© Nikita A. Kirsanov 📜 «The Decembrists»

User info

Welcome, Guest! Please login or register.

You are here » © Nikita A. Kirsanov 📜 «The Decembrists» » Из эпистолярного наследия декабристов. » Письма А.А. Бестужева к родным из Якутска (1827-1829).

Письма А.А. Бестужева к родным из Якутска (1827-1829).

Page:   1 2 3

Posts 21 to 30 of 30

21

20.

Якутск, 1829. 25-го февраля.

Любезные братья, Николай и Михаил!

Никогда не бывало в Якутске столь тёплой Масленицы какова нынешняя: три дня стояли холода только в 8° и 9°, прочие дни около 20°. От этого катающихся под окнами моими умножилось больше обыкновенного; но со всем тем город всё-таки пуст и молчалив в сравнении даже с русскими деревнями в эту пору. Такая безжизненность происходит от недостатка единодушия между жителями, а может и вовсе от недостатка души.

Я мало верил доселе трактатам господ физиологов о влиянии климата на темперамент, ибо в Северной Пальмире своей встречал все страсти Италии хоть редко, но несомненно, - за то здесь неверие моё склонилось подобно магнитной стрелке: при каждом философическом взоре больше и более убеждаешься в этой истине. Здесь ум и чувства людей в какой-то спячке: движения их неловки и тяжелы, речь однозвучна и протяжна; сидеть есть величайшее их удовольствие и молчать - не труд, даже женщинам. Здесь движутся только желчные страсти: корысть, зависть, тщеславие. Всё что течёт с кровью мерзло и безжизненно.

Они женятся для хозяйства и потом живут вместе потому только что почти невозможно разойтись. От этого дети их слабы и чахлы, и редкие доживают до отрочества. Сверх того привычка отдавать своих детей на вскорм, как здесь говорится, в якуты, истребляет более детей чем все болезни, и можете судить об их привычках, когда они лет трёх или четырёх привозятся в дом к матери, которой не знают и которая их забыла; остальное баловство и нерадение доканчивает их воспитание, так что в 18 лет юноша имеет уже в себе все предрассудки обоих народов, ни одной прямой идеи и никакого языка, ибо якутский он не доучил, а русскому не у кого учиться. Я знаю многих казаков здешней области которые едва знают два русские слова, и редкие из жителей, среднего сословия, не мешают плохой русский язык с ещё более плохими приговорками якутского. Напр., поди дагор, (друг), надо ду? взять ду? (ли?), кулгах-сох (ушей нет), ичугей (хорошо) и сотни тому подобных.

Нигде столько нет охоты к праздникам как здесь. Женщины просиживают в гостях по полдни ничем не занимаясь, да и дома ничего не делают, или если делают, то из необходимости, а не для забавы. Приятные и красивые рукоделия едва известны двум или трём. Щеголяя одними дорогими шубами, они вовсе не заботятся о платьях, и часто на достаточной купчихе вы увидите засаленное платье, чёрные чулки и пёстрый платок в руке. Наряды мужей ещё более забавны.

Об удовольствии чистого и хорошего белья не имеют понятия. За домашним столом не переменяют тарелок: два стакана служат дюжине ртов. И всё это тем не понятнее что в званые обеды вы увидите европейски накрытый стол и нередко европейские кушанья, следственно они знают что хорошо, что дурно; но, кажется, считают чистоту праздничным кафтаном, который надевается только для показу. Не говорю о лени и нечистоте якутов. Несомненно что русский работник сработает в день против трёх якутов, хотя сии последние весьма переимчивы в рукомёслах и отлично наследовали у русских искусство толкучего рынка делать красиво, дёшево и никуда не годно.

Оставшись снова один без Захара, я долго не мог собраться с мыслями; теперь они начинают устаиваться, и я снова примусь за перо. (1) Теперь посылаю к матушке два стихотворения, Череп и Тост. Первой метафизика, мистическая шарада, которой я и сам не могу разгадать. Эпиграф его из Гёте; другой - сон небывалого счастия. (2)

Есть ещё кой-какие штучки на станке, но челнок воображения запутался в нитях рифм. Мне непременно должно сидеть чтобы летать. Без этого ртутная моя фантазия, как летучая рыбка, кидается в разные элементы, не проницая их. Обнимаю вас, милые друзья! Будьте крепки духом и здоровьем, как крепка моя любовь к вам.

Ваш Александр Бестужев.

(1) Ротмистр граф Захар Чернышёв (давно уже покойный), сосланный в 1825 г. в каторжную работу «за принадлежность к тайному обществу с знанием цели оного», после кратковременного пребывания в остроге в Чите, в 1828 году был переведён на поселение в Якутск, и уже в начале 1829 года получил прощение, едва ли впрочем не с переводом в кавказскую армию.

(2) См. примеч. к письму № 19.

22

21. (*)

Якутск, 9-го марта, 1829.

Милые братья!

Я, кажется, уже сообщил вам об отъезде моего compagnon des larmes, non d’armes (товарища по горю, а не по оружию); если же я не писал об этом, то тем не менее я одинок. Он уехал так поспешно что едва успел выговорить adieu, так что последнее слово Dieu, относилось более к путешественнику нежели ко мне. Да хранит же Он его и да пошлёт ему успеха! Я же удовольствуюсь таинственной частицей à..... Судьба укажет мне где я нахожусь, на глухой ли улице, или на перепутье.

Вы, конечно, думали, судя по обстоятельствам в которых нахожусь, что я снова предаюсь одиноким плаксивым жалобам? Но на этот раз, ваша прозорливость ошиблась. Я нахожусь в ровном расположении духа. Читаю историю и беседую с прошедшими временами. Иногда я осмеливаюсь даже писать, но (только) прозою теперь, направляя своё перо на романтизм и, кажется, нашёл на моих усах северо-западный проход, разделяющий два материка, классиков и романтиков.

Конечно, я никогда не стану уверять чтоб я был изобретателем чего-нибудь подобного; но, по крайней мере, я очень доволен что распутал этот хаос для своей собственной пользы. Прежде я шёл ощупью. Мое суждение висело на воздухе, как гроб Магомета, и (по народному преданию) малейшее дыхание, пропитанное чесноком, низвергало его с воздушного местопребывания.

Из русской литературы я читаю только Телеграф. В нём странная смесь выбора самого просвещённого и вздора самого невежественного, тут ум желающий учиться и тщеславие желающее учить; это ученик который корчит педанта. На днях прочёл я одну из его учёных заметок на мнение, не менее учёное, Араго, который рассказывает нам как новость что снег предохраняет землю от холода. Сим объясняется (говорит Телеграф) великое количество снега в холодных странах и безснежие в тёплых. Великая экономия природы!!

В России нет ни одного простолюдина который бы не знал что снег, как дурной проводник, удерживает теплородный газ и не пропускает внешний холод. Но утверждать что в Якутске более снегу чем в Новгороде совершенно ложно, потому что холод препятствует образованию снежных облаков в Якутске, точно также как жар в Италии. Одна лишь умеренная температура благоприятствует образованию снега. Где же эта экономия природы, когда, за недостатком снега, пропадает всякая растительность у полюса? Это значит извращать причины и принимать последствия за причины.

Это не случайность, не особый закон что нет снегу в жарких странах, а просто воздух недостаточно холоден чтоб образовать снег и сохранить его; vice versa, у нас мало снегу, потому что воздух слишком холоден чтобы наполняться испарениями. Я предполагаю что ад очень далёк отсюда, если судить по нашей земле замёрзшей даже летом. Много лет пройдёт, пока Якутск просветится и приблизится к аду.

По этому суждению вы видите что я принадлежу к школе вулканистов, которые утверждают что внутри земного шара находится пылающее горнило, предостерегающее нас по временам своими фейерверками и своими salto-mortale что наш salto-mortale ближе к нам нежели мы думаем.

Но пока, друзья, будем жить как живётся и будем пользоваться жизнью по возможности. Желаю вам румянец здоровья и радость сердца для облегчения страданий. Я, благодаря Бога, в эту минуту здоров и бодр. Сидя в своём углу, по-прежнему люблю вас более всего на свете. Мир вам. Простите мое маранье.

Вам преданный Александр Бестужев.

(*) Приводим это и следующие два письма в перевод. В подлиннике они писаны по-французски, а второе отчасти и по-английски.

23

22.

Якутск, 25-го марта, 1829.

Милые братья!

Если бы мои мысли доходили до вас также часто как я думаю о вас, мои письма уподоблялись бы крупному, тяжеловесному сентябрьскому дождю. Но не обладая чародейством писать на золотом листе её рогатой ночной светлости, и так как страна свиданий (гостиница земли, как Жуковский говорит) исключительно обитаема поэтами и ясновидящими, то я должен бы был довольствоваться nolens-volens (волей-неволей) большою почтовою дорогой и писать вам мой нескладный вздор на земной бумаге, пересылая его в обыкновенной почтовой телеге.

Помилуйте, о чём мне говорить, когда мне нечего делать? Конечно. Жизнь разумного существа заключается не в одних действиях, но и в мыслях; однако я ещё сомневаюсь, должна ли каждая мысль быть обнародована прежде чем она хорошо переварится и следовательно хорошо выработается. Нетерпеливый и легкомысленный, могу ли я быть способным на такой труд? Желал бы быть способным к нему.

Моя внешняя жизнь всё та же. Хуже чем ничто. Обычные слова часовых при сменах: всё обстоит благополучно, может служить эпиграфом к моей жизни. Действительно, такое классическое однообразие опротивело мне, я очень важно попиваю чай и покуриваю трубку, от времени до времени примешиваются несколько вздохов, которых никто не может разделить, и зевота, которую никакой сон не в состоянии унять.

Я смело могу сказать что дни мои состоят из глотков чая, клубов табачного дыма, вздохов и зевоты. Исключая нескольких маленьких прогулок и авторских порывов, плоды которых, освобождая мой мозг от слишком воспламенённого воображения, служат для закуривания трубок в применении к домашней экономии. Я рекомендую подобный строгий суд всем моим сотоварищам писакам, как лучшее разрешение Шекспировского сомнения: «Печатать или не печатать?»

Что касается до моего чтения, то оно очень разнообразно, но по преимуществу немецкое. Гёте меня очень затрудняет. Моё упорство понять непонятное часто утомляет меня. Я бросаю книгу в сторону, отсылая автора к чёрту. Последнее время утешал меня Франклин. Какая теплая любовь к человечеству! Какая убедительная ясность изложения! Вот был человек!

Надеюсь что вы прочли метеорологическую заметку в моём последнем письме. Пользуясь случаем погрузиться в воздушное пространство, я тебе объявляю, как любителю физики, что мнение Шуберта о северном сиянии самое правдоподобное из всех до сих пор высказанных. Он говорит, и я подтверждаю (по всем рассказам), что северное сияние совсем не действие миража или электричества, но последствие горения азота, сжигаемого падающими звёздами.

Так как диаметр вращения на экваторе длиннее всех других, непременное следствие его постоянный ток к обоим полюсам, увлекающий в своём движении прежде всего газ, как жидкость наилегчайшую; так что если бы горение не разжижало так кстати полярную атмосферу, нам, соседям полюсов, пришлось бы задохнуться не далее как через 100 лет, или мы были бы вынуждены путешествовать в сгущенном азоте, с заступом в руке.

Ещё, если позволите, несколько слов о свете. Я готов с каждым спорить и утверждать вещественность света, очевидность чего была доказана последними опытами Перкинса. Скажите, ради Бога, зачем будут меня уверять изобретатели новых систем, что не свет распространяется при восходе солнца, но тьма ускользает при его содействии. В самом деле, я долго напрягал ум, пока не догадался в чём дело; теперь же с удовольствием сознаюсь что не вполне его разумею.

В настоящее время года всех возможных болезней я очень беспокоюсь о вашем здоровье. Воздух пропитан головною болью, а земля испаряет лихорадку. Я же, до сих пор по крайней мере, здоров и бодр. Зима не покидает нас: везде блеск и холод. Влияние солнца видно только на крышах, которые оно покрывает ледяными сосульками; других признаков приближающейся весны, «этой эфирной неги», как говорит Томсон, не имеется.

Посылаю вам обоим три предмета, совершенно для меня лишние; пользуйтесь ими и разделите их между собою как хотите. Да благословит вас Бог, мой дорогой, более чем дорогой Николай и многолюбимый брат Михаил, братья крови и сердца моего. Да смягчатся ваши страданья радостью и здоровьем, и да пополнится остальное ваше время досугом и удовольствиями. Вы всегда пребываете в мыслях любящего вас брата

Александра Бестужева.

24

23.

Якутск, 10-го апреля, 1829.

Милые братья!

В моих двух последних письмах я говорил вам о метеорологии; сегодняшнее письмо будет посвящено магнетизму земли. Вы знаете, или вы не знаете, что подразумевается под этим названием. О помянутом предмете даже орлы между учёными знали не более нас невежд. Верно только то что электричество, гальванизм и магнетизм всё одно и то же; что Лейденская банка и Вольтов столб, и компас действуют под влиянием одного закона и одной и той же силы в разных её видоизменениях. Но это ещё не всё.

Известный Гумбольдт недавно открыл видимое влияние северного сияния на магнитную стрелку, которая «колеблется, дрожит и прыгает», когда северное сияние так любезно что освещает полярные страны, как будто в них сокрыты глаза кокетки. Заметьте также что движение стрелки производится во всех направлениях, так что наклонение также меняется как уклонение.

Кроме того говорят, то-есть Гумбольдт говорит, что существуют магнетические бури, не те впрочем которые кружат дамам головы; они сильно действуют на компас под всеми широтами и заставляют прыгать бедную стрелку без видимой причины. Вы сами, я думаю, быв на море, (*) не один раз замечали подобное колебание компаса; остаётся узнать, связана ли эта магнетическая пляска с музыкой тётки моей aurore boréale (северного сияния).

Один молодой прусак посещал с этою целью несколько северных стран и находится теперь в Камчатке. Он доктор философии и человек с большими способностями и образованием. (**) Якуты приняли его за чародея и уверяют что он пришёл сюда ловить звезду скрывшуюся с небосклона Европы. Они не в состоянии постичь того как можно добровольно и без умысла просиживать ночи напролёт в созерцании звёзд. Глупцы!

(*) Оба брата, Николай и Михаил Бестужевы, воспитывались в морском кадетском корпусе, оба служили во флоте, участвовали во многих экспедициях, и из них второй только в 1824 году перешёл в лейб-гвардии Московский полк.

(**) Речь, кажется, идёт о докторе Эрмане, с которым Бестужев имел случай познакомится в Якутске и с которым потом имел учёную переписку на французском языке. Одно из писем А. Бестужева к Эрману, написанное в том же 1829 году, но уже из Дербента, напечатано в Полном Собрании сочинений Марлинского, т. III.

Вы видите, однако, что всё это в прямом противоречии с азотною теорией северного сияния которую я прежде усвоил, потому что она мне казалась самою правдоподобною. Но как узнать что похоже на правду, когда мы не знаем что такое истина. Не значит ли это мерят неверною меркой? Я люблю, однако, согласовать противоречия, и предполагаю что азот чрез горение магнетизирует воздух до такой степени что производит подобное явление.

Я не скрою, однако, моего сомнения относительно теории передвижения азота. И отчего, бы в самом деле, протекал только он один, и по преимуществу от экватора к полюсам? Атмосфера не разлагается ни вследствие перемещения, ни в угоду гг. Парроту и Шуберту; другие частицы составляющие воздух должны бы также перемещаться как и азот. Что вы об этом скажете?

Один из жителей Якутска вздумал выкопать колодезь. 7 сажен уже вырыто, а вода не хочет выступать и, вероятно, не покажется никогда. Спросят, отчего? По простой причине, потому что средняя температура, то-есть термометрическая сумма распределённая на 365 дней даёт 5½ холода, из чего следует что глубже 2½ сажен температура земли равняется средней температуре страны, если не вмешается вулканический огонь. Таким образом температура возвышается на каждую сотню футов глубины на один градус. На поверхности температура меняется по времени года. Внутренняя температура под экватором на 18 выше нуля.

Из всего сказанного следует что я в Якутске после смерти не промочу своих ног, так как почва здесь постоянно оледенелая. Итак в один прекрасный день найдут мои кости вместе со скелетами мамонтов. Оттепель наступила; ночи становятся прозрачными, дни ясными. Да будет ваше расположение духа такое же. Я здоров и веду себя хорошо; говею, молясь о вас. Бог в помощь вам, друзья мои.

P. S. Получили ли вы с прошлою почтой три посланные от меня вещи, именно: куртку на лисьем меху и пр.

Неизменно любящий вас брат и друг

Александр Бестужев.

25

24.

Якутск, 1829 апреля 10-го дня.

Любезнейшая матушка!

Я снова озабочен сомнениями, не получая от вас писем две почты сряду. Дороги по сию пору должны были быть нетронуты по всей Сибири, и минувшая почта пришла к нам днём ранее обыкновенного. Пасха на дворе, а со всем тем у нас едва тают науличные грязи, но за то когда рухнут все снега, то в городе надобно будет пробираться вплавь; следственно самый праздник даст много работы и заботы охотникам и невольникам визитов. Благодаря Бога, я теперь избавлен от этой язвы, и могу проводить в халате то время когда все другие во всех углах святой Руси гремят колесами и калошами по грязной мостовой или просто по грязи без мостовой.

Здоровье моё ровно; только что-то грустно душе. Исполняя долг христианина и человека, мыслию прошу у вас отпущения за все огорчения в старину причинённые вам, - равно как и всем в России, волей и неволей, - ведомым делом и неумышленным словом. Я говею на сей неделе и, Богу помогающу, надеюсь душевно поздравить вас с Светлым Воскресением Христовым и сам обновлённый духом. Желая всякого счастия и полного здоровья, есмь покорный ваш сын

Александр Бестужев.

P. S. Полагая что при настоящих духовных моих занятиях «во многом глаголании несть спасения», я на сей раз пожелаю только милым сестрицам моим радостно встретить день Пасхи, и весело, или по крайней мере без тоски, проводить оную. Получили ли от 25-го марта с письмами мой портрет? Прощаясь с вами как грешник и приветствуя вас заранее как причастник, остаюсь неизменно-любящим вас братом.

Александр Бестужев.

Портрет отправлен.

(На обороте: её высокородию милостивой государыне Прасковье Михайловне Бестужевой. В С.-Петербурге, на Васильевский остров, в 14 линии, в доме купца Шильцова.)

26

25.

Якутск, 1829, 25-го апреля.

Любезнейшая матушка!

Сегодня, то-есть 24-го числа, я получил вдруг два письма от вас: одно от 25-го января, другое от 17-го февраля, с приложением 200 р. за которые благодарю душевно, и тем более что я было чувствовал в них немалую надобность. Посылка задержана в Иркутске, за разлитием верховьев Лены, и получится здесь не ранее исхода мая. Что же касается до выговора за редкое писание к читинским братьям, - я не беру его на свои плечи, ибо пишу к ним регулярно через почту, а часто и две сряду. Особенно в этом году каждый почтовый день отправлял к ним послания: получение же зависит не от меня.

К вам я пишу без исключения всякую почту, в доказательство той истины что хотя намерение и благое, но исполнение плохое, и что сердце не всегда хороший оратор. Христосуясь с вами мысленно, я воспоминаю светлую заутреню, которую обыкновенно мы встречали в церкви Академии Художеств; по крайней мере в моём отрочестве. (*)

Праздники провёл особенно грустно, и по сердцу, и по погоде, которая стояла до сих пор одного цвета с моим духом: холодна и ненастна; грязь была не пронездимая, снег таял не падая, и ветер барабанил в кровли и ставни. Только один университет собак лаем своим доказывал что в городе есть жизнь, да якуты, которые считают звон своеручный делом спасительным, забравшись на колокольни, трезвонили от чистого сердца. Здесь колокольни суть единственное увеселение в Пасху.

Ещё узнал я что старухи носят внучков своих под колокола, считая это предохранительным средством от будущих болезней. По крайней мере это не спасло многих детей от настоящих простуд, обыкновенного следствия суеверий. Сию минуту только проглянуло солнце, и барометр даёт слово за хорошую погоду, но кто же верит надписям барометра? Воздух может облегчиться и при худой погоде, или ртуть упасть и в хорошую. Только пора быть ведру на небе и в сердце вашем, любезнейшая матушка.

Будьте здоровы и покойны, вот моя просьба вам и молитва Богу. Лобзаю руку вашу. Покорный и любящий сын

Александр.

(*) См. предисловие к этим письмам.

Любезным сестрицам христианское и братнее объятие.

За Андрея благодарю, он уже здесь; жалко и досадно видеть его в таком виде в печати. (1) Не знаю когда, скрепя сердце, снова за него приняться. Цветы (2) меня ободряют, но это не более как комплименты, и я знаю во сколько сребреников ценить общие похвалы, как и общие побранки. Ныне что-то заленился, но кой-что прозы в походе. Так как всё на меня находит..... (3) то и немецкий язык покоится до нового припадка охоты к нему.

Н. М-е, скажите что я до последней искры памяти не забуду её ко мне приязни, равно как и дружбы её супруга.. (4) Да сохранит Бог здоровье её для малютки. (5) Поклонитесь знакомым и домашним, и если увидите английского моего учителя, то поблагодарите за прежние книги. Получил ли он Алекс. Джонсона? Простите за малопись: долго ждал почты, а теперь нет время. Ваш Александр.

При сём прилагаю два письма к закавказским братьям.

(1) Андрей, князь Переяславский, повесть в стихах.

(2) Северные цветы, альманах издававшийся с 1825 по 1832 бароном А.А. Дельвигом.

(3) Слово неразборчивое.

(4) Наталья Михайловна и муж её Кондратий Фёдорович Рылеевы.

(5) Дочери, Анастасии Рылеевой.

27

26.

Якутск, 1829, апреля 25-го дня.

Павлу Бестужеву в 21 артиллерийскую бригаду.

Христос воскресе!

От сердца поздравляю тебя, милый Павлуша, с украшением сабли твоей орденом. Знаки отличия суть не более как вещи сами по себе, но значительность получают только от заслуг за которые даны, и потому они, как фонари, озаряют достоинства, или виднее делают недостаток оных. Нисколько не сомневаюсь что не случай, но дело доставили тебе эту искру монаршей милости, и потому ты можешь не краснея глядеть в глаза товарищам и не прятать эфеса за фалду пред заслуженными воинами. Как я слышал, ты провёл зиму в Тифлисе, на паркете и коврах, или за канцелярскою оловянною чернильницей, попеременно.

Я, правду сказать, хоть не видал паркетов, но туфли мои прогуливались всю зиму по войлоку, который здесь нужнее ваших шемаханских, и чернильница (хотя и редко) играла у меня не последнюю роль, особенно в почтовые дни. Я, кажется, у тебя спрашивал, не стал ли ты поэтом взглянув на Кавказ, ибо, мне кажется, неучтиво не сделаться им будучи так близко к небу; притом я разделяю классическое мнение, что не видя гор, не ставят и в стихотворцы, и потому не смею бредить рифмами что в молодости моей видел только Пулковскую гору, в юных летах пьяный извозчик вывалил меня на Валдайских; да раз обедал я у князя Юсупова на Воробьёвых горах. С тех же пор хотя и проезжал я много хребтов, но все они, благодаря правительству, так сглажены по дорогам что я уже приехав в Иркутск узнал о переезде через страшные в рассказах горы.

Итак, как видишь, я в этом случае похож на русского объедалу, который, скушав на заклад в закусках приготовленного осетра, - вскричал: «подавайте же осетра!» всё мне кажется мало, а кто виноват? русские герои. Они так приучили нас к большому размеру что и самую природу хотим мы раздвинуть для простора. Для нас, русских, нет ни времени, ни расстояния. Сегодня в Москве, а завтра в Париже, ещё шаг - и в Стамбуле. Думаю что ни один народ так не сближал быстроты дела с быстротой мысли. Хочу по-русски значит могу.

Если ты занимаешься в часы досуга словесностью, то помни, пожалуй, что ранние цветы не всегда бывают красивы и, ради Бога, не делай из пера ремесла: у нас ещё звание сочинителя (с приписью) плохо уважено, и надобно иметь какие-нибудь побочные средства для извинения в писательстве. Штатного автора, правда, хоть и приглашают всюду, если он в моде, но приглашают как саладного мастера к обеду. Monsieur écrit joliment, говорит хозяин, чуть не указывая на него пальцем, и гости, оглядывая автора как заморскую чайку, говорят ага! с видом благосклонности.

Ты, как офицер, не имеешь надобности отпирать рифмами ворот, и если поведение твоё будет без упрёка, а служба без пятна, то они послужат лучшими рекомендателями. Занимайся литературой для своего удовольствия, а не для причуд других. Она добрый друг, но злой барин. Прошу тебя вспомни меня при первом бокале и при первом выстреле, и они верно не минуют цели. Будь счастлив и не забудь не совсем счастливого брата

А. Бестужева.

28

27.

Якутск, 1829, мая 9-го дня.

Любезная матушка!

В день именин старшего брата пишу к вам, и сердечная слеза дрожит на реснице. Было время когда мы весело проводили этот весенний праздник, и весна жизни не грозила ненастьем которое теперь бьёт в мои окна. Слава Богу, премудрость Его сокрыла от наших глаз грядущее, иначе мы тогда не наслаждались бы настоящим и теперь не вспоминали бы минувшего....

Это письмо вероятно застанет вас на отъезде или в дороге в деревню и потому позвольте поговорить о деле. Вы, конечно, уже получили письма, в коих я толковал о предполагаемом мною издании, (*) и потому повторяю просьбу мою чтобы распорядиться насчёт приемки тетрадей и отсылки их в цензуру, чтоб это могло выйти в свет своевременно. Если это состоится, то печатать 2. 000 экземпляров, на петергофской бумаге, в формате Северных Цветов, прозу compacte, стихи с разрядкою.... О корректуре особенно прошу позаботиться, наиболее в сличении с моим писаным текстом; имея свои особые странности в слоге и правописании, не хочу надевать чужих обносков, по пословице: «хоть худо да своё».

На всякий случай, - хоть это и сходно будет с охотником продающим шкуру не убитого медведя, - вот наставление как обходиться с нацией книгопродавцев: кто берёт заранее 300 экземпляров на чистые деньги, сбросить 30 процентов с рубля с публичной цены (она назначится мною после), кто 200, - уступить 25 процентов, кто менее - 20; за комиссию (что делать не ранее как по истечении месяца по выходе) давать 15 процентов. Кредит можно делать только Слёнину и Смирдину, и по их поручительству. Да кроме того, во избежание лишней припечатки экземпляров, заглавный лист напечатать в другой типографии. У нас книжное пиратство в полной силе, и по неволе надобно брать свои меры против хитрости ничем не ограниченной.

(*) Писем этих нет в собрании у нас находящемся и, как кажется, они и не были получены П.М. Бестужевой.

Покидая эти подробности, которые хоть на минуту отвлекли мои мысли от грустных предметов, переходу к важному вступлению и нередко содержанию всесветных разговоров - к погоде. Она у нас отлично дурна. Бурные ветры сменились теперь дождём, но холода стоят постоянно. Лена идёт на прибыль, и потому почта замедлится в пути: апрельская придёт к нам в конце мая, но, как кажется, не найдёт цветов, если не привезёт их сама. Только дикие гуси с криком летят на море чтобы доставить Колымцам единственное пропитание; дивная заботливость Промысла.

Да сохранить Всевышний ваше здоровье, любезнейшая матушка, как хранит он моё. Разрушительный климат здешний начинает только с зубов своё грызенье, впрочем грех жаловаться. Сестриц прошу вас обнять за меня, припомнив и читинских братьев. Петру и Павлу привет, знакомым и домашним поклоны. В мирном на Волховском жилище своём (*) забудьте несчастье как во сне, но только помните без укора любящего вас сына

Александра Бестужева.

[img2]aHR0cHM6Ly9zdW45LTM3LnVzZXJhcGkuY29tL1ZsR1gyOEVfYmxmR0RDTmxKLV9lLTd4TFFPVVMxWFdIcEdmRVJRL2xPWFpKZFVuUXRJLmpwZw[/img2]

Неизвестный фотограф. Церковь Рождества Богородицы в селе Сольцы. Начало ХХ в. Черно-белое фото, фотобумага. 17.7 х 12.7 см. Государственный научно-исследовательский музей архитектуры имени А.В. Щусева.

(*) Имение Бестужевых, Сольцы, куда мать их с сёстрами удалялась каждое лето, было на Волхове, в Новоладожском уезде, в Петербургской губернии.

29

28.

Якутск, 1829, мая 25-го дня.

Открывшаяся Лена принесла на хребте своём вместе со льдами и посылку, за которую благодарю, целуя заботливую руку вашу, любезная матушка. Снуры очень хороши, карпетки весьма полезны. Жаль только что эта почта не привезла о вас весточки и, что ещё печальнее, привезла ужасную весть об убийстве при персидском дворе посланника. Нe говорю уже какую горесть почувствовал я о потере человека, которого приязнью имел счастье пользоваться, но (не) просто как человек, но просто как русский, могу ли не горевать о такой безвременной кончине человека, которому счастье обещало всё в будущем, и который столько обещал отечеству своими познаниями и талантами!

Вот судьба: одного град пуль минует, другой поражён железом в лоне мира, под кровом народных прав и за стенами гостеприимства. Сколько людей завидовали его возвышению, не имея и сотой доли его достоинств, кто позавидует теперь его падению? Молния не свергается на мураву, но на высоту башен и на главы гор. Высь души кажется, манит к себе удар жребия. Доблесть человеческая осуждена гибнуть в цвету, в этом мире один Бог рассыпает плоды её здесь и там. (*)

(*) А. Бестужевым, без сомнения под живым впечатлением печального известия о смерти Грибоедова, была составлена весьма интересная статья: «Знакомство моё с Грибоедовым». Обязательно сообщённая мне Еленой Александровной Бестужевой, она помещена мною в «Отечественных Записках» 1861 года.

Вы кручинитесь, любезнейшая матушка, что, при открывающейся войне, братья-воины будут снова подвержены опасностям. Пример Грибоедова может доказать вам неверность расчёта вероятностей, а милость Провидения, хранившего их доселе, пусть успокоит насчёт будущего. «Что будет то будет, - говорил Хмельницкий, - а будет то, что Бог даст».

Погода у нас стоит зело сумрачная, река играет, то-есть то прибудет, то сбудет, и что страннее всего, до сих пор не одного павозка не приплыло. По лугам, на которых протёк разлив Лены, теперь зеленеет трава, но по суходолам где-где свежую муравку увидишь, кусты чуть распушаются, а деревья наги; сбросив зимние иглы, они не отрастили ещё новых ногтей. Но что значит скучная здешняя весна в сравнении с Туруханском или Колымою, где и в июле месяце в самом городе иногда не протаивают снега, несмотря на то что солнце не вечереет.

Впрочем и здесь ночи, которых образчик мы видели в Петербурге, без тени и свежести. Мудрено ли что чудак поэт Альфиери уехал из Северной Пальмиры на другой день своего прибытия, испугавшись светлости наших ночей и бледности русского неба! Небо здесь ещё бледнее, и месяц обыкновенно виден лежащим роги вверх, что весьма делает его сходным с ладьёю. Впрочем, я пользуюсь здесь соседством большой небесной Медведицы, старой своей знакомки; в хвосте её, по-прежнему, сверкает Полярная Звезда, а порой лучи её сыплются и на бумагу. Что-то дошли ли до вас первые стихи мои? И что с ними, если дошли?

Сестриц прошу перецеловать одну за другою; не пишу особенно по нерасположению духа, вследствие политических новостей. Воображаю печаль почтенной матушки и сестры Александра Сергеевича! (*) В их доме, в Москве, я был как родной, теперь они потеряли единственного!!.. Пожелайте выздоровления старшей тётушке и веселья обеим. Кат. Мих. моё почтение, Ник. Серг. вдвое, всем меня помнящим привет. Мне самому - ваше благословение.

Сын ваш Александр.

(*) Грибоедова.

P. S. Все сказанные вами письма получил.

30

29.

Иркутск, 1829 года, 27-го июля.

Любезные братья Михаил и Николай!

Бог велик, и государь милостив. Оба услышали мои мольбы, я солдат и лечу к стенам Эрзерума.

Путь мой верхом по берегам Лены был труден и опасен, редкий день проходил без приключений, но каждый час сближает меня с битвами за правое дело, и я благословляю судьбу.

Мужайтесь, уповая на Бога. Желайте мне заслужить царское великодушие. Обнимаю вас последний раз в Сибири, будьте теперь здоровы и всегда счастливы. Душою брат и друг

ваш Александр.

P. S. При сём посылаю 3½ аршина сукна серого. Одни рукавицы и одни перчатки с берегов Лены. Также куртку нанковую, подбитую летягами, и сто рублей на мелкие расходы.

Я вне себя от радости что увижусь с братьями1. Неужели и с вами не увижусь я?2 Дай Боже, по крайней мере, чтобы дух мой с кровавого поля узрел вас счастливыми.

1 Петром и Павлом.

2 Судьба не сулила Александру Бестужеву видеться с «друзьями души его», как он называл своих братьев Николая и Михаила.

———

Александру Бестужеву крепко стосковалось в Якутске. Жажда деятельности мучила его невыразимо. Занятия кабинетные, при невозможности с кем бы то ни было поделиться результатами своих трудов, не могли, конечно, удовлетворить этого человека....

И вот он решается, хоть чрез тернистый, полный опасностей боевой путь Кавказской жизни, но добиться в конце концов свободы, или, по крайней мере, возможности иметь больший простор для деятельности.... Всеподданнейшее прошение Бестужева о переводе его на Кавказ, написанное горячо, было услышано.

29-го июня 1829 года он прибыл в Иркутск. 4-го июля того же года, вместе с Толстым, одним из товарищей его несчастия, также переведённым на Кавказ, выехал он из столицы Восточной Сибири. Ровно через месяц оба изгнанника прибыли на Кавказ и немедленно приняли участие в экспедициях против горцев....

Но мы ещё, быть может, увидимся с А. Бестужевым на Кавказе, в другом его собрании писем, также ещё неизданных и приготовляемых нами к печати.

Page:   1 2 3

You are here » © Nikita A. Kirsanov 📜 «The Decembrists» » Из эпистолярного наследия декабристов. » Письма А.А. Бестужева к родным из Якутска (1827-1829).