© НИКИТА КИРСАНОВ

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » © НИКИТА КИРСАНОВ » «А было всё так…» » Записки декабриста Михаила Александровича Бестужева.


Записки декабриста Михаила Александровича Бестужева.

Сообщений 1 страница 10 из 16

1

Записки декабриста Михаила Александровича Бестужева

Лишенные возможности быть существенно полезными обществу, мы жили в абстрактном мире... Мы поглощали с ненасытною жаждою все, что мир духовный творил, и мы были умны теоретически!..Я предугадал, что с подобной системой занятий можно легко сойти с ума. Я начал умственные занятия перемешивать с занятиями более практическими, материальными; я изучил более шести языков, я был попеременно портной, сапожник, переплетчик, слесарь, кузнец, лудильщик, шорник и ювелир.

М.А. Бестужев

Михаил Александрович Бестужев (1800-1871) - один из четырех братьев, принявших участие в декабристском движении. Он был третьим сыном отставного артиллерийского офицера, писателя Александра Феодосиевича Бестужева, женатого на женщине простого происхождения Прасковье Михайловне. Его старший брат Николай - ученый и художник, оставивший нам портретную галерею декабристов и их жен, последовавших за мужьями-каторжниками в Сибирь, его второй брат Александр - прославленный беллетрист, писавший под псевдонимом Марлинский, его младший брат Петр, совсем юный, вышел вместе со старшими братьями на Сенатскую площадь, был приговорен к разжалованию в солдаты, сражался на Кавказе и был ранен, умер молодым в психиатрической больнице Всех Скорбящих.

Михаил Александрович, как и все братья Бестужевы; воспитывался в Морском корпусе. В двенадцать лет - он гардемарин, в четырнадцать - мичман, в семнадцать - лейтенант. В марте 1825 года он переводится в Московский полк в чине поручика, затем командует фузилерною (мушкетерскою) ротой. За несколько месяцев до 14 декабря стал членом Северного общества.

Он одним из первых пришел во главе Московского полка на Сенатскую площадь, он отдал команду стрелять по Милорадовичу, он пытался построить на льду Невы рассыпанных под ударами дворцовых пушек солдат и повести их на Петропавловскую крепость. Этому помешал лед, взорванный снарядами, ломающийся, уходящий из-под ног.

«Картечь догоняла лучше, нежели лошади, и составленный нами взвод рассеялся. Мертвые тела солдат и народа валились и валились на каждом шагу; солдаты забегали в дома, стучались в ворота, старались спрятаться между выступами цоколей, но картечь прыгала от стен в стены и не щадила ни одного закоулка», - так описал это событие Николай Александрович Бестужев.

Братьев заключили в один, Алексеевский, равелин Петропавловской крепости. Михаил Александрович был потрясен странным совпадением: «Мне показалось роковым совпадением четырнадцатого номера моего гроба с четырнадцатым днем декабря».

Он был осужден на двадцать лет каторжных работ в Сибири, а затем на вечное там поселение.

Мужественно держался он на Сенатской, отважно на допросах, смело и гордо в Сибири. В предисловии к первому изданию воспоминаний братьев Бестужевых (Петроград, издательство «Огни», 1917) редактор издания П.Е. Щеголев очень точно сказал:

«Долголетняя каторга и ссылка не могли пройти бесследно для декабристов, вынесших кару. И многие из них испытали сильные перемены в своей духовной личности. Тускнело политическое миросозерцание, увядал радикализм мысли и настроения, дух возмущения и негодования уступал свое место духу покорности и смирения. В борьбе за физическое существование приходилось допускать житейские компромиссы. Но будет неправ тот, кто бросит в них камень. И если бы упрек обращен был им лично, они могли бы только сослаться на то, что среди них были такие люди, как И.И. Горбачевский или М.А. Бестужев. Александр Бестужев сказал, что помирился бы с человечеством тот, кто узнал бы его брата Николая; в измененной редакции эти слова применимы и к Михаилу Бестужеву; всякий, узнавший его, не стал бы говорить плохо о декабристах!»

Тринадцатого декабря 1827 года из Шлиссельбургской крепости Михаил Александрович Бестужев привезен в Читинский каземат. 13 лет каторги, длительное поселение в Селенгинске не сломили его духа. Постоянный труд, забота о людях, чтение, общение с Людьми скрашивали нелегкое существование. В 1844 году мать братьев Бестужевых, Прасковья Михайловна, продала имение и попыталась добиться разрешения ехать с дочерьми за Байкал. Ходатайство ее отклонили, и лишь после смерти матери в 1847 году сестрам разрешено было выехать в Сибирь, причём у них, как раньше у жен декабристов, была взята подписка о том, что они лишаются всех прав, как и сами, «государственные преступники».

В Ново-Селенгинске Михаил Александрович Бестужев женился на дочери есаула Селиванова Марии Николаевне, и, когда ему после амнистии 1856 года было разрешено вернуться, он не покинул Сибири. Лишь через одиннадцать лет, уже после смерти Марий Николаевны и за четыре года до собственной смерти, переехал он в Москву. В 1871 году Михаил Александровича Бестужева не стало.

Свои «Записки» он начал писать поздно, уже в старости, и, к сожалению нашему, не успел завершить труд. К сожалению, ибо даже отрывки, небольшие рассказы о людях и событиях написаны так свежо, выпукло, что они - лучший памятник мужеству и цельности всей этой необыкновенной семьи.

«Читая их, - пишет в цитированном уже предисловии к петроградскому изданию «Записок» П.Е. Щеголев, - просто не веришь тому, что их писал человек за шестьдесят лет, человек, отбывший и заключение в крепости, и каторгу, и ссылку. Кажется, наоборот, что все это записывалось на другой день после свершения: от такого впечатления не отделываешься, например, после чтения рассказа о событиях 14 декабря. И не потому так думаешь, что поражаешься какой-либо чрезмерной точностью воспоминаний, обилием фактических деталей!.. Дело не в том, что эти воспоминания писаны стариком, трудно поверить вот почему: слишком много в них юношеского пыла и задора! Страстность и горячность - чисто юношеские; ненависть к деспотизму в юноше Бестужеве вряд ли была красочнее, чем в старике. Радикализм настроения и мысли в воспоминаниях Бестужева отличаются как раз теми особенностями, которые неразрывно связаны с ним в юности: наивностью и свежестью. Жар юности Михаил Бестужев донес до своей могилы нерастраченным».

Надо сказать, что если записки, прочитанные Вами в предыдущих главах, давали большой фактический материал, то страницы, которые предстоит вам прочесть, наполнены романтическим жаром души при наличии в то же самое время и фактов и подробностей сибирской эпопеи декабристов.

Мы публикуем «Записки Михаила Александровича Бестужева» по изданию «Воспоминания братьев Бестужевых», Москва, издательство Академии наук СССР, 1957 г., серия «Литературные памятники».

2

*  *  *

Около половины сентября 1827 года нас четверых - Барятинского, Горбачевского, меня и брата - свели вместе, заковали в ножные железа и с фельдъегерем отправили в Сибирь.

Радость наша, когда мы увидели свет божий и могли свободно говорить, была так велика, что мы превратились в ребят: мы болтали без умолку, обнимались, смеялись и готовы были делать разные глупости. Это состояние духа не оставляло долго нас в дороге, так что те, кто нас видел, почитали сумасшедшими, и это мнимое наше несчастье было передано нашим товарищам, ехавшим вслед за нами.

Фельдъегерь, везший нас (Чернов), был существо гнусное, который из корыстолюбия, чтоб не отдавать прогонов, где их у него требовали или где он подозревал, что их потребуют, загонял лошадей, - а вы знаете, загнать курьерских лошадей нелегко, и для этого он гнал и в хвост, и в голову, и часто наша жизнь висела на волоске. Припомните, что мы отправились в самую распутицу, по сквернейшей Ярославской дороге, мощенной бревнами, истомленные тюремной жизнью и едва держась на тряской тележке, и притом закованные. Кормил он нас одним молоком и простоквашей, нигде не останавливался для отдыха, так что мы, наконец, потребовали от него, чтоб он нам показал инструкцию, и ежели в ней нет ему положительного приказания убить нас, то мы будем на него жаловаться в первом городе. Он присмирел, дал нам временный отдых, тем более, что у некоторых из нас, особенно у меня, не имеющего и доселе способности спать дорогой, начали показываться признаки белой горячки. Но его кротость продолжалась недолго: снова он начал неистовствовать и трижды чуть не раздробил нас вдребезги.

Не доезжая до Тобольска, не помню, в каком городе, нас ожидал сенатор Куракин, имевший, по его словам, приятное поручение узнать о наших нуждах, не имеем ли жалоб, не желаем ли о чем просить его. Когда мы объявили, что ни в чем не нуждаемся, ни на кого не жалуемся, ничего не хотим просить у него, - я объявил просто, без всякой просьбы, что кузнец в Шлиссельбурге второпях заковал мои ноги впереверт, что железа растерли мне ноги и я не могу ходить.

- Чего же вы хотите? - спросил он с удивлением.

- Как чего, ваше сиятельство? Чтобы вы приказали меня заковать, как следует: это должен бы сделать наш фельдъегерь, но он не хотел.

- Извините, я этого сделать не могу, - ответил он, вежливо кланяясь...

Мы прискакали в Тобольск в 12-й день, грязные, разбитые и едва не убитые на Суксунском спуске в Томской губернии. Наш фельдъегерь, по обычаю, саблею наголо до того избил эфесом ямщика, что, когда лошади подскакали к спуску в 1 1/2 с лишком версты и он, в ужасе ухватившись за ямщика, закричал: «Держи!», - ямщик, бросив ему вожжи, ответил: «Ну, барин, ваше благородие, теперь держи сам!» Фельдъегерь схватил вожжи, направил коней на первую к нему повозку Барятинского, спускавшуюся шагом. Брат Николай, сидевший с ним, тщетно кричал ему, что он всех погубит: фельдъегерь, как утопающий, хватался за соломинку. Вся тройка буквально вскочила в тележку Барятинского, который едва успел броситься на свою коренную и тем едва спасся от неминуемом смерти. Вся масса шести сцепившихся коней, бесясь и обрывая упряжь, спускалась кучею на телегу Горбачевского, кони которого в испуге шарахнулись, понесли под гору и, задев за мою телегу, опрокинули ее. Я, падая, повис своими железами на задней оси, а кони, испуганные падением телеги, понесли в свою очередь и повлекли меня, как Гектора за колесницей Ахиллеса.

Спасением от неминуемой смерти я обязан был только тем, что упавший ямщик, переломив правую руку в двух местах, не мог уже ее высвободить от запутавшихся около нее вожжей и, тащась под колесом, затянул левую вожжу коренной так сильно, что, притянув ее голову к самой оглобле, принудил ее заворотить поперек дороги и упереться в скалу, где пролегала дорога. Изнемогая от боли, я не мог шевельнуться, а между тем с ужасом видел, как масса сцепившихся лошадей повозок брата Николая и Барятинского катится на меня. И эта масса точно на меня надвинулась: поперек дороги стоявшая моя повозка их остановила, и взбешенные кони неистово били надо мной. Три раза острые шипы подков коренной задевали мою голову, но только один раз пробили череп: два удара я получил вскользь и только сорвало кожу. Брат Николай бросился и с опасностью быть смятым в свою очередь кое-как меня вытащил из-под копыт лошадей.

Повозка же Горбачевского мчалась с такой быстротой, что на повороте, встретив воз с сеном, быстро повернув, выбросила далеко в сторону его, двух сидевших с ним жандармов и ямщика. Горбачевский страшно разбил все лицо, ямщик переломил руку, и один из двух жандармов, переломив крестец, умер на дороге. Пешком, изломанные и окровавленные, мы кое-как добрались до деревни, где благодаря брату Николаю, уцелевшему в этой катастрофе, все раненые получили первую помощь, какую возможно было получить при содействии сострадательных поселян. Наш фельдъегерь под влиянием недавнего ужаса поклялся нам перед образом, что будет смирнее - и точно, сдержал свое слово... целых два дня, - а потом началось повторение тех же сцен. По приезде в Тобольск, когда он проведал, что губернатор лично опрашивает проезжающих государственных преступников: не имеют ли они претензий? - этот презренный опричник не постыдился на коленях выпрашивать нашего прощения - и мы простили ему.

В Тобольске, как в мирной пристани, мы надеялись хоть отдохнуть от мучительной дороги, а главное, надеялись сходить в баню, чтоб переменить грязное белье, которое мы не имели времени переменить дорогой, а нижнее - не имея возможности по причине наглухо заклепанных желез. На м вышло милостивое разрешение. Мы собрались - и вдруг неожиданно нас посадили на тележки и отправили далее. Наши блестящие мечты рассыпались прахом. По-прежнему грязные, изможденные, мы отправились в бесконечную даль, и даже мне, умолявшему, чтоб по крайней мере меня перековали, отказали в просьбе и обрекли ига нестерпимые мучения. Что же было причиною такого неожиданного скорого отправления? Прибытие следующей партии наших товарищей в Тобольск и страх, чтоб следующая за нами партия нас не опередила!!! О, бюрократическая Россия! Тебя готовы загнать, погубить чиновники, только бы не нарушить нумерацию: 1, 2, 3, 4 и так далее...

До Иркутска был назначен в наши провожатые квартальный офицер Орел и два жандарма, уцелевшие от роковой катастрофы. Этот Орел был мокрая курица, человек добрый и ленивый, личность, совершенно противоположная фельдъегерю Чернову. Мы ехали, как хотели мы: останавливались гам, где мы хотели и сколько хотели. В этот переезд мы несколько отдохнули и поправились здоровьем. По прибытии нас поместили в острог, обширное каменное здание. Губернатор Цейдлер, человек благородный, нас посетил и постарался не словом, а делом исполнять все наши просьбы. Нас расковали, сводили в баню и доставили случай даже прочитать некоторые газеты. После претерпенных лишений это было истинное наслаждение. Но то наслаждение, которое он по своей доброте доставил нам с братом Николаем, я никогда не забуду.

Ввечеру в последний день перед нашим отправлением из Иркутска он пришел к нам и объявил по секрету, что брата Александра привезли и что он дозволяет эту последнюю ночь провести вместе с ним. О, какая ночь! Мы увидели его с Матвеем Ивановичем Муравьевым. Их везли из Шлиссельбурга, куда поместили временно до собрания полной партии. Брат описывал нам свою жизнь в крепости Фортславе. Им было не худо потому только, что там не было такого богоугодного заведения, вроде Алексеевского равелина или Шлиссельбурга, почему они все могли быть вместе и делить горе вместе. О Шлиссельбурге он воспоминал с ужасом, проведши там только два дня, и когда мы ему рассказали все ужасы нашего положения, то он, перекрестившись, сказал: «Благодарю тебя, Создатель, что ты меня избавил от этого: я бы со своим характером непременно сошел с ума». Перед рассветом мы простились, Он выпросил у меня на память немецкую библию и мне дал «Parnasso itaüano». Прощальный поцелуй был последний в этом мире.

Был декабрь 1827 года, Ангара катила страшную шугу. Сообщение через Байкал было невозможно, и нас отправили в Читу кругоморскою дорогою, верхом. Провожатым нашим был квартальный офицер Петров, прекурьезнейшее существо. Это был олицетворенная доброта в рамке непроходимой глупости. Ежели прибавить, что эту рамку обвивал хмель в самых затейливых уборах, - вы будете иметь схожий портрет с оригиналом. Много нам было с ним смеху и горя.

VI. Чита и Петровск

1

Накануне 14 декабря 1827 года мы прибыли в Читу. Нас поместили в небольшой домик, отдельно стоящий от главного каземата. Этот домик с другим, далеко от него отстоящим, который назывался «Дьячковским казематом», оба служили как бы лазаретом, куда удалялись из большого каземата, чтоб уединиться и несколько отдохнуть от шума и гама, вечно царствующего в общем каземате. В нем мы нашли Волконского, Вадковского, Вольфа, Абрамова и других и здесь же свиделись с К.П. Торсоном, нашим другом. Он познакомил нас (т. е. меня с братом) с тюремными законами, образом жизни, С отличительными лицами заключенных, а главное; с их замыслами, и таким образом приуготовил нас к принятию крещения и принятию на рамена свои креста. Коменданта, генерал-майора Лепарского, в Чите не было: он ездил в Нерчинские заводы производить следствие и расстреливать Сухинова (члена тайного Южного общества) и его сообщников по делу затеянного бунта. За его отсутствием временно управляли поручик Розенберг и капитан инвалидной роты, нас караулившей, П.И. Степанов.

Выбор в тюремщики человека, по мнению начальства, надежного и который буквально всегда исполнит его волю, - этот выбор, говорю я, оправдался в лице Лепарского. Он был известен потому только, что когда-то в польскую войну сумел огромную партию конфедератов, его соотчичей, довести до места заключения под весьма малым конвоем. Это обстоятельство дало ему большую цену в глазах начальства. Под генеральскою звездою билось благородное сердце. Этому обстоятельству мы обязаны, что остались живы и выиграли, приобретя доброго, умного, снисходительного тюремщика, а что еще важнее - законника, сумевшего в продолжение всего своего долгого управления помирить букву закона, т. е. строгой инструкции, с обязанностью честного и доброго человека. Вам, вероятно, кажется странным: для чего лицам, осужденным по законам в каторжную работу, следовательно, долженствующим быть разосланным по заводам, - этим лицам строят казематы, назначают коменданта, его огромный штат, канцелярии и проч. Опасались общего бунта всей Восточной Сибири.

Когда генерал-губернатор Лавинский был в Петербурге, - а это было как раз по окончании нашего дела, - то государь спросил его, ручается ли он за безопасность края, когда нас разместят по заводам?

- Я не могу ручаться, ваше величество, - отвечал Лавинский, - когда каждый завод разъединен от других и каждый имеет отдельное управление.

- Так как же ты полагаешь?

- Я полагаю, ваше величество, лучше их всех соединить вместе: тогда над ними можно иметь лучше надзор.

Эта-то конференция и была зародышем мысли о заключении нас всех в одну общую тюрьму. Но тут невидимо был перст Божий, внушивший Лавинскому подобный совет. Если бы мы были разосланы по заводам, как гласил закон и как уже было поступлено с семью из наших товарищей, то не прошло бы и десяти лет, как мы бы все, наверно, погибли, как Сухинов, или пали бы морально под гнетом нужд и лишений, погибли бы под гнетом мук со стороны ближайших приставников наших, коих история уже начиналась с нашими первыми семью нерчинскими мучениками, или, наконец, сошли с ума от скуки и мучений. Каземат нас соединил вместе, дал нам опору друг в друге и, наконец, через наших ангелов-спасителей, дам, соединил нас с тем миром, от которого навсегда мы были оторваны политической смертью, соединил нас с родными, дал нам охоту жить, чтоб не убивать любящих нас и любимых нами, наконец, дал нам материальные средства к существованию и доставил моральную пищу для духовной нашей жизни. Каземат дал нам политическое существование за пределами политической смерти...

Чтобы познакомить вас с тем, что нас ожидало в заводах, я вам скажу два слова о горькой участи семи первых наших товарищей, отправленных в Нерчинские заводы. Это были Волконский, Трубецкой, Оболенский, Артамон, Муравьев, Якубович и двое братьев Борисовых.

Бурнашев, начальник Нерчинских заводов, истый заплечный мастер, назначил их в ближайший завод от своей резиденции с повелением содержать их наистрожайшим образом. Подчиненные знали своего владыку и постарались угодить ему. Всех семерых заперли в темную, грязную, вонючую конуру, где они не только не могли двигаться, но даже должны были спать в три яруса от недостатка помещения. Постоянные жильцы всех тюрем в нашей матушке России, эти три рода насекомых, питающихся кровью и плотью несчастных заключенников, буквально покрывали их с головы до ног, мучили их днем и ночью, лишали сна, лишали сил, необходимых для тяжелой работы в глубоких рудниках, так что они, промыслив скипидару, натирали им все тело, и несмотря на то, что их тело горело как в огне, что их кожа сходила лоскутками, голодные тунеядцы не оставляли своих жертв. О их пище, о их жизни, о грубом унизительном обращении с ними - я уже не говорю: вы должны отгадать, что все было в совершенной гармонии.

В заключение приведу только сетования этого заплечного мастера Бурнашева: «Черт побери! - повторял он: - какие глупые инструкции дают нашему брату: содержать строго и беречь их здоровье! Без этого смешного прибавления я бы выполнил, как должно, инструкцию и в полгода вывел бы их всех в расход!»

Лепарский, объезжая заводы, чтобы выбрать местность для постройки главного каземата, был их ангелом-избавителем: он их присоединил к читинским собратам, и они прибыли туда за несколько недель перед нашим приездом.

Еще до прибытия Лепарского горное ведомство, вероятно, по указанию Бурнашева, выбрало уже эту местность в Акатуевском заводе - и начались постройки; но комендант не согласился строить каземат в таком страшном и нездоровом месте. Это была глубокая яма, окруженная со всех сторон горами. Там только достроили небольшое помещение, где умер впоследствии Лунин за письмо к сестре и окончательно за брошюру на английском языке, напечатанную за границей. Лепарский выбрал Петровский Завод, и в выборе его много участвовало его доброе сердце. Местоположение хорошее, и самая позиция его на трактовых путях уже много сделала для нас пользы. Жаль, что он, осматривая местность с горы, где потом просил похоронить себя, обманулся привлекательною зеленью луга: тут велел строить, - а этот предательский луг оказался болотом.

Через несколько дней нас перевели в большой каземат, а вскоре собрались из разных крепостей, где мы все содержались в ожидании помещения в Чите, все назначенные сентенциею в каторжную работу. Вам, может быть, будет интересно узнать список всех осужденных, из коих помещенных в каземате я отмечу крестиком.

Северного общества

Рылеев

Кн. Трубецкой +

Кн. Оболенский +

Ник. Муравьев +

Каховский

Кн. Шепин-Ростовский +

Алекс. Бестужев

Мих. Бестужев +

Панов +

Сутгоф +

М. Кюхельбекер 2-й +

Арбузов +

Ник. Бестужев +

Ив. Пущин +

Кн. Одоевский +

Якубович +

Цебриков

Репин +

Алекс. Муравьев +

Якушкин +

Фон-Визин +

Кн. Шаховской

Лунин +

Муханов +

Митьков +

Завалишин 1-й +

Батенков +

Бар. Штейнгель +

Торсон +

Кн. Голицын

Беляев 1-й +

Беляев 2-й +

Дивов

Петр Бестужев

Свистунов +

Анненков +

Кривцов +

Алек. Муравьев 2-й +

Нарышкин +

Фон-дер-Бриген +

Пущин, пионер

Бодиско 1-й

Кюхельбекер 1-й, Вильгельм

Мусин-Пушкин

Акулов

Вишневский

Бодиско 2-й

Горский

Граф Коновницын

Оржицкий

Кожевников

Фохт

Лаппа

Назимов Мих. Алекс.

Бар. Розен +

Глебов +

Андреев

Толстой

Граф Чернышев +

Чижов

Ник. Тургенев

Южного общества

Пестель

Серг. Муравьев-Апостол

Мих. Бестужев-Рюмин

Мат. И. Муравьев-Апостол

Кн. Сер. Волконский +

Давыдов +

Кн. Барятинский +

Поджио, Алек. +

Артам. Муравьев +

Повало-Швейковский +

Вадковский +

Тизенгаузен +

Враницкий

Крюков 1-й +

Фаленберг +

Лорер +

Краснокутский

Лихарев +

Вольф +

Крюков 2-й +

Иос. Поджио +

Абрамов +

Норов

Янтальцев +

Ивашев +

Басаргин +

Корнилович +

Бобрищев-Пушкин 1-й +

Бобрищев-Пушкин 2-й

Заикин

Абрамов 2-й +

Загорецкий +

Поливанов

Барон Черкасов +

Фохт

Граф Булгари

А.П. Юшневский

Общества Соединенных Славян

Борисов 1-й +

Борисов 2-й +

Спиридов +

Горбачевский +

Бечаснов +

Пестов +

Андреевич +

Люблинский +

Тютчев +

Громницкий +

Киреев +

Фурман

Веденяпин 1-й

Веденяпин 2-й

Шимков +

Мозган +

Иванов +

Фролов +

Мозалевский +

Лисовский +

Выгодовский +

Берстель

Шахирев

Игельстром и Вегелин - пионерные офицеры 1-й Армии, осужденные за бунт при присяге, и поляк Рукевич, близкий их знакомый. Они шли по канату и прибыли, когда мы еще были в Чите.

Потом после привезенные:

Барон Соловьев - после смерти Сухинова из Нерчинска.

Завалишин 2-й - после его каверз в Нерчинских заводах по просьбе старшего брата.

Колесников, Таптиков, Дружинин - после доноса Завалишина 2-го.

Кучевский - по каким-то соображениям Лепарского. Поляк Сосинович - слепец - после бунта 1830 года.

Итого восемьдесят два живых существа, втиснутых в небольшом деревянном здании, разделенном на четыре неравные отделения, потому что во внутренности была отделена довольно большая часть для коридора и так называемой столовой, где мы обедали.

Наше отделение было самое маленькое, а в нем все-таки затискались 8 человек: я с братом, Юшневский, Трубецкой, Якубович, двое Борисовых и Давыдов. Но как, боже ты мой, как прочие могли разместиться? Я теперь, припоминая прошедшее, часто думаю, что это был какой-то бестолковый сон, кошмар... Читать или чем бы то ни было заниматься не было никакой возможности, особенно нам с братом, или тем, кто провел годину в гробовом безмолвии богоугодных заведений: постоянный грохот цепей, топот снующих взад и вперед существ, споры, прения, рассказы о заключении, о допросах, обвинения и объяснения, - одним словом, кипучий водоворот, клокочущий неумолчно и мечущий брызгами жизни. Да и читать первое время было нечего: из малой толики тогда существующих периодических газет и журналов комендантом Лепарским получался только «Телеграф»' и «Инвалид», которые он под большим секретом давал нам через доверенных офицеров; но и те перестал сообщать после того номера «Инвалида», в котором помещено было стихотворение Жуковского на смерть Марии Федоровны и где каждая строфа кончалась известным повторением:

Благодарим, благодарим - и проч.

* * *

И которую мы пропели и повторяли общим хором: «Благодарим, благодарим, что ты отправилась к своим (at patres).

Ели мы прескверно - не потому, что не имели способов иметь хороший стол (т. е., по крайней мере, съедобный), так как три наши дамы - княгиня Трубецкая, княгиня Волконская и Муравьева, бывшая графиня Чернышева, - не щадили ничего, что было в их силах и в границах возможности, но потому, что негде и некому было приготовлять нам пищу. От казны кормовых мы получали по 3 коп. асе. и муку - 2 к. в день на каждого, т. е. законное положение каторжников. По положению варить к печь мы должны были сами, а кухни еще не выстроили, и потому кушанье варилось по подряду у горного начальника Читы Смолянинова (на дочери которого впоследствии женился Дмитрий Завалишин), варилось, где и как попало не потому, чтобы он этого хотел, но потому, что не мог лучше делать по неимению средств в такой бедной, ничтожной деревушке, как Чита, а главное, по неимению посуды и удобного помещения. Зато мы утоляли голод чаем, чего у нас было в изобилии, потому что это зависело единственно от денег.

В этот период нашего хаотического существования брата Николая занимала душевная его мысль, запавшая в его душу с тех пор, как он посвятил себя морю. Эта заветная мысль, преследовавшая его до последней минуты жизни, была - упрощение хронометров. Следя за развитием мореплавания, он с прискорбием видел, что год от году крушение кораблей умножается, и главною причиною крушений была Почти всегда неверность определения пункта корабля в критический момент крушения от неимения хронометра, который по дороговизне был доступен только богачам. Он замыслил упростить его и сделать всем доступным. Светская жизнь и служебные обязанности отвлекали его от опытов осуществить свою идею. Теперь время было вдоволь, но недоставало средств.

Ободренный примером Загорецкого, который с помощью одного ножика и пилочки соорудил стенные часы из кастрюль и картона еще до нашего прибытия, добыл всякими неправдами тоже нож и маленький подпилок, потому что нам запрещены были все орудия, наносящие смерть, вследствии чего нам не давали ни ножей, ни вилок, даже кончики щипцов были обломаны. Он начал с устройства токарного станка, необходимого для устройства часов. С такими ничтожными средствами посреди бесчисленных лишений и препятствий от праздных и любопытных зрителей он сделал часы, соответственные его идее, и подарил их à m-me Mouravieff в благодарность за ее внимание к его труду, в благодарность за выписку полного часового инструмента даже без его ведома. Комендант Лепарский, сочувствуя делу и ослабляя постепенно строгую инструкцию, позволил брату Николаю пользоваться инструментами.

3

2

Настало время нашего переселения из Читы в Петровск. Получены известия, что полуказарма уже почти готова; другая половина определена была под сад... Мы выступили из Читы в двух отрядах: первый под начальством плац-майора Лепарского (племянника коменданта), второй под личным начальством самого Лепарского 1830 года августа 7 числа в ненастную погоду. Мы запаслись записными книжками, карандашами и перьями для записывания впечатлений, - и все книги и бумаги пришли в Петровск безукоризненно чистыми. Делая каждый день переход в 30 и более верст пешком, нам оставалось едва столько времени, чтобы поесть, отдохнуть и, полюбовавшись природою, спешить поскорей уснуть, чтоб с рассветом готовиться в новый путь. Я бы хотел, чтоб рецензенты, так строго судившие брата Александра, не в наказание, а хотя для того, чтобы быть справедливыми в их суждениях, - хотел бы, чтобы они сами испытали, как брат Александр (каково), писать после 40-верстного перехода с голодным желудком, в дождь, на бивуаке, под буркой, как ему часто приводилось.

M-mes Розен и Юшневская обрадовали мужей своим прибытием почти на полдороге. Наконец после 46 дней, проведенных в пути, в 21-й переход мы прибыли в Петровск. Нас ввели на обширный двор. Мы побежали осмотреть будущие наши жилища и возвратились назад с грустью 6 душе. В Чите нам было жутко: мы жили там как селедки в бочонке; но все-таки по-человечески: здесь нас обрекали, как скотов, жить в мрачных стойлах... Каземат состоял из 12 отделений по 5 и 6 отдельных комнат и общего коридора, из которого проникал какой-то мрачный полусвет чрез небольшое окно над дверью. Наши дамы подняли в письмах такую тревогу в Петербурге, что, наконец, разрешено (было) прорубить окна на улицу в каждом нумере. Но какие это были окна! Многие из нас, в том числе и ваш покорнейший слуга, расстроили и чуть човсе не потеряли зрение.

Я позабыл вам сказать, что за несколько месяцев до отправления в Читу милостивым манифестом с нас сняли железа, т. е. нас избавили от телесного наказания.

Манифестом, объявленным еще при чтении сентенции, вечная ссылка в каторжную работу уменьшена на 20 лет; собственно, простых ссыльных не политических, более чем на 20 лет никогда не осуждали: после 20-летней работы они поступали на поселение. Нам с братом особенно не посчастливилось: мы помещены были во второй разряд с головы, т. е. на 20 лет; манифест в Чите убавлял двум разрядам по 5 лет работы; нас (вероятно, по ошибке) произвели в 1-й разряд и поставили с конца последними, т. е. перенесли грань разрядов на две строки, и за это мы просидели вместо 10-15 тяжких годов.

Нас поместили по нумерам - где по одному, где по два человека. Эта неизбежная мера, по недостатку помещения, не менее того была причиною некоторого рода негодования на коменданта. Всем хотелось иметь особый уголок: так всем надоела казарменная общая жизнь, лишающая возможности заниматься. Все осыпали коменданта упреками, иногда очень жесткими, и он с обычною добротою снисходил вспыльчивой щекотливости затворников.

Иногда говорил: «Позвольте, мне теперь некогда; приходите лучше ко мне; мы затворим двери, и тогда браните меня, сколько вам угодно». Добрый старикашка! Мы его звали: не могу, потому что все ответы его на просьбы начинались этой фразою, но почти всегда кончались тем, что он соглашался. Но согласие он давал после долгой комбинации (его фраза) с инструкцией или с законами, которые он расправлял и прилаживал на ложе Прокруста.

По мере того как разъезжались наши товарищи, осужденные на меньшие сроки, нам становилось просторнее: все бросались на занятия, соответствующие склонностям каждого. Строгие меры мало-помалу ослабляли: тюремщики наши убедились, что мы их бережем для собственной же выгоды, и смотрели сквозь пальцы на все вольности, которые росли довольно быстро, хотя в строгой последовательности. У нас завелись перья, чернила, бумага; книг уже было вдоволь, журналов и газет даже слишком.

Завелись литературные вечера, ученые лекции и диспуты. Дамам еще не позволено было жить в своих домах, да и дома не у всех были выстроены, следовательно, они жили с мужьями в общем с нами каземате и оживляли своим присутствием однообразие нашей тюремной жизни. Явилась мода читать в их присутствии, при собрании близкого кружка, образовавшегося около каждого женатого семейства, литературные произведения не слишком серьезного содержания, и то была самая цветущая эпоха стихотворений, повестей, рассказов и мемуаров. Тогда были написаны те повести, которые недавно напечатаны с именем брата Николая, и многие другие, уничтоженные при периодических мерах строгости или при других обстоятельствах. Тогда же был написан мною целый ряд морских повестей, из коих самые лучшие были сожжены Мухановым при домовом обыске полиции на поселении по доносу одного чиновника. Все они были отданы ему, как многие сочинения брата Николая, для напечатания, и все посвящены были брату Александру. Черновые мы сохранять боялись от казематских обысков, и так все они погрузились в Лету. У меня теперь сохранились черновые трех повестей, отданные при отъезде на поселение Торсону; но они уже потеряли цену современного колорита.

Брат Николай, уже значительно разбогатевший инструментами всякого рода, продолжал механические занятия, и, наконец, многие, а в том числе и я, набивши оскомину от чтения и письма, последовали его примеру. В моих бумагах сохранился внутренний вид наших казематских комнат. В одном из них, именно брата Николая, можно видеть, как мы ухитрялись, чтоб воспользоваться малою толикою света, проникавшего к нам через скважину, которая у нас называлась окном. Такие подмостки устраивали все, кому нужен был свет и кому дорого было зрение. Под руководством брата мы сделались искусными слесарями и золотых дел мастерами, токарями и литейщиками. Я попеременно переходил от одного мастерства к другому и изучил под руководством и других товарищей и даже простых заводских мастеров различные мастерства, как-то: портняжное, сапожное, башмачное, кузнечное, слесарное, токарное, переплетное, картонажное и золотых дел мастерство. Мы делали и посылали сестрам и нашим дамам и дамам сибирским разные милые вещицы. Особенно делали много колец из наших желез, подложенных золотом. Эта мода в Сибири так усилилась, требование на кольца так возросло, что явились промышленники и образовалась особенная отрасль торговли - подложными кольцами.

Наконец все женатые выстроили дома, которыми была застроена целая улица, названная по их присутствию Дамскою. На сделанном мною тогда же рисунке этой улицы многих домов нет, потому что они стояли в других улицах. Мужьям их позволено было жить постоянно с женами в домах. Нам еще более стало просторнее; но каземат опустел: он принял характер настоящей тюрьмы, и мы отводили скуку, временно посещая женатых.

Администрацию собственно нашего внутреннего управления составлял совет трех лиц, ежегодно выбираемых по всеобщему большинству Голосов из среды живущих в каземате. Эти лица были: хозяин, закупщик и казначей. Первый заведывал всею хозяйственной частью нашего казематского семейства, на его обязанности лежала главная забота о продовольствии и столе; закупщик исполнял все поручения по закупу предметов по лавкам и вообще вне каземата; казначей выдавал деньги и вел валовой и частный счет каждого лица. Но так как денег нам не позволено было иметь на руках, то платеж производился посредством выписки через казначея. Два раза в неделю он составлял вместе с горным казначейским писарем валовой и розничный счет, и по этому счету все лица получали деньги.

Сношения наши с родными уже установились довольно правильно через дам; большая часть из нас получала денежные пособия, которые почти все поступали в общую кассу и распределялись поровну на всех. Хозяин, если обстоятельства позволяли, делал экономию из годовой суммы, ассигнуемой на пищу и прочее, и из этих остатков уделяли довольно значительные пособия отправляющимся на поселение. Из уважения к постоянным занятиям брата Николая его избавляли во все время нашего пребывания в Петровске от должностей; я был два года казначеем. Хозяин и закупщик имели право свободного выхода из каземата: хозяин - во всякое время, закупщик два раза в неделю. В Чите, когда еще метла строгостей была нова, наше хозяйство шло очень худо: выходило много, а толку было мало. Когда выстроили кухню и отделили место под огород, выбирался только хозяин и огородник. Нам дозволено было впоследствии получать и посылки; но нас бесстыдно грабили иркутские чиновники, через руки которых переходили посылаемые вещи.

Так, мы получили какое-то подобие часов вместо прекрасных золотых, посланных нам после смерти брата Александра. Так, например, Алек. Муравьев получил старую изношенную шапку вместо бобровой. Белье мы получали часто лазаретное; шляпки, головной и прочий дамский убор - или замененный или страшно поношенный. Но что хуже и этого, - так это отделение от посылок части, так как остальная, болтаясь и трясясь в опустелых ящиках, доходила до нас в верешках или хлопках. Участи этой постоянно подвергалась посуда Трубецких. А однажды мы с братом присутствовали при курьезной сцене у Ивашева: когда откупоривалась давно ожидаемая ими посылка с дамскими и детскими кружевными уборами, лентами, оборками и проч., с редкими рисунками и видами - в одном ящике, по поводу чего и был приглашен брат Николай, чтоб полюбоваться живописью и полакомиться крымскими яблоками, присылаемыми в особом ящике, - нас удивило, что вместо двух ящиков явился один: укупорка была новая, когда вскрыли ящик, нас поразила какая-то безобразная масса, вроде яблочного компота: ленточки, кружева, перчатки, клочки мятых рисунков торчали в беспорядке из этой бурой кашки. Вы догадаетесь, каким процессом дошли до подобной комбинации: отполовинили из обоих ящиков и потом свалили все в один. Обычная оговорка, в подобных случаях обозначаемая в официальных бумагах, прилагаемых при посылках, гласила так: «Разбившаяся в дороге укупорка заменена новою, за которую просят взыскать и выслать следующие деньги - столько-то».

Долгих и многих трудов стоило нам уговорить старого коменданта позволить учить детей и таким образом, делая пользу, занять и себя, употребляя благодетельно время, нас тяготившее. Постоянное «не могу» было ответом. Наконец, дело уладилось: придумали законную лазейку, так чтоб и волки были сыты, и овцы целы. Он согласился на обучение детей церковному пению. Вследствие такого распоряжения Свистунов и Крюков (Николай), отличные музыканты и певцы, составили прекрасный хор певчих, а как нельзя петь, не зная грамоте, то разрешено учить читать (только). Мы с братом взяли на себя обучение, и дело пошло так хорошо, что многие дети горных чиновников поступали первыми в высшие классы Горного института и других заведений.

Для работ устроена была для нас мельница с ручными жерновами, на которой, ежели нам было угодно, то мололи для моциона. В Чите нас водили на земляную работу, но это была только приятная прогулка: мы выходили с книгами в руках и располагались под тенью для чтения. Охотники ровняли дорогу или на тачках Чертову могилу.

Но - go away, go away, я боюсь истощить время и терпение ваше.

Наступил 1830 год. В июле прибыл к нам адъютант генерал-губернатора Руперта Яков Иванович Безносиков - и весь первый разряд, более нежели на 30 повозках, тронулся из каземата, и в поднятой копытами лошадей пыли исчез Петровский Завод.

В Хираузе, первой деревне от Петровска, весь разряд был разделен на небольшие партии. Мы отправились с Н. Иван. Безносиковым, прекрасным молодым юношей, тогда поэтом, впоследствии прозаиком - золотоискателем, а теперь управляющим пароходным сообщением, через Байкал. В пятый день мы прибыли в Чертовкину деревню, на устье Селенги, а самый разгар лова омулей. Тут мы пробыли две недели, пока наши товарищи отправлялись за море, в Иркутск. Жили мы на одной квартире с Безносиковым, потому что очень его полюбили, и тут брат нарисовал его портрет в день очень замечательного по силе землетрясения, а Безносиков посвятил нам на прощание премилое стихотворение.

4

3

В эпоху прибытия нашего в Читу это была маленькая деревушка заводского ведомства, состоявшая из нескольких полуразрушенных хат. Управителем был горный чиновник Смолянинов. Жители по общему обычаю всех сибиряков-старожилов были ленивы и бедны. Наше почти трехлетнее пребывание обогатило жителей, продававших дорогою ценою » свои скудные продукты, и свои тощие услуги, и вместе с тем украсило Читу десятком хороших домов как чиновничьих, так и наших дам: Трубецкой, Волконской, А. Г. Муравьевой, Фон-Визиной, Анненковой и Давыдовой. У жителей появилось довольство, дома приняли более благообразный вид, костюмы - более опрятный, и прежде оборванные ребятишки уже в чистых рубашонках не чуждались нас, а напротив, завидя издали, кричали:

- Не надо ли шпионов (т. е. шампиньонов)?

Из посланного уменьшенного плана Читы вы можете легко составить понятие о величине и местоположении этой ничтожной деревушки. План в большом размере снимал Фаленберг с братом (моим) Николаем. Я говорю с братом не потому, что брат занимался собственно съемкою: в ней все мы участвовали по очереди, кому хотелось прогуляться подальше заветной черты наших земельных работ, но потому, что Фаленберг был обязан брату в сооружении необходимых для сего инструментов. Чтоб достичь до возможности произвести эту серьезную работу, мы должны были пройти через длинный ряд ребяческих хитростей и уверток, чтоб мало-помалу завоевать право или позволение иметь некоторые инструменты. Но в казематах иметь их не позволялось. Для этого выстроено было особое помещение на дворе того каземата, который служил лазаретом, и там только некоторым лицам было позволено заниматься слесарным, столярным или токарным делом.

Брат и Фаленберг с целью, во-первых, доставить приятную прогулку товарищам, во-вторых, чтоб снять план окрестностей, и, наконец, чтоб снять с них виды, уговорили Лепарского позволить им попытать свои силы в приготовлении необходимых для сего орудий. Комендант, может быть с верным расчетом в неудаче, дал позволение - и ошибся: инструменты сделаны были прекрасно, все принадлежности тоже, и он, осматривая их лично, по необходимости согласился, чтоб они были употреблены для предполагаемой цели. Но через какой лабиринт трудов, затруднений и терпенья должны были они пройти, чтоб достигнуть желанного результата. Вы сами, не ошибаясь, можете проследить историю каждой дарованной нам льготы, если вы постоянно будете представлять в своем воображении борьбу настойчивой воли в неволе с добротою коменданта, подчиненного страшной ответственности за послабления и желавшего все нарушенные строгости инструкции юридически оправдать законом или хоть, по возможности, оставить для себя лазейку. Брат составил очень хорошую коллекцию видов прекрасных окрестностей Читы; но он почти все раздарил разным лицам, так что у него сохранились в последнее время только три вида, и то в копии, из числа тех, которые остались у Лепарского после смерти его в Петровском Заводе.

По отбытии нашем жители Читы, привыкшие к легкому приобретению денег, скоро впали в бедность, еще большую прежней: лень пошла об руку с пьянством, и так, прогрессивно упадая, они дожили до той эпохи, когда их бедная деревушка была переименована в областной город Забайкальского края; сами они переименованы в казаков и выселены в Атамановку, в 12 верстах от Читы. Поистине должно признаться в весьма неудачном выборе места для главного пункта областного правления. Основная идея, увлекшая H.Н. Муравьева в избрании этого места, была сделать Читу складочным торговым городом между Иркутском и Амуром. Он тогда слепо верил в возможность водного сообщения этих двух пунктов посредством рек Шилки, Онона, Читы, Хилка, Селенги и озера Байкал. Небольшой переволок от верховьев Читы до верховьев Хилка его не останавливал. Время доказало несбыточность предположения: пароходы едва подымаются до Сретенска, и только. В прошлую навигацию пароход «Казакевич» с трудом поднялся до Нерчинска. Только при весенних разливах этот водный путь имеет достаточно воды для плавания; но зато страшная быстрина в самых опасных местах будет непреодолимою помехой.

В первое наше свидание с H.Н. Муравьевым мы трое (тогда еще жив был Торсон) долго и безуспешно старались отвратить его от намерения основать в Чите главный город области; des idées arrêtées восторжествовали: указ подписан, - но указом города не строятся. Значительные льготы, учреждение ярмарки, личные убеждения генерал-губернатора, обращенные к сибирским купцам, - ничто не помогало. Уничтожьте указом в Чите областное правление, и через год этот город представит картину разрушения казенных зданий и домов чиновничества. Ежели со временем торговля амурская разовьется, главным складочным пунктом сделается Шилкинский завод, или (что вероятнее) Сретенск, и все-таки путь торговый не пойдет в Читу, дороги из которой до Нерчинска ужасно гористы, а до Верхнеудинска - пустынны и топки. Торговый путь пойдет зимою по рекам вверх до Хилоцкого переволока, а потом Хилком, Селенгою, Байкалом до Иркутска и, вероятно, пойдет помощью ледоходов, как уже это делается в Америке и чему делаются опыты на Амуре.

О путешествии нашем из Читы в Петровский Завод можно только сказать, что оно было для нас очень приятно и полезно относительно нашего здоровья. Тут мы запаслись новыми силами на многие годы. Погода стояла прекрасная; переходы не утомительны, тем более, что через два дня в третий мы отдыхали на дневках, Мы были разделены на две партии: первая под начальством племянника Лепарского, обязанного жизнью Вольфу и потому признательного и даже до слабости снисходительного ко всем нам; второю начальствовал сам комендант. Каждая из партий разделялась на юрты, по четыре и по пяти человек, помещавшихся всегда вместе и в юртах - на бурятских степях, и в домах деревень, проходимых нами. Нашу с братом юрту дополняли Розен, Торсон и Громницкий, ученик брата по всем возможным мастерствам.

Розен был назначен хозяином нашей второй партии и всегда отправлялся на подводе вперед за переход - приготовлять обед, так что по прибытии на место мы уже находили готовое назначение к размещению по юртам и приготовленный обед. Наша юрта, состоявшая почти вся из мастеровых, была в материальном отношении лучше всех снабжена всеми удобствами путевой жизни. У нас были сделаны собственными руками нашими и складные кровати, и стол, и стулья, и походный погребец, уютно вмещавший необходимое для стола и чаю. Все наши тяжести везлись на подводах, на которые нам позволялось садиться для отдыха, и чем редко кто пользовался. На полпереходе привал для завтрака. Этот поход ознаменовался прибытием двух наших дам: Марии Казимировны Юшневской и Анны Васильевны Розен.

Предоставляю вам судить о нашем положении, когда после такой привольной жизни нас заперли в темные стойла Петровского каземата. Не стану повторять историю милостивого разрешения о пропуске нескольких лучей в наши конюшни, ни образа жизни нашей в них. Я уже об этом писал вам. Скажу несколько слов в ответ на вопрос ваш о Петровском заводе. Он нисколько не отличался от всех сибирских заводов, назначенных быть каторгою преступникам, и где приписные к заводу крестьяне обречены на участь, еще горшую каторжной. Не подумайте, что я преувеличивал: нет, это истина. Каторжный, осужденный на известное число лет работы, ежели он вел себя добропорядочно, почти всегда имел возможность избежать работы, нанимаясь как мастеровой или даже как простой работник у заводских чиновников.

По истечении срока каторжной работы его приписывают, как поселенца, к волости, и по прошествии пяти лет безукоризненной жизни он имеет право приписаться в город как мещанин, и потом, получа гильдейский билет, торговать наравне со всеми купцами. А отверженное племя крестьян и горнозаводских служителей обречено с колыбели до совершенного истощения сил оставаться или угольщиком, или дровосеком, или кузнецом - и участь его тем более горестна, чем он трудолюбивее и прилежнее на работе. Я видел собственными глазами, как 75-летний седой старик (Старченко), слесарь, умер, или точнее угас, работая у своих тисков. Этот старик был мой учитель по литейной и чернедевой работе, и, несмотря на мое ходатайство у начальников завода, с которыми мы были дружны, они ничего не могли для него сделать.

Наше присутствие в заводе имело благодетельное влияние на укрощение буйного произвола начальствующих, произвола, повсеместно заменявшего все божеские и человеческие законы и каравшего заводского служителя наравне с кандальником. Злоупотребления, укрывавшиеся от Лепарского, доходили до нас прямым путем или через прислугу нашу, всю составленную из каторжных. И зато какою чистосердечною привязанностью, какой бескорыстной любовью платили нам эти отверженцы общества! В продолжении всей нашей петровской жизни никто из прислуги не погрешил против нас ни словом, ни делом. Несмотря на сотни кандальников, работавших в первые годы внутри каземата, у нас не было слуху о пропаже нам принадлежавшего, когда они имели к тому тысячи случаев. И какую интересную психологическую историю преступлений можно было бы написать из их откровенных рассказов, тем более, что они пред нами не имели никакой надобности маскироваться и выливали свою душу.

Без сомнения, нет правила без исключений; но большая часть преступлений была вынуждена порочным устройством нашего общества: то были жертвы бесчеловечия помещиков или начальников, то отчаяния оскорбленного отца, мужа или жениха, то случайного разгула русской природы, и еще чаще произвола нашего бессовестного и бестолкового суда. Наш повар, крымский татарин Силик (возвращенный впоследствии на родину по ходатайству княгини Зинаиды Волконской лично у государя) был сослан за то, что оказался виновным в случайном присутствии при убийстве; крестьянин Ивашева, Малышев, служивший в жандармах, обладавший необычайной силою, был сослан на каторгу за то, что хмельной, заснув крепко, оттолкнул неосторожно вахмистра, который его будил на службу. (Он до самого конца нашего пребывания в Петровске служил и работал, как паровая машина в десять лошадиных сил, у своего барина, нашего соузника Ивашева).

У нас был в услужении кандальник Степан Жилкин, выпросившийся с нами даже в Селенгинск; он был сослан в каторгу за то, что, встретясь в лесу с попом, который ограбил его, взяв за свадьбу последние деньги, начал его упрекать в жадности, приведшей его к нищете, и, когда тот отвечал ругательствами и лез драться, оттолкнул его так сильно, что поп, ударившись о пень головою, испустил дух. Он так был привязан к нам, что когда надо было, наконец, его возвратить в Петровский Завод, он на другой день по прибытии на место бежал и как в воду канул. Через два года брат Николай, в бытность свою в Иркутске, встретился с ним на улице, которую ровняла партия кандальников. Жилкин узнал брата, подбежал к нему и поклонился ему до лица земли. Брат исходатайствовал ему позволение вступить в рабочий ремесленный дом, снабдив его необходимыми инструментами, и он скоро сделался прилежный и зажиточный мастеровой.

Первым из горных инженеров управляющим Петровским заводом был назначен А.И. Арсеньев, человек прямой, бескорыстный, честный и благонамеренный. Мы все с ним очень сблизились, а особенно мы с братом. Редкий день проходил, чтоб он не навещал нас в каземате или чтоб мы не посещали его. Посреди нас - он был наш; мы и он делили пополам радость и горе. Он был истинный отец для служителей и кандальников, ввел многие улучшения, и первый доказал, что из петровского чугуна можно делать железо не хуже лучшего шведского. В его успехах и неудачах мы брали живейшее участие, и ничего он не предпринимал, не посоветовавшись с нами, а особенно с братом.

Наши импровизированные обеды, ужины, сельские пикники и его, как мы называли, лукулловские пиры мы проводили очень весело вместе, а комендант, полюбивший его тоже, доверчиво и снисходительно смотрел на наши сношения с ним и дозволял ему свободно посещать нас во всякое время, даже поздно вечером, и нам посещать его, равно как и все его мастерские. В это время Лепарский пристрастился к минералогии, разорялся на покупку камней, и хотя уверенный в непогрешительности своего знания, обогащал плутов покупкою редких минералогических экземпляров, но всегда отдавал покупки свои на суд или брата, или Арсеньева. Ни тот, ни другой не могли его убедить в заблуждении, и, наконец, чтоб не огорчать старика, должны были находить небывалые качества минералов или редких каменьев.

Арсеньев носил между нами название «отца природы», по поводу ужасной галиматьи в виде просьбы, поданной одним унтер-шехмейстером на имя А.И. Арсеньева, которая начиналась этим титулом. Когда К. В. Чевкин, посетив завод, пожелал, чтоб Арсеньев объехал все уральские заводы и тогда приступил к предполагаемым преобразованиям, мы точно стосковались в его отсутствие; но, узнав о его возвращении, приготовили ему оригинальный прием. Был уже 12-й час вечера, когда он, едва успев переодеться, прибежал к нам с братом и бросился лобызать всех собравшихся. Но мы с непоколебимой серьезностью уклонились от его дружеских излияний и запели хором гимн на голос: «Ты возвратился, благодатный», петый некогда г. Каталани Александру I:

Ты возвратился, наш отец природы,
Всех управляющих венец,
И облетев уральские заводы,
В Петровск приехал наконец.
Внемли ж веселья клики звучны!
О, сколько мы благополучны,
Узрев природы всей отца!
Ура, ура, ура!
Узрев природы всей отца...

* * *

В прекрасной северной столице
Тебя луч славы озарил;
И для ношения в петлице
Ты Станислава получил.
Внемли ж - и проч.


Комизм этой неожиданной сцены, применение к нему импровизированных стихов, когда он их слышал петых другому, имел успешный результат: все мы много смеялись.

В другой раз, когда мы праздновали у него день его именин, наш доморощенный хор пропел ему гимн en vers burlesquls, где воспевались его административные и сердечные подвиги и где каждый куплет заканчивался припевом на голос: «Александр, Елизавета, восхищаете вы нас»?

Александр Ильич Арсеньев,
Восхищаете вы нас.


Наше дружеское с ним знакомство продолжалось и по выезде нашем на поселение в Селенгинск. Он нас часто посещал, и когда праздновал свою свадьбу с дочерью генерал-губернатора Руперта, то я у него гостил целые три недели.

По смерти Лепарского на его место прислали жандармского полковника Ребиндера. Плац-майора Лепарского заменил майор Казимирский, а адъютанта, немецкого иезуита Розенберга, - штабс-капитан Баранов. Ребиндер был осторожно-хитрый человек и с начала своего управления попытался переменить тон обращения с нами, но ему очень чувствительно дали заметить неприличие такой попытки, и он наладил свои поступки в тон камертона Лепарского и до конца выдержал свою роль, ежели это не было его душевное побуждение. Он стал с нами на ногу товарищества, часто посещал женатых, казематских, и почти каждый день приглашал нас к своему обеду.

Казимирский был человек в полном смысле открыто благородный и заслужил всеобщую приязнь, несмотря на свой голубой мундир. Брат и я пользовались особым его расположением, часто бывали у него и продолжали знакомство с ним и на поселении. Из некоторых писем, писанных им к брату Николаю и отосланных мною к вам, вы познакомитесь несколько с ним. По его усиленным просьбам брат ездил в последний раз в Иркутск для свидания с ним, когда он, как окружной жандармский генерал, объезжая по обязанности службы, пытался трижды переправиться через Байкал и был остановлен бурями. Эта поездка стоила брату жизни: он простудился при весенних ветрах Иркутска, добавил простуду на 60-верстном переезде по льду Байкала, уступив свою повозку бедному семейству Киренского, назначенного по его ходатайству нам в городничие, скрывая долго уже развившуюся болезнь от нас, и умер в 1855 году, отказываясь принимать лекарства. После его стоически твердой борьбы с судьбою-мачехой он, казалось, утомился жизнью и жаждал смерти.

5

4

Не помню, но, кажется, я вам упоминал выше, что в Чите мы почти не читали никаких газет. В паровике нашего казематского общества бурлили пары, сжатые высоким давлением; машинисты-тюремщики еще не ознакомились с управлением такой паровой машины, которая грозила им каждую минуту страшным взрывом, и потому они боялись подливать масло на огонь. К нам доходили контрабандою некоторые листы «Инвалида», нойте были вскоре запрещены после гимнов за упокой Марии Феодоровны.

Корреспонденция с нашими родными через посредство наших дам только завязывалась; многие из нас уже начали получать и деньги и посылки, но книг еще присылали мало; надо было сперва удовлетворить физическим потребностям; нам надо было иметь одежду, обувь; мастеровых в Чите совсем не было, или были, но так плохи, так ленивы и пьяны, что, отдавши им скудные запасы наших материалов, мы все-таки оставались без одежды, и потому мы составили цехи разных мастеровых, напр., портных, сапожников, столяров. Мы с братом, Торсон и Розен были портными. Таким образом, большая часть времени у нас поглощалась материальными занятиями, а при скудном освещении вечером и при постоянном шуме бряцающих желез от perpetuum mobile живых существ, при постоянном гуле vivos vocos при утомлении от дневных трудов за иголкою трудно было заниматься чтением, тем более, что зимние дни были коротки и с девяти часов нас запирали на замок до рассвета. Но все-таки запас книг, и книг очень дельных, был очень велик. Он составился и был пущен в общее пользование из всего, что было привезено каждым из нас и что было получено нашими дамами по назначению их мужей.

В Петровском Заводе мы зажили совсем другою жизнью. Сношение наше с родными уже упрочилось; постоянная переписка чрез дам дала нам возможность не только получать постоянные пособия в деньгах для материального существования, но доставляла обильную пищу для ума. Мы с общего согласия выписывали чрез наших родных и самые замечательные современные литературные и периодические журналы и газеты как иностранные, так и русские. Все, что в это время писалось и издавалось в России замечательного, все, что печаталось за границею стоющего чтения как в отдельных сочинениях, так и в периодических, мы все получали без изъятия. Петровский Завод многочисленностью своих мастеровых избавил нас от материальных занятий, и мы погрузились с наслаждением в волны умственного океана, чуть не захлебнувшись им.

Не стану вам исчислять книг нашего обширного каталога: упомяну только о тех периодических изданиях, которые сохранились в моей памяти. Все тогдашнее ограниченное число ежемесячных и еженедельных русских журналов и газет мы получали. Из иностранных: Revue Britannique, Revue de Paris, Revue de deux mondes, Pevue industrielle, Revue du mécanicien, Revue technologiqe, Mécanicien anglais, Cabinet de lecture, L’illustration française, Journal pour rire, jurnal des débats, indépendance Belge, ets, ets; Times, Quarterly review, Einburg review, Morning post. Punch, English illustration, etc. etc. etc. jurnal de Francfort, Journal de ambourg, Allgemeine Zeitung, Prenssische Zeitung etc., несколько польских и итальянских газет. Это только часть тех периодических изданий, сохранившаяся в моей памяти, и потому вы можете судить о роскоши нашей умственной жизни касательно удовлетворения только современных событий. Чтоб все безобидно и своевременно могли пользоваться чтением газет и журналов, из среды нас избирался на год распорядитель чтения, который, получая почту, распределял время, потребное для прочтения каждого, составлял список читателей и присоединял его к каждому номеру журналов и газет. Каждый из нас обязан был по прошествии урочного времени передать номер товарищу, означенному в списке. Этот порядок немало служил к ослаблению нашего зрения.

В Петровском Заводе во внутренности казематного здания рядом с кухнею было выстроено обширное зало, предназначенное для общих наших обедов и ужинов. Но так как мы обедали и ужинали каждый отдельно в своем коридоре, то впоследствии это зало служило училищем для мальчиков, которых мы обучали церковному пению. По инициативе Петра Александровича Муханова в этой же зале раз в неделю происходили литературные вечера. На этих вечерах мы читали собственные свои сочинения или вновь появившиеся в печати оригинальные произведения русского пера. Однажды мы читали одну из морских повестей, наводнявших в то время нашу и без того водянистую литературу из жалкого подражания знаменитым романам Купера и Мариетта. Некоторые из моряков, а особенно я - мы горячо ратовали об этом смешном кривлянии обезьян, которые воображали, что они пишут морские сцены и повести, нашпиговав пошлую повесть морскими терминами и командными словами, да еще без толку и без смысла, перепутав то и другое. Муханов, обратясь ко мне, сказал:

- La critique est aisée mais l’art est diffucile. Напиши свою, и это будет лучшим опровержением.

Вскоре на одном из вечеров я прочел первую свою морскую повесть «Случай - великое дело», которая так удалась мне, что была единодушно одобрена всеми, и наши дамы поочередно приглашали брата Николая к себе для чтения этой повести. Может быть, успехом я много обязан необыкновенному искусству брата читать вслух. Он был отличный чтец, единственный, какого я не встречал в жизни никогда более, к тому же он от частого повторения читал мою повесть почти наизусть. За этим первым опытом на новой почве нашей литературы я написал целый ряд других морских повестей: «Черный день», «Наводнение в Кронштадте 1824 года» и проч. Около того же времени брат окончил повесть «Русские в Париже». Муханов как председатель нашего общества и как истый любитель русской литературы и компетентный ценитель ее. упросил некоторых дам написать в Петербург к родным и попытать, не будет ли позволено нам печатать наши сочинения, т. е. сочинения всего нашего литературного кружка, так как, по его мнению, уж очень довольно было написано, очень довольно по всем отраслям литературы. Дамы согласились. Писали в Петербург - в Петербурге просили, ходатайствовали и ответом было молчание.

6

VII. В Селенгинске

1. СЕЛЕНГИНСК И ЕГО ОБИТАТЕЛИ

Удалые казаки, подарившие России Сибирь, без лекций в военной академии были замечательные стратеги, и вообще выбор стратегических пунктов, обеспечивавших завоевания, где они строили остроги, был всегда основан на разумном военном соображении. И Селенгинский острог, единственный тогда пункт, обеспечивавший все занятое ими Забайкалье, был поставлен в месте, как нельзя более соответствующем этой цели. Как ближайший пункт к соседству неприязненных нам монголов, он хорошо защищен был сзади высоким хребтом гор, с фронта - глубокою Селенгою, слева - Чикоем, впадающим в Селенгу выше только в 5 верстах, и, наконец, справа - хребтами гор, подходящими почти к самому берегу Селенги. Верстах в 5 выше, почти против впадения Чикоя и там где, Селенга делает крутой поворот почти на восток, на вершине высокой скалы, на левом берегу реки, был у казаков сторожевой пост. Эта возвышенная местность, сохранившая и доселе название «караульного камня», дозволяла им обозревать далеко вверх по Чикою, вправо вверх по Селенге и сзади открытое пространство, примыкавшее к Юнхорской степи, откуда можно было всего более ожидать нападения.

По времени Селенгинский острог, как и все сибирские остроги, разросся и сделан городом гораздо прежде существования Верхнеудинска. В нем сосредоточивалась вся административная. власть Забайкальского края. Селенгинская ратуша заведовала обществом селенгинских мещан и мещан Троицкосавска, Удинского, Баргузинского и Ильинского острогов. Тут было пограничное правление, духовное и таможенное правление, большой запас артиллерийских снарядов, орудии и оружия, находился Селенгинский гарнизон, Селенгинский полк (до 1799 года), Екатеринбургский полк (частью), эскадрон драгун (до 1769 года), конные карабинеры (частью, а остальные квартировали в Ильинской волости), полевая артиллерия (до 1790 года) и гарнизонная артиллерия, остававшаяся до последнего времени, равно как и артиллерийский склад снарядов и орудий, между коими было много больших чугунных и медных шуваловских единорогов. Весь этот склад по уничтожении гарнизонной артиллерии распродан в лом с публичных торгов за бесценок, тогда как амурские дела имели надобность и в орудиях, и в снарядах. Спохватились, но поздно: и для Амура снаряды и орудия надо было везти из Москвы!? Чего стоил для народа провоз тяжелых орудий до Читы - это страшно сказать.

По прибытии нашем в Селенгинск на поселение (в октябре 1839 года) этот некогда столь значительный город не имел вида даже порядочной деревушки. Едва можно было насчитать около 60 домов, в числе коих два - три главных купцов можно еще с грехом пополам назвать домами; остальные были полуразрушенные, полузасыпанные песком лачужки. Селенгинск отжил свой век; он выполнил предназначенную ему роль и сошел со сцены. Торговля с Китаем сосредоточилась в Кяхте, администрация перешла в Верхнеудинск, войска выведены, казенные здания распроданы на слом. И самая судьба, доселе к нему милостивая, отворотилась от него; Селенга начала подрывать его берег и отмыла целые улицы; горные протоки при больших дождях смывали здания, и песок, обнаженный от дерна, где прежде стояли казенные здания, засыпал дома жителей. Два страшных пожара в 1780 году окончательно его доконали: первый, случившийся 4 апреля, истребил 278 частных домов, 60 купеческих лавок и 2 церкви; другой в том же году, в октябре, истребил остальное.

Императрица Екатерина II ассигновала погорелым жителям на возведение храма и постройку города двухлетний сбор с кяхтинской торговли, что составляло по-тогдашнему значительную сумму, и предоставляла выбор нового места, ежели прежнее неудобно. Старики начали разводить умом: переходить или не переходить на новое место. И хотя настоятельная необходимость перевести город на новое место была очевидна, но они положили решить этот казусный случай жеребьем - бросить рукавицу, и ежели она упадет пальцем в землю, то переходить, ежели же вверх - остаться. Рукавица упала пальцем вверх - и город начал снова выстраиваться на пожарище, смываемый, подмываемый водою и засыпаемый песком. Каменная церковь в два этажа, существующая и теперь в старом городе, очень прочной постройки и оригинальной архитектуры, была построена томским мещанином Мальцовым, который в контракте выговорил себе в вознаграждение за постройку 16 рублей медью, кусок синей дабы и 2 кирпича чаю в месяц.

Подле самой церкви построили каменный гостиный двор с 20 лавками, уцелевший доселе, где только в двух лавках торгуют мелочники. Наконец, мачеха-судьба в образе рукавички предков до того насолила потомкам, что они вынуждены были испрашивать высочайшего разрешения перенести город на другую сторону Селенги, что им и разрешено в 1840 году сентября 6 числа. Но и на этот раз выбор местности был неудачен. Они избрали место почти напротив старого города в прекрасной Тайонской долине; но, страшась разлива Селенги, удалились слишком далеко от нее и тем лишились необходимого условия для существования города - воды. Колодцы не дают воды даже на 9-саженной глубине, а для бедных жителей вырыть такой колодец, снабдить его веревками, особенно в зимнее время, когда они, обмерзшие, беспрестанно ломаются, это такие издержки, которые они не в состоянии вынести.

Сверх того, огороды с табаком есть единственное средство существования большой части мещан, а с колодцем на такой глубине не достанет ни сил, ни времени для обильной поливки, потребной для табаку. Плоты, спускающиеся с хлебом из нашей забайкальской житницы, т. е. от раскольников, поселенных на Чикое, плоты с лесом и дровами, идущие тоже оттуда, по невозможности пристать в мелководной протоке, ближайшей к городу, пристают у острова, на который надо попадать в лодке. Протока зимою промерзает до дна, и потому за водой надо выезжать на матерую Селенгу... Одним словом, неудобств так много, что жители очень неохотно оставляют старый город, несмотря на некоторые льготы и запрещения строиться на прежнем месте.

Теперь (1860 год) наш город, т. е. новый, которому дан герб, изображающий феникса, поднимающегося из пламени, состоит из 5 или 6 домов первостатейных купцов порядочной наружности и из каких-нибудь 20 маленьких домиков более зажиточных мещан. На площади (т. е. предполагаемой) стоят казенные здания полиции, почтамта, дом словесного суда, дома купцов Старцева, Мельникова и Лушникова. Остальные дома разбросаны без особой симметрии. Посреди площади стоит часовенка на месте сгоревшего собора, только что освященного и не совсем отделанного. На горе, вне черты городской, стоит кладбищенская церковь (Успения Пресвятой богородицы), выстроенная после сгоревшего собора. Здания бригадного правления 3-й конной бурятской бригады стоят поодаль и не якшаются с простолюдинами.

Вам теперь будет понятно, почему мы с братом не хотели строиться на новом городе и предпочли остаться, где у нас был куплен дом. Правда, мы немного удалены от города (5 верст ниже по течению Селенги); но зато мы наслаждаемся вполне сельской жизнью, живем на самом берегу реки и прогуливаемся в легких сидейках в новый город по прекрасной горной дороге. Кругом нас живут добрые буряты, почти все народившиеся на наших глазах. Старики нас любят и уважают; все они больше или меньше наши должники и люди, обязанные благодарностью. Пять домов селенгинских мещан, еще не переселившихся в новый город, составляют все русское народонаселение нашей заимки. Дом Торсона продан и уж свезен в новый город.

Из вышеписанного мною касательно патриархального быта селенгинских жителей вы уже довольно познакомились с образом их жизни.

Мне немного остается прибавить. Из 700 душ, составляющих мещанское общество города, со включением и разночинцев, почти все хлебопашцы, а женское население преимущественно занимается уходом за табаком, считающимся лучшим из всего Забайкалья. Некоторые из них разводят арбузы и сбывают в Кяхте особенно выгодно в арбузный праздник китайцев. Отличительная черта их нрава - это лень, вошедшая в кровь и плоть всем сибирякам от азиатцев. Если он, а пуще того она, обладают 1/4 кирпича чаю карымского, даже без куска хлеба, - они не пошевельнут пальцем для работы. Голод - единственны» stimulant их деятельности. В урожайный год вы с трудом найдете работника и тем менее работницу. Если б не было бурят плотников, столяров и кузнецов, невозможно бы было предпринять здесь никакой постройки, странно, что азиатцы, заразившие их ленью, теперь показывают им пример трудолюбия. Кяхта, Селенгинск, Верхнеудинск и сам Иркутск, наша столица Восточной Сибири, без бурят пропали бы. Я из этого сонмища лентяев исключаю раскольничьи деревни, цветущие довольством от их трудолюбия.

Брата Николая и Торсона сначала бесили отзывы некоторых из наших соседей сибиряков, когда на приглашение их прийти пособить какой-нибудь спешной работе они отвечали: «Нет, батюшка Николай Александрович, я занят по домашности». И в чем же заключались эти занятия по домашности? Целый день он или она сидят на завалинке, и когда опустеет горшок с кирпичным чаем, то снимают дранье с дому, чтобы вскипятить другой горшок. На наличные деньги вы ничего не сделаете простым наймом; надо дать вперед - и тогда вы уже сделаетесь рабом того, кому дали. Аккуратный немец Торсон не мог равнодушно переварить такой порядок вещей, особенно когда он по необходимости имел надобности в мастеровых при устройстве своей мельницы. Например, дело стало за какой-нибудь железной скобкой, заказанной соседу кузнецу, взявшему деньги вперед. Два срока уже давно прошли. Торсон идет к нему лично, чтобы узнать причину, и застает его лежащим на печке посреди нагих своих ребятишек.

«Помилуй, - говорит Торсон, -  что ты со мной делаешь? Из-за твоей лени десять человек рабочих сидят сложа руки, потому что без скоб нельзя продолжать дело». - «Да, вам хорошо говорить, - отвечает тот, - вы сыты, а я другой день чаю не пил. Дайте остальные деньги, так авось сделаю». - «Да ведь, братец, эта работа одного часа не возьмет; сделай - и получишь остальные». - «Нет, уж без чаю я не примусь за дело». Каков народец? Я, например, с производством своих сидеек тоже много терпел от этой вредной системы задатков вперед, но все-таки я имел дело с бурятами, которые вообще добросовестнее старожилов-сибиряков. Когда же случай меня приводил иметь с ними дело, я почти всегда раскаивался в намерении сделать добро какому-нибудь мальчику из жителей.

Случалось, что, видя способности ребенка и охоту к учению, призовешь отца или мать его и, объяснив им, что беру их сына, чтоб сделать из него трудолюбивого ремесленника, буду одевать, обувать его, и вдобавок в свободное от работы время учить его грамоте, на вопрос мой согласны ли они на это? - был почти постоянно один и тог же ответ: «Как, батюшка Михаил Александрович, не быть согласным; ведь это вы нам делаете истинное благодеяние. Мальчишка бьет в баклуши, ничего не делает, а его одевай да корми...» - «Ну, так ты его приведи ко мне». - «Слушаю-с. А что же вы пожалуете в год жалованья ему?» - И я платил, а потом приводилось раскаиваться: приводилось с каждым месяцем торговаться с нежными родителями, которые увеличивали требование по мере моих хлопот сделать их детище путным человеком, и в заключение, когда я уже без него не мог обойтись, у меня его брали без всякого предварения или требовали такую плату, которой я не мог дать. Руководят этим обществом два лица: Старцев и Лушников, и надо признаться, что их попечением это общество лентяев и обязано, что оно не распалось.

Двадцать лет в жизни общества много значат: теперь это общество, в котором мы должны были составлять звено, улеглось в общечеловеческие формы; теперь это самое общество не отдается душою и телом патриархальным пирушкам: оно читает журналы и газеты, их интересует теперь общая жизнь Руси; а в эпоху нашего прибытия в этот город их жизнь и развлечения были чисто материальные. И мы участвовали во всех их развлечениях по пословице: с волками жить - по-волчьи выть, утешая себя мыслью и видя на самом деле, что в основании их было простодушие, добросердечие и патриархальное гостеприимство. Мы ездили с ними на Гусиное озеро купаться; ездили на острова, забоки и в очаровательную Гумур-дарич праздновать семейные праздники; ездили в солеваренный завод и на поворот; поездами в 7 и более троек на именины начальника завода Киргизова или И.А Седова, проводили там целые дни; участвовали в дележе их общественных покосов, где были и наши части, в праздновании годовых праздников и в их семейных развлечениях. Но время от времени нам стало это надоедать, и мы мало-помалу уединялись под свой мирный кров.

Время домашней нашей жизни делилось между занятиями по хозяйству, чтением, поездками на пашню и на сенокос. Кроме того, у меня на руках было воспитание маленького сына Наквасиных и присмотр за мастеровыми. Брат Николай свободное время посвящал своей любимой идее - хронометрам и, кроме того, добивался устройства ружейного замка в самом простейшем виде. Он, наконец, и довел простоту его до пес plus ulrta: в его замке был только один шуруп. Перед смертью своей, в бытность его в Иркутске, генерал-губернатор Муравьев просил его сделать такой замок, чтобы представить его в Петербург; брат сделал, Муравьев отослал - и он канул, как в воду. Вероятно, рассматривают ученым комитетом его хитрую простоту. А между тем бедный солдатик будет еще лет десять мучиться, собирая на походе свой многосложный инструмент.

Это последнее занятие неприметно пристрастило брата Николая к охоте; но он хотел непременно иметь весь охотничий снаряд своего изделия; стволы винтовок, дробовиков, ложи к ним, порошницы, натруски, екташи, патронташи, пистонницы, - все это делал он собственными руками с различными приспособлениями и особенными устройствами. Все наши заборы были исстреляны пулями и дробью, и, наконец, он дошел до изумительной верности выстрела; но на действительной охоте он был постоянно несчастен. Причинами этого были: во-первых, то, что он ничего не мог делать хладнокровно, и в мгновение решительного выстрела волнение до такой степени одолевало его, что он стрелял наугад; вовторых, он был в душе поэт и художник.

Всякая живописная местность, ручей, скала, дерево поглощали его внимание до такой степени, что дичь очень часто убегала из-под его ног. К этому должно прибавить, что он не хотел никогда охотиться с собакою; он не хотел, как он часто говорил, чтоб собака водила его за нос, охотилась за него, оставляя для него только труд выстрела. Он хотел подражать бурятам, которые, почти без преувеличения можно сказать, едва ли не первые охотники и первые стрелки. Со всеми лучшими охотниками из бурят он был в большой дружбе, уходил с ними на целые недели в горы, устраивал засады и облавы, С целью лучше сблизиться с бурятами он несколько раз, как и аз грешный, ' принимался за изучение монгольского книжного языка, но попытки были неудачны: нам много мешало то, что окружающие нас буряты все очень хорошо говорили по-русски, а изучение языка с ученою целью было для нас невозможно по недостатку средств.

Вы просите сообщить сведения о ссыльных в Селенгинск аннинских, елизаветинских и екатерининских времен. Но вы лучше, нежели кто, знаете, как в России труден доступ к архивам, даже лицам, уполномоченным от правительства. В Сибири же, особенно нам, носящим печать отвержения, а еще того хуже - подозрения, уже потому только, что мы должны были свои письма адресовать в III Отделение собственной Е. И. В. канцелярии. Когда же случилось нам просить о подобных справках людей, нам дружески расположенных, бесполезные хлопоты всегда были результатом их попыток. Они встречали так мало сочувствия к их просьбам от хранителей этого мертвого капитала, находили его в таком хаотическом беспорядке и небрежном, жалком положении, что не было никакой возможности найти хоть искру света в этой тьме кромешной. Касательно же отсутствия устных преданий о замечательных лицах, то его можно объяснить холодным равнодушием сибиряков, привыкших денно и нощно видеть перед своими глазами нескончаемую вереницу ссыльных секретных, ссыльных под номерами, простых и государственных, даже политических ссыльных.

Современники смотрят на них с равнодушием, а потомки, ежели бы захотели что-либо узнать о них поподробнее, находят в их равнодушии одно забвение. Так, я ничего ни от кого не мог добиться касательно кратковременного пребывания сына Волынского. Гетман Демьян Многогрешный, живший очень долго в Селенгинске, участвовавший с гражданами в побоище монгол на горе, носящей до сих дней название Убиенной, - об его пребывании не сохранилось здесь никаких преданий, даже место, где он похоронен, неизвестно, потому что плита с его могилы снята при постройке каменного собора в Селенгинске и заложена в каменный пол нижней церкви в числе других плит.

В доказательство их равнодушия к преданиям, даже более близким их душе, по обычной склонности русского к религиозным чудесам, я приведу вам несколько примеров. Еще до пожара в 1780 году крестьянин Ключевского (на Хилке) селения Артамон Клементьев по три ночи видел во сне видения, некоего старца, приказывающего ему отрыть крест деревянный в показанном месте (6 верст ниже города). И точно, там найден деревянный крест, глубоко засыпанный песком, с вырезанной надг писью: в 7198 (1689) году поставил гетман Гаятев, который с торжеством и был перенесен в собор. Во время пожара, когда церковь дотла сгорела, он, сохранившийся целым, перенесен в Покровскую; когда же и та сгорела и он остался цел, его перенесли в Казанскую и для него построили часовенку подле церкви, тоже сгоревшей. В память этих чудес установлен крестный ход из Кяхты и Ключей в Селенгинск. Но я никак не мог доспроситься каких-либо преданий об этом гетмане Гаятеве.

Другой предмет их наружной религиозности (истинной религии они чужды) - это поклонение гробу митрополита Арсения, похороненного в деревянной часовенке, на речке Березовке, подле Троицкой церкви в Удинске (Верхнем). Вам расскажут с подробностью, как он, немощный, ехал из Нерчинского упраздненного монастыря и при въезде в Верхнеудинск лошади остановились у речки Березовки и не пошли далее; как он, чувствуя свой последний час, пригласил священника для последнего напутствия; как этот священник при входе в избу, где лежал больной, остановился в священном ужасе на пороге, увидя в избе святителя в полном архиерейском облачении, окруженного ослепительным светом; как поп упал к ногам его и сказал: «Не мне, а тебе давать благословение!», как потом видение исчезло и он, увидав перед собой умирающего, напутствовал его, - все это вам расскажут с разными прикрасами. Но спросите: кто же был этот угодник? «Да угодник и был», - ответят вам пренаивно.

Даже о святителе их Иннокентии, мощам которого каждый сибиряк считает долгом поклониться хоть раз в своей жизни, даже о нем в народе не сохранилось правдивого предания. Я не говорю о печатной его биографии: нам известно, как они составляются. Напр., у Д.Д. Старцева есть образ, писанный рукою этого святителя. Старушка, его мать (ей 85-й год), при всей своей набожности и светлом уме, ничего не могла мне сказать: где он был писан, при каких обстоятельствах и как он попал в их руки.

К слову, об иконах. Когда вам случай доведет быть в Кяхте, то при въезде из Троицкосавска в Кяхту по шоссе направо вы увидите кладбищенскую церковь, в восточной стене которой вставлен образ этого святителя, писанный масляными красками во весь рост. Это работа брата Николая.

Живописью масляными красками брат Николай начал заниматься случайно. В первую бытность его в Иркутске генерал-губернатор Руперт, с семейства которого брат снял портреты очень похожие, подарил ему полный прибор для письма масляными красками с изобильным запасом. Он не принимался до тех пор, когда для письма икон в новопостроенный собор граждане выписали из Иркутска иконописца и просили нас принять его к нам в дом для жительства, для его занятий, а главное - для советов брата. Брат согласился, и наш дом мгновенно обратился в студию живописи. Одноглазый наш артист был суздальский рутинер в полном смысле этого слова, но зато он обладал механическими приемами в живописи, приобретенными им долговременным навыком, и потому они с братом истинно были полезны друг другу.

Из числа всех икон, составлявших иконостас сгоревшего собора, Благовещение и картина на левой выходной из алтаря двери и два символических изображения над алтарем были написаны братом; остальные или по его рисунку, или с его совета. И, говоря без прикрас, иконостас был изящное произведение, тем более, что ему соответствовала изящная золоченая резьба по дереву, исполненная артелью резчиков, прибывших из России в Иркутск и желавших ознаменовать свой дебют со славою.

Жаль, очень жаль, что этот собор, великолепно и гармонически украшенный даянием 40 с лишком капиталистов, первостатейных купцов, составляющих наше купеческое сословие и привлеченных единственно только льготами, дарованными новому городу, но в нашем городе не живущих и даже не имеющих в нем своих домов, - этот прекрасный собор сгорел в какие-нибудь два часа по неосторожности сторожа, оставившего огарок не потушенной свечки.

7

2. ПОСЕЛЕНИЕ И ЖИЗНЬ В СЕЛЕНГИНСКЕ. 1840-1860 ГОДЫ

Из Посольска, где получено было наше новое поселение, в Селенгинск мы прибыли в конце августа 1840 года.

Так как Торсон еще не достроил своего дома и жил в доме купца Наквасина (Никифора Григорьевича) и маленький флигелек, предложенный нам для жительства, занимал сам хозяин, то в ожидании, когда по окончании своего дома Торсон переедет на новоселье, а хозяин наш очистит флигель переходом на место Торсоновых, - нас пригласил погостить у себя Дмитрий Дмитриевич Старцев.

Дом Старцевых всегда был и теперь (1861 год) есть первый в Селенгинске как по значительности, так и по гостеприимству. Очень умная и необыкновенно добрая старушка, говорящая «ты» всем, даже губернаторам, поддерживает и до сих пор его значительность. С ее дочерью вы уже знакомы, а сын еще в то время был молод, только что женился на дочери Сабашникова, правителя дел американской компании в Кяхте, и, следовательно, приобрел отца и покровителя своих коммерческих предприятий, только тогда начинавшихся у него в Кяхте. Он от природы очень умный и смышленый малый, но, не получив никакого образования, чуть не был совсем сбит с толку Дмитр. Захар. Ильинским. К счастью, ему помог природный его смысл, и он от всех внушений Ильинского занял только охоту к чтению и выписку книг, чего прежде за Селенгинском не водилось. Теперь (1861 год) в нашем городе выписывают, кроме других книг, одних журналов и газет более чем 300 рублей сер. В этом-то патриархальном доме мы провели более месяца и в полном смысле катались как сыр в масле, потому что в Сибири вообще и до снх пор, а у Старцевых всегда, угощение хлебом-солью считается святым долгом. Сверх того, Ильинский в нас души не слышал, а старуха любила без души своего тестюшку, - следовательно, мы жили как одно семейство, а теперь (1861 год) еще более - когда поежились да покумились.

Город наш и до сих пор носит печать патриархальных нравов, а тридцать лет (22 года) назад еще более был связан как бы в одно семейство, - следовательно, мы сразу попали как бы в общую семью и со всеми сблизились скоро. К тому же брат был такой истошник (источник), как здесь говорят, был так добр и прост в обращении со всеми, что все к нам обращались за советами, как бы мы уже целое столетие с ними жили. Хозяин нашего дома был уже знаком с нами прежде, в бытность его с женою в Петровском Заводе, и потому с ним мы сошлись как старые знакомые и полюбили его от всей души за его безграничную доброту, - и это не гипербола, - и чтоб всем это доказать - довольно, ежели я вам -скажу, что, будучи очень состоятельным купцом, помогая и доверяя своим милым братцам, он впоследствии дошел почти до нищеты.

Домик, в котором, мы, наконец, поселились, был чистенький, тепленький флигелек, некогда бывший обиталищем Ворошилова, деда Старцевых по матери. Тут был кожевенный завод; тут же и Наквасин продолжал выделывать кожи, пока подряды с казною его не доконали. Торсон построил свой дом неподалеку от нас, так что теперешний наш дом отделялся от его строения только глубоким оврагом. Надо вам сказать, что город Селенгинск еще не был перенесен на новое место и был перед нашими глазами как на ладони, потому что мы жили по другую сторону реки, тремя верстами ниже.

Прежде, нежели заводить скот и баранов, надо было подумать, где приискать хорошенькие сенокосные места. Услужливый наш городничий Скорняков охотно вызвался показать нам все свободные оброчные статьи, и вот начались наши partie de plaisir, где между бездельем мы осматривали будущие свои владения. Между многими осмотренными брат Николай, как поэт в душе, выбрал живописное местоположение на одной с нами стороне реки и с травою, которая считается лучшею по качеству. Одна беда: чтоб быть с сеном, надо смочный год, а их-то у нас большой недочет; и впоследствии мы хоть охали, но брат говорил в утешение: «Зато места-то какие!»

Когда единственный сын Наквасина, мой ученик, в отсутствие мое в сенокос утонул подле дома, безутешный добряк Наквасин продал нам дом, скот, почти все хозяйственное заведение и уехал с товарами в Россию. Мы перешли в большой дом, который занимали сестры и в котором теперь я живу (1861 год), и занялись хозяйством не на шутку. Вам извести но, что в Сибири пахотные земли не имеют ценности: здесь ценится только городьба, обнесенная кругом ее. У Наквасина мы таких земель, или лучше - такой городьбы, купили пропасть; прикупили сенокосных лугов, начали сеять и косить, - но, увы! - почти десять лет мы зарывали наши деньги без всякого вознаграждения. Один только год нас порадовал - и это был единственный. В нашем засушливом крае нет выгоды сеять хлеб, а особливо тем хозяевам, которые не сами пашут, а все делают с найма. Ежели хлеб дорог - вас работа съест; ежели хлеб дешев, даже при урожае, — вы не выручите издержек, продавая дешевый хлеб. Мы бросили хлебопашество и обратились к скотоводству.

Составив компанию со Старцевым, Лушниковым и отставным поручиком Седовым, родственником последнего, мы купили стадо мериносовых овец в 500 голов с тем, чтоб от приписанных к нам сенокосных земель, в числе 500 десятин, иметь лишнее сено для продажи. Но и эта хозяйственная мера оказалась бесплодною. Шерсть с овец даже не покупали наравне с шерстью простых овец. Приплод стада не покупали, чтоб не портить простых стад; мяса не покупали, потому, что оно хуже обыкновенных овец, - а сена едва хватало на их содержание, потому что мериносовые овцы такие барыни, что их почти круглый год надо держать на постоянном корме. Стадо в том же составе существует и теперь и по-прежнему не приносит никакой прибыли. В прошлом году (1860 год) был довольно удачный случай сбыть шерсть на Амур американцам. Не знаю, как пойдет дело дальше.

Издержки на хозяйственные заведения, различные попытки и потери, расходы на постройки и жизненные потребности истощили наши средства. Нужда начала хватать нас за бока. Я принялся за производство мною выдуманных сидеек и вначале довольно выгодно сбывал их в Кяхту и Иркутск. Но так как я хотел, чтоб изобретение было полезно всему краю, то скоро производство их распространилось по всему Забайкалью, и мне эта отрасль оставляла только удовольствие видеть от него пользу жителям, иногда угождать просьбам хороших знакомых и мысль, что я доставляю хлеб 30 бедным бурятам, работавшим у меня и обучавшихся столярному, слесарному, кузнечному и другим мастерствам.

Брат Николай, в свою очередь, выпросил позволение ехать в Кяхту. С приездом генерал-губернатора Руперта, простого добряка, дело это, хотя с трудом, но уладилось кое-как. В Кяхте он занялся рисованием портретов. Дело шло вначале туго: все как-то дичились писать свое обличие. Но когда сняты были портреты с двух-трех модных дам и львов Кяхты, когда все увидели, что на портретах они изображены не только похожими, но даже лучше настоящего, - все как будто вздурились. Мода взяла свое, и брат в короткое время заработал порядочную сумму, потому что обладал даром рисовать скоро и очень похоже.

Сперва он усвоил себе манеры Изабе, тщательно-кропотливой работы, и терял много времени на отделку, потом, когда получены были портреты родных некоторыми из наших соузников, работы нашего портретиста Соколова, он тотчас принял его методу и много выиграл как во времени, так и в эффекте. Я приехал к нему в Кяхту на праздники святок, и мы провели их необыкновенно весело. Мы всегда называли Кяхту «забалуй-городок», и тогда он заслуживал это название вполне. Звуки бальной музыки раздавались почти всякий вечер, а звуки оттыкающихся шампанских пробок раздавались чуть не с зарей и до поздней ночи. Вся Кяхта, начиная с директора таможни, рвала наперерыв нас из одного дома в другой, так что, наконец, нам, мирным жителям, это уже стало тяжело - и мы убрались восвояси.

Персин давно вызывал брата в Иркутск для той же цели, и брат, наконец, решился отправиться в столицу Восточной Сибири, пробыл там почти год, принятый как свой в доме Руперта, губернатора Пятницкого, и, ласкаемый всеми, а особенно высшим купечеством и чиновничеством, перерисовал почти всех и, утомленный работою и непривычною для нас светскою жизнью, возвратился под мирный кров с порядочным запасом; материальных средств для нашего существования. Вскоре матушка получила милостивое разрешение отправиться к нам в тюрьму (только огромного размера). Мы начали отделывать свой дом для их приема, и, когда после 8-месячных трудов все было готово к их принятию, когда большая часть вещей их уже была получена нами, когда они продали деревню и истратились на путевые приготовления и были уже в Москве, власть раскаялась в своем неуместном великодушии, запретила дальнейшее следование в Сибирь, и несчастная матушка с сестрами очутилась между небом и землей, брошенная без всяких средств жизни, даже без необходимых вещей, в незнакомом ей городе, без надежды когда-либо свидеться с нами. Она не пережила этого удара и скоро померла.

По смерти ее сестра возобновила настоятельные просьбы позволить им ехать в тюрьму, и... наконец, выхлопотала, как величайшую милость, снова отправиться. По их приезде хозяйство перешло в руки Елены Александровны; но уже это было чисто домашнее хозяйство. Я женился на сестре есаула Селиванова, девушке-сибирячке, т. е. с природным умом и практической сметливостью, выстроил прекрасный дом, убранный мебелью и украшенный затейливо собственными моими столярами и мастерами, и мы зажили даже припеваючи, потому что я, постоянно несчастливый в лотереях, вдруг выиграл прекрасное фортепиано.

8

3. НЕСОСТОЯВШАЯСЯ ПОЕЗДКА В СЕЛЕНГИНСК МАТЕРИ БЕСТУЖЕВЫХ

Когда в 1845 году матушка испрашивала у государя позволение ехать для жительства в Сибирь - разрешение на эту смиренную просьбу, т. с. на просьбу заключиться добровольно в тюрьму, - сопровождалось такими препятствиями, такою нескончаемою процедурою, такими устрашениями - как будто дело шло о получении величайшей милости. Наконец, позволение воспоследовало. Матушка и сестры начали готовиться к дальнему путешествию - к другой, чуждой им жизни. Деревня была продана, было продано все, что они не могли взять с собою, накуплены вещи, необходимые для иной жизни. Все это отправлено в Селенгинск. Вскоре они сами поехали в Москву.

Оставаясь там временно несколько дней для окончательного снаряжения себя в дальнее путешествие, они внезапно были поражены бумагою от Бенкендорфа, в которой он сообщает волю государя, чтоб они не ехали в Сибирь «собственно для их же пользы». Каково было положение матушки и сестер! Остановленные на пути в незнакомом для них городе, не зная никого, не имея даже приличного костюма, чтоб показаться в свете, они были в отчаянии, и если б не выражение, помещенное в бумаге, для вашей же собственной пользы, которое они истолковали в смысле милости царя, имеющего намерение возвратить нас из Сибири и избавить их от бесполезной поездки, они бы не выдержали и пали под тягостью неожиданного удара, что и последовало с бедною матушкою. Она, наконец, разочаровалась в своих надеждах, слабый организм не вынес потрясения, и она вскоре скончалась. Уже после ее смерти сестра Елена, поехав в Петербург и возобновив просьбу, с трудом получила новое разрешение.

Когда мы получили положительное известие о их поездке в Селенгинск, наступило время нашей усиленной с братом деятельности. Мы хотели, по возможности, устроить их новое жилище изящно и обставить их новую жизнь удобно и спокойно, чтоб, сколько возможно, вознаградить их за жертву и лишения.

Хотя купленный дом был нов, но небрежная постройка требовала капитальных исправлений, и мы отделали его заново. Снаружи и внутри мы его выштукатурили, переделали окна, полы, крышу, выкрасили стены и полы, пристроили рядом кухню, баню, устроили погреба, амбары, конюшни и проч. Вы не можете вообразить, какими затруднениями все это было сопровождаемо. Вы, житель столицы, не можете иметь понятия о жизни обреченных к существованию в таком ничтожном городишке, как, например, Селенгинск. Каждую малость мы должны были выписывать или из Кяхты, или из Иркутска, и даже из Нижегородской ярмарки, и одна забытая вещь останавливала надолго работу и часто лишала нас необходимого предмета на целый год. К тому же средства наши были очень скудны, надо было пополнять этот недостаток, и брат надолго отлучался в Кяхту и в Иркутск для рисования портретов.

По приезде родных надо было озаботиться устройством покойных и безопасных экипажей, переменою наших буйных степных коней на более смирных, хорошо выезженных, для сестер, не привыкших к езде по нашим крутым каменистым горам, надо было устроить помещение для 600 мериносовых баранов, которых мы, в компании с другими гражданами Селенгинска, довольно сходно купили; делопроизводство нашей компании было возложено на брата и поглощало довольно времени. К тому же он принял на себя надзор за хлебопашеством и сенокосом, существовавшим у нас а довольно обширных размерах. Все остальное время он посвящал на энергическое преследование своей задушевной идеи: упрощение хронометров, и целые дни просиживал с пилою в руках. А я еще с большею энергией занялся сооружением и усовершенствованием сидеек; построил большую мастерскую и в год сбывал иногда по 30 экипажей, продажа коих хотя не доставляла нам больших барышей, но все-таки служила подспорьем к скудным средствам существования.

9

4. ПРИЕЗД СЕСТЕР В СЕЛЕНГИНСК В 1848 ГОДУ

Вероятно, сестра Елена Александровна вам рассказала довольно оригинальную встречу их с нами, и желание узнать некоторые подробности вызвало ваш вопрос на эту тему. Вот как это было. Камер-юнкер Булычев, бывший один из членов, составлявших огромный состав ревизионной сенаторской ревизии Толстого, точно так же, как и все ее члены, был очень хорошо с нами знаком. Они все нас посещали, гостили у нас по нескольку дней, просили и узнавали от нас все, что они ни по своей европейской образованности, ни по своему благородному стремлению быть полезным краю не могли бы узнать, если б даже они ни прожили десятки годов. Этот Булычев, женившийся на племяннице миллионера-золотопромышленника Кузнецова, прельстившейся его ливреей, шитой золотом, в проезд свой с новобрачной в Кяхту останавливался у нас и провел целые сутки. Уезжая, он просил у нас позволения - на обратном пути отдохнуть день-другой у нас. Мы его ждали... Между тем сестры спешили к нам и спешили так, что их прибытие, которого мы никак не рассчитывали ранее двух недель, совпало почти в тот же день, когда мы ожидали Булычевых.

Пришедши от Торсона, где мы имели общий стол, и намереваясь отправиться в новый город к Старцевым, я сидел у окна, выходящего на двор, и курил сигарету; брат Николай пошел под навес посмотреть, как новонанятый наш кучер запрягает лошадь в сидейку. Вдруг послышались колокольчики. Тарантас остановился посреди двора, и из него вышла дама, принятая мной сперва за m-me Булычеву. Потом, когда вышла Елена Александровна, я ее тотчас узнал и бросился к ним. Объятия... слезы... Нас окружила плотная толпа любопытных - бурят и соседей. Брат, полагая, что приехали Булычевы, был в большом затруднении явиться к ним без сюртука и, поймав маленькую девочку Катюшу, дочь нашей стряпки, разбалованную им, свою любимицу, приказывает принести ему сюртук. «Вот вы какой... ведь мне некогда... я и сама хочу поглядеть на приезжих», - и с этим словом убежала, оставив брата в самом критическом положении до тех пор, пока он не узнал, наконец, что приехали сестры, и тогда он, забыв о своем дезабилье, бросился обнимать и целовать милых приезжих.

Так как мы их ожидали гораздо позже и не перебирались во флигель, чтоб очистить дом для них, они застали наш холостой быт нараспашку и могли составить полную идею о житье-бытье. Галактион Степан. Баташев (кривой Апеллес) принял их в своей студии, заставленной мольбертами с начатыми и оконченными образами, картонами эскизов между столов и скамеек, заваленных красками, палитрами и кистями.

10

5. СИДЕЙКИ

Экипажи на деревянных рессорах Сергея Андреевича Полонского.

Сергей Андреевич Полонский был моряк, почти товарищ брату по выпуску и славный товарищ ему, как офицер морского корпуса. В нашем семействе он был хорошо принят и любим за его веселый нрав и своеобычные странности. Впоследствии он вышел в отставку, женился, имел большое семейство и всегда отличался эксцентричностью своего характера. Проекты и изобретения были для него так же необходимы, как дыхание атмосферным воздухом. Так, например, он вздумал в русской запряжке, где дуга вверху, перенести ее на низ и в такой сбруе ездить по Москве. Что ж вышло?.. Извозчики и прохожие сопровождали его криком: «Барин, барин, дуга свернулась!..» Из участия к его горю останавливали экипаж, чтобы поправить, и, наконец, довели до того, что он со стыдом удалился в свою деревню. То же случилось и с его экипажами на деревянных рессорах. Не имея основательного понятия о свойствах дерева - не отдавая отчета о средствах, как технически приложить упругость дерева для замены рессорных желез, он изобрел такой экипаж, в котором вытрясет душу у самого здорового человека.

Взял на приготовление экипажей привилегию и прислал нам разрешение устраивать такие экипажи в Сибири. Рассмотревши его ребяческое изобретение, брат отвечал ему письмом, что мы от души благодарим его за желание доставить нам материальные выгоды от устройства таких экипажей. Но сибиряки не так глупы, чтобы в подобных экипажах вытряхивать свои души, тогда как у них с искони есть тарантасы, эти простые и спокойные экипажи. И если тарантасы имеют два недостатка, т. е. длинны и подвержены опрокидыванию от того, что переднее колесо не подходит под дроги, то брат Михайло сумел избежать этот недостаток особым приспособлением. Об его сидейках, - прибавил он, - я уже ничего не говорю. Они теперь во всеобщем употреблении не только в городах, но и у бурят - тем более, что они так просты, что у бурята если есть два колеса, даже простая одноколка, он делает из нее сидейку, в которой он может проехать по самой узкой горной тропинке, не утомляя коня и спокойно сидя на войлоке.

И за изобретение этих удобств для всего края мы не требовали никаких патентов. Напротив, мы старались сделать их общедоступными всем, для того, чтобы все могли пользоваться таким удобством. А ты требуешь платы за твое изобретение. Извини, ежели мы не воспользуемся твоею благостынею.

Ежели вас интересует устройство экипажей Полонского и устройство экипажей моего изобретения - черкните два слова, и я вам пришлю чертежи как экипажей Полонского, так и моих, и вы сами будете судьею - правы были мы или виноваты в отказе воспользоваться его привилегией.


Вы здесь » © НИКИТА КИРСАНОВ » «А было всё так…» » Записки декабриста Михаила Александровича Бестужева.