11.

Якутск, 1828, августа 16-го дня.

Здравствуйте, милые братья!

Человек, у которого мало есть чего рассказывать и многое, сказать, должен находиться в большом затруднении, когда бы ему в немногих словах должно было сказать что-нибудь дельное. Теперь я в таком же случае: чувство водопад, а слова решето! Один взгляд, одно пожатие руки изъяснило бы вам более, и всех нас более бы осчастливило чем осторожностью замороженные строки, как червяки на снегу.

В этот раз я делаю вопрос: как вы живёте? и жду ответа, по крайней мере я льщусь что эта мысль не безнадёжна, а то писать с уверенностию что письма мои останутся безответны и с неуверенностию что они дойдут до вас, тяжело для сердца и для ума. Теперь я очень уверен (то-есть формально извещён) что все письма, в Читу отправляемые, проходят сквозь петербургский карантин и уже оттоле возвращаются по адресу или в виде фимиама коптят небеса. Этот способ странствия рикошетами, конечно, не из самых быстрых, но воображая что письма мои могут доставить вам хотя несколько минут развлечения, я пишу по крайней мере через одну почту и пускаю на ветер надежды, поблеклые листки осенней жизни моей.

Не поверите, какая пустота в сердце и в голове; кажется, все чувства мои, растянутые на такое огромное расстояние, стали едва приметными чертами: Чита, Петербург, Грузия и Якутск стоят на сердце моём как гири на весах, но стрелка, вопреки магниту, отвращается от полюса. Жизнь моя весьма единообразна, одолеваем ленью, только вовсе «не сладкой», я порой лежу по целым дням подняв ноги на стену и вперив глаза в потолок; кончил хлопоты ярмарки, которая мне весьма надоела, потому что я все покупал и для себя, и для Матвея; (1) иногда брожу один, иногда с Захаром по полям и болотам с ружьём; однако, мы самые несчастные охотники, не зная мест, не имея собаки, редко случается нам возвратиться с добычей. Да вообще здесь её почти вовсе нет, а которая и случается временами, то чрезвычайно пуглива и удаляется людей, как Байроновы герои.

Иногда выезжаю в гору на лошади, которую нанял я здесь, и там, при жужжании комаров и шуме тальника мечтаю о том, о сём, а пуще о ничем. Просыпаюсь рано, но как моё первейшее наслаждение лежать в постели, то нередко Захар стаскивает меня к чаю. Около часа обедаем, иногда за чашкой кофе заводим полугрустный разговор о Чите, иногда переживаем снова петербургские вечера, в 6 пьём чай, потом гуляем, вместе или порознь, как случится: около 11-ти ужинаем. и обыкновенно тут питаемся мечтами вместо десерта. Потом тоже что вчера.

Теперь ещё порой докучают нам глупые посетители, от которых ни крестом, ни пестом не отбояришься, но с зимой дверь на крюк, и баста. Вот план нашего домика (2), у обоих расположение одно. Покуда не холодно, я сплю в чулане, где и пишу сии строки. На будущий год хотим сделать пристройку, ибо не достаёт общей комнаты, для обеда и чаю. Впрочем, хозяева у нас люди добрые.

Я плачу в месяц 13 р., человеку платил 5 р. (3) и моя одежда, но вчерась за лень и грубость согнал со двора. Трудно вообразить как трудно здесь достать прислугу; у всех нравственность самая испорченная, а лень ещё выше их невежества и, вообще, у здешних жителей нет ни добродушия, ни одной благородной черты в характере, и делать зло, чтобы показать что они могут что-нибудь делать, есть их первое наслаждение. Можете себе представить что я не избег их злословия, или за то что сам не кланяюсь, или за то что мне иные кланяются. Но я, как и всегда, мало о том забочусь.

Впрочем, на этот счёт женщины благосклоннее меня щиплют нежели мужья их: здоровье моё довольно хорошо, я опять выровнялся и собрался с силой. Недавно здесь проехал в Камчатку Голенищев с женой и всею челядью; он добрый, но довольно пустой человек, не видел, ибо, как заметно, не дерзнул видеть матушку, и потому я ничего от него о ней не сведал.

Здесь также был проездом из Ситхи Батуцкий, рекомендовать его таланты нечего, рассказал как у них на Овайге съели дикие офицера-немца и с ним четырёх гребцов, которых послали за свиньей, и уехал не простясь. Более из замечательных людей никого я не видал. Начальника нашей области ты, вероятно, знаешь. Человек справедливый, но самый неловкий, в самом желании сделать добро.... У него бываю очень редко. Сестра его весьма добрая девушка, хотя и любит городские вести.

(1) Матвея Ивановича Муравьёва-Апостола.

(2) План этот в подлинном письме сделан от руки пером. Из него между прочим видно что дом, в котором жили Бестужев и Чернышёв, состоял из двух довольно просторных изб, поставленных рядом. В каждой из них было одинаковое расположение комнат: сени, чулан, прихожая, буфет, зал в два окна каждый, и спальня, каждая в одно окно. Боковой фасад Бестужевской избы выходил на Никольскую улицу.

(3) Счёт, конечно, на ассигнации.

Я отыскал здесь могилу графини Анны Гавриловны Бестужевой, сестры графа Головкина, которая здесь кончила изгнанническую жизнь свою, быв сослана из ревности императрицей Елисаветой, высечена кнутом и с урезанным языком. Её помнила одна старуха и рассказывала что она была хороша собой, ходила всегда под покрывалом и едва слышно говорила. Делала много добра, я было нашёл след её бумаг и бумаг её брата, но застал их (о Вандалы!) на стене под краской: так-то здесь гибнут следы древности. (4) О Войнаровском нашёл предания, но не открыл могилы. (5) Бросив или отложив Андрея, (6) мне хочется попробовать себя в лёгком роде, именно в таком как писан Дон Жуан. Не знаю как-то удастся.

(4) Графиня Анна Гавриловна Бестужева, дочь великого канцлера графа Гаврилы Ивановича Головкина, была фрейлина Екатерины I, и 10-го ноября 1723 вышла замуж за генерал-прокурора Павла Ивановича Ягужинского; в 1728 она сделана статс-дамой. Овдовев в 1736, Анна Гавриловна жила весьма уединённо; в 1742 году сослан в Сибирь брат её Михаил Гаврилович Головкин; в следующем году Анна Гавриловна вышла замуж за родного брата вице-канцлера, графа Михаила Петровича Бестужева-Рюмина, и в том же году по известному делу Натальи Лопухиной, была, по наказании кнутом, сослана с урезанным языком в Якутск.

(5) Андрей Войнаровский, родной племянник Мазепы, перешёл вместе с ним к Карлу XII. В 1716 году Войнаровский был арестован в Гамбурге и со всею семьёй сослан в Якутск, где и был ещё жив в 1737 году. А. Бестужевым было составлено в 1825 году краткое жизнеописание этого замечательного врага Петра I, и напечатано в предисловии к поэме Рылеева: «Войнаровский». Спб. 1825 г., 8 д.

(6) «Андрей, князь Переяславский», поэма А. Бестужева.

Ты, любезный Никола, много меня порадуешь прислав мне при случае свой и Мишин портреты, а ты, любезный Миша, приятно меня развлечёшь написав что-нибудь на английском языке. Снова обнимите за меня Ив. Пущина, потом форславских моих друзей, (7) также Муханова, Сутгофа, Оболенского и владетельного Ростовского, (8) который, как я слышал, хочет вовсе завладеть славою вывода Московского полка! Не забудьте и всех которые меня не забыли, я ни минуты не переставал любить или уважать собратий как братию. Будьте и вы счастливы в душе, здравы телом, вы, кровные и картечные братья мои, и, если можно, утешьте, хоть строчкой, не простывающего брата и друга вашего Александра Бестужева.

Оржицкий уже прапорщик Нижегородского драгунского полка. Как я рад! Он, бедняжка, долго не мог сварить обеда на американском корабле. (9)

Напишите, милые, не имеете ли нужды в одежде; теперь у меня довольно её, и я буду счастлив уделить что могу.

(7) То-есть товарищей по заключению в Финляндии, в Форте Славе, в течение года с лета 1826 по осень 1827 года.

(8) Князя Щепина-Ростовского. В 1825 году князь Щепин был штабс-капитаном лейб-гвардии Московского полка. Он вовсе не был членом Северного общества и увлечён в дело декабристов лишь дня за три до 14-го числа. Увлёк его товарищ по полку, Михаил Бестужев. Князь Щепин-Ростовский, вместе с Михаилом и Александром Бестужевыми, вывели Московский полк на площадь, причём Щепин действовал особенно горячо.

(9) Бывший в 1825 году штаб-ротмистром, Николай Николаевич Оржицкий был выслан в 1826 солдатом в гарнизон в Кизляр, переведён потом в Нижегородский драгунский полк, и в 1832 году выпущен в отставку прапорщиком. Оржицкий умер в Петербурге около 1860 года.

13.

Якутск. 1828. октября 25-го.

Любезные братья!

Я жив, я здоров. Вот всё что могу сказать вам. Желал бы к этому прибавить: я весел, но могу ли быть им думая о вас, пиша к вам? Пётр (*) произведён в унтер-офицеры и на дороге к Стамбулу - какие две радости! К ним не достаёт только третьей, что мы не можем порадоваться ею вместе. Зима играет ещё с нами как кошка с мышонком, отпустит и прихватит, но, кажется, развязки не миновать. Здесь 40° не диковинка.

Я сбираюсь до Рождества в карантин, хочу погрузиться в немецкое море сбирать кораллы и ловить янтари поэзии, а то вовсе избаловался, дельное нейдёт в ум, а перо в руку. Я знаю себя, мне, как наседке, надобно посидеть чтобы до чего-нибудь дождаться: без пера, как без электрического проводника, мысли не искрятся; итак пожелайте мне, если не своего, по крайней мере чужого ума, с тем вместе довольно здравого вкуса чтоб избирать изящное. Я же вам сердечно жажду терпения в часы досады и спокойствия всегда. Обнимите братий, друг друга.

Якутский пустынник и нелицемерный друг ваш

Александр Бестужев.

(*) Четвёртый из братьев Бестужевых.

15.

Якутск, 1828 года, ноября 25-го дня.

Любезные братья!

Было время когда я хвалился догадливостью распознавать по почерку дух с которым письмо писано, основные черты характера пишущего, и другие действовавшие на него обстоятельства во время письма. До некоторой степени гиероглифика эта не без основания. Кто, например, взглянувши на сию писульку не скажет что я поленился очинить перо, но прав ли бы был он?

Может быть, я не имел на то времени, может быть, я не умею чинить перья (c’est le cas), и в этой-то тонкости догадки и состояло моё искусство: я был Задек на эти вещи, и доказательства мои казались (по крайней мере самому) ежели не самыми справедливыми, то самыми правдоподобными. Например, видя первые строки во всей красе чистописания, а далее, далее хуже и связнее, я говорил: это от нетерпения, и в этом различал желание идти, читать и пр., или чистую скуку неприятной корреспонденции, или желание дописать до вещи которая лежит на сердце, и которая всегда выливается яснейшими буквами.

Особенно подпись составляла характеристическую черту разбора. Чёткая значила человека который старается более о наружности чем о деле; средняя слишком обширна для этой бумаги; а очень связная - показывала людей у коих все понятия смешаны. Почерк каждой буквы выражал откровенность или скромность, благородство или решительность нрава, а фигурки и крючки составляли особенную статью для пояснения наружного вида и привычек подписчика.

Взаимное положение подписных строк указывало степень гордости или уважения, степень лести или уничижения. Видя, например, слова ваш всепoкopнейший написанными бегло и вблизи всего письма, я заключал что этот человек нехотя повторяет эту формулу; между тем как чётко нафриктуреный слуга и висящий в эфире как гроб Магомета, показывал что подписчик любовался сим словом и думал выиграть уголок сердца своего патрона скрючившись в уголке письма, подле самого золотого обреза. (*)

Но к чему такой длинный переход слов чтобы дойти до пустого привала, спросите вы? Так вот в чём дело: разгадайте по намеченным выше правилам, по какому случаю пишу я теперь так нескладно и не нарядно?

Впрочем, не желая откладывать шарады своей до следующего нумера, я вам просто скажу что меня крепко допекает зубная боль, которой я давно не ведал.

Желал бы вам послать вид Якутска, но весной не было красок, а летом - желания рисовать. Прибавьте к тому неумение. Adieu, mes amis.

Alexandre.

P. S. Братья Пётр и Павел в армии графа Эриванского. Первый участвовал во всех сражениях и был при славном взятии Ахалцыха. Он унтер-офицером. Второй, прапорщик, исправлял дороги к победе и принимал от турок трофеи. Теперь, вероятно, сам наводит пушку на знамя Магометово.

(*) Почтовая бумага в 1828 году и около того времени употреблялась обыкновенно в формате небольшой осьмушки, довольно плотная, и с золотым обрезом. На такой же бумаге написаны и печатаемые здесь письма А. Бестужева.

17.

Якутск, 1828, 14-го декабря.

Mеs chers frères!

Lord Byron dit que «some bits of lead send very, very far» - je trouve que «some cartridges send greatly farther». En voilà trois ans révolus après l’heure fatale, et nous sommes éparpillés comme des feuilles mortes par un orage. Je ne peux pas vous exprimer l’angoisse du souvenir du 14. C’était pour la dernière fois que j’étais, que je vous ai vus libres, frei vie Vögel - doch jetzt wir sind vogelfrei! - Vous voulez savoir ce qu’il est devenu de Pierre et Paul?

Eh bien - le premier après avoir combattu bravement les Perses, après mainte maladies et mainte assauts - est avancé comme sous-officier dans son régiment de Chirvane, qui est estimé le plus brave des plus braves. Pollux se trouve maintenant dans le même corps d’armée que Pierre, mais y étant transferré vers la fin de compagne, n’a point participé aux combats et crakmurailles. Mais d’après toutes les probabilités aura pour son tour de quoi rincer les dents; ils sont tous les deux recommandés à l’Empereur comme sujets distingués.

Paul eu outre a reçu à deux fois благодарности по армии за исправление горных дорог. Il а du coeur, il ne manque pas de tact militaire et si rien ne s’opposerait il devrait faire sa carrière - mais si et mais sont des grands gâte-fêtes. Pour moi, je plonge dans le gérmanisme et par pure vanité je vous prie de dire à Jakoushkine que dans l’éspace d’un mois de lecture je suis à même de lire Shiller et Goethe sans l’aide de personne.

Pour m’ôter toute distraction je me fis raser la tête - et grâce à cette mesure violente, je possède un trésor de plaisirs que j’avale à long trait. Maintenant je ne m’étonne plus que la fièvre de Schwärmerei gagne les esprits faibles; dans les deux auteurs elle est investie d’une grâce naïve et entraînante! Ma vie est bien monotone La chasse et les promenades à cheval sont cessées. Je ne vais nulle part - et goûte peu la compagnie qui vient par fois m’ennuyer.

Mathieu, (1) vous deux et Ив. Дм. (2) des compliments à part; il est seul; casse lui même le bois etc. etс. etc. Sa position n’est pas à envier: (3) Чижов и Андреев в Олёкме, Назимов, Загорецкий и Зaикин в Витиме - сии последние живут скучнее всех равно по месту, как и по духу. (4) Я ни то, ни сё. Стал опять красен и толст, и сердце просит практики. Ах, зачем вы не здесь!! - Хозяйство наше рушится, Захар переходит на другую квартиру.

Кланяйтесь Форславинским, особенно Антону - каков он милый? Не забудь Пущина, Лунина, Торсона, Об-го, Якуба (5) и всех, всех. На Новый Год буду в маскараде одет поляком. Теперь же, как русский и брат, обнимаю и желаю счастия.

Если желаете знать о финансах моих, они очень тощи. Средств, к сожалению, найти нельзя, ибо учить запрещено; до сих пор однако же недостатка не терпел, а с экономией и впредь надеюсь того же. Лутковский со мною поступает как брат, присылает журналов, книг, подарил ружьё славное и, словом, я в нём нашёл более нежели потерял в старых приятелях. Здесь проездом были Головин, Гозенбах и Осташёв (дитя в лаптях); последний тебе по кушак кланяется.

Пришли мне свой и Мишелев портреты - как хочешь.

Писано в самом дурном расположении духа. Получаете ли казённые мои письма? Я через почту по крайней мере пишу.

(1) Матвей Иванович Муравьёв-Апостол.

(2) Иван Дмитриевич Якушкин.

(3) Милые братья!

Лорд Байрон говорит: «some bits of lead send very, very far» (несколько кусков свинца отсылают очень, очень далеко). Я же нахожу что, «some cartridges send greatly farther» (некоторые ружейные выстрелы отсылают гораздо далее). Вот уже три года миновали с рокового дня; мы разбросаны как поблекшие листья после бури. Не могу вам выразить мою скорбь при воспоминании о 14-м; последний раз был я свободен и видел вас свободными - «frei wie Vögel, doch jetzt bind wir vogelfrei».

Вы хотите знать что делают Пётр и Павел? Вот что. Первый, после славных битв с персиянами, после тысячи болезней и тысячи нападений, произведён в унтер-офицеры своего Ширванского, считающегося храбрейшим из храбрых.... Поллукс находится теперь в одном корпусе с Петром, но быв переведён туда уже в конце похода, он не участвовал в сражениях и штурмах. Но, по всей вероятности, и ему, в свою очередь, придётся поточить зубы, они оба представлены государю как отличные подданные.

Павел, кроме того, получил, два раза «благодарность по армии за исправление горных дорог». Он добр, не лишён военного такту, и если ничто ему не воспрепятствует, сделает карьеру, но если и но многому преграда.

Что до меня, то я весь погружён в германизм и из тщеславия прошу вас сказать Якушкину (Иван Дмитриевич, в 1825 году отставной полковник, был человек весьма просвещённый и много работал для образования себя и во время своей ссылки, по делу 14-го декабря. Якушкин оставил после себя весьма интересные записки, из которых только небольшой отрывок явился в одном заграничном сборнике), что после одного месяца посвящённого чтению, я в состоянии читать Шиллера и Гёте без посторонней помощи. Чтобы лишить себя всякого развлечения, я обрил себе голову и, благодаря этой энергической мере, владею теперь сокровищницей наслаждений, из которой черпаю с жадностью.

Теперь не удивляюсь более что лихорадка Schwärmerei охватывает слабые умы. Оба писателя облекают её прелестью наивною и увлекающею. Моя жизнь очень однообразна. Уроки и верховая езда прекращены. Я никуда не выхожу и мало вкушаю удовольствия в беседе с лицами приходящими иногда наводить на меня скуку.

Матвей кланяется вам обоим, а Ив. Дм. посылает особый привет; он совершенно один, сам пилит дрова и пp. пр. Его положению нельзя позавидовать.

(4) Загорецкий в год ссылки был поручиком, Чижов - лейтенантом, Назимов - штабс-капитаном, Андреев и Заикин - подпоручиками; всё это были в 1825 году очень молодые люди и подверглись ссылке за принадлежность «к тайному обществу с знанием сокровенной цели оного».

(5) To-есть князя Евгения Оболенского († 26-го февр. 1865) и Якубовича (умер, кажется, в 1845); первый в 1825 был поручиком, а второй - капитаном. Оба были главнейшими участниками в печальных событиях 14-го декабря.