II

Не пользуясь достаточным количеством сведений о принятых администрацией мерах для заселения Амурского края, равно и о встретившихся затруднениях и препятствиях при такой трудной задаче, как колонизация дикого и отдаленного края, не имея притом возможности судить о целесообразности и крайней необходимости распоряжений главных деятелей, предоставляю более сведущим людям защиту столь жестоко обвиняемой администрации; а потому ограничусь исследованием того, в какой мере выставленные обвинения подтверждаются доказательствами и насколько передаваемые факты согласуются между собою и с известными мне данными.

Нет сомнения, что при таком колоссальном предприятии не имеющем прецедента и требующем неотложного осуществления, при отсутствии всякого опыта в деле небывалом, логично следует допустить неизбежные ошибки, промахи, недоразумения, перечисляя которые автор приписывает их не только отсутствию предусмотрительности и сообразительности со стороны главного начальника края, но и преследованию им личных целей. Бедствия, постигшие по словам автора и забайкальское население, и войско, и амурских переселенцев, выставлены в ужасающих размерах и описаны самыми мрачными красками. Но ни одно из гибельных последствий необдуманных мероприятий не подтверждается приложенными якобы документами, на которые неотступно ссылается автор.

Я назвал принятые меры необдуманными; но по мнению автора их следует считать в высшей мере преступными, потому что по его уверению они принимаемы были из личных видов, что повторяется им при всякой выставляемой неудаче. Спрашивается, в праве ли мы обвинять кого бы то ни было в таком гнусном побуждении, особенно когда описываются бедствия, постигшие несколько десятков тысяч людей?

Не грешно ли вторгаться в тайник чужой совести, доступный лишь одному сердцеведцу? Для осуждения перед общественным мнением главного деятеля в Амурской экспедиции и в заселении приобретенного края не достаточно ли было приписать все неудачи его неосмотрительности, не посягая на его честь и нравственное достоинство. Все выставленные факты никакими документами не подтверждаются...

При разборе нескончаемой вереницы упреков, обращенных к главному начальнику края, ясно обнаруживается задача, какую поставил себе автор: во что бы то ни было и без всякого основания осуждать его даже в тех случаях, когда не от него исходили принятые административные меры. Так, на стр. 80 указано на переселение крестьян из России в Тобольскую и Томскую губернии, при чем замечается, что «не подумали ни малейшей части из них направить в Забайкальский край»; а на 93 стр. осуждается призвание крестьян из России на Амур, которые, истощив все средства на пути, с самого Красноярска стали побираться милостынею.

Ставится в укор начальнику края (стр. 80) взятие в рекруты трех тысяч хлебопашцев в промежуток с 1853-1856 гг., т. е. во время Крымской войны. Спрашивается, могло ли иркутское начальство ослушаться предписания, исходящего от высшей власти?

(Стр. 84) Н.Н. Муравьев по вражде будто бы к министру финансов Вронченко (указание на побуждение не голословное ли обвинение?) взялся доставить до 100 пудов золота вместо добываемых дотоле 28 пуд., и с Нерчинских рудников перевел ссыльнокаторжных на Карийские рудники, где за той первые года добыто в средней сложности по 70 пуд., а на Шахтаминском золотом прииске добыто более 100 пуд.

Осуждаемая мера доставила казне значительную прибыль, хотя автор распространяется насчет убытков, понесенных ссыльнокаторжными (притом неизбежных при всяком переселении), с намерением уменьшить заслугу Муравьева, равно и о том, что золотые прииски много повредили сельскому хозяйству в Сибири.

Известно, что с открытия золотых приисков в 1830-х годах стали пустеть целые деревни в Сибири. Несомненно, что золотой промысел, обогативший десяток-другой капиталистов, ознакомил Сибирь с голодом, о котором прежде и слуха не было; но немыслимо ставить это в укор Н.Н. Муравьеву.

Он же виноват в том, что не довольствовался для Амурской экспедиции двумя гарнизонными баталионами, составлявшими всю вооруженную силу на пространстве нескольких тысяч верст. Не имея возможности получить войско из России, поневоле пришлось ему составить его из рекрут, собранных на месте; а что предпринятое приобретение Приамурского края не нуждалось в войске и что оно было сформировано из пустого тщеславия для доставления Н.Н. Муравьеву звания корпусного командира (стр. 84) - на это требуются доказательства, которых в документах не нахожу.

Притом нельзя пройти молчанием резкое противоречие, обнаруживающееся между многими высказываемыми упреками: то войско формируется из пустого тщеславия, следовательно, без настоятельной нужды, то, при угрожающей впоследствии опасности столкновения с Китаем, Забайкальский край и Амур и Приамурская область оказались в беззащитном положении по недостатку войск (с. 100).

Автор ставит также в вину Николаю Николаевичу Муравьеву несогласие его или нерешимость на завоевание южных портов, которые г-н Невельский считал необходимым приобретением. Можно предполагать, что Н.Н. Муравьев отклонял новый захват Нижнеуссурийского края или по неимению на то наличных средств, или по отсутствию разрешения высшего правительства, для которого враждебные замыслы против Китая кабинетов английского и французского не были тайной, и, вероятно, уже тогда предвиделся, вследствие превосходства европейского оружия над азиатским, счастливый исход кампании, доставивший нам одним дипломатическим путем уступку южных портов без боя и без затрат.

Приобретение Нижнеуссурийского края, выставляемое как настоятельная потребность, послужило поводом к новому обвинению Н.Н. Муравьева. Пришлось ему бросить Николаевск на устье Амура и перевести морские учреждения и местопребывание военного губернатора во Владивосток (с. 97). Но была ли возможность избегнуть этого перемещения? Мы ее не видим, и автор на нее не указывает. При распространении всякого владения естественно передвигается местопребывание правителя. Неоспоримость такой банальной аксиомы не раз подтвердилась в истории Русского государства.

Совершилось столь вожделенное занятие нами южных портов помимо участия Н.Н. Муравьева. До того винили его в бездействии, в беспечности, а по приобретении Уссурийского края он оказался опять виноватым в том, что занятие этих портов никакой не доставило пользы краю, а обращение их в porto franco для поощрения торговли причинило лишь вред Забайкальскому краю (с. 99).

О достоверности выставленных фактов к осуждению Н.Н. Муравьева доказательств, к сожалению, никаких не представлено, хотя известно нам, что многие из них опровергнуты были в появившейся в 1858 г. статье Романова, но, предположив даже, что все эти факты достоверны и даже что они истекают из ошибочных и необдуманных распоряжений главного правителя, необходимо, чтобы ответственность за них всецело на него возложить, необходимо, говорю, выставить в параллель им те мероприятия, какие следовало бы принять, равно и удобоисполнимость их.

При этом сопоставлении неопровержимо выяснилась бы виновность правителя, и этот способ доказательства не затруднил бы автора, судя по тому, что дельные и благие советы, подаваемые им, о которых он так часто поминает, заключали в себе именно то целесообразное направление, от которого уклонились распорядители. К сожалению, ни одного из таких полезных советов не сообщает автор читателю, а стоило бы ему только высказать одно из тех предостережений, от него исходивших, какими пренебрегли власть имеющие в ущерб и всему краю и затеянному предприятию, чтобы убедить читателя в виновности главного распорядителя Амурского края. Ему не понадобилось бы тогда прибегать к странному способу обвинения - приписывать все ошибки правителя преступному преследованию личных целей.

Когда Д.И. Завалишин говорит, будто, М.С. Корсакову (стр. 90): «Михаил Семенович, что вы наделали, зачем вы обманули людей?» и т. д., тут бы следовало прибавить: «мой совет, которому вы не последовали, заключался в том-то»; а о совете не упоминается, а порицается лишь неисправимо совершившийся факт. Такого рода сотрудничество в амурском деле доступно было всякому забайкальскому жителю и свидетельствует лишь о благодушии и снисходительности губернатора в сношениях своих с поселенцем, находившимся под его надзором.

На стр. 95 читаем: «Допустить, чтобы и это так продолжалось (гибельные неудачи), было нельзя, и вот почему, когда все увещания остались тщетными, Д.И. Завалишин решился раскрыть в печати настоящее положение дел на Амуре».

Дальше говорится (стр.97): «М.С. Корсаков происками своими и наветами добился удаления Д.И. Завалишина из Читы в Россию, чем лишил себя полезного советника и честного деятеля».

При ограничении свободы устного и печатного слова, искони введенном у нас повсюду, нельзя не дивиться кротости и благодушию правителя, облеченного обширной властию, при тяжелой ответственности перед высшим правительством, дозволившего простому поселенцу осуждать беспощадно изустно и печатно все его мероприятия и тем подрывать его авторитет во всем вверенном ему крае. Ни один ни генерал-губернатор, ни даже губернатор не допустил бы того и далеко не выказал бы такого долготерпения, как М.С. Корсаков.

На той же странице говорится: «После поданного Д. И. 3. примера начали и другие доставлять об Амуре правдивые сведения, хотя и не подверглись тем прискорбным последствиям, которым подвергся он».

Из этих слов следует заключить, что едва ли за статьи его удалили из Сибири, тем более, что этой мерой не отнималась У него возможность печатать статьи об Амуре с 1858 до 1881 гг. в продолжение 23 лет, чем он и пользуется по сию пору. К тому же первая статья Д.И. Завалишина появилась в «Морском Сборнике» в 1858 г., а он был выслан из Сибири в Россию в 1864 г.

Наконец, почему же возвращение из ссылки на родину считается автором прискорбным последствием, тогда как милостивый манифест великодушного царя-освободителя, провозгласившего амнистию в 1856 г., был встречен с радостью и с чувством признательности и любви всеми сосланными декабристами. Г-н Завалишин не оставлял в Сибири ни жены, ни детей, а в России ожидала его родная сестра, почтенная Екатерина Иринарховна, о коей сестры Н.А. и М.А. Бестужевых отзываются в величайшей похвалой, сказывая, что она, не сходясь с братом ни воззрениях, ни в чувствах, с прискорбием вынуждена была расстаться с ним.

Обратимся к разбору писем, выставленных в качестве документов и помещенных Д.И. Завалишиным в октябрьской книге «Русской старины», изд. 1881 г.

IV

Многие из наших товарищей, не знавшие лично графа Амурского, столько о нем слышали лестных отзывов от генерала Я.Д. Казимирского, высоко ценившего как умственные, так и душевные его качества, равно от наших товарищей, долго проживших в Иркутске, также и от поселенцев наших города Ялуторовска, где он проездом в Петербург и обратно всегда несколько часов останавливался и с ними беседовал; знают его как умного и очень доброго человека.

Ялуторовскую колонию составляли тогда: М.И. Муравьев-Апостол. И.Д. Якушкин, Ив. Ив. Пущин, Е.П. Оболенский, Н.В. Басаргин и В.К. Тизенгаузен.

Николай Николаевич останавливался всегда у И.И. Пущина и просил оповестить своих товарищей о его прибытии, желая в кругу их провести несколько досужных часов. Тут он раз отозвался с похвалой о Д.И. Завалишине, сведениями коего о Забайкальском крае пришлось ему воспользоваться. Причина, заставившая впоследствии гр. Муравьева-Амурского не доверять более г. Завалишину, без сомнения последнему известна.

Чтоб убедиться, насколько обхождение с политическими ссыльными было гуманнее и мягче в Восточной Сибири, чем в Западной, стоит вспомнить о горькой судьбе, доставшейся в удел Достоевскому и Дурову, сосланным в Омск по делу Петрашевского, где они много лет несказанно томились в арестантской роте, прозванной «мертвым домом» в повести страдальца-поэта, когда в то же время Петрашевский с товарищами жили на свободе в Иркутске.

Як. Дм. Казимирский рассказывал в Ялуторовске, что он сидел у ген.-губернатора, когда доложили о прибытии в Иркутск Петрашевского с товарищами. Николай Николаевич тотчас же просил генерала Казимирского навестить их и осведомиться, не нуждаются ли они в чем. Они объявили, что ни в чем не нуждаются; но когда Як Дм. стал настаивать и, заметив, что продолжительное заключение и затем следование их по этапам вдоль всей Сибири подвергли их многим лишениям, спросил их, не пожелают ли они чего, - Ник. Александр. Спешнев (ум. 1882 г.), поблагодарив его за милостивое к ним внимание, признался, что бутылка лафиту доставила бы ему большое удовольствие. Узнав об этом, Николай Николаевич приказал немедленно отнести им несколько сохранившихся у него бутылок этого вина.

М.А. Бестужев упоминает в своих записках о доносе губернатора Пятницкого на H.Н. Муравьева по случаю дружеских отношений его с декабристами. Пятницкий думал ему мстить за то, что H. Н. по весьма уважительным причинам удалил его от управления губерниею, чему подвергся также и г. Зорин, которого для пользы службы не пощадил, хотя последний был ему товарищем по Пажескому корпусу.

Государь показал донос H.Н. Муравьеву, потребовав у него объяснения. H. Н., засвидетельствовав о безупречном поведении декабристов, доложил царю, что он считал по совести долгом облегчить тягостное их положение, на что государь сказал ему: «Спасибо, ты меня понял». И когда затем государь повелел выключить г. Пятницкого из службы за злостный донос, Николай Николаевич вымолил у царя сохранение за ним права на получение пенсии.

В тех же Записках М.А. Бестужева («Русская Старина», 1881 г.) мы видим, что он, брат его Николай и другие декабристы, с разрешения ген.-губернатора свободно разъезжали по всей Восточной Сибири ц проживали подолгу то в Иркутске» то в Кяхте, то в других городах, тогда как в Западной Сибири М.И. Муравьев-Апостол год целый не мог выпросить дозволения съездить в Тобольск для излечения от болезни. Удалось, наконец, г. Толстому, адъютанту князя, бывшему случайно "очевидцем страшного приступа мучительного недуга, разжалобить ген.-губернатора и добиться его согласия на поездку М.И. Муравьева в Тобольск.

При этом нельзя сказать, чтоб князь П.Д. Горчаков был злой человек; но он, как истый чиновник, берег себя и страшился всякой ответственности. Раз две из наших дам Н.Д. Фонвизина и Ж.А. Муравьева, проживавшие в Тобольске, вздумали проведать товарищей наших в Ялуторовске. Узнав об этой отлучке, ген.-губернатор счел долгом известить о ней III отделение, из которого последовало строгое внушение путешественницам.

Все эти факты привожу в доказательство тому, как мало оправдывается ненависть против Н.Н. Муравьева, высказавшаяся в разбираемой статье. Да позволит мне Д.И. Завалишин, глубоко изучивший библию при переводе ее на русский язык, напомнить ему слова св. Иоанна-евангелиста: «Всяк, ненавидяй брата своего, человекоубийца есть» (Поел. I, гл. 3, стр.15).

При чтении разбираемой статьи, беспощадно и так опрометчиво порицающей все распоряжения, касающиеся приобретения и заселения Приамурского края, притом же нисколько не знакомящей читателя ни с ходом этого исторического события, ни с представившимися препятствиями, ни с бывшими налицо средствами для преодоления их, ни с планом, какого следовало бы держаться для избежания описываемых неудач, - естественно возникает вопрос: что могло побудить автора к составлению такого странного обвинительного акта против лиц, или удалившихся от общественного поприща, или сошедших уже в могилу» тем более, что об этом предмете, по его же уверению (стр. 405), «писано им было огромное число статей для пояснения амурского дела», так что настоящая статья - не что иное как извлечение из предыдущих, и не сообщает ничего нового.

Автора побудило будто бы к печатанию этой статьи (стр. 75) желание ознакомить публику с неизвестными ей важными документами и доставить притом некоторые указания, полезные для настоящего времени. Но ни документов не оказалось налицо, как мы в том убедились, ни указаний полезных не отыскали в огульном осуждении всего совершившегося предприятия.

Итак, что же могло побудить автора к напечатанию статьи? Неужели одна злоба против человека, который не только не причинил ему зла, но которому он многим обязан? Если б граф Амурский не отозвался бы с похвалой о нем читинскому губернатору г. Запольскому при открытии новой области и не посоветовал бы ему сблизиться с автором, чтобы воспользоваться сведениями старожила о вверяемом ему крае, ему не пришлось бы разыгрывать такую видную административную роль в губернии, столь льстившую его самолюбию.

Когда бы г. Завалишин не стал приобретенным доверием кичиться и высказывать перед всеми, какою силою пользуется у губернатора, и тем не возбудил бы неудовольствия местных чиновников, жалобы коих дошли до Иркутска, а келейно бы употребил влияние свое на пользу края, тогда и г. Запольский сохранил бы свое место, и его не подумали бы удалить из Читы.

Со сменою г. Запольского и назначением вместо него М.С. Корсакова прекратилась административная деятельность г. Завалишина и вместе с тем почет, каким он пользовался между читинскими обывателями, и вот чего он не может простить графу Амурскому даже по истечении тридцати лет, находясь сам в преклонных летах и как бы на пороге загробной жизни. Грустное явление, да вразумит и помилует его Господь!

Для графа же Амурского, сошедшего в могилу, пробил час вечности; все земное уже чуждо ему, до него не достигают ни злоба, ни слава мирская, но земное его поприще не пройдет бесследно. Против его врагов за него заступится признательное потомство, чему порукой служит открытая ныне подписка на сооружение памятника в городе Благовещенске в ознаменование оказанной им великой заслуги отечеству.

VI

Первое время пребывания в Читинском остроге помещение наше поистине было ужасно: в небольшой сравнительно комнате с нарами помещалось 16 человек, так что, когда ложились спать, то на каждого не приходилось и аршина. Нельзя было перевернуться с одного бока на другой, не разбудив товарища. Если к этой тесноте прибавить говор и бряцание цепей при, малейшем движении, то будет очевидно, что занятий, а тем более серьезных, в это время не могло быть. Так оно и было. Единственным развлечением были шахматы, а по вечерам - увлекательные рассказы Корниловича (издателя «Русской Старины» в 1825 г.) из русской истории.

В сентябре 1827 г., по окончании устройства временного помещения (постоянное строилось в Петровском заводе), нас разместили более удобно. Нары заменились кроватями, и только тут явилась некоторая возможность чем-либо заняться, хотя шум и бряцание цепей не уменьшились, но по крайней мере каждый имел свой уголок. Пребывание в этом остроге оставило вероятно в каждом самое отрадное воспоминание.

В среде наших товарищей были люди высокообразованные, действительно ученые, а не желавшие называться только такими, и им-то мы были обязаны, что время заточения обратилось в лучшее, счастливейшее время всей жизни. Некоторые, обладая обширными специальными знаниями, охотно делились ими с желающими. Так что получившие воспитание в тогдашних кадетских корпусах или дома на медные гроши имели полную возможность пополнить свои пробелы.

Как на особенно выдающихся укажу на П.И. Борисова, работавшего не менее 16 часов в сутки. Он ложился в одно время с другими, но раньше его никто не вставал. Как бы рано ни проснулся, а он уже сидит и работает при огне (история, философия). Бечаснов, не знавший французского языка, не только изучил его, но на поселении был преподавателем этого предмета в Иркутске и преподавал с успехом.

Не могу отказать себе в удовольствии назвать тех дорогих соузников,- которые, делясь своими знаниями, своим искусством, не только учили, доставляли удовольствие, но и были спасителями от всех пороков, свойственных тюрьме. Никита Мих. Муравьев, обладавший огромной коллекцией прекрасно исполненных планов и карт, читал по ним лекции военной истории и стратегии. П.С. Бобрищев-Пушкин высшую и прикладную математику. А.И. Одоевский - историю русской литературы. Ф.Б. Вольф - физику, химию и анатомию. Спиридов - свои записки (истории Средних веков) и многие другие - как свои собственные, так и переводные статьи.

Музыканты наши, Ф.Ф. Вадковский (1-я скрипка), П.Н. Свистунов (виолончель), Н.А. Крюков (2-я скрипка), А.П. Юшневский (альт), были вполне артистами; они-то доставляли нам по по временам приятное развлечение. Кроме них, были ещё очень хорошие музыканты: Ивашев, Одоевский, Юшневский (фортепьяно), Игельштром (флейта).

Н.А. Бестужев снял почти со всех акварельные портреты, Н.П. Репин и И.В. Киреев снимали виды, а Андреевич рисовал масляными красками.

Узнавши из записок Д.И. Завалишина о его профессорской деятельности и обширных познаниях по всем отраслям, приходится пожалеть, что он не поделился своими познаниями с товарищами, с такой благодарностью принимавшими всякое сообщение, которое расширяло их умственный кругозор.

Чтобы чище держать свое помещение, мы летом в хорошую погоду обедали во дворе. Д.И. Завалишин с нами не обедал (пищу его составляли кедровые орехи по преимуществу), а гулял на том же дворе с отпущенной бородой, что было тогда диковинкой, в шляпе с широкими полями и с Библией в руках, чем и обратил на себя внимание горного унтер-офицера, приносившего нам обед, который, передавая о жизни заключённых жене горного чиновника Смольяниновой, сообщил ей, что в числе узников есть святой человек, который не ест никогда скоромного и всегда читает душеспасительные божественные книги.

Г-жа Смольянинова, будучи сама женщиной религиозной, познакомилась с Д.И. Завалишиным и тут же предложила ему невесту - свою младшую любимую дочь (свадьба состоялась через 12 лет). Этот эпизод нам рассказывал покойный И.А. Анненков, который пользовался особенным расположением г-жи Смольяниновой, считавшей себя в родстве с ним. Упоминаю об этом обстоятельстве, потому что оно имело огромное влияние на последующую казематскую жизнь Д.И. Завалишина.

Пока мы оставались в Чите, он очень часто под разными предлогами уходил из тюрьмы и навещал свою невесту. Это было еще в то время, когда нас держали очень строго, а потому непонятно, почему Д.И. Завалишин нападает на почтенного, всеми любимого и уважаемого коменданта С.Р. Лепарского. Если он посещал Смольяниновых с его разрешения, то из этого еще не следует, что комендант давал льготы только тем, которые имели голос в Петербурге. Если же без его разрешения, то это показывает, что снисходительностью Лепарского в значительной мере и большей, чем другие, пользовался Д.И. Завалишин.

Кстати не могу умолчать и о себе. Я никогда не имел никакой руки ни голоса не только в Петербурге, но даже и в Иркутске, и, несмотря на это, Лепарский разрешил мне устроить мастерскую вне каземата, где я и работал. Правда, при мне постоянно был часовой, который большею частию спал. Однажды комендант вошел неожиданно в мастерскую; я бросился будить часового, но он остановил меня, сказав:

- Оставьте его, я знаю, что не он, а вы его караулите. Он устал, не спавши ночь.

В 1828 г. в сентябре месяце поступили в нашу Читинскую тюрьму трое молодых офицеров из Оренбурга. Они военным судом приговорены были на каторжную работу как принадлежавшие к тайному политическому обществу. Мы от них узнали, что некто Ипполит Завалишин, младший брат того, который с нами находился, 17-летний юноша, воспитывавшийся в инженерном корпусе и сделавший ложный донос на брата своего, по высочайшему повелению был разжалован в солдаты в Оренбургский корпус. Прибыв туда, он распустил слух между юнкерами и молодыми прапорщиками, что разжалован и сослан за участие в деле 14 декабря, уверял, что существование тайного общества не прекратилось и что он уполномочен вербовать членов в тайное общество.

Несколько человек из них уговорил он вступить в вымышленный заговор и, взяв с них расписку в согласии на его предложение, донес генерал-губернатору Эссену о существовании тайного общества и представил список всех членов, им же завлеченные. При допросах тотчас же обнаружилась злостная и безумная проделка Ипполита Завалишина. Его сослали на каторгу в нерчинские заводы на 20 лет, некоторых - на Кавказ, а молодых Дружинина, Колесникова и Таптыкова - в работу на короткие сроки, и по высочайшему повелению поместили в нашу тюрьму.

Как же обидно нам было узнать в 1830 г., что этот несчастный Ипполит Завалишин, по просьбе брата своего, переводится из нерчинских заводов в наш Петровский каземат. Личность его под именем «Z» подробно описана в весьма интересном рассказе Василия Колесникова, изложенном В.И. Штейнгейлем и помещенном в декабрьской книге «Русской Старины» изд. 1881 г. и в январской книге изд. 1882 г.

Он вел себя посреди нас так же, как и в описанном походе, пел и посвистывал, проходя мимо нас, не выказывая ничем ни малейшего раскаяния, ни стыда, ни хоть сожаления о молодых людях, которых он погубил. Я шесть лет пробыл с ним в одной ограде и при встрече с ним проходил, не обращая на него внимания; так же и все поступали.

Некоторые из нас из жалости к его положению - С.П. Трубецкой, И.Д. Якушкин, Е.П. Оболенский - познакомились с ним, выказали ему участие в надежде привести его к сознанию его нравственного падения, но безуспешно.

Находясь потом на поселении в городе Кургане, он опять отдан был под суд и посажен в острог за ложный донос, о чем фон дер Бриген известил Ив. Ив. Пущина в сохранившемся письме. Неисправимая наклонность к доносам объяснима не иначе, как особым родом мономании.

Впоследствии я слышал, что он подвизался на литературном поприще. Московское общество распространения полезных книг издало три тома его сочинений под заглавием «Описание Сибири». Кроме того, появились в печати «Эпопея тысячелетия России» и другие произведения его плодовитого, хотя неискусного дара.

Одна знакомая мне дама, прочитав кое-что из его сочинений, говорила мне, что в них выражается любвеобильная душа автора. Я не почел нужным выводить ее из заблуждения, но заключил из этого случая, что еще труднее судить о сердце человека по его печатному, чем по устному слову.

Впрочем, почем знать - ему должно быть теперь 75 лет, если он только жив. Опыт жизни с помощью божьею, может быть, неузнаваемо изменил его. Дай Бог!

VIII

В 1869 г. в «Отечественных записках» появились статьи С.В. Максимова: «Сибирь и каторга», в которых между прочим описана и наша жизнь. Но так как жизнь нашего каземата была искажена, то П.Н. Свистунов написал в «Русском архиве» 1870 г. опровержение, указав источник, из которых черпал сведения г-н Максимов. Та же необычайная деятельность одного из декабристов теперь появилась в записках Завалишина.

Опровергать его поэтому я не буду, но пожалею только, что назначенный моим почтеннейшим товарищем П.Н. Свистуновым 10-летний срок для печатания ошибочных сведений казематной жизни остался недостаточен, и хотя Д.И. Завалишин выждал ровно 10 лет для печатания своих записок, но богу угодно было, чтобы мы, современники и соузники его, могли ещё сказать слово, как об авторе, так и об его произведении.

Выходка против П.Н. Свистунова (вероятно, за то, что он первый выступил с обличением против увлечений автора) не делает чести Д.И. Завалишину. Угрозы его и пятнадцать строк точек, заменивших, вероятно, бездоказательные поношения, не допустимые в печати, изобличают в авторе непомерную злобу и жажду мести, столь несвойственные христианину, глубоко изучившему догматы веры и потратившему столько труда на свое нравственное воспитание.

Невольно приходит на память рассказ братьев Крюковых, ехавших в Сибирь в одной партии с П.Н. Свистуновым и Д.И. Завалишиным. Из всех них только один П.Н. Свистунов имел с собой 1000 р., остальные ехали ни с чем и даже плохо для зимы одетыми. Утомленные беспрерывной скачкой день и ночь, они просили фельдъегеря дать им несколько часов на отдых, но он не соглашался; тогда П. Н. предложил ему 200 р., и фельдъегерь нашел возможным остановиться ночью для отдыха на 4 часа.

Опасаясь, что их разъединят по разным заводам, П. Н. разделил оставшиеся 800 руб. на четыре равные части и три из них отдал спутникам, оставив четвертую себе. Это ли, Дмитрий Иринархович, не христианский подвиг любви! Он поделился по-братски с людьми, которых до отъезда из Петербурга не знал, имея в перспективе продолжительную каторгу при неизвестности, возможно ли будет получать что-либо из дому. П. Н. и теперь не желает подтвердить этот похвальный, достойный подражания поступок, говоря, что «не помнит». Не за это ли братское чувство награжден он темными намеками я точками. Вероятно, опомнившись, сам автор раскается в недобром поступке.

Стараюсь объяснить себе, почему автор, имея по словам его готовый материал для записок уже в 1839 г., столько медлил печатанием их и почему на опровержение статьи Максимова, столь огорчившее его, более 10 лет не отвечал? Не потому ли, что многие еще были живы, имели зрение и рука их послушно излагала мысли?

Теперь, конечно, все стали стары, да и осталось нас уже мало, а автор, может быть, полагал, что никого нет в живых. Сообщу ему, что из II разряда в живых П.Н. Свистунов и я, IV - А.П. Беляев, V - барон А.Е. Розен, VII - Н.А 3агорецкий и VIII - М.А. Назимов.

Из I разряда жив только один М.И. Mуравьев-Апостол, который в каземате не был. Из упомянутых семи человек пять постоянно и давно живут в Москве, и насколько позволяет старость, навещают друг друга.

Один Д.И. Завалишин ни у кого не бывает. Не могу обойти молчанием рассказа его о посещениях живших в Москве декабристов. Во время его прибытия в Москву жили здесь П.Н. Свистунов и Н.Д. Пущина. У первого он не был, а второй сделал лишь визит, но никогда не обедал. Подтвердить это может бывшая воспитанница Пущиной П.Я. Мирбах, которая Д.И. Завалишина ни разу не видела, хотя находилась при покойной безотлучно.

У сестер Бестужевых бывал, и очень часто, но задолго до возвращения М.А. Бестужева прекратил свои посещения и при нем не бывал ни разу, даже на похоронах его не был. П.С. Бобрищев-Пушкин, так много хлопотавший о принятии Д.И. Завалишина в казематское общество, прожил почти год в доме Пущиной, у не и умер, но Д.И. Завалишин живого не навестил ни разу, а мертвого его не провожал. На похоронах Н.Д. Пущиной также не был. У дочери Ник. Мих. Муравьева Соф. Н. Бибиковой всего был раз с визитом. Наконец, в течение без малого 20 лет пребывания своего в Москве ни с кем не видался из казематских товарищей, хотя пятеро из нас давно поселились в Москве.

Не буду доискиваться причины, побудившей его прекратить всякое сношение с теми, горькую судьбу которых разделял столько лет. Это его тайна. Но дивиться можно тому, что при его сметливости он не подумал, что такое устранение себя от людей, коротко его знающих, могут истолковать не в его пользу.