Из архива И.И. Пущина. Письма Н.В. Басаргина
Сарра Житомирская
[img2]aHR0cHM6Ly9zdW45LTc0LnVzZXJhcGkuY29tL2ltcGcvX2tWRGJIR0pLckZXMGM2aVlxX3VxejdieVR4Z0Z4ZmJJdGh0QlEvTEVubE9qa2xKOUEuanBnP3NpemU9MTIyMHgxNTUwJnF1YWxpdHk9OTUmc2lnbj1kMTAyNWNiMTI3YjFhZWQ2Y2UwNWI3NjkzMDFhYjYwYyZ0eXBlPWFsYnVt[/img2]
Николай Васильевич Басаргин принадлежит к числу декабристов, чьё наследие до сих пор далеко не изучено и даже не собрано. Если «Записки» его - ценнейший источник для истории Южного общества - изданы уже более ста лет назад, то остальные сочинения и письма всё ещё не напечатаны и почти не использованы в науке. Они между тем представляют чрезвычайный интерес именно для проблемы «Сибирь и декабристы», интерес, определяющийся ценностями личности Басаргина и его жизни в ссылке.
Н.В. Басаргин, по своей биографии до восстания и по последующей своей судьбе, справедливо был назван когда-то «типичным декабристом», а в наше время - декабристом «рядовым». К жизненным вехам Басаргина легко прибавляются слова «как многие», убедительно подтверждающие его «типичность».
Как многие декабристы, он был воспитанником муравьёвского училища колонновожатых, откуда, по его собственному рассказу, вынес широкий культурный и политический кругозор, навыки самостоятельного мышления, строгие этические нормы и даже известный демократизм - в доступных для дворянина того времени пределах. Как и многие его товарищи, Басаргин примкнул к движению декабристов на этапе Союза благоденствия.
Принятый в тайное общество в Москве в 1819 г. и ещё раз перепринятый в Тульчине в начале 1820 г., двадцатилетний адъютант П.Д. Киселёва стал одним из близких к Пестелю членов Тульчинской управы. Вместе с ним он настаивал в 1821 г. после московского съезда на продолжение деятельности общества, однако очень скоро начал отходить от активного участия в нём. Как и его ближайшие друзья Ф.Б. Вольф и В.П. Ивашев, Басаргин фактически не участвовал в Южном обществе на кульминационном этапе его развития (он не только утверждал это на следствии, но подтвердил и в написанных гораздо позднее воспоминаниях).
Сам он указал в качестве главной причины отхода от общества на свою женитьбу. Но даже в сдержанном рассказе его «Записок» явственно проступают более глубокие причины, тоже типичные для многих декабристов: их готовность к революционным действиям отставала постепенно от уровня, достигнутого авангардом движения. Тем не менее ни тогда, ни после Басаргин не отступил от основных устоев дворянской революционности и до конца жизни был верен своему декабристскому прошлому.
Не проявив, как и многие декабристы, последовательной стойкости во время заключения в крепости и следствия, Басаргин легко мог быть сломлен впоследствии каторгой и ссылкой. Летописи движения декабристов потеряли бы в этом случае одну из ценных своих страниц - его «Записки». Но Басаргин (и тут - «как многие»), несмотря на отход в последние годы от общества, был осуждён по II разряду. Поэтому он вместе с товарищами прошёл тюремную академию Читы и Петровского Завода.
В «Записках» Басаргина дана справедливая оценка нравственного и идейного значения для декабристов сибирской каторги. Эту оценку не следует забывать при рассмотрении их последующего участия в общественной борьбе. Выразив ироническую «признательность правительству» за содействие в каторжной тюрьме цвета передовой русской молодёжи 1820-х гг., Басаргин замечает: «Размести оно нас сначала по разным заводам, отними у каждого общество товарищей, лиши возможности поддерживать друг друга <...>, легко могло бы случиться, говорю я, что многие потеряли бы сознание своего достоинства, не устояли бы в своих правилах и погибли бы безвозвратно, влача самую жалкую, недостойную жизнь. Поступив же таким образом, как оно поступило <...>, оно доставило нам средства не только удержаться на прежней ступени нравственного достоинства, но даже подняться и выше».
Выше, несомненно, поднялся и сам Басаргин: в свои тульчинские дни - юноша, воспринявший носившиеся в воздухе свободолюбивые идеи, а в зрелые годы - человек, сумевший рассказать об этом так, что его «Записки» стали одним из наиболее достоверных памятников революционной истории Южного общества. В них, помимо этого, много серьёзных размышлений как над жизнью и перспективами развития Сибири, так и над будущим России вообще.
В Сибири, однако, Басаргин не принадлежал ни к активным борцам с произволом, ни к теоретикам, осмысливавшим уроки движения декабристов и развивавшим далее его идеологию: он оставался «рядовым декабристом» - и именно с этой точки зрения представляют интерес его сибирские письма к Пущину. Они сохранились только за три года (1839-1842), хотя переписка их могла бы продолжаться до 1848 г., когда Басаргин был переведён в Ялуторовск и оказался, таким образом, в одном городе с Пущиным. Как известно, письма к Пущину за 1844-1846 гг. вообще не обнаружены, отсутствие же писем Басаргина в сохранившихся письмах к Пущину за 1843 и 1847 гг. трудно объяснить.
Письма Басаргина - подробные, ясные, полные фактических сведений о собственной жизни и занятиях, о других декабристах - значительно дополняют хронику туринской и курганской ссылки в начале 1840-х гг. Чтение, общение с товарищами, сибирские знакомства, хлопоты о нуждах местных жителей - всё это, уже знакомое по другим письмам декабристов на поселении, пополняется в письмах Басаргина разнообразными фактами и характеристиками.
В несколько идиллическое представление о реальных обстоятельствах и взаимоотношениях декабристов, созданное ретроспективными обобщениями мемуаристов, эти письма вносят живые черты трудностей, различия мнений, взаимных неудовольствий, естественно возникавших в замкнутом мраке ссыльных декабристов. Но сами эти черты позволяют в то же время понять, с какой высокой нравственной меркой подходили они к себе и к своим товарищам.
Мы встречаем здесь и осуждение невнимания товарищей к И.Ф. Фохту, и слухи о недостойном поведении П.Н. Свистунова, и отрицательное отношение к решению В.Л. Давыдова принять предложение правительства о детях, и вообще глубокое огорчение каждым поступком, нарушающим обязательную для декабриста этику. Вместе с тем письма Басаргина, больше чем письма других декабристов, вводят в историю попыток их предпринимательской деятельности на поселении.
В них не только продолжается известная дискуссия с Якушкиным и Пущиным о принципиальной допустимости для политического ссыльного вступить на службу или идти по пути торговли и промышленности, но и отразились также реальные попытки самого Басаргина и А.Ф. Бригена завести доходные предприятия, обеспечив себе и своим семьям средства к существованию. В письмах этих, наконец, много сведений о Тобольской губернии, составляющих как бы конкретный комментарий к сибирским наблюдениям автора в его «Записках» и других статьях.
Нельзя, однако, не отметить лежащую на этих письмах печать приземлённости, господства быта над духом. Отосланные, как правило, с оказиями, они могли бы отразить ту же интенсивность умственной жизни, какая характерна для писем самого Пущина, Якушкина, Фонвизина, Батенькова, Штейнгейля, то же настойчивое стремление найти себе круг занятий, позволяющий не опуститься до убогой повседневности.
В этой ограниченности бытом значительную роль сыграла, вероятно, первая сибирская семья Басаргина. О её женской половине Пущин, живший в 1841 г. с этой семьёй, писал Н.Д. Фонвизиной: «Мы живём ладно, но и эта женитьба убеждает меня, что в Сибири лучше не венчаться <...>. Эти добрые люди, которых можно видеть иногда; часто же быть с ними - тоска».
Впоследствии женитьба Басаргина на О.И. Медведевой, сестре Д.И. Менделеева, существенно изменила его домашнюю жизнь. Но сама эта лёгкость отказа от духовной жизни, отличавшая Басаргина, например, от Оболенского, жена которого тоже не могла разделять его умственные интересы, отчётливо проступает в его письмах, внося ещё некоторые детали в представление об этом «рядовом» декабристе на определённом этапе его сибирского пути.
Письма подготовлены к печати и откомментированы С.В. Мироненко.
