Александр Бестужев в Якутске
Письма его к родным (1827-1829).
М. Семевский
[img2]aHR0cHM6Ly9zdW45LTUudXNlcmFwaS5jb20vYzg1MjAyOC92ODUyMDI4OTMyLzFjZWE2OC9xYm9VOC1Vd1JsWS5qcGc[/img2]
Николай Александрович Бестужев. Портрет Александра Александровича Бестужева. 1828-1829. Картон, акварель. 15,5*13 (л). Всероссийский музей А.С. Пушкина. С.-Петербург.
Александр Бестужев, некогда известный всей грамотной России под именем Марлинского, бесспорно принадлежит к замечательным литературным деятелям своего времени. Значительное дарование его как романиста и критика, вместе с трагичностью судьбы его, рано приковало к нему внимание публики. Сочинения его, при жизни автора, встречались всеобщею похвалой, и лишь несколько лет спустя после гибели автора в кровавом бою с дикими обитателями Кавказа, над сочинениями г. Марлинского произнесена была меткая, но, нельзя не заметить, слишком строгая и даже придирчивая критика Белинского.
Между тем личность Бестужева, весьма рано погребённая в вымышленном имени Марлинского, в продолжении почти двадцати пяти лет после его смерти оставалась для публики, жадно перечитывавшей в тридцатых и сороковых ещё годах его сочинения, каким-то мифическим существом. Действительная фамилия его не выплывала на свет Божий. Портрет Бестужева, случайно появившийся в начале сороковых годов, с подписью его фамилии, был задержан по требованию тогдашней цензуры, и экземпляры его сгнили в каких-то кладовых.
Только в 1860 году представилась возможность напомнить читателям не о Марлинском, а уже об Александре Бестужеве, и притом не как о писателе только, но и как о человеке, жизнь которого, как одного из типических представителей своего времени и поколения, полна интереса. Таким образом мною напечатан был в «Отечественных Записках» 1860 года (кн. 5, 6 и 7) ряд статей под заглавием: «Александр Александрович Бестужев (Марлинский)», в которых я привёл подробное библиографическое обозрение всех его сочинений и напечатал девяносто шесть писем его за время с конца 1831 по 1837 год включительно, то-есть по время убийства А. Бестужева. Письма эти, за весьма малыми исключениями, писаны Бестужевым к пятому его брату, Павлу, и представляя множество черт характеризующих нравственную личность Марлинского, довольно подробно знакомят с кавказскою его жизнью.
Вслед за этими материалами к биографии Марлинского, в журналах появилось несколько других статей относящихся до того же предмета. Таким образом в «Отечественных Записках», 1860 или 1861, напечатана мною статья: «Знакомство А. Бестужева с Грибоедовым», статья найденная в бумагах Марлинского после его смерти и обязательно сообщённая мне его сестрой Еленою Александровной; затем в «Русское Слово» (1860 года, № 12) мною сообщена в высшей степени интересная и весьма талантливо написанная статья Михаила Александровича Бестужева, под заглавием: «Детство и юность А. А. Бестужева (Марлинского), 1797-1813»; наконец в «Русском Вестнике» 1861 года (книжки 2 и 4) сообщены покойным Ксенофонтом Полевым пятьдесят восемь писем А.А. Бестужева к нему и к брату его Николаю Алексеевичу Полевому за время с 1831 по 1837 год.
В настоящей статье я останавливаю читателей на небольшом, но интересном собрании писем Александра Бестужева относящихся к одному из самых мрачных периодов его кратковременной жизни, а именно ко времени пребывания его в ссылке, в Якутске... Но прежде нежели перейдем к этим письмам, напомним, в самом сжатом очерке, жизнь Бестужева до того времени когда судьба привела его на берега реки Лены.
Александр Бестужев родился 23-го октября 1797 года, в С.-Петербурге. Отец его, Александр Федосеевич Бестужев, был человек весьма просвещённый. Занимая видный и важный пост управляющего канцелярией при знаменитом меценате наук и искусств графе А.С. Строганове и управляя разными фабриками состоявшими в ведении Академии Художеств, Александр Федосеевич имел и средства, и возможность дать блестящее подготовительное образование своим детям. У него было пять сыновей: Николай (род. в 1791 году), Александр, впоследствии известный писатель, Михаил (род. 1800), Пётр (род. 1806) и Павел (род. 1808), и три дочери.
Громадная библиотека отборнейших сочинений, большие коллекции минералов и разных предметов искусств, отличное руководство умной матери, лучшие учителя из классов Академии Художеств, которые были приглашаемы давать частные уроки маленьким Бестужевым, наконец просвещённое руководство отца их, известного изданными им сочинениями по предмету воспитания, вот та обстановка и те руководители которыми были обставлены детство и юность братьев Бестужевых. При отличном нравственном направлении, которое получили они с раннего возраста, самая тесная дружба и любовь соединила всех членов семьи на всю жизнь неразрывными узами.
Из них Александр рано проявил необыкновенно живой ум и весьма пылкое воображение. Проложив себе дорогу в библиотеку отца, пылкий мальчик, восьми, девяти лет, стал пожирать, так сказать, книги, романы и сказки, каковы: «Видение в Пиренейском замке», Ринальдо Ринальдини, «Тысяча и одна ночь» и т. п. По свидетельству его брата, это были первые сочинения им прочитанные; затем пошли другие романы, какие только попадались под руку, далее описание путешествий, - ими особенно была богата библиотека отца Бестужевых, - книги исторические и т. д. Необыкновенная впечатлительность и пылкость воображения были отличительными особенностями подрастающего мальчика. Часто слышанные им с раннего детства беседы отца его с горными чиновниками и богатые, ежедневно видимые им, коллекции всякого рода минералов внушили Александру Бестужеву желание поступить в Горный корпус.
Отец, никогда ни в чём не насиловавший стремлений своих сыновей, охотно исполнил желание второго своего сына, как несколько лет пред тем, согласно же с волей старшего своего сына Николая, отдал этого последнего в Морской корпус. Николай вышел в 1809 году славным моряком, страстно привязался и к своему делу, и к морской стихии, но из пылкого его брата Александра не вышел, да и не мог выйти горный техник. Эта деятельность, требующая много терпения и механического труда, вечно копошащаяся под землёй и отнюдь не дающая простору мечтаниям и стремлениям, оказалась не по силам и не по призванию Александра Бестужева...
В то время когда товарищи изучали свои сухие, специальные предметы, кадет Бестужев исписывал многие страницы рано заведённого им дневника и издававшегося им в корпусе рукописного журнала всевозможными описаниями различных, большею частью вымышленных, событий, либо изображениями длинной галереи окружавших его лиц, причём то восторженные, то сентиментальные, то сатирические описания иллюстрировались самим автором мастерски набросанными карикатурами и рисунками.
Тем не менее в корпусе он учился хорошо, и хотя крепко не жаловал немецкий язык и особенно математические науки, но, увлекаемый благородным соревнованием, всегда был в классах либо первым, либо из первых. Досуги же его поглощались по-прежнему «пробами пера и карандаша», и новым, после Дневника и Журнала, произведением автора-кадета было обширное сочинение, не то сказка, не то роман, под заглавием: «Очарованный лес». Груда всяких романов, сказок, легенд, прочитанных юношей да живое его воображение, дали неисчерпаемый материал для «Очарованного леса», носившего уже на себе все претензии авторства.
Так шла корпусная жизнь Бестужева. Между тем отец его умер в 1810 году. Главой семьи и пестуном оставшихся малюток сделался умный и энергичный старший сын покойного, Николай. Он уже был офицером, и за отличные успехи в Морском корпусе оставлен при нём воспитателем и преподавателем. (*) В одно из своих плаваний с морскими кадетами, Николай Бестужев взял к себе на фрегат брата Александра.
«Двухмесячного плавания в море было достаточно, - говорит М. Бестужев, - чтобы произвести сильное впечатление на восприимчивую душу брата Александра. Он окунулся в новый для него мир неведомых доселе красот природы и душевных потрясений, и, увлекаемый обаятельною силой, не противился увлечению. Горную службу он возненавидел...» Под игом новых, морских впечатлений, Александр, как рассказывает его брат, «вымолил у матушки согласие на исключение его из Горного корпуса. Был бы жив отец, он бы его убедил, что счастье человека не всегда застёгнуто в военном мундире, и что с киркою в руке, так же как и со шпагою, можно быть полезным отечеству».
Сбросив с себя горную амуницию, он деятельно принялся за приготовление себя к экзамену в гардемарины: работал без устали, преодолевая даже свою антипатию к математике, отдыхал только за чтением морских путешествий, и тогда его пылкое воображение носилось по безбрежным морям, посещало новооткрытые земли, полные чудес природы, или открывало новые миры, пророчившие ему будущую его славу. Но по мере того как его корабль, оставляя берег, приближался к этим заветным мирам, он с грустью замечал что доступ к ним постоянно замкнут рифами дифференциальных и интегральных формул, о которые разбивалось его терпение.
(*) Пишущий эти строки составил обширную биографию Николая Бестужева, которую он и надеется напечатать в скором времени.
«- Неужели без этого нельзя быть хорошим моряком? - спрашивал он брата Николая, его наставника. - Неужели гений Колумба нуждался в этом хаосе цифр с плюсами и минусами?»
И когда брат логически доказывал ему что именно эти плюсы и минусы дали средства Колумбу сделаться гением, что они вселили в него уверенность в его гениальные замыслы, дали ему силу и терпение преодолевать препятствия, а особенно, когда брат рисовал пред ним прозаическую сторону жизни моряка, Александр слабел: он видел как по частям распадались его воздушные замки, пароксизмы его морской лихорадки становились слабее, и наконец он убедился, что настоящим моряком он не может быть, а дюжинным он ни за что на свете не будет...
Раз придя к этому заключению, пылкий юноша, с обычным ему увлечением, бросился на подготовление себя в инженеры или артиллеристы. «Но своевольной судьбе не угодно было чтоб он плавал по морям, строил крепости, или разбивал их»... Шеф лейб-драгунского полка, генерал Чечерин, близкий знакомый и друг дома Бестужевых, предложил Александру поступить к нему юнкером, и тот в 1817 году надел на себя солдатскую лямку.
Нёс он её, по свидетельству того же близкого ему по крови и сердцу человека, «с благородною гордостью и необыкновенным терпением. Самолюбие, желание отличия, на каком бы то ни было поприще, сделало из него славного солдата, и еще более смелого наездника». Его общительный, необыкновенно весёлый и живой ум, доброе и пылкое сердце, самые остроты его и сарказм, никогда не злобные, но казавшиеся неотъемлемою принадлежностью его речи, приобрели ему как в корпусе, так и на службе всеобщую любовь товарищей и начальников.
В 1818 году он был уже офицером. Лейб-драгунский полк стоял в те годы в Петергофе. Александр Бестужев жил в Марли, и здесь, в часы досугов от службы, в тиши петергофской жизни, пробудилась в нём, никогда впрочем и не засыпавшая окончательно, любовь к литературе. Первые его опыты для печати были мелкие стихотворения, оригинальные и переводные, а также небольшие прозаические статейки и критические заметки.
В 1819 году «Сын Отечества», издававшийся Николаем Гречем, благосклонно принял на свои страницы первые опыты Бестужева. В следующем году он был уже на службе поручиком, а на Российском Парнасе трудился в звании действительного члена обществ Любителей российской словесности, и Соревнователей просвещения и благотворения. В 1821 году им издана небольшая, но бойкая и остроумная по своему времени книга: «Поездка в Ревель»; затем в «Сыне Отечества» появилась его критическая статья, впервые под псевдонимом А. Марлинского, (*) и известность молодого драгунского офицера, как писателя остроумного и даровитого, отныне упрочилась.
Журналы того времени: «Сын Отечества», «Соревнователь Просвещения и Благотворения», «Северный Архив», «Невский Зритель», «Литературные Листки», радушно принимали на свои страницы стихотворения, переводы и меткие критические статьи и заметки Бестужева, являвшиеся то под его именем, то с псевдонимом Марлинского, то наконец вовсе без подписи. Окунувшись окончательно в мир тогдашнего литературного и журнального мира, Бестужев не только скоро сделался другом тогдашних лучших молодых представителей этого мира, но не замедлил занять место, так сказать, законодателя русской словесности того времени. В самом деле, критические статьи Бестужева давали тон и направление литературе 1820-1825 годов.
Статьи эти высоко ценились молодыми писателями: Грибоедов гордился приязнью Бестужева, Пушкин вёл с ним остроумную переписку о разных предметах относящихся до литературы, Рылеев сделался его сердечным другом... Николай Полевой, бойко выступивший на литературное поприще, спешил преклониться пред Бестужевым; Фаддей Булгарин, из коммерческих видов, ухаживал за любимым публикой писателем: стол, квартира, дача Булгарина были к услугам Бестужева...
Болтливый Греч, считавший вообще Бестужевых своими приятелями, хотя те насквозь видели его натуру, особенно ухаживал за Александром Бестужевым. С Рылеевым Бестужева скоро окончательно соединило одно общее литературное предприятие, издание известного альманаха: «Полярная Звезда» (с 1823 по 1825 год включительно), а одновременно с этим и деятельность в тайном обществе известном под названием: Северного общества.
Мы не касаемся политической деятельности Бестужева. Мы не пишем его биографии, а ограничиваемся лишь представлением некоторых к ней материалов, и притом за период позднейший упоминаемой здесь эпохи. Участие Бестужева в деятельности тайного общества, преследовавшего преступную цель, но увлекавшего участников идеями о развитии образования в народе, распространении в обществе гуманных идей, уничтожении крепостного рабства, взяточничества чиновников и всякой неправды, весьма понятно. Оно вполне объясняется, с одной стороны, его увлекающимся, пылким характером, его сердцем возмущавшимся всякою неправдой и злом где бы оно его ни встречало, а с другой стороны и недостатками его нравственной личности.
А недостатки эти состояли в тщеславии, в постоянном стремлении порисоваться, первенствовать и играть роль. А что же заманчивее было во времена аракчеевщины роли агитатора, заговорщика, и именно в ту эпоху когда на заговоры и тайные общества была такая мода в Германии, Франции, Испании, когда десятки их, под разными названиями, союзов, комитетов, лож, возникали в обеих столицах России, привлекая в свою среду множество образованнейших представителей современного общества?
(*) Одно из первых по времени литературных произведений Бестужева, явившихся в печати, был критический разбор комедий князя Шаховского, потом им же была написана критика на перевод Катенина «Эсфири» Руссо. Эта последняя статья чуть не вовлекла молодого критика в дуэль с переводчиком. Возвратясь однажды из театра, где представляли эту трагедию, у Бестужева вырвалось: «Нет! надо постегать этого литературного диктатора Катенина! Мочи нет быть с ним вместе в театре: судит и рядит на весь театр всё и всех, так что хоть беги вон»...
И вот Александр Бестужев со всем пылом своей страстной натуры отдаётся делу заговорщика. Менее пылкими и опрометчивыми, но более стойкими и рассудительнейшими деятелями тайного общества являются братья А. Бестужева, Николай и Михаил; в это же общество вовлекается, против воли старших братьев, и четвёртый, ещё совсем юный брат их, мичман Пётр Бестужев.
Весь отдавшись охватившей его идее, Бестужев забывает своё блестящее положение в свете. В самом деле, ещё в 1821-1822 годах адъютант главноуправляющего путями сообщения, знаменитого инженера Бетанкура, Александр Бестужев, в чине штабс-капитана гвардии, сделан адъютантом заменившего Бетанкура герцога Александра Виртембергского, брата императрицы Марии Фёдоровны.
Отличное положение по службе, прекрасное образование, весёлый нрав, известность талантливого писателя, красивая, представительная наружность, всё это, казалось, соединено было в одном человеке чтобы доставить ему полное счастье в настоящем и вполне блистательную будущность. (*) А между тем восторженный поборник предвзятых идей, осуществление которых, по его мнению, должно было доставить счастье его отечеству, Бестужев не задумываясь вступает на скользкий, преступный путь к достижению своих целей.
Вместе с Рылеевым, с которым в 1824-1825 годах он и жил на одной квартире в доме Американской компании, на Мойке, А. Бестужев делается главнейшим руководителем тайного общества, привлекает в него новых членов, сочиняет песни возбуждающего к делу общества содержания, деятельно участвует в заседаниях общества, и одновременно неустанно работает на литературном поприще. Здесь он является попеременно повествователем, критиком и издателем периодического издания «Полярная Звезда».
(*) Вот как отзывается об А. Бестужеве желчный Вигель, одно время служивший с ним при Бетанкуре: «Этот (А. Бестужев) оригинальный писатель повестей мне чрезвычайно нравился своим умом и приятным обхождением. Служба ознакомила нас, но коротких сношений у нас не было; всего раза два-три, не более, он посетил меня. Мне и в голову тогда придти не могло чтоб у него были вредные умыслы, ибо насчёт мнений своих он был всегда очень скромен». (Русский Вестник 1865, № 6. стр. 760.) Греч, давший в записках своих место многим клеветам и лжи в отзывах о разных деятелях двадцатых годов, не мог однако не отозваться об Александре Бестужеве как о «человеке с характером добрым, откровенным, преисполненным ума и талантов». (Русский Вестник 1868, июнь, стр. 395.)
В то же время это был вполне светский человек. У него был огромный круг знакомства; его видели очень часто на разных балах; в кругах офицерских молодечество Бестужева, частенько натыкавшегося на дуэли (дело также модное в ту эпоху), доставляло немало предметов для разговоров. Впрочем, многие дуэли у Бестужева кончались шутками, смехом, или выстрелами с его стороны на воздух; по поводу же одной сердечной истории, Бестужев, игравший в ней роль, вызвал на дуэль некоего фон Д***. Этот не принял вызова. Пылкий друг Бестужева, Рылеев, встретив Д*** на улице, отстегал его хлыстом. Впоследствии времени Д***, служа на Кавказе, самыми низкими преследованиями отомстил Бестужеву, уже солдату.
Вообще же у Бестужева было с полдесятка дуэлей, кроме того он, верный представитель современного ему общества, неоднократно бывал секундантом на дуэлях приятелей. Так, между прочим, в дуэли Рылеева с женихом его сестры Александр Бестужев был также секундантом. Дуэль была ожесточённая, на близкой дистанции. Пуля Рылеева ударила в ствол пистолета его противника и отклонила выстрел, направленный прямо в лоб Рылеева, в пятку ноги.
Не вовлекаясь однако в описание бурной и весьма интересной политической, литературной и общественной деятельности Бестужева за пять последних лет его жизни пред катастрофой 14-го декабря 1825 года, мы не можем хотя мимоходом не остановиться на отношениях его к матери и трём, тогда молодым девушкам, сёстрам. Отношения эти были полны самого нежного чувства дружбы и привязанности. Ни он, ни братья его ни единым намёком о своей опасной деятельности не тревожили дорогих им существ. Напротив, все они, вечно весёлые пред ними, лелеяли их своим нежным вниманием и заботливостью.
Прасковья Михайловна Бестужева с дочерьми каждый год уезжала на лето в своё именьице на Волхове, в Новоладожский уезд, Петербургской губернии. Здесь они загостились и летом 1825 года, и сыновья не торопили вызовом их в Петербург до декабря этого рокового для них года. Но вот пришла весть о смерти Александра I. Тайное общество решается пойти навстречу совершающимся событиям и воспользоваться для своих планов, по его мнению, удобным временем.
Александр Бестужев, игравший во всех этих преступных замыслах общества одну из главнейших ролей, более других чувствует приближение роковой своей судьбы: сердце его трепещет желанием видеть, быть-может в последний раз, свою мать, своих сестёр, и он пишет к ним, лишь за четыре дня до катастрофы, призыв сколь можно поспешить приездом в Петербург. Призыв поспел во-время. Прасковья Михайловна Бестужева приехала, и 13-го декабря 1825 года, в квартире занимаемой ею на Васильевском острове, в последний раз соединилась вокруг неё вся семья - пять сыновей и три дочери...
Участие Александра Бестужева в событиях следующего дня достаточно известно. На другой день после кровавой трагедии, Бестужев сам явился с повинною головой в Зимний дворец. В ночь на 6-е августа 1826 года, он, вместе с Иваном Якушкиным, Матвеем Муравьёвым-Апостолом, Арбузовым и Алексеем Тютчевым, отвезены из Петропавловской крепости, после восьмимесячного в ней заключения, в Финляндию, в форт Славу. Здесь они пробыли с небольшим год.
В конце октября 1827 года Бестужев с фельдъегерем был отослан чрез Шлиссельбург и Петербург в Сибирь, и 22-го ноября того же года, проездом чрез Иркутск, имел счастье свидеться с пламенно любимыми им братьями, Николаем и Михаилом, которых в это время везли из Шлиссельбургской крепости в Читинский острог. С этого времени и начинается ряд писем А. Бестужева к его родным; он пишет к матери из Иркутска и затем, по водворении его в том же году в Якутске, продолжает писать очень часто к матери, сёстрам и братьям: двум из них в Нерчинский округ - в Читу, а двум, самым младшим, на Кавказ.
Печатаемые нами письма охватывают время с декабря 1827 по июль 1829 года. Большая часть их писалась под строгим надзором нескольких цензур местных властей Якутска и затем цензуры петербургской. Чтобы попасть в Нерчинский округ, в Читу, письма А. Бестужева должны были побывать сначала в Петербурге и затем уже являлись к братьям его в Нерчинский округ, в Читу.
Несмотря на этот ряд цензур и эти тысячи вёрст, которые послания А. Бестужева должны были проходить чтобы попасть к месту своего назначения, они всё-таки интересны. Между казёнными фразами о здоровье, о погоде, между повторениями о скуке и однообразии жизни в ссылке, в представляемых здесь письмах попадается множество подробностей рисующих типическую личность А. Бестужева, а также данных для знакомства с бытом Якутска.
По отношению к личности Бестужева, печатаемые здесь письма прежде всего выдвигают нежную привязанность этого человека к его родным, к его братьям. В нынешний век эгоизма и холодного расчёта, такая любовь представляется явлением до крайности редким, чем-то напускным, между тем в Бестужеве она кипит живою правдой.
По правилам о каторжных, братья Бестужевы не могли писать к кому бы то ни было. Таким образом, не зная наверное что письма его дойдут, и вполне уверенный что во всяком случае он на них не получит в ответ ни слова, ни привета, Александр Бестужев писал к своим братьям в Читу едва ли не каждую почту, и всё это для того, чтобы всячески ободрить и подкрепить их своим участием. В то же время он делится с ними своим платьем и своими деньгами.
Зачастую говоря о своём бездействии и лености, Бестужев однако в действительности вовсе «не опускается» духом и бодро работает в деле самообразования: таким образом, получив из Петербурга от матери и г. Греча кучу книг, разумеется иностранных, Бестужев весь погружается в чтение Байрона в подлиннике, Гомера во французском переводе, и в изучение римских классиков.
В то же время, никогда не любя немецкого языка и весьма плохо его зная до ссылки, Бестужев, в тиши якутской жизни, начинает изучать этот язык; а для того чтобы меньше отвлекаться от занятий и более сидеть дома, он выбривает себе голову. Едва проходит месяц упорного труда как он в состоянии уже читать Шиллера, Гёте и переводить этих писателей. Впрочем, он читал не одни сочинения английских и немецких беллетристов. Путешествия, история, наконец сочинения из области естественных наук, всё это тщательно было прочитываемо и, можно сказать, изучаемо им в его тоскливом уединении.
Таким образом из этих же писем видно, что он читал сочинения Франклина, Гумбольдта, Паррота, Шуберта, Араго, размышляя о прочитанном и не имея с кем перемолвить слова по поводу научных предметов, зачастую пускался в письмах своих к братьям в беседу или, лучше сказать, в монолог по поводу прочитанного: о свете, о температуре вообще и температуре якутской почвы в особенности, о магнетизме земли, о происхождении северного сияния, о языке якутов и т. д. Свободно владея английским и французским языками, Бестужев пишет иногда письма на этих языках...
Страстно любя отечество, Бестужев живо интересовался в своей ссылке политическими новостями, внимательно следил за известиями о происходившей тогда войне с Персией и с Турцией, а также, прочитывая «Северные Цветы», «Сын Отечества», «Московский Телеграф», «Московские Ведомости», Бестужев не терял из виду столь любезной ему некогда родной словесности.
В печатаемых здесь письмах разбросано им несколько резких и сильных замечаний об «Евгении Онегине» Пушкина, а также заметок о Грибоедове, о «Московском Телеграфе» и его редакторе-издателе Николае Полевом, о тогдашнем споре в мире Журнальном, о романтизме и классицизме, о литературе вообще и положении писателя на Руси в особенности, о нашей книжной торговле и т. д.
Увлекаясь рассуждениями о тех или других предметах, Бестужев совсем забывает иногда что письма его должны пройти не менее 14-ти тысяч вёрст (чрез Петербург в Нерчинский округ), причём, подверженные всем случайностям, ни в каком случае не вызовут ответа... И между тем он, в своём забытьи, обращается к братьям с вопросами по поводу разных научных предметов.
Мы упоминали что в письмах этих заключается немаловажный этнографический материал. Бестужев очень много говорит о природе Якутска, останавливается на нравах и обычаях его обитателей, упоминает о языке якутов, характер отношений к ним русских, о воспитании детей жителей города Якутска, о местных животных, о ценах на припасы, о свойствах климата, об одежде и торговле якутов, останавливается на мельчайших подробностях их обыденной жизни, делает остроумную и резкую характеристику городского общества в Якутске и пр. Все эти заметки, несмотря на то, что они писаны сорок лет тому назад, в блестящем и остроумном изложении Бестужева читаются с большим интересом.
Несмотря на своё относительно безотрадное положение и на официальность писем, Бестужев, верный своему весёлому характеру, не упускает случая пошутить и поострить, и с пера его зачастую срываются шутки и каламбуры. Особенно живы те его письма которые удавалось ему посылать неофициальным путём. Таковы письма за №№ 8, 11, 14, 17 и, как кажется, за №№ 20 по 23. Во всяком случае, эти последние письма замечательно живее и интереснее прочих писем, обыкновенно называемых им «казёнными», с их, как он выражается, «осторожностью и замороженными строками».
В заключение считаем нужным заметить, что мы печатаем письма Бестужева слово в слово с подлинников и с самыми небольшими выпусками некоторых не имеющих никакого интереса строк; мы думали сделать больше выпусков, но от этого много потерял бы колорит этих писем, и без того не длинных. (*) Там где оказалось это нужным, мы обставили письма краткими объяснительными примечаниями.
(*) Самые письма обязательно сообщены нам Е.А. и М.А. Бестужевыми, которым мы и свидетельствуем нашу признательность, равно как Е. Б. З. за содействие в приготовлении этих писем к изданию.
