитату, используя среди французского текста латинское слово “vates” (поэт, пророк) в правильном падеже и числе: Accusativus Pluralis. В письме от 20 января 1823 г. он также грамматически верно перефразирует на латыни другую поэтическую строку Горация.

(*3) В данном фрагменте речь идет о «Путешествии по Тавриде в 1820 годе» И.М. Муравьева-Апостола и переводе рукописи на французский язык, который был поручен Сергею Ивановичу отцом. Подробнее об этом в примечании 1 к письму от 13 декабря 1821 года.

(*4) 2-я сводная пионерная бригада с 1820 г. дислоцировалась в Бобруйске, командир - генерал-майор Павел Илларионович Нагель  (?-1829). В состав бригады входили 1-й саперный батальон, 3-й пионерный батальон, прикомандированный к 3 пехотному корпусу, и 4-й пионерный батальон, прикомандированный к 4 пехотному корпусу (использованы данные за 1820 г.).

(*5) Красовский Афанасий Иванович (1781-1843) - генерал-майор, с мая 1823 г. -  начальник штаба 4 пехотного корпуса.

Родился в Лебедянском уезде Слободско-Украинской губернии, дворянское семейство происходило из потомков слободского казачества.

Военную карьеру начал в 14 лет в качестве унтер-офицера, служил в егерских полках. Участвовал в морских экспедициях: в 1804 г. - на Корфу, в 1805 г., во время антинаполеоновской кампании - в Неаполь. Фрегат с Красовским на борту был разбит волнами. Афанасий Иванович смог спасти многих товарищей, не умевших плавать, и что-то из армейского имущества, за что был награжден. В 1806–1808 участвовал в высадках в Далмации и Венеции, затем вплоть до начала 1812 г. - в русско-турецкой войне, в ходе которой дослужился до подполковника и командира егерского полка. За это время он неоднократно выполнял достаточно сложные задачи, требовавшие как личной храбрости, так и нестандартных решений.

Участвовал в кампании 1812-1814 гг., дошел до Парижа и получил звание генерал-майора; а также в походе во время «Ста Дней» Наполеона, когда был назначен командиром 3-ей бригады 3-ей гренадерской дивизии. С 1819 г. получил отпуск для излечения ран, состоя при этом по армии.

По-видимому, штабная работа мало привлекала Красовского: уже в конце 1823 г. он стал подавать просьбы об отставке «за ранами», но император в начале следующего года распорядился предоставить ему отпуск с сохранением жалования. Впрочем, официально не был оформлен и отпуск, и еще летом 1825 года Красовский находился на службе  Киеве, как позволяют судить подписанные им бумаги. Затем в конце лета - начале осени его несколько месяцев замещал служивший в 1825 г. под его началом дежурным штаб-офицером корпуса С.П. Трубецкой.

С началом русско-персидской войны Красовский вновь был назначен начальником дивизии и направился в Грузию. Некоторое время он осаждал Эривань (современный г. Ереван, тогда столицу Эриванского ханства), затем осада из-за жары, болезней солдат и трудностей со снабжением была снята. Когда Эчмиадзинский монастырь, недавно занятый русской армией, снова осадило персидское войско, настоятель успел отправить просьбу о помощи Красовскому, стоявшему с отрядом в 35 верстах. Красовский пробился в монастырь через войско, в десять раз превосходившего его отряд по численности; в тот же день осада была снята; русский отряд понес большие потери, сам  Красовский был серьезно ранен; за время боя под ним было убито две лошади.

Позже Красовский участвовал в штурме крепости Сардар-Абад (ныне г. Армавир в Армении), повторной осаде и штурме Эривани, а позже несколько месяцев состоял в должности начальника Эриванской области, присоединенной в результате русско-персидской войны к России. Летом 1828 г. по окончании войны он отправился в Тифлис для излечения ран, но уже осенью того же года был назначен начальником дивизии, действующей на балканском театре военных действий начавшейся русско-турецкой войны (впоследствии командовал там корпусом). Здесь он, в частности, участвовал, а затем командовал осадой и взятием крепости Силистрия. В должности начальника Главного штаба 1-ой армии участвовал в подавлении польского восстания в 1830-1831 гг. В дальнейшем командовал различными корпусами; скончался, вновь находясь на службе в Киеве, в 1843 г. и был похоронен в пещерах Киево-Печерской лавры.

Вел дневники, записи за некоторые годы (1826-1828 гг., 1848 г.) сохранились и были после его смерти опубликованы.

Был женат на Дарье Андреевне Глазуновой (1805-1855), из богатых орловских дворян; до взрослых лет дожили по крайней мере три их дочери и четыре сына. Один из них, Андрей (1822-1868), стал революционером-народником, членом «Земли и воли», был сослан на каторгу и погиб при попытке побега; другой, Петр (1835 - после 1912), стал вначале гусарским офицером, а позже - афонским монахом.

(РГВИА. Ф. 395. Оп. 76. 2 отд. 1 ст. 1823. Д. 406. По представлению Главнокомандующего об увольнении от службы генерал-майора Красовского, по которому уволен в отпуск до излечения ран с жалованьем; РГВИА. Ф. 16231. Оп. 1. Д. 749. Т. 3. Дело о корчемстве в Киевской губернии. Л. 510, 511, 596, 627, 667-668.)

(*6) Павел Дмитриевич Киселев (1788-1872) - российский государственный деятель, генерал-адъютант (1823), генерал от инфантерии (1834). Военную службу начал в 1806 г. в Кавалергардском полку, принимал участие в войнах с Францией в 1806–1807 гг., Отечественной войне 1812 г. и Заграничных походах, с 1814 г. - флигель-адъютант. В 1817-1818 гг. был командирован во 2-ю армию для инспекции и разбора конфликтов между интендантством и командующим.

С 1819 по 1829 г. Киселёв состоял начальником штаба 2-й армии. Под его началом служили многие южные декабристы - Пестель, Юшневский, Барятинский, Басаргин, Волконский, братья Крюковы, братья Бобрищевы-Пушкины и др., за что ему пришлось оправдываться перед новым императором Николаем I. После русско-турецкой войны 1828–1829 гг. управлял Дунайскими княжествами (нынешняя Румыния), находившимися под протекторатом России. Под его руководством были приняты их первые конституции. Киселев был последовательным сторонником отмены крепостного права и на посту министра государственных имуществ в 1837-1856 гг. значительно реформировал быт государственных крестьян. После Крымской войны назначен послом во Францию.

В 1821 г. Киселев женился на графине Софье Станиславовне Потоцкой (1801-1875), их единственный сын Владимир умер ребенком. С 1829 г. отношения супругов разладились, однако желаемого развода Киселев так никогда и не получил. Много лет он состоял в отношениях с вдовой полковника Балиано, Анной Алексеевной (урожденной Багратион), имел от нее четверых детей, получивших дворянство под фамилией Прежбяно.

Мордвинов Иван Николаевич (ок. 1781-1823) - генерал-майор, участник Отечественной войны 1812 и Заграничных походов. В 1797 г. поступил юнкером в Измайловский полк, с которым участвовал в Аустерлицком сражении в 1805 г. и в сражении при Фридланде в 1807. В 1811 г. получил звание полковника. За 1816-1820 г. сменил несколько должностей и мест службы: 26.01.1816 переведен в Селенгинский пехотный полк, 21.02.1816 назначен командиром 29 егерского полка, 30.08.1816 получил звание генерал-майора, с 12.12 1816  -  бригадный командир 1-ой бригады 22-й пехотной дивизии, 17.08.1820 переведен командиром 2-ой бригады в 19-ю пехотную дивизию. После происшествия в Одесском полку, входящем в эту бригаду, был отстранен от командования и 9.01.1823 назначен состоять при дивизионном начальнике генерал-майоре Желтухине в 17-ю пехотную дивизию.

Женат был дважды, на момент смерти состоял в браке с Елизаветой Николаевной, урожденной Языковой, дочерью бывшего Главного командира Черноморского флота и портов контр-адмирала Н.Л. Языкова, и имел дочь Евдокию 8 лет (РГВИА Ф. 395. Оп. 76. Отд. 2. Ст. 4. Д. 571. Лл. 2-3 об.).

Знаменитая «генеральская дуэль» между генерал-майорами И.Н. Мордвиновым и П.Д. Киселевым, произошла 24 июня 1823 г. близ местечка Ладыжин, в результате Мордвинов был смертельно ранен в живот, а Киселев остался невредим.

Поводом послужила отставка Мордвинова с поста начальника бригады по итогам расследования происшествия в Одесском пехотном полку: 3 июня 1822 г. штабс-капитан Рубановский избил перед строем командира полка подполковника Ярошевицкого при почти полном невмешательстве остальных сослуживцев. Расследование выявило конфликт офицеров полка с Ярошевицким, но доказать какой-либо коллективный умысел не удалось.

Однако, как пишет в своих мемуарах декабрист Н.В. Басаргин, состоявший в то время адъютантом Киселева, «частным образом о заговоре узнали главнокомандующий и Киселев, причем оказалось также, что бригадный командир, генерал-майор Мордвинов, накануне происшествия знал, что в Одесском полку готовится какое-то происшествие. Вместо того, чтобы заранее принять какие-либо меры, Мордвинов, как надобно полагать, сам испугался и ушел ночевать из своей палатки в другую бригаду».

Киселев, будучи начальником штаба 2-ой армии и скептически относясь к Мордвинову, настоял на снятии его с должности и переводе в другую дивизию. Предположительно, к дуэли Мордвинова подстрекали недоброжелатели Киселева, генералы Корнилов и Рудзевич, желавшие таким образом избавиться от неугодного начальника штаба. Император, «получив официальное представление о сем деле, вполне оправдывал его [Киселева] поступок», но заметил, «что гораздо лучше было бы, если б поединок был за границей». Таким образом, вопреки ожиданиям, карьера Киселева не пострадала от этой дуэли. (Подробнее см. А.П. Заблоцкий-Десятовский. Граф Киселев и его время. Т. I. СПб., 1882. С. 170-203).

Известно также, что Киселев выхлопотал вдове и дочери Мордвинова пенсию в 1800 р. в год и добавил к ней 1200 р. из своих средств.

(*7) И.М. Бибиков (подробнее о нем см. примечание 1 к письму от 2 июля 1821 года) был произведен в старшие адъютанты Главного Штаба Его Императорского Величества 19 апреля 1823 года и готовился сопровождать императора Александра I на смотре 3-го пехотного корпуса в Бобруйской крепости, где в тот момент в составе Черниговского полка находился Сергей Муравьев.

(*8) Речь идет о поэте Константине Николаевиче Батюшкове (подробнее о нем см. примечание 4 к письму Ипполита Муравьева-Апостола от 10 декабря 1822 года). В описываемое время К.Н. Батюшков в состоянии тяжелого психического расстройства находился в Петербурге на попечении Е.Ф. Муравьевой.

(*9) Иван Дмитриевич Иваница (фон Иваниц) - казначей хомутецкой экономии, см. о нем примечание 2 к письму от 8 августа 1822 г. из Василькова.