С. Чернов

Жёны декабристов в Благодатске

[img2]aHR0cHM6Ly9zdW45LTQyLnVzZXJhcGkuY29tL2ltcGcvVHFpZGZiYi1VY3hMOTdxemk2RWs5MkZUNXhjZXFSU1J2aVpmdncvdVVSVzh6TFhfWFUuanBnP3NpemU9MTg3NXgxMjczJnF1YWxpdHk9OTUmc2lnbj0wZGMyYjAyNWNjZTI5NGY2MmM0YjYzNWI1NjMwYzAwOCZ0eXBlPWFsYnVt[/img2]

А.К. Кузнецов. Гора близ села Благодатского, где работали декабристы. Российская империя, Иркутская губерния. 1889. Бумага, альбуминовый отпечаток. 12 х 17 см. Государственный исторический музей.

В конце октября 1826 года в Благодатск были доставлены восемь «секретных» - декабристы: С. Трубецкой, С. Волконский, Арт. Муравьев, В. Давыдов, Е. Оболенский, А. Якубович и братья А. и П. Борисовы. По привозе в Благодатск их жизнь была тотчас введена в очень определенные и строго замкнутые рамки. Правда, порою в этих очень точно очерчивавших их жизнь рамках оказывался прорыв, но всесильный распорядитель их жизни, начальник местных рудников и заводов Бурнашов, тотчас же энергичными мерами ликвидировал этот прорыв, и жизнь «секретных» снова совершенно замыкалась. Вот почему среди невольного населения рудников они очень быстро сложились во внутренне прочную и извне строго отграниченную невольную колонию «секретных».

Но в первых числах февраля 1827 г. около их небольшой и доселе отовсюду отграниченной колонии сложилась другая - добровольная, сломавшая их изолированность и связавшая их с окружающими близкими и далеким русским миром, то были жены декабристов, княгини Е.И. Трубецкая и М.Н. Волконская... Их прибытие внесло ряд изменений в жизнь «секретных».

Не надо думать, что эти изменения затронули только мужей этих двух героических женщин, т.-е. самую аристократическую верхушку благодатской восьмерки. - Нет, их заботливое воздействие коснулось и других заключенных, иные из которых им до того были совсем незнакомы и почти неизвестны. Все это дает им особенное право на внимание потомства и историка.

Известно, что и правительство, и кровные родные ставили препятствия женам декабристов в их стремлении ехать за мужьями в Сибирь. Правительство хотело избежать этих поездок, чтобы решительнее оборвать связи сосланных с Россиею и сильнее вытравить в русском обществе самую память о них. А родные по крови их жен с болью переживали трагедию порванного брака и разрушенной семьи своих дочерей, сестер и внучек и, что совершенно естественно в условиях всего их быта, стояли на точке зрения здорового семейного эгоизма. К тому же они вообще боялись поездок в Сибирь - такую далекую, что с отъездом почти обрывались все нормальные сношения; и такую неизвестную, а потому и страшную, что совсем пропадала надежда на счастье для уехавшей.

И вместе с этим вставал вопрос: да чем же стал и станет муж в этой страшной Сибири, в кошмарных условиях каторжной жизни в ней? Стоит ли и можно ли ехать к нему молодой женщине, счастье которой он только что, как им казалось, преступно и легкомысленно разбил своею страшной политической затеей? На этой почве разыгрывались тяжелые трагедии. Из них самая мучительная едва ли не та, которую пришлось пережить в течение ряда лет молодой и прекрасной А.В. Якушкиной: ей не удалось перешагнуть барьер, который в единении воздвигали перед нею и власть и иные из родных... Но и те, кто сумел и смог уехать, перенесли немало.

Общеизвестны те мучения, которые пришлось и перед отъездом, и в пути, и в Сибири вынести первым проложившим в Сибирь дорогу - княгиням Трубецкой и Волконской. Я позволю себе, поэтому, остановиться только на нескольких чертах и моментах их драмы. Здесь едва ли не прежде всего надо сказать о том ужасе, который пришлось пережить Трубецкой, когда ей отказали в пропуске далее Иркутска. Меж тем Трубецкой уже удалось устроиться хоть и не на заводе около мужа, как говорит Оболенский, но все же недалеко от него в Иркутске. И вдруг ей отказали не только следовать за ним, но даже знать, куда он отправлен... И начались бесконечные муки губернаторских советов, уговоров и оттягиваний...

Оболенский рассказывает, что, когда «приехала в Иркутск княгиня Мария Николаевна Волконская..., обе соединились в одной мысли... и действовали в одном и тот же решительном духе, не отступая ни перед угрозами, ни перед убеждениями», и потом вспоминает, как «им представили положение о женах ссыльно-каторжных, и о правилах, на которых они допускаются на заводы», и как они, «прочитав условия..., не усумнились утвердить их своими подписями». «Таким образом, - заключает Оболенский, - начальство было, наконец, вынуждено дать свое согласие и дозволить им беспрепятственно следовать за мужьями в Нерчинские рудники».

Память, однако, изменила здесь Оболенскому. Волконская, которая, конечно, лучше, чем он, помнила свою личную драму и в частности ее сибирские страницы, совершенно определенно рассказывает, что Трубецкая «выехала в этот самый день в Забайкалье», когда она приехала в Иркутск. Неясно даже из ее слов, виделась ли она в Иркутске с Трубецкой. Ясно одно, что никаких совместных с Трубецкою шагов она в Иркутске не предпринимала и что Трубецкая всего сумела добиться одна. Впрочем, победа, одержанная Трубецкою, не очищала до конца путей для Волконской, и ей пришлось тоже вести в Иркутске борьбу со старым и, по-видимому, очень методичным губернатором Цейдлером: «десять тяжелых дней» она «провела... в борьбе с ненужными препятствиями», которые Цейдлер ей ставил как своими долгими горячими увещаниями, так и своими мучительными и обидными мероприятиями.

Это, конечно, очень неприятные страницы сибирской эпопеи, как ни быстро их Волконская прошла и как ни была решительна и полна ее победа. Но их тяжесть, конечно, все же ничто в сравнении с тем, что раньше Волконской выпало на долю Трубецкой, которая первая начинала борьбу за дорогу к мужу и имела против себя врага, еще не терпевшего поражения. Конечно, ей пришлось вложить в эту борьбу гораздо более моральной силы и изобретательности ума, чем после нее Волконской. Только позже у начальника рудников и заводов Бурнашова, в Большом Нерчинском заводе, прочно свиделись Волконская и Трубецкая, и во всяком случае только здесь или, вернее, не ранее, чем здесь, началась их совместная деятельность и взаимная поддержка: «Здесь я догнала Каташу... Свиданье было для нас большою радостью; я была счастлива иметь подругу, с которой могла делиться мыслями; мы друг друга поддерживали; до сих пор моим исключительным обществом была моя... горничная».

Таким образом, в рассказе об иркутских мероприятиях княгинь память Оболенскому изменила. Живое чувство подсказало ему разное отношение к женам товарищей. Он не скупится на теплые, проникнутые сердечною благодарностью отзывы о них обоих. Но подлинная его героиня - Екатерина Ивановна Трубецкая. Ей он посвящает прочувствованные строки старой дружбы и, что для нас важнее, высокой личной оценки. Марии Николаевне Волконской он воздает должное за ее подвиг жены и «сестры милосердия» для товарищей мужа. Но он холоден в ее личной оценке.

Рассказывая о ее совместной с Трубецкой работе, он прилагает к ней те же эпитеты, как и к «Катерине Ивановне» - «сестры милосердия», «близкой, родной», «высокой женщины», «русской по сердцу, высокой по характеру», «нашей хранительницы» и т. д., но нигде и ничем не отмечает своего личного к ней чувства уважения и любви. И даже память об отце Волконской, которого он чтит и называет «знаменитым», не дает ему повода к ее высокой личной оценке. Можно догадываться, что образ Марии Николаевны, насколько мы его знаем из ее записок, был мало привлекателен для Оболенского.

Мария Николаевна Волконская - женщина лично, вероятно, очень несчастливая. Ее характер, по-видимому, едва ли мягкий и чуткий от природы, с годами и бедами становился все тяжелее для окружающих. Она закалялась, но и внутренне грубела в своих несчастиях. То чувство долга, которое ее повело в Сибирь, было, сколько можно судить, полно красивой аффектации и, ежели не искусно подстроено, то во всяком случае очень умело поддержано и развито со стороны. Соответственно настроенная «волконскими бабами», она, видимо, живо чувствовала себя жертвою не только супружеского, а и политического долга. Она едет в Сибирь не только делить участь мужа, но и демонстрировать против правительства и государя с его семьей, которыми себя считает лично обиженного. Так в ней и в ее поступке переплетаются разные начала и элементы: и долг жены, и личная обида царскою семьей, и политическая демонстрация против власти.

Личная обида, которая едва ли не играла очень большой роли, глубоко спрятана под сознанием, зато красиво переплетаются в сердце и мыслях молоденькой женщины высокие слова о личном и политическом долге жены. Очень живая и решительная, она быстро развивает богатое содержание идеи долга, им наполняется, им живет. Она едет в Сибирь исполнять долг... Ее окружает личное и политическое преклонение. Она сама смотрит на себя и не может не смотреть, как на героиню. Она любуется и восхищена собою. Она, действительно, полна самоотречения и упивается его полнотою. И гордая им, упоенная собою, демонстрируя каждый миг, как верная жена и политический протестант, она начинает свою сибирскую жизнь с коленопреклонения перед мужем, политическим преступником - с поцелуя его политических оков. Это ее настроение легко прощупывается в ее прославленных «Записках». И в тех же «Записках», рядом с отголосками былых настроений, легко улавливается настроение момента авторства. Я бы сказал, что оно двойственно здесь: и сожаление о многом, чего уже нельзя исправить, и любование собой, какого была тогда, в момент решивших жизнь событий.

Это любование прикрывалось от читателя надуманною скромностью, о которой с большим почтением, как о подлинной, говорит сын Марии Николаевны, но, несмотря на прикрытие, его легко заметить. Ощущая себя героинею и жертвою двойного долга, Волконская, по-видимому, в общении с людьми - и даже товарищами мужа - обнаруживала иногда себя с житейски тяжелой стороны. Пожалуй, это легко в ней понять и трудно до конца осудить, ибо жить в Сибири в положении жертвы двойного долга ей пришлось не легко... Но и общение с ней, при ее продолжающейся самоочарованности и все более открывающейся самоуверенности, становилось тяжелым. К тому же в ее характере мелькают черты сухого эгоизма, жесткости. Ее ум, не получивший в годы юности благотворных воздействий широкого образования, остается чужд общих вопросов миросозерцания, а поведение - лишенным прочной моральной основы.

Понятно, что Оболенский не сохранил о ней лично приятных воспоминаний. Понятно и то, что, многим обязанный ей и, конечно, сумевший понять ее личную драму, он не стал говорить в своих записках о ней тяжелых слов личной характеристики. Вот отчего она в его воспоминаниях осталась без обрисовки, кроме тех общих благодарных слов, которые он сказал о ней вместе с Трубецкою за все то доброе, что они обе - и вместе и порознь - внесли в жизнь товарищем своих «преступников» - мужей. Оболенский рассказывает, как «волновала... в первые недели после... приезда» «преступников» «неизвестность о том, увенчается ли успехом твердое намерение княгинь Трубецкой и Волконской соединиться с мужьями».

Из письма Трубецкого к жене мы знаем, как он ее ждал и беспокоился, ожидая ее приезда, ибо видел, что не только привычной жизни, но хотя 6ы жизни не совершенно лишенной удобств на Благодатском руднике ей не придется увидеть. Оболенский рассказывает, что «это недоумение вскоре разрешилось: обе прибыли благополучно и обе заняли небольшую избу в руднике, в полуверсте от... казарм. Скоро назначено было свидание.., дамам в самой казарме. Время свидания могло продлиться час. Первая пришла Катерина Ивановна»; Оболенский и Волконский «вышли к соседям товарищам; свидание кончилось сменою Марии Николаевны, которая в том же номере беседовала с мужем определенное время».

В этом рассказе Оболенского есть некоторые несообразности, как и в рассказе самой Волконской. Дело в том, что, напр., по запискам Волконской выходит, - хотя она этого не говорит прямо, - что она имела свидание с мужем в день приезда и немедленно после прибытия. В письме же к С.Г. Волконской от 26 июня 1827 г. она датирует это первое свидание 12 февраля.

Получается некоторая несообразность, потому что из документов мы знает, что Волконская приехала к Бурнашову 8 февраля; она заявила ему о своем желании «делить участь мужа своего» в месте «его содержания», дала требуемое обязательство и получила разрешение Бурнашова отправиться в Благодатский рудник; в «Записках» же она рассказала, что Бурнашов сам повез ее в Благодатск утром на другой день, т.-е. 9 февраля. Тогда между прибытием Волконской в Благодатск и ее первый свиданием с мужем прошло несколько дней, что не соответствует ни рассказу ее записок, ни ее характеру. Не правильнее ли заподозрить дату письма? Что касается Трубецкой, она ранее выехала от Бурнашова и, по-видимому, приехала в Благодатск несколько ранее Волконской, - вероятно, еще 8 числа. Поселились княгини, действительно, вместе, как это запомнил Оболенский.

Волконской это первое свидание припоминалось, по-видимому, в значительной мере не так, как его изобразил Оболенский: ни слова о «смене» Волконскою Трубецкой и необходимо ей предшествующем томительном ожидании. Впрочем, ее молчанием нельзя опорочивать повести Оболенского, ибо, ежели рассказу Волконской верить, она в момент встречи с мужем была полна высокого и мучительного пафоса совершенного тяжелого долга. Им исполненная, она склонилась к ногам мужа и целовала сковывавшие их цепи... Вот почему в ее припоминаниях о6 этот первом свидании с мужем могло не оказаться места Трубецкой, даже ежели та была невольно повинна в задержке этого свидания: ведь Волконская была вся в себе, в своей радостной и гордой муке исполненного наперекор всему трудного долга, этою мукою охваченная и вознесенная, и эту свою высокую настроенность она со всею страстностью переносила в мужа и видела в нем... Трубецкой в таких припоминаниях места не было.

В благодарной памяти Оболенского сохранилась светлая работа этих женщин. Он очень удачно в коротком выражении подвел ей итог: «с их прибытием у нас составилась семья», и описал их нежную материнскую внимательность к часто еще так недавно совершенно чужим и далеким людям. «То, что сердце женское угадывает по инстинкту любви, этого источника всего высокого, было ими угадано и исполнено». Они и шили заключенным «то, что им казалось необходимым», и покупали для них в лавках «остальное», и приготовляли для заключенных «импровизированные блюда» и простой хлеб, и даже устроили им «связь... с родными, с близкими сердцу»... «Но как исчислить, - восклицает Оболенский, все то, чем мы им обязаны в продолжение стольких лет, которые ими посвящены были попечению о своих мужьях, - а вместе с ними - и об нас!».

И согласно с Оболенским Волконская в своих воспоминаниях говорит про свой и Трубецкой приезд в Благодатск, что он «принес много пользы заключенным», и конкретно указывает на организацию ими переписки заключенных и доставки им «посылок», на готовку для них обеда и чинку им белья. И пусть многое в этих заботах было внешне не удачно: хлеб перепечен, а «импровизированное блюдо» носило явные следы полнейшей неопытности на кухне - их добрая внутренняя сущность оставалась и от практической неудачливости начинающей хозяйки получала особую интимную прелесть... Старый и добрый знакомый Трубецких, Оболенский, сам пользовался, видимо давно, заслуженным вниманием «Катерины Ивановны»: как трогателен его рассказ о лентах, споротых княгинею с своих ботинок, на «шапочку из тафты» ему «для работы под землею, где шапочка оберегала» бы его «голову от руды, коею наполнялись волосы при каждом сотрясении от ударов молотом».

Свидания были разрешены женам только с мужьями. Естественно было их стремление видеть и других, в числе которых были и старые знакомые (Оболенский для Трубецкой) и родные (Давыдов для Волконской). Оболенский рассказывает о тех особых свиданиях, которые жены устраивали себе «в те дни», когда им «не позволено было иметь личного свидания с мужьями». В эти «свидания» они видели и товарищей мужей. «В первом или во втором часу» дня они подходили к казарме; «им выносили два стула; они садились против единственного окна нашего чулана тут проводили час и более в немой беседе с мужьями. Иногда они приходили вместе; иногда каждая назначала себе час свидания и приходила отдельно. Мороз доходил до 20-ти градусов; закутанные в шубах, они сидели; доколе мороз не леденил их членов».

Эти свидания несколько иначе описаны у Волконской: «Нашим любимым препровождением времени было сидеть на камне против окна тюрьмы; я оттуда разговаривала с мужем и довольно громко, так как расстояние было значительное». Здесь камень заменяет стулья Оболенского и громкий разговор его молчаливую беседу. Надо думать, что действительность давала и то и другое: зимою сидели на стульях, а летом на камне; спокойная Трубецкая вела немой, а живая Волконская охотно заводила громкий разговор. Как-раз Оболенскому в этом месте рассказа ближе зима, чем лето, и везде и всегда ближе Трубецкая, чем Волконская... Они придумали и другие встречи: когда работы преступников были сосредоточены наверху, Волконская и Трубецкая, видимо, приходили к месту их работ. Оболенский, рассказывая о большей, чем работы под землею, тягости этих надземных работ, вспоминал «утешения от... попечительниц, которые не раз были свидетельницами... трудов и дружеской беседой облегчали их тяжесть».

Волконская, которая была настойчивее и порывистее Трубецкой; сумела иметь вопреки правил 2 свидания не с мужем, - правда, одно из них было задумано именно с тем, чтобы видеть мужа, и притом в совершенно особенной и безусловно запретной обстановке. На другой день после приезда в Благодатск она спустилась в рудник и отыскала в нем партию государственных преступников за работою. Однако мужа в их числе она не нашла. То была чрезвычайно эффектная, совершенно в ее духе, проделка: ее «сошествие во ад», как, ею любуясь, шутили...

Другая встреча была, с надлежащего разрешения Бурнашова, с ее дядею Давыдовым; любопытно, что Бурнашов позволил это свидание совершенно вопреки правил. Он, видимо, очень колебался и страшился последствий, давая на него разрешение. Это настроение Бурнашова отразилось и на сроке свидания: сначала он написал приставленному к декабристам горному офицеру Рику о дозволении свидания на один час, а потом уменьшил его срок до получаса. При этом Бурнашов прямо предписывал: «Более же такого свидания уже не дозволять». Итти оно должно было с соблюдением всех предосторожностей, установленных для свиданий с мужьями. О своем самоуправстве Бурнашов уведомил Лепарского. Это свидание с дядею состоялось через день-два после свидания с мужем.

Помнила же Волконская о дяде всегда. В первое же свидание с мужем, зная, что дядя находится за деревянною перегородкою, она нарочно «возвысила голос, чтобы он мог... слышать, и сообщила известия об его жене и детях...». Что касается легальных свиданий жен с мужьями, то первоначально они были Бурнашовым определены два раза в неделю. Небольшое расширение права свиданий дал Лепарский, приехавший в Благодатск, приблизительно в одни дни с «княгинями» или немного позже их. Уже 6 февраля он предоставил Трубецкому свидания с женою через два дня на третий, сроком на 3 часа, в особом помещении и в присутствии полицейского чиновника, что 9 было распространено и на Волконскую. Тогда же Лепарский дозволил свидания женам других преступников с их мужьями, «естьли явятся» и «получат особое повеление» от Бурнашова. Но при этот строго предписал, чтобы при таких свиданиях не присутствовали, кроме мужей, другие государственные преступники, коим и вообще распорядился «не дозволять свидания с чужими женами».

Разговор во время свидания Лепарский разрешил исключительно на русском языке. Но при всех этих стеснениях права свиданий Лепарский, как это у него всегда бывало, провел существенную льготу: предоставил преступнику, которому оно предстоит, не ходить в день свидания на работу. В рапортах о преступниках мы иногда встречаем отметки о Трубецком и Волконском, что они по случаю свидания с женами не выходили на работу. Так, Резанов в своих рапортах от 23 марта и 1 апреля доносил, что 17, 20, 23, 26 и 29 числа Трубецкой и Волконский «с женами их имели свидание». Оболенский рассказывает, что впоследствии свидания были из казармы перенесены на квартиру княгинь, куда мужей «провожал конвойный, который становился на часы во все время свидания».

К своим припоминаниям Оболенский добавляет, что «это изменение весьма было приятно для... дам»; чувствуется, что его память сохранила иные ощущения товарищей мужей от этой перемены в месте свидания, ибо эта перемена выкидывала из их однообразной казарменной жизни несколько разнообразных ее штрихов... Относится ли, однако, эта перемена к Благодатску? Вопрос возникает оттого, что внимательный к частностям рассказ Волконской не сохранил для Благодатска об этой перемене никаких воспоминаний,- меж тем, как для Читы такие припоминания в нем есть... Не изменила ли память Оболенскому?..

Одновременно с организацией свиданий Лепарский установил общие для жен правила: в их основе лежит обязательство жены, за скрепою двух свидетелей в офицерских классах «и сверх того самого Бурнашова, в том, что она будет точно исполнять» предложенные... г. комендантом статьи «под угрозою суждения по законам» касательно свиданий, передач, переписки, распоряжения вещами, расходования денег, пользования наемным трудом и перемены места жительства». Вместе с этим Лепарский разрешил женам снабжать мужей «бельем и всякими съестными припасами, кроме хмельных напитков», подчеркнув при этом, чтобы «припасы им доставлялись целостно», но не через слуг жен преступников, а через караульных и с обязательным осмотром того же полицейского чиновника.

Жены, конечно, доставили администрации хлопоты. Волконская сама рассказала о некоторых из тех столкновений, которые у нее были с Бурнашовым. Они, видимо, кончались совершенно благополучно, даже без какого-либо осадка на сердце у Бурнашова против нее, как это сама Волконская и рассказывает: ее молодость, прямодушие и горячность сделали так, что конфликты с Бурнашовым, может быть, иногда и бурно протекали, но без всякого следа.

Тяжелее складывались отношения Бурнашова с Трубецкой, которая была не только старше Волконской, но и сдержаннее и умнее ее. Волконская, которая, как кажется, в конце-концов не очень любила свою «Каташу», хотя и понимала ее умственное над собою превосходство, передает отзыв о ней Бурнашова, полный осадка его тяжелых ощущений от деловых встреч с нею: «всегда хитрит со мной», и, признавая правильность этого его отзыва, добавляет: «у Каташи был очень тонкий ум». Но как-то и у них без конфликтов улаживалось дело, - хотя все-таки Бурнашов долго, ежели не до конца, не оставлял своих подозрений по части полноты политической лояльности обоих княгинь.

Что же в основе этих столкновений лежало? По-видимому, с одной стороны, финансовая подотчетность княгинь Бурнашову, а с другой - их сношения с каторжниками и вообще заводским населением, представлявшиеся Бурнашову опасными. Да и вообще соблюдение ими правил, на которых они были допущены к мужьям, конечно, не было полным. К сожалению, здесь мы знаем чрезвычайно немного. Поэтому всякий штрих в картине нарушений имеет цену. Волконская, например, рассказывает, что, когда она была в Москве, «родственники сосланных... принесли» ей «письма для них». В свое «сошествие во ад» она передала эти письма сосланным. Это было несомненным и крупным нарушением общего распорядка жизни сосланных.

Меж тем документы - и это особенно интересно - показывают, что Волконская предъявила Бурнашову три письма: два мужу и одно к Давыдову. Она предъявила письма, против привоза которых, по ее отношениям к адресатам, не могло быть никаких возражений, и не показала писем к посторонним лицам. Может быть, она и письма к мужу и, особенно, дяде показала не все, а лишь те, предъявление которых не было опасно? С этим было бы любопытно поставить в связь неразрешимое противоречие между рассказом Волконской и данными документов. Волконская говорит, что «привезла с собою «в Благодатск всего 700 рублей ассигнациями». По словам документов, она сообщила Бурнашову, что денег при ней всего 250 рублей. Что здесь? Ошибка памяти в воспоминаниях, или намеренное искажение истины в официальной беседе с Бурнашовым? Но здесь же возникает еще один общий вопрос.

Инструкция Лавинскому предписывала отобрать у жен «все имеющиеся у них деньги, драгоценные вещи, серебро и прочее». Суровый пункт инструкции заключается словами: «Впрочем, прогоны на проезд до Нерчинска выдать им из числа собственных денег». Может быть, этот пункт уже открывал некоторые лазейки в пользу жен, позволяя расширительно толковать подлежащие выдаче «из числа собственных их денег» «прогоны». Во всяком случае документы показывают, что Волконская при свидании с Бурнашовым объявила при себе 250 рублей своих денег и что Бурнашов, в виду того, что денег при ней мало; а ее вещи - очевидно, Цейдлер отобрал не все - «с ее человеком» остались в Читинском остроге, по ее просьбе, предписал приставу Читинского острога Смольянинову отправить их в Нерчинский завод, с тем, чтобы их список Волконская представила Лепарскому.

Очевидно, Лавинский, или, вернее, Цейдлер не применили инструкцию о женах к ним во всей ее зловещей строгости. А Бурнашов, как это ни странно может показаться, проявил по отношению к Волконской даже некоторую заботливость. Сказанное отношение Лавинского и Цейдлера к инструкции можно проследить еще на одном примере. Инструкция совершенно определенно не пропускала за женами в Нерчинский край более, чем одного крепостного, меж тем та же Волконская привезла с собою, видимо, двух: «девушку» и «человека».

Надо думать, что все эти отступления властей от инструкции были для княгинь большою неожиданностью. Но их жизнь «среди.. людей, принадлежащих к последнему разряду человечества», дала им, по-видимому, другие - совершенно неожиданные ощущения. Конечно, в счастливой домашней обстановке они или мало думали об «этих людях», или имели о них совершенно превратное представление.

Когда они, особенно это надо сказать о Трубецкой, пробивали себе дорогу к мужьям через упорство Цейдлера, ему свыше предписанное в самых решительных выражениях, им довелось услышать от него об «этих людях» очень много страшных слов. Общее направление речей Цейдлера о них, по официальному предписанию, должно было быть таким: следуя за мужьями, жены направляются «в места, населенные людьми, на всякие преступления готовыми», и поэтому «при провозе с собою денег и вещей» могут подвергнуться... опасным происшествиям».

Это был minimum правительственной программы речей Цейдлера. Подавая ему эту программу, правительство верило, что он разовьет каждый ее пункт и не откажет в доводах сверх предусмотренных программою пунктов. И Цейдлер надежды правительства оправдал. Он устроил Трубецкой такой кошмар, которого сам не выдержал: заплакал. В этом кошмаре мотив об «этих людях» был разработан Цейдлером, по-видимому, очень старательно. Тем более так можно думать, что и подписка, которую Цейдлер заставлял давать жен декабристов, включала в себя сюжет об «этих людях» в, так сказать, расширительном толковании: «начальство не в состоянии будет защищать ее от ежечасных, могущих быть оскорблений от людей самого развратного, презрительного класса, которые найдут как будто некоторое право считать жену государственного преступника, несущего равную с ними участь, себе подобною», «как жену ссыльного каторжного; оскорбления могут быть даже насильственные. Закоренелым злодеям не страшны наказания».

Текст сам по себе угрожающий. Но он становится еще более грозным, ежели его с полотна бумаги перенести на живую речь; тогда сопровождаемый игрою интонаций, примерами из окружающего быта и прямыми запугиваниями, он должен устрашать. Волконская вспоминала, как ей грозили, что каторжники ее убьют. А оказалось, что «закоренелые злодеи» совсем не страшны двум слабым женщинам. Даже более того, они оказались просто «несчастными», в потенции «добрыми отцами семьи» и «честными людьми», И они сумели уловить моральную и политическую сторону дела преступников и их жен. Эти неожиданные впечатления, разрушившие нагроможденные Цейдлером преграды, были, конечно, в высокой степени благотворны. Даже чуждая душевной мягкости Волконская передавала их задушевным тоном и с трогательными подробностями.

Присматриваясь к труду и жизни «этих людей», княгини видели их угнетающую бедность и с трудом переносимую тяжесть. Для многих из них впереди не было никакого просвета, и жизнь в будущем, как и в настоящем, расстилалась ровною дорогою страданий. Не мудрено, что они стремились бежать. Лесистость окрестности, с которою так усердно боролось начальство, поддерживала планы бегства. Надо добавить, что рудник стоял весьма недалеко от китайской границы: всего «по прямому пути только в 12 верстах». И Волконская рассказывает, как, «делая большие прогулки», «доставляла себе удовольствие въезжать в Китай».

Лесистость округи, так безжалостно нарушаемая начальством завода,  и соблазнительная близость, границы помогали измученным тяжестью каторжного труда невольным вечным и срочным обитателям рудников уходить из изнуряющей атмосферы каторжных быта и работы на широкий, хотя и не всегда обеспеченный, простор вольной, но совершенно вне законной жизни. Не всем им удавалась эта вольная жизнь. И рогатки к их уходу в нее были поставлены самые решительные, - и не только заводским начальством в виде системы внимательного надзора и строгой охраны, но и для длинного ряда месяцев самою суровою сибирскою природою, ибо, «не имея ни шубы, ни сапог, они (т-е. каторжники) не могли замою отваживаться на побег».

Особенно стремились убежать «несчастные бессемейные каторжники, жившие в общей казарме». «Когда начиналась оттепель», «ими овладевало неотразимое желание бежать»; «они садились часто у порога тюрьмы и глядели в даль»... И действительно, «весною... большая часть их убегала»... Они, конечно, бежали в Россию, но лишь «некоторые из них доходили до России». Вероятно, не все, кто бегал и был пойман, но лишь те, кто неудачно бегал несколько раз, или, еще уже: те, кто не только несколько раз бегал, но и «совершил» в своей отлучке «грабежи», по тексту Волконской здесь не все ясно, - «содержались» в другой тюрьме и с некоторым отягчением быта и работы: «их кандалы были гораздо тяжелее и работы труднее».

В их среде был «своего рода герой» - «известный разбойник Орлов», о котором с своеобразным уважением вспоминают и Волконская и Оболенский. Первой он представлялся как бы носителем идеи социальной справедливости: «он никогда не нападал на людей бедных, а только на купцов и в особенности на чиновников; он даже доставил себе удовольствие некоторых из них высечь».

Население этой тюрьмы и многочисленные беглецы из этой и обычных тюрем являлись для заводской и тюремной администрации тяжелым и даже страшным элементом. Понятно. что в случае каких бы то ни было осложнений она в этой среде встретила бы и хорошо осведомленных и беспощадных врагов. А эти осложнения порою бывали: так, отъезд государственных преступников из Благодатска затормозился из-за того, что «каторжники, шедшие из России, взбунтовались и занялись грабежом», отчего и «дороги стали ненадежны», и с переездом пришлось «не спешить».

В данном случае Бурнашов, как сообщает Волконская, «вообразил, что наши могут присоединиться к этим преступникам». Не совсем ясно сказал это Волконской сам Бурнашов, или она слыхала от других про такие его речи, или же сама решила, что он так думает. Но докатись возмущение до Благодатска или вспыхни в его районе, оно, весьма возможно, нашло бы себе поддержку рассеянных вокруг рудника беглых и в тюрьме - Орлова.

И из других разговоров Бурнашова с Волконской ясно, как он боялся возмущения каторжных. Едва ли в его голове не бродила первое время мысль, что княгини приехали не только делить печальную участь мужей, но и ее коренным образом, насильственно «подняв каторжных», изменить. Вот отчего он рассердился не на шутку, когда Волконская вздумала одеть «полуголых людей» - каторжников, которые «выходили из тюрьмы.., за водой или за дровами... без рубашек или в одном необходимом белье».

Он видел уважение, которым были окружены княгини; он знал об уважении, с которым каторжный мир рудника относился к своим «господам» или «князьям». И он боялся, что «княгини» подымут каторжных для освобождения «князей». Он даже прямо говорил Волконской, как бы предупреждая, что понял ее план: «Вы хотите поднять каторжников». По-видимому, он говорил это часто. По крайней мере, Волконская упоминает про эти его слова, как про обычные.

Как бы укрепились в Бурнашове его мрачные подозрения и предчувствия, ежели бы он узнал, что «княгиня» Волконская посылала и давала сама деньги неутомимому Орлову, поддерживая его на свободе и в разбойных делах! И ежели бы он знал, как свято до самооклеветания берегли разбойники эти тайну княгини Волконской! Она сама понимала их отношение к себе - в этом случае, как «чувства благодарности и преданности». Конечно, это было безмерно большим. Люди деревни и рудника знали, за что попали на каторгу «секретные» относились к ним с уважением и с таковым же, ежели не с большим, к их женам.

Волконская знала про это чувство уважения к себе и «Каташе»: сама рассказывала, что каторжные обоих их «просто обожали». И, несмотря на это, сузила чувство, которым разбойники в отношении к ней, ее спасая, руководились, до только «благодарности и преданности», забыв про их уважение и обожание, о которых за немного страниц говорила. А между тем надо думать, что сознанию «разбойников» «княгини» представлялись как носительницы высших начал социальной справедливости, как героини мне только супружеского долга и женской любви, но и высшего политического долга и высшей общечеловеческой любви... и наоборот, «княгиням», кажется, героем социального порядка рисовался «разбойник» Орлов... Здесь была взаимная симпатия и взаимная на ее основе высокая моральная и социальная оценка, - и Бурнашову, поэтому, поскольку он мог догадываться и видеть, пожалуй, и было чего бояться...

[img2]aHR0cHM6Ly9zdW45LTE3LnVzZXJhcGkuY29tL2ltcGcvS2ZUdFBvSlZJZmdZMjBvdklST0s1LUlFRzlVMXlCOWctajNOUWcvQ251TFZmY0c3NjAuanBnP3NpemU9MTg1NXgxMTk1JnF1YWxpdHk9OTUmc2lnbj0wNGFkYjk0M2FkYjlmYzYwN2UwMzUwNDk2Y2I1MDhiNCZ0eXBlPWFsYnVt[/img2]

А.К. Кузнецов. Село Благодатское. Дом, где жили Волконская и Трубецкая. Российская империя, Иркутская губерния. 1889. Бумага, альбуминовый отпечаток. 12,1 х 17 см. Государственный исторический музей.

Конечно, «княгини» никогда не «подняли» бы «каторжников» - и в этом отношении Бурнашов мог бы пребывать совершенно спокойным. Но слагались такие отношения, при которых можно было опасаться, что ежели бы «княгини» попросили «каторжников» помочь «князьям», бежать или укрыться, те в меру возможности для себя оказали бы им всяческое содействие. И  Бурнашов боялся. И так как он по глубокому своеобразию преступников и необычайности их положения был, вообще говоря, склонен преувеличивать их значительность и открывающиеся для них возможности, он боялся более, чем следовало, симпатий, которые на его глазах прочно устанавливались между «князьями» и «княгинями», с одной стороны, и «каторжниками» и, пожалуй, также заводскими крестьянами, с другой. Вероятно, именно в целях наблюдения за складывающимися отношениями «княгинь» с рудником и деревней Бурнашов, главным образом, и организовал свой шпионаж. К сожалению, мы очень мало об этом осведомлены, да и то географически из совсем другой среды.

Волконская рассказывает, что Бурнашов в Большом заводе приказал им «всегда останавливаться» у одного купца, «в виду того, что он был доносчиком Бурнашова». Конечно, это был не единственный его «доносчик», но о других доносчиках и в других местах  -особенно в Благодатское - мы не знаем. В этой же своей столице Большом заводе Бурнашов, видимо, решил не допустить княгинь ни до каких отношений или связей с населением. Он запретил населению завода «не только видеться, но и здороваться» с ними; «все, кого» они «встречали, сворачивали в другую сторону или отворачивались». Волконская «не могла воспользоваться» «кредитивом поверенного», - «потому что всякий побоялся бы навлечь на себя неприятность, вступив» с нею «в какое-либо отношение», и в конце-концов «уничтожила» кредитив.

Княгини были на заводе как бы зачумленными... Так, махнув до некоторой степени рукой на Благодатск, где княгини окончательно и прочно укоренились, он защищал свою столицу от всякой заразы, которую они несли, и всякой опасности, которую они представляли собою... Ее он защищал и рядом запретительным мер и шпионажем. Таким образом, опасения, которые Цейдлер развивал княгиням насчет их личной и имущественной безопасности, оказались совершенно несоответствующими действительности. Можно думать, что он и сам их почитал таковыми.

В этом смысле любопытно сопоставление, сделанное П.Е. Щеголевым, этих страхов и запугиваний Цейдлера с его же категорическим заявлением в обратном смысле, сделанным всего через 5 лет в письме к родителям Н.Д. Фонвизиной Апухтиным, где он, между прочим, говорит относительно разбойников, о которых Фонвизина писала своим: «Ужасы, описываемые в письме к Вам, доказывают только болезненное состояние Натальи Дмитриевны: край Забайкальский спокойный, и злодейств, описываемых ею, никогда не бывает». Но в одном отношении - и, видимо, как для Цейдлера, так и для авторов данных ему распоряжений совершенно неожиданном - его опасения оказались справедливыми....

Дело в том, что подписки, отобранные от жен, переводили их на положение «жен ссыльно-каторжных» со всеми теми ограничениями, которые этому состоянию были свойственны, а своим заключительным, 4, § уничтожали при отъезде в Нерчинский край их право на крепостных людей, с ними прибывших: «отъездом в Нерчинский край уничтожается право на крепостных людей, с нити прибывших».

Эта подписка не осталась тайного для крепостных: Волконская сама рассказывает, как ее «человек» прочитал бумагу и со слезами на глазах говорил: «Княгиня, что Вы сделали? прочтите же, что они от Вас требуют!». Более того, инструкция Лавинскому гласила: «Из крепостных людей, с ними прибывших, дозволить следовать за каждою только по одному человеку, но и то из числа тех, которые добровольно на сие согласятся и дадут подписки собственноручные или, за неумением грамоты, личные показания в полном присутствии губернского правления. Остальным же предоставить возвратиться в Россию и снабдить их пропускными».

Таким образом, по-видимому, основное существо происшедшей с княгинями перемены, даже ежели бы они облекли тайною от крепостных глаз подписку и те последствия, которые для их крепостных людей проистекают из существа совершившейся перемены, не могло остаться неизвестным их крепостным: ведь они должны были стать участниками не лишенного эффекта обряда и слышать из начальственных уст совсем необычные речи. Немудрено, что, попав после всего этого в Благодатск, крепостные девушки обоих княгинь «стали очень упрямиться, не хотели ни в чем помогать» и, выбившись из подчинения им, «начали себя дурно вести, сходясь с тюремными унтер-офицерами и казаками». По-видимому, начались недоразумения.

Волконская не на стороне этих девушек; о своей, в частности, она сохранила очень мрачные воспоминания, а перед отсылкою их на родину писала о своей домой, что она «не годится для здешних мест». По-видимому, девушка высказывала недовольство, что ее завезли в Сибирь. Тогда «начальство вмешалось и потребовало их удаления». Так неожиданно сбылись опасения Цейдлера совсем не там, где он их локализировал. Но, конечно, именно здесь, где они сбылись, в узле крепостных отношений, им, пожалуй, и было единственное место сбываться. - И вместе с тем княгини остались без услуг и были вне возможности, при общей линии Бурнашова, нанять себе прислугу.

Волконская хорошо запомнила то состояние, с которым и она с Трубецкой, и мужчины провожали отъезжающих девушек. То было состояние большой грусти, навеваемой страхом, что собственное положение совершенно безнадежно: «Этот путь закрыт для меня», - вот мысль, которая была у всех в сознании, когда отъезжала телега девушек. Конечно, у заключенных и у жен было - и временами в подходящей обстановке до боли обнаруживалось - ощущение совершенной и непоправимой безнадежности положения. Правда, они навевали себе надежды и жили ими. Но общий тон их жизни - безнадежность, по крайней мере для близкого, охватимого глазом расчета времени.

Надо к тому же сказать, что жены в отношении самих себя не соблюдали осторожности и, действуя, видимо, по линии наименьшего сопротивления, только увеличивали в себе грусть безнадежности. Так, вначале они не сумели подыскать себе более удачного места для прогулок, чем деревенское кладбище. Грусть исходила на них там с каждой могилы, и они с тоскою «спрашивали друг друга»: «Здесь ли нас похоронят?».... «Но эта мысль была так безотрадна», что они «перестали ходить в эту сторону».

При этом надо сказать, что, ежели Волконской верить, они не упали духом, как ни тяжело им было поддерживать бодрость - внешним показателем бодрости в них было то, что они «всегда одевались опрятно», стремясь не «распускаться» в одежде. В этом их поддерживала не только годами вскормленная потребность, но и опытом навеянная практическая мысль: их одежда открывала, кто они, а это значило очень много; зная, кто они, их «узнавали издали», к ним «подходили с почтением», «кланялись» и т. д. Практически, в смысле житейском, это, конечно, вело к разным услугам со стороны местного населения в их пользу. Порою всегдашняя бодрость переходила в редкое веселье; так, Волконская рассказывает далее, что ей случалось бывать в Благодатске «веселой». Такой, по ее словам, она ездила к Бурнашову в тот самый раз, когда он на нее обрушился за то, что она одела «полуголых людей на улице».

В удовлетворении своих религиозных потребностей княгини были, конечно, счастливее своих мужей и их товарищей, ибо имели возможность передвижения. Так, когда в великий пост заключенные «не могли добиться священника», княгини «решили поехать в Большой завод, чтобы там говеть». Пришлось просить на это разрешение у Бурнашова. 14-го февраля, во вторник первой недели поста, Трубецкая писала Бурнашову: - «Так как у нас завтра первая обедня преждеосвященная, я очень желаю съездить в церковь, в Большой завод. Сделайте одолжение, пришлите мне на то разрешение и, - буде возможно, с сим же посланным».

Ответ Бурнашова не сохранился, но 16-го февраля он дал согласие на такую же просьбу Волконской. «Говение заняло» у них «четыре дня». Ежели княгини говели, действительно, на первой неделе поста, Волконская, пожалуй, вычислила дни говения для себя не совсем верно, потому что, начав говение в лучшем случае в четверг и кончив его, как это обычно бывает, причащением в субботу, она могла говеть лишь три дня. Но для Трубецкой, которая говела, вероятно, со среды, расчет Волконской верен.

Любопытно, что они обращались к Бурнашову за разрешением посетить церковь. Не было ли это вызвано тем, что они еще только приехали и на практике объем безусловно дозволенного для них еще не определился? Далее таких и подобных обращений с их стороны к Бурнашову не заметно. Что касается праздников, то княгини «провели» их «грустно»: «единственным нашим развлечением было сидеть на камне против тюрьмы». К тому же свидания на первый день праздников не дали, дали на второй. Волконская вспоминала впоследствии свои игры в эти дни с деревенскими детьми, свои рассказы им из священной истории, их восторженное внимание.

Запомнила она пьяный визит почтмейстера и его такое настойчивое желание христосоваться, что нельзя было от него отделаться одним уклончивым отказом со ссылкою, что «в России это не принято», а пришлось проделать, «загородившись стулом», целое отступление и, «влача... за собою» стул, дойти до двери, за которою был «человек», и открыть ее, вызывая этим его на подкрепление из глубокого тыла. «Вошел.... человек», но в это время более находчивая «Каташа» сумела уже устранить грозящую опасность христосоваться с «совершенно пьяным» человеком и заняла его каким-то разговором. «Человек» оказался еще более находчивым: он сказал почтмейстеру, что «у начальника тюрьмы идет завтрак». Почтмейстер, оценив упорство молодых дам и силы пришедшего им на подмогу «человека», и в то же время «не видя ничего» у них «на столе», отступил, по-видимому, на пути, ведущие к начальнику тюрьмы.

Это комическое происшествие имело продолжение, смутившее находчивую «Каташу». На другой день после обедни она зашла к большезаводскому купцу, у которого, как «доносчика Бурнашова», княгини должны были «останавливаться», когда наезжали в столицу Бурнашова. Там оказался званый обед, от которого было невозможно без тяжелой обиды для хозяев отказаться. Смущенная «Каташа» села за стол рядом с вчерашним неудачливым визитером, любителем завтракать и христосоваться.

«Чтобы скрыть свое смущение», она «заговорила» с ним, сказав: «мы - старые знакомые, не правда ли?». Но почтмейстер оказался трезв и чрезвычайно рассудителен, поэтому его ответ совсем смутил «Каташу»: «нисколько», проговорил он, «потому что я был у Вас в пьяном виде». Бедная «Каташа», видимо, боялась после такого ответа говорить и с ним и с другими; поговорив за обедом с одною хозяйкою, от которой нельзя было ждать никакой грубости или неудобства, она тотчас после обеда уехала».

В числе тех жертв, которые своим отъездом за мужьями принесли княгини, был и почти полный отказ от привычных по прежней жизни развлечений. Приходилось пользоваться тем, что давала природа и окружающее. В Благодатском было легче всего гулять. И, по-видимому, княгини довольно много гуляли. Сперва их местом прогулок было кладбище; потом тоскливое настроение, которое кладбище навевало, заставило их избрать для прогулок другое место, а вместе с тем они стали вместо талых делать с наступлением лета большие прогулки - верст от 10 до 15 пешком.

Некоторое развлечение доставляли, конечно, поездки к Бурнашову и за провизией, иногда эти поездки делались верхом, - по крайней мере, так ездила Волконская. Эти поездки вскоре тоже стали делаться на большее расстояние, и та же Волконская не могла отказать себе в удовольствии ездить по временам в соседнее государство - Китай. Большое развлечение доставляли, конечно, недозволенные свидания с мужьями и их товарищами у окон казармы. Волконская говорит, что это было «любимым препровождением времени» ее и Трубецкой.

По-видимому, каторжный мир возбудил к себе их внимание, и особенно со стороны вокальной. «Хор» Орлова из «товарищей по тюрьме», певавший «при заходе солнца» «с удивительною стройностью и выражением», Волконская очень хорошо запомнила, как и «чудный голос» самого Орлова, а из репертуара «одну песнь, полную глубокой грусти», которую они особенно часто повторяли: «Воля, воля дорогая».... Волконская рассказывает, что она «им помогала, насколько позволяли средства, и поощряла их пение, садясь у их грустного жилища». Вообще «вид страданий, которые терпят несчастные» окружающие ее, - конечно, гл. об. каторжники, - «отвлекал ее от горя» сильнее всего другого, и в сущности, как она говорит, один только он.

Такое же разнообразие, как сношения с каторжным миром, давали им связи с миром деревни, - особенно с детьми. Волконская живо вспоминала по частному случаю свои игры с ними и свои рассказы им из священной истории. Зато общение с местным чиновничеством и купечеством доставляло мало удовольствия княгиням, тем более, что гостеприимство было главным качеством сибиряков, и поэтому было невозможно отказываться от участия в их трапезе, а эта трапеза, особенно торжественная, протекала в малоинтересной среде. Прекрасной иллюстрацией трапез и трапезничающей чиновнической и купеческой среды может служить пасхальный званый обед у того большезаводского купца, который был доносчиком Бурнашова, и, как таковой, видимо, присматривал за княгинями.

Впрочем, не надо думать, что они имели много свободного времени для этих развлечений, - особенно после отъезда их «девушек», правда, все же довольно позднего: ведь хозяйство и обслуживание мужей и их товарищей занимало, конечно, у них очень много времени, - тем более, что тайны хозяйства, как это картинно изобразил Оболенский, им были плохо известны. Пожалуй, эта некоторая загруженность заботами была для них даже благодетельной, ибо невозможность полностью отдать себя заботе о физически слабых и душевно изнемогающих мужьях, как мы это по письмам Волконской знаем, для нее была мучительна. В самом деле, для чего же были сделаны 8000 верст?

В духовном мире Волконской, в том пафосе героини, которым она живет, надо отметить эту муку несбывшейся полноты подлинного и действительного сострадания. Надо удивляться той бодрости и свежести духа, которую сумели в трудных условиях Благодатска сохранить княгини. Надо удивляться тому реальному добру, которое в эти тяжелые месяцы они сумели сделать мужьям и их товарищам. И особенно, принимая во внимание их оторванность от своих семей, от своего круга, от привычного быта барской крепостной России, от всего, с чем была связана их былая жизнь. Им было безмерно трудно в новых, благодатских условиях. Для Волконской эта тяжесть благодатасого быта усугублялась тяжелыми отношениями с роднею мужа.

Мучительно читать ее письма к этой родне. Чувствуется, как ломается хрусталь ее открытого гордого характера и тускнеет пламень ее горячего чувства. Жестокость и нечуткость, которые позже так в ней поражают, едва ли в значительной мере не идут от этих черствых семейных столкновений в переписке. Эти же своеобразные столкновения, вероятно всего более, более школы Бурнашова и тем паче Лепарского, научили ее дипломатической неискренности в переписке и делах. Невозможно разобраться в ее столкновениях и счетах с мужниной родней. Одно бесспорно: в них она была стороною слабейшей и обреченною итти на просьбы и умолять о соглашении... И ее письма полны этих просьб. Может странною казаться в них ее постоянная просьба к родне мужа - писать. И тем не менее ей именно с этой просьбою приходилось постоянно обращаться к мужниной родне... Что же здесь лежало в основе неаккуратности вольных корреспондентов?

Кроме просьбы писать, с какими еще просьбами обращается Волконская к родне мужа? Она горячо просит о сыне; сквозь риторику официальных благодарностей и комплиментов чувствуется, что она не очень верит в заботы о сыне родных своего тужа. Ей хочется перекинуть его к своей родне, но недоверие, как мотив, приходится маскировать соображениями об ее обязанностях к своей, Раевской, семье: она этим мальчиком заменит себя в своей семье, от которой неожиданно так далеко и надолго, быть может, навеки, ушла по чувству долга к мужу и его семье. Сын и муж - это два полюса, меж которых она мечется в письмах к Волконским. И если она не верит в их заботы о сыне, то и они не верят в ее любовь к мужу. Как-то странно читать ее оправдания в упреках и доказательства большой любви к мужу.

И, конечно, не то удивительно, что Волконские не очень ей верили, - они, может быть, имели к этому основание, - а то, что они не стеснялись не только давать ей это свое недоверие почувствовать, но и мужу сообщать свое недовольство ею, - напр., хотя бы тем, что она к нему так медленно едет.... Кто же из них - не то, чтобы сел в повозку и поехал к нему, - а хотя бы регулярно ему писал и деятельно заботился о нем в своем глубоком и безопасном тылу?

Тяжелым пятном легли на память Волконских и те странные недоразумения в имущественных делах, о которых глухо говорит в одном из писем М.Н. и за которые она, прорвав сеть дипломатических конвенансов, так отчитала свою свекровь. И, может быть, еще более тяжелым пятном на них ложатся те сплетни, в которые своими письмами они увлекали сибирских изгнанников, и те упреки, которые им они посылали в какой-то опеке над собой... Опека «из глубины сибирских руд»...

Трудные и неискренние отношения вырисовываются из мути этих писем. И нельзя не удивляться молоденькой Волконской, как ловко она, сплавленная мужниною семьей в Сибирь, пытается наладить с этою семьей за ширмою влюбленных фраз какой-нибудь деловой контакт... Этот деловой контакт сводится к тому, что мужнина семья поддерживает душевное состояние С.Г. и создает материальные условия к тому, чтобы он вынес сибирскую каторгу. Это - во-первых. А во-вторых - передает взамен М.Н. ребенка Раевским.

Волконские были, по-видимому, категорически против второго, а что касается первого, как-то не сразу сумели наладить его материальную сторону и были, видимо, совсем непригодны вдохнуть бодрость в С.Г., поддержать его дух. А их глава - свекровь М.Н. - кажется, не отличалась ни тактом матери, ни добротою человека. Мелочность и бестактность, жесткость и невнимательность - и в других, членах мужниной семьи. И невольно М.Н. говорит о мелочах, в роде роговых вилок и ложек мужу, да портеру для укрепления его сил; а ежели затрагивает большие вопросы, то в самой общей форме и под такою дипломатическою вуалью, покров которой лишает очертания скрытого всякой отчетливости....

А между тем М.Н. билась в безденежье, приходила в уныние, а муж страдал от мысли, что в семье случилась новая беда и что семья его не любит и не прощает его греха... А в далеком от них Петербурге их вопли души принимались, как неизбежное, и с холодком глубокого тыла.

Тяжела была эта благодатская жизнь. И немудрено, что княгини обрадовались, когда пришла весть от А. Муравьевой о предстоящем переезде в грандиозный концентрационный лагерь Лепарского. И действительно, с очень небольшою задержкою, вызванною непорядками на путях, где «взбунтовались» каторжные, их вместе с мужьями и их товарищами перекинули в лагерь.