© НИКИТА КИРСАНОВ

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » © НИКИТА КИРСАНОВ » «А было всё так…» » Воспоминания Александра Филипповича Фролова.


Воспоминания Александра Филипповича Фролова.

Сообщений 1 страница 9 из 9

1

Воспоминания по поводу статей Д.И. Завалишина

I

В 9-й и 10-й книгах «Русской Старины» изд. 1881 г. появились две статьи Д.И. Завалишина под заглавием: одна - «Об амурском деле», другая - «О декабристах в Чите и Петровском заводе».

Обе статьи писаны в виде обвинительного акта, не беспристрастного против лиц, память которых многие чтут и которая не мне одному дорога, но и всем тем, которые их уважали и любили.

Все, кого знаем, прочитавши эти статьи, были того убеждения, что нельзя оставить их без возражения; но товарищи мои признали этот труд бесполезным на том основании, что опровержение П.Н. Свистуновым статьи г. Максимова в 1870 г. не помешало автору, по истечении 11 лет, выставить снова все опровергнутые факты с придачей новых сведений, столь же неправдоподобных. Несмотря на это, я, питая глубокое уважение к памяти умерших товарищей моих и с признательностью воспоминая прожитую свою молодость посреди людей честных и добрых, решился сколько бог даст силы выступить поборником правды против сильного и искусного противника, хотя и предвижу, что навлеку на себя такой же гнев, как и первый его возражатель. Но в мои лёта, когда готовишься покинуть здешний мир, людская злоба не смущает.

Не предрешая вопроса о действительности передаваемых фактов и о правдивости всего повествуемого, замечу только, что вероятно всякого читателя поразит беспощадное осуждение всех упоминаемых автором лиц при снисхождении к самому себе, не наделивши притом кого-либо единым словом ни похвалы, ни признательности, не говорю уже дружбы пли любви; а где нет любви к ближнему, там не бывает ни правды, ни справедливости в чем сознается сам автор, почитающий себя христианином.

Начну с разбора статьи об амурском деле.

2

II

Не пользуясь достаточным количеством сведений о принятых администрацией мерах для заселения Амурского края, равно и о встретившихся затруднениях и препятствиях при такой трудной задаче, как колонизация дикого и отдаленного края, не имея притом возможности судить о целесообразности и крайней необходимости распоряжений главных деятелей, предоставляю более сведущим людям защиту столь жестоко обвиняемой администрации; а потому ограничусь исследованием того, в какой мере выставленные обвинения подтверждаются доказательствами и насколько передаваемые факты согласуются между собою и с известными мне данными.

Нет сомнения, что при таком колоссальном предприятии не имеющем прецедента и требующем неотложного осуществления, при отсутствии всякого опыта в деле небывалом, логично следует допустить неизбежные ошибки, промахи, недоразумения, перечисляя которые автор приписывает их не только отсутствию предусмотрительности и сообразительности со стороны главного начальника края, но и преследованию им личных целей. Бедствия, постигшие по словам автора и забайкальское население, и войско, и амурских переселенцев, выставлены в ужасающих размерах и описаны самыми мрачными красками. Но ни одно из гибельных последствий необдуманных мероприятий не подтверждается приложенными якобы документами, на которые неотступно ссылается автор. Я назвал принятые меры необдуманными; но по мнению автора их следует считать в высшей мере преступными, потому что по его уверению они принимаемы были из личных видов, что повторяется им при всякой выставляемой неудаче. Спрашивается, в праве ли мы обвинять кого бы то ни было в таком гнусном побуждении, особенно когда описываются бедствия, постигшие несколько десятков тысяч людей? Не грешно ли вторгаться в тайник чужой совести, доступный лишь одному сердцеведцу? Для осуждения перед общественным мнением главного деятеля в Амурской экспедиции и в заселении приобретенного края не достаточно ли было приписать все неудачи его неосмотрительности, не посягая на его честь и нравственное достоинство. Все выставленные факты никакими документами не подтверждаются...

При разборе нескончаемой вереницы упреков, обращенных к главному начальнику края, ясно обнаруживается задача, какую поставил себе автор: во что бы то ни было и без всякого основания осуждать его даже в тех случаях, когда не от него исходили принятые административные меры. Так, на стр. 80 указано на переселение крестьян из России в Тобольскую и Томскую губернии, при чем замечается, что «не подумали ни малейшей части из них направить в Забайкальский край»; а на 93 стр. осуждается призвание крестьян из России на Амур, которые, истощив все средства на пути, с самого Красноярска стали побираться милостынею.

Ставится в укор начальнику края (стр. 80) взятие в рекруты трех тысяч хлебопашцев в промежуток с 1853-1856 гг., т. е. во время Крымской войны. Спрашивается, могло ли иркутское начальство ослушаться предписания, исходящего от высшей власти?

(Стр. 84) Н.Н. Муравьев по вражде будто бы к министру финансов Вронченко (указание на побуждение не голословное ли обвинение?) взялся доставить до 100 пудов золота вместо добываемых дотоле 28 пуд., и с Нерчинских рудников перевел ссыльнокаторжных на Карийские рудники, где за той первые года добыто в средней сложности по 70 пуд., а на Шахтаминском золотом прииске добыто более 100 пуд.

Осуждаемая мера доставила казне значительную прибыль, хотя автор распространяется насчет убытков, понесенных ссыльнокаторжными (притом неизбежных при всяком переселении), с намерением уменьшить заслугу Муравьева, равно и о том, что золотые прииски много повредили сельскому хозяйству в Сибири.

Известно, что с открытия золотых приисков в 1830-х годах стали пустеть целые деревни в Сибири. Несомненно, что золотой промысел, обогативший десяток-другой капиталистов, ознакомил Сибирь с голодом, о котором прежде и слуха не было; но немыслимо ставить это в укор Н.Н. Муравьеву.

Он же виноват в том, что не довольствовался для Амурской экспедиции двумя гарнизонными баталионами, составлявшими всю вооруженную силу на пространстве нескольких тысяч верст. Не имея возможности получить войско из России, поневоле пришлось ему составить его из рекрут, собранных на месте; а что предпринятое приобретение Приамурского края не нуждалось в войске и что оно было сформировано из пустого тщеславия для доставления Н.Н. Муравьеву звания корпусного командира (стр. 84) - на это требуются доказательства, которых в документах не нахожу.

Притом нельзя пройти молчанием резкое противоречие, обнаруживающееся между многими высказываемыми упреками: то войско формируется из пустого тщеславия, следовательно, без настоятельной нужды, то, при угрожающей впоследствии опасности столкновения с Китаем, Забайкальский край и Амур и Приамурская область оказались в беззащитном положении по недостатку войск (с. 100).

Автор ставит также в вину Николаю Николаевичу Муравьеву несогласие его или нерешимость на завоевание южных портов, которые г-н Невельский считал необходимым приобретением. Можно предполагать, что Н.Н. Муравьев отклонял новый захват Нижнеуссурийского края или по неимению на то наличных средств, или по отсутствию разрешения высшего правительства, для которого враждебные замыслы против Китая кабинетов английского и французского не были тайной, и, вероятно, уже тогда предвиделся, вследствие превосходства европейского оружия над азиатским, счастливый исход кампании, доставивший нам одним дипломатическим путем уступку южных портов без боя и без затрат.

Приобретение Нижнеуссурийского края, выставляемое как настоятельная потребность, послужило поводом к новому обвинению Н.Н. Муравьева. Пришлось ему бросить Николаевск на устье Амура и перевести морские учреждения и местопребывание военного губернатора во Владивосток (с. 97). Но была ли возможность избегнуть этого перемещения? Мы ее не видим, и автор на нее не указывает. При распространении всякого владения естественно передвигается местопребывание правителя. Неоспоримость такой банальной аксиомы не раз подтвердилась в истории Русского государства.

Совершилось столь вожделенное занятие нами южных портов помимо участия Н.Н. Муравьева. До того винили его в бездействии, в беспечности, а по приобретении Уссурийского края он оказался опять виноватым в том, что занятие этих портов никакой не доставило пользы краю, а обращение их в porto franco для поощрения торговли причинило лишь вред Забайкальскому краю (с. 99).

О достоверности выставленных фактов к осуждению Н.Н. Муравьева доказательств, к сожалению, никаких не представлено, хотя известно нам, что многие из них опровергнуты были в появившейся в 1858 г. статье Романова, но, предположив даже, что все эти факты достоверны и даже что они истекают из ошибочных и необдуманных распоряжений главного правителя, необходимо, чтобы ответственность за них всецело на него возложить, необходимо, говорю, выставить в параллель им те мероприятия, какие следовало бы принять, равно и удобоисполнимость их.

При этом сопоставлении неопровержимо выяснилась бы виновность правителя, и этот способ доказательства не затруднил бы автора, судя по тому, что дельные и благие советы, подаваемые им, о которых он так часто поминает, заключали в себе именно то целесообразное направление, от которого уклонились распорядители. К сожалению, ни одного из таких полезных советов не сообщает автор читателю, а стоило бы ему только высказать одно из тех предостережений, от него исходивших, какими пренебрегли власть имеющие в ущерб и всему краю и затеянному предприятию, чтобы убедить читателя в виновности главного распорядителя Амурского края. Ему не понадобилось бы тогда прибегать к странному способу обвинения - приписывать все ошибки правителя преступному преследованию личных целей.

Когда Д.И. Завалишин говорит, будто, М.С. Корсакову (стр. 90): «Михаил Семенович, что вы наделали, зачем вы обманули людей?» и т. д., тут бы следовало прибавить: «мой совет, которому вы не последовали, заключался в том-то»; а о совете не упоминается, а порицается лишь неисправимо совершившийся факт. Такого рода сотрудничество в амурском деле доступно было всякому забайкальскому жителю и свидетельствует лишь о благодушии и снисходительности губернатора в сношениях своих с поселенцем, находившимся под его надзором.

На стр. 95 читаем: «Допустить, чтобы и это так продолжалось (гибельные неудачи), было нельзя, и вот почему, когда все увещания остались тщетными, Д.И. Завалишин решился раскрыть в печати настоящее положение дел на Амуре».

Дальше говорится (стр.97): «М.С. Корсаков происками своими и наветами добился удаления Д.И. Завалишина из Читы в Россию, чем лишил себя полезного советника и честного деятеля».

При ограничении свободы устного и печатного слова, искони введенном у нас повсюду, нельзя не дивиться кротости и благодушию правителя, облеченного обширной властию, при тяжелой ответственности перед высшим правительством, дозволившего простому поселенцу осуждать беспощадно изустно и печатно все его мероприятия и тем подрывать его авторитет во всем вверенном ему крае. Ни один ни генерал-губернатор, ни даже губернатор не допустил бы того и далеко не выказал бы такого долготерпения, как М.С. Корсаков.

На той же странице говорится: «После поданного Д. И. 3. примера начали и другие доставлять об Амуре правдивые сведения, хотя и не подверглись тем прискорбным последствиям, которым подвергся он».

Из этих слов следует заключить, что едва ли за статьи его удалили из Сибири, тем более, что этой мерой не отнималась У него возможность печатать статьи об Амуре с 1858 до 1881 гг. в продолжение 23 лет, чем он и пользуется по сию пору. К тому же первая статья Д.И. Завалишина появилась в «Морском Сборнике» в 1858 г., а он был выслан из Сибири в Россию в 1864 г. Наконец, почему же возвращение из ссылки на родину считается автором прискорбным последствием, тогда как милостивый манифест великодушного царя-освободителя, провозгласившего амнистию в 1856 г., был встречен с радостью и с чувством признательности и любви всеми сосланными декабристами. Г-н Завалишин не оставлял в Сибири ни жены, ни детей, а в России ожидала его родная сестра, почтенная Екатерина Иринарховна, о коей сестры Н.А. и М.А. Бестужевых отзываются в величайшей похвалой, сказывая, что она, не сходясь с братом ни воззрениях, ни в чувствах, с прискорбием вынуждена была расстаться с ним.

Обратимся к разбору писем, выставленных в качестве документов и помещенных Д.И. Завалишиным в октябрьской книге «Русской старины», изд. 1881 г.

3

III

Из насчитанных мной более 50 писем - 8 только касаются амурского вопроса (с. 388). г-н Тиль, находившийся при ревизоре сенаторе Толстом, благодарит за сообщенные сведения о крае и по разрешению амурского вопроса (с. 389). Г-н Стадлер сообщает, что генерал-губернатор благодарит за сведения касательно закупки хлеба (с. 396). Читинский губ[ернатор], уволенный от должности по распоряжению генерал-губернатора, в письме к сестре автора осуждает действия Н.Н. Муравьева и порицает его личность. Свидетельство его нельзя считать беспристрастным. Он напоминает о записке, посланной автором сенатору Толстому о приобретении устьев Амура, а вслед затем посланной генерал-губернатору (с. 399). Полковник Савич проклинает житье на Амуре и неодобрительно отзывается о начальстве (с. 412). М.А. Бестужев сообщает о беседе, состоявшейся у ген.-губернатора, в которой М. А. Б. отстаивал необходимость приобретения южных портов, на которое решался еще ген.-губернатор (с. 417). Ген.-адъютант Сколков, лично ознакомившись с положением края, убеждается в справедливости сказанного о нем автором статей. Письмо это свидетельствует о том, что г-н Сколков нашел положение края неудовлетворительным, но нисколько не подтверждает резких обвинений автором Н.Н. Муравьева.

Кроме писем, указывается на свидетельство г-на Сгибнева в статье, помещенной им в «Древней и новой России», содержание коей не сообщается (с. 291). Выставлено также личное мнение какого-то англичанина Равенштейна, которое нельзя нисколько признать документом.

29 писем не имеют никакого отношения к амурскому вопросу.

Чтобы убедиться, как мало представляет интереса для читателей их, стоит взять любое из них на выдержку. Такой-то просит об отводе места для постройки лавки или дома (стр. 391). Нерчинский исправник пишет: «Ген.-губернатор очень доволен вами» (стр.389). Советник Щапов просит возвращения своей записки о лесах (стр> 391). Жена градоначальника Ребиндера просит прислать врача, чтобы помочь мужу, которого разбили лошади по выезде из Читы (стр. 393). Калугина благодарит за предложение принять на его попечение двух сирот (стр. 393). Дело похвальное, но как не вспомнил автор евангельского стиха: «Егда убо твориши милостыню, не воструби пред собою, яко же лицемеры творят». Е.А. Бестужева благодарит за гостеприимство, оказанное брату ее Михаилу. Есть письма, содержание коих вовсе не выставлено. Значится только: «Мой добрый Дмитрий Иринархович» (стр. 394). В другом: «Будьте мне благодетелем» (стр. 394). Два письма М.К. Кюхельбекера и Ив. Ив. Пущина (стр. 395): удивляются нерасположению к нему генерал-губернатора после похвального его отзыва о нем. Ф.Н. Львов, удаленный из Иркутска генерал-губернатором, осуждает направление, данное делу о дуэли (стр. 404). Ф.В. Чижов предлагает автору вознаграждение за помещение статьи в его журнале (стр. 407). Адмирал Матюшкин отсылает ему статью, не принятую к напечатанию в «Морском Сборнике» (стр. 408). Поэт В.К. Кюхельбекер осыпает автора комплиментами (стр. 388).

Из 16 хвалебных писем по случаю напечатанных статей об Амуре надо заметить 6 писем генерала П.К. Менькова, издателя «Русского Инвалида» и «Военного Сборника». В них говорится о записке г. Будагосскогоо, поданной военному министру о состоянии Амурского края по сведениям, доставленным г. Завалишиным. Записка сообщена была Корсакову для прочтения и ответа. Надо полагать, что министр признал оправдательное пояснение Корсакова удовлетворительным и что записка, составленная Будагосским, не повредила Корсакову во мнении ни министра, ни высшего правительства, сохранивших за ним управление обширным краем.

Ни одного из этих писем нельзя признать документом, подтверждающим выставленные факты, осуждающие графа H.Н. Муравьева-Амурского и М.С. Корсакова, заслуживших общее уважение и любовь многих.

Затем следуют пояснения автора, приложенные к письмам (стр. 387). Уездный учитель Мордвинов пользовался его наставлениями и находился под влиянием его примера (стр. 389). Командир казачьего .батальона получал от автора наставления, как он должен действовать для пользы службы и проч. (стр. 390). Н.А. Бестужев убежден был, что никакие личные отношения не могут заставить Д.И. Завалишина уклониться от справедливости (стр. 391). «Он безвозмездно исправлял должность офицера генерального штаба по съемкам и составлению карты путей сообщения, по составлению плана города; землемера по распланировке города и отвода земель; архитектора по постройке казенных зданий; медика по надзору за тифозными госпиталями, по пособию жителям собственными лекарствами советника, мирового посредника, учителя и пр.» (стр 392)

Военный губернатор во время своих отлучек поручал Д.И. Завалишину главный надзор и распоряжение по управлению; ему предоставлено было получать все бумаги и письма, адресованные в руки губернатора; ему же оставлялись и все важные дела «для высылки, куда потребуется» (стр. 393). «Все. кто имел какую нужду в помощи, в содействии, в ходатайстве, обращались к автору» (стр.397). «Корсаков, заменивший Запольского, просил Завалишина оказывать ему такое же содействие, как и его предшественнику, и не исполнил распоряжения ген.-губернатора о перемещении автора из Читы в Минусинск» (стр. 400). Был ли ему признателен г. Завалишин? Автор сознает, «что полковник Савич был в праве назвать предпринятое им раскрытие правды святым делом и подвигом». На странице 418 значится: «Покойный митрополит Филарет и архиепископ Леонид советовались с г. Завалишиным по сибирским и другим делам, как имеются тому письменные свидетельства». Жаль, что они не приложены к документам.

Возвращаясь к письмам с похвальными отзывами, следует приписать эти похвалы разнородным причинам. О дальной восточной окраине много интересовалась читающая публика и жадно и без разбора глотала доходившие до нее оттуда вести, что подтверждается письмами двух журнальных редакторов. К тому же резкая и страстная критика, особенно касательно действии высокопоставленного лица, приходится людям более по сердцу, чем докучливый панегирик; ценилось также и литературное достоинство статей; но злорадство, высказывающееся во многих похвальных отзывах, наводит на мысль, что обличительные статьи автора одобрялись небеспристрастными читателями. Известно, что лицу, пользующемуся широкой властью, трудно избегнуть недовольства и вражды, тем более, что граф Амурский строго преследовал лихоимство и казнокрадство, закоренелые у нас язвы, также и недобросовестное исполнение должности, не разбирая, мелкий ли чиновник или губернатор признавался ненадежным. Если к этому прибавить, что он пользовался доверием и особой милостью императора Николая и быстро достиг высокого поста, то безошибочно предположить можно, что он тем возбудил и недоброжелательство и зависть тех, которых опередил на служебном ристалище. Немало также одобрителей доставила автору кажущаяся отвага, с которой простой поселенец выступает поборником правды в состязание с могучим правителем края. Но кто имел случай удостовериться в редкой терпимости, добродушии и мягкосердии того правителя, тот особенного подвига не признает в этой борьбе.

Обратимся к рассказу самого автора. Граф Амурский приказал будто перевезти его на поселение в Минусинский округ, прозванный сибирской Италиею, и местный губернатор предписание оставил без исполнения. Тут следует заключить одно из двух: или со стороны ген.-губернатора было лишь угрожающее предостережение или ходатайство Корсакова об оставлении автора в Чите было уважено генерал-губернатором.

Так ли поступают у нас обыкновенно генерал-губернаторы? Например, кн. П.Д. Горчаков выслал почтенного и уважаемого (барона) В.И. Штейнгейля из губернского города Тобольска, где он обзавелся хозяйством, в жалкий уездный город Тару за то только, что дошло до его сведения, будто В.И. Штейнгейль, уступив просьбе губернатора Ладыженского, неопровержимо отстаивал мнение губернатора по какому-то уголовному делу, несогласное со взглядом по этому предмету, изложенным заранее князем Горчаковым.

4

IV

Многие из наших товарищей, не знавшие лично графа Амурского, столько о нем слышали лестных отзывов от генерала Я.Д. Казимирского, высоко ценившего как умственные, так и душевные его качества, равно от наших товарищей, долго проживших в Иркутске, также и от поселенцев наших города Ялуторовска, где он проездом в Петербург и обратно всегда несколько часов останавливался и с ними беседовал; знают его как умного и очень доброго человека.

Ялуторовскую колонию составляли тогда: М.И. Муравьев-Апостол. И.Д. Якушкин, Ив. Ив. Пущин, Е.П. Оболенский, Н.В. Басаргин и В.К. Тизеигаузен.

Николай Николаевич останавливался всегда у И.И. Пущина и просил оповестить своих товарищей о его прибытии, желая в кругу их провести несколько досужных часов. Тут он раз отозвался с похвалой о Д.И. Завалишине, сведениями коего о Забайкальском крае пришлось ему воспользоваться. Причина, заставившая впоследствии гр. Муравьева-Амурского не доверять более г. Завалишину, без сомнения последнему известна.

Чтоб убедиться, насколько обхождение с политическими ссыльными было гуманнее и мягче в Восточной Сибири, чем в Западной, стоит вспомнить о горькой судьбе, доставшейся в удел Достоевскому и Дурову, сосланным в Омск по делу Петрашевского, где они много лет несказанно томились в арестантской роте, прозванной «мертвым домом» в повести страдальца-поэта, когда в то же время Петрашевский с товарищами жили на свободе в Иркутске.

Як. Дм. Казимирский рассказывал в Ялуторовске, что он сидел у ген.-губернатора, когда доложили о прибытии в Иркутск Петрашевского с товарищами. Николай Николаевич тотчас же просил генерала Казимирского навестить их и осведомиться, не нуждаются ли они в чем. Они объявили, что ни в чем не нуждаются; но когда Як Дм. стал настаивать и, заметив, что продолжительное заключение и затем следование их по этапам вдоль всей Сибири подвергли их многим лишениям, спросил их, не пожелают ли они чего, - Ник. Александр. Спешнев (ум. 1882 г.), поблагодарив его за милостивое к ним внимание, признался, что бутылка лафиту доставила бы ему большое удовольствие. Узнав об этом, Николай Николаевич приказал немедленно отнести им несколько сохранившихся у него бутылок этого вина.

М.А. Бестужев упоминает в своих записках о доносе губернатора Пятницкого на H.Н. Муравьева по случаю дружеских отношений его с декабристами. Пятницкий думал ему мстить за то, что H. Н. по весьма уважительным причинам удалил его от управления губерниею, чему подвергся также и г. Зорин, которого для пользы службы не пощадил, хотя последний был ему товарищем по Пажескому корпусу. Государь показал донос H.Н. Муравьеву, потребовав у него объяснения. H. Н., засвидетельствовав о безупречном поведении декабристов, доложил царю, что он считал по совести долгом облегчить тягостное их положение, на что государь сказал ему: «Спасибо, ты меня понял». И когда затем государь повелел выключить г. Пятницкого из службы за злостный донос, Николай Николаевич вымолил у царя сохранение за ним права на получение пенсии.

В тех же Записках М.А. Бестужева ( «Русская Старина», 1881 г.) мы видим, что он, брат его Николай и другие декабристы, с разрешения ген.-губернатора свободно разъезжали по всей Восточной Сибири ц проживали подолгу то в Иркутске» то в Кяхте, то в других городах, тогда как в Западной Сибири М.И. Муравьев-Апостол год целый не мог выпросить дозволения съездить в Тобольск для излечения от болезни. Удалось, никонец, г. Толстому, адъютанту князя, бывшему случайно "очевидцем страшного приступа мучительного недуга, разжалобить ген.-губернатора и добиться его согласия на поездку М.И. Муравьева в Тобольск. При этом нельзя сказать, чтоб князь П.Д. Горчаков был злой человек; но он, как истый чиновник, берег себя и страшился всякой ответственности. Раз две из наших дам Н.Д. Фонвизина и Ж.А. Муравьева, проживавшие в Тобольске, вздумали проведать товарищей наших в Ялуторовске. Узнав об этой отлучке, ген.-губернатор счел долгом известить о ней III отделение, из которого последовало строгое внушение путешественницам.

Все эти факты привожу в доказательство тому, как мало оправдывается ненависть против Н.Н. Муравьева, высказавшаяся в разбираемой статье. Да позволит мне Д.И. Завалишин, глубоко изучивший библию при переводе ее на русский язык, напомнить ему слова св. Иоанна-евангелиста: «Всяк, ненавидяй брата своего, человекоубийца есть» (Поел. I, гл. 3, стр.15).

При чтении разбираемой статьи, беспощадно и так опрометчиво порицающей все распоряжения, касающиеся приобретения и заселения Приамурского края, притом же нисколько не знакомящей читателя ни с ходом этого исторического события, ни с представившимися препятствиями, ни с бывшими налицо средствами для преодоления их, ни с планом, какого следовало бы держаться для избежания описываемых неудач, - естественно возникает вопрос: что могло побудить автора к составлению такого странного обвинительного акта против лиц, или удалившихся от общественного поприща, или сошедших уже в могилу» тем более, что об этом предмете, по его же уверению (стр. 405), «писано им было огромное число статей для пояснения амурского дела», так что настоящая статья - не что иное как извлечение из предыдущих, и не сообщает ничего нового. Автора побудило будто бы к печатанию этой статьи (стр. 75) желание ознакомить публику с неизвестными ей важными документами и доставить притом некоторые указания, полезные для настоящего времени. Но ни документов не оказалось налицо, как мы в том убедились, ни указаний полезных не отыскали в огульном осуждении всего совершившегося предприятия.

Итак, что же могло побудить автора к напечатанию статьи? Неужели одна злоба против человека, который не только не причинил ему зла, но которому он многим обязан? Если б граф Амурский не отозвался бы с похвалой о нем читинскому губернатору г. Запольскому при открытии новой области и не посоветовал бы ему сблизиться с автором, чтобы воспользоваться сведениями старожила о вверяемом ему крае, ему не пришлось бы разыгрывать такую видную административную роль в губернии, столь льстившую его самолюбию. Когда бы г. Завалишин не стал приобретенным доверием кичиться и высказывать перед всеми, какою силою пользуется у губернатора, и тем не возбудил бы неудовольствия местных чиновников, жалобы коих дошли до Иркутска, а келейно бы употребил влияние свое на пользу края, тогда и г. Запольский сохранил бы свое место, и его не подумали бы удалить из Читы.

Со сменою г. Запольского и назначением вместо него М.С. Корсакова прекратилась административная деятельность г. Завалишина и вместе с тем почет, каким он пользовался между читинскими обывателями, и вот чего он не может простить графу Амурскому даже по истечении тридцати лет, находясь сам в преклонных летах и как бы на пороге загробной жизни. Грустное явление, да вразумит и помилует его Господь! Для графа же Амурского, сошедшего в могилу, пробил час вечности; все земное уже чуждо ему, до него не достигают ни злоба, ни слава мирская, но земное его поприще не пройдет бесследно. Против его врагов за него заступится признательное потомство, чему порукой служит открытая ныне подписка на сооружение памятника в городе Благовещенске в ознаменование оказанной им великой заслуги отечеству.

5

V

Перейдем к разбору статьи Д.И. Завалишина под заглавием «Декабристы в Чите и Петровском».

Пока Тайное общество, мечтая о благе отечества и не щадя себя, стремилось к недосягаемой его цели, подвергаясь притом всем случайностям опасного и тернистого пути, тут была еще своя доля поэзии, как и во всяком отважном, хотя и неразумном порыву юношеской души; но с опущением занавеса после завершившейся кровавой драмы наступил период обыденной прозы. Тюрьма положила конец всему прошлому и открыла для нас новую жизнь. Пришлось учиться терпению, распознать свою немощь, отогнать от себя все призраки, волнующие душу и приняться за какой-либо труд, способный оказать пользу или самому себе, или кому-либо из ближних. Многие, признав суету мирскую, обратились к изучению божественного откровения, сделались истинными христианами, откинув всякую гордыню, и смирением и любовью покорились воле Божией, пославшей испытание им на благо.

Не одного также читателя возмутило порицание автором товарищей по заключению, с которыми он провел 12 лет и на которых старается набросить тень, вопреки вышедших в свет записок некоторых соузников. Не так бы следовало отнестись к обществу, которому автор многим обязан и, кажется, кроме благодарности не должен бы питать другого чувства. Наконец поразит всякого исчисление громадных умственных его трудов: изучение 13 языков, кроме латинского и греческого и даже еврейского со всеми его наречиями, перевод библии с еврейского, изучение в подлинниках отцов церкви и греческих богослужебных книг. При чем автор не оставляет занятий высшей математикой, астрономией, механикой и проч.; считает своей обязанностию неослабно заниматься для приобретения все больших и больших знаний по всем частям. Мало того, успевает еще уделять время на дела общественные: он созидает, он руководит, он направляет, он наблюдает и пр. Все это не могло не привести некоторых к сомнению, а в более опытных возбудило подозрение в возможности и действительности повествуемых автором чудес.

Но для тех, кто провел с ним многие годы под одной кровлей каземата и имел случай ближе изучить его характер, многое, необъяснимое в рассказе о таких гигантских подвигах, становится ясным и логично последовательным.

Чтобы дать и читателю ключ к пониманию и оценке всего чудесного, постараюсь познакомить его с автором и его нравственной личностью. Материалом для этого послужат официальные документы, записки товарищей, личные заявления живых и, наконец, мои собственные девятилетние наблюдения.

Еще ребенком Д.И. Завалишин, читая священное писание, имел таинственные откровения, назначавшие его для восстановления истины. В Морском кадетском корпусе автор кончает курс 16-летним юношей; из этого можно заключить, что природа щедро наградила его способностями и счастливою памятью. Об успешном окончании курса свидетельствует заявление автора, что его пригласили для чтения лекций в высшем классе только что оставленного корпуса по весьма серьезным предметам: высшей математике, астрономии, механике и высшего морского искусства.

Это заявление, впрочем, несколько сомнительно. Товарищ автора А.П. Беляев, окончивший курс Морского корпуса годом позже, лекций его не слушал. Следовательно, в 1820 г. автор не мог быть преподавателем, а крейсер полд начальством капитана Лазарева (впоследствии знаменитого адмирала и творца Черноморского флота) в этом же году ушел в кругосветное плавание. В числе других способных офицеров назначен был на этот крейсер и мичман Завалишин.

Бывшие в малолетстве таинственные откровения, успехи в школе и очень ранние по службе вскружили голову молодому человеку, развив до последней степени самонадеянность, и без того свойственную этому возрасту. Несбыточные фантазии возникают одна за другой в его воспаленном воображении. Он не довольствуется скромной ролью наблюдателя и не пользуется путешествием для приобретения положительных знаний. Свои фантазии он приводит в исполнение, замыслив учредить Орден Восстановления.

«Сперва, - говорил он, - я полагал целью одно торжество истины веры; после, быв в Англии и Калифорнии, присоединил к сему и виды политические, хотел произвести в Испании контрреволюцию без войны; хотел также для основания республиканских правительств вне Европы стараться вывезти из сей части света тех людей беспокойного ума, которые желают перемен и смятений».

Судьба последних двух скромных проектов молодого мичмана неизвестна. Статуты же таинственного Вселенского Ордена Восстановления были написаны наподобие мальтийских, и автор просил разрешения по начальству представить их лично императору Александру I. Разрешение прибыть в Петербург последовало. Этот первый успех осуществления замыслов и был причиной гибели автора. Из Охотска через Сибирь молодой мичман спешит в Петербург со своим проектом, долженствующим переработать человечество. Поднесен проект Александру I, который выслушивает его, хвалит составителя за усердие, но плана не принимает, «что меня крайне огорчило». Этот первый удар самолюбию был причиной крутого поворота его на опасный путь.

Зная о существовании тайных противоправительственных обществ, молодой огорченный мичман начинает искать сближения с членами их. Переделывает статуты своего непринятого государем Ордена в духе противоположном и выдает их как устав существующего «Ордена восстановления», членами которого состоят по его словам важнейшие люди разных государств, стремящиеся к преобразованию всех правительств в Европе и Америке. Говорит противоправительственные речи и пишет стихи на государя. Употребляет все усилия, чтобы навербовать рыцарей в свой Орден, но увлекает только двух братьев А.П. и П.П. Беляевых. Собственноручное показание его имеет несколько другой характер, почему я его и выпишу из донесения следственной комиссии 1826 г. Это тем более необходимо, что показания писались в каземате, куда доставлялись вопросные пункты, бумага и письменные принадлежности. Полное одиночество и возможность писать ответы неопределенное время позволяли писать, строго обдумавши ответ и взвесивши каждое слово.

Вот как говорит Д.И. Завалишин: «Вскоре затем (т. е. по представлении плана Ордена Александру I), имев несчастие войти в связь с сим коварным злодеем Рылеевым, я узнал, что есть тайное общество, враждебное правительству, и решился было донести о том, но государь был в Варшаве, а я по глупой гордости хотел все открыть ему без посредников. Между тем старался изведать более о тайном обществе через других и для сего дозволил себе несогласные с моими чувствами и видами слова, обратившиеся ныне к моей погибели. Я говорил, что Орден восстановления существует, показывал статуты, не те, которые представлял покойному государю, а другие и в другом духе, мною же нарочно для сего сочиненные. Но, обманывая других, сам сделался жертвой обмана; мой собственный образ мыслей начал изменяться, сердце тускнело, а я не замечал в нем пятен, наконец стал уверять себя и поверил, что намерения Рылеева могли быть чистые, что во всяком случае позорно быть доносителем».

За 14-м декабря следуют аресты. В конце 20-х чисел император Николай захотел осмотреть Морской музей, которым заведовал капитан-лейтенант Н.А. Бестужев, в то время уже заключенный в Петропавловскую крепость. Нужно было назначить кого-либо из офицеров, который бы сумел дать государю нужные объяснения. Выбор пал на лейтенанта Д.И. Завалишина, как человека знающего и бойкого. Ответами он очень понравился государю, который, оставляя музей, приказал обратить на него внимание и иметь в виду, как надежного офицера. Все товарищи и сослуживцы уже поздравляли его с блестящей карьерой и флигель-адъютантскими вензелями в ближайшем будущем. Но судьба решила иначе: через несколько дней, а, может быть, и часов, тяжелая дверь каземата отделила его навсегда от карьеры и почестей. Рассказывая об этом дорогой в Сибирь, Д.И. Завалишин с горечью прибавил: «И с этой высоты так низко пасть!», - при чем он указал на свои ноги, закованные в кандалы.

Во время производства следствия положение Д.И. Завалишина оказалось весьма неловким. Выдавая себя перед комиссией и в своих письменных показаниях приверженцем правительства, действовавшим в его интересах, очными ставками изобличается в самом крайнем республиканском направлении.

В Читинском каземате собрались, наконец, все осужденные и разговорами о следствии, допросах и очных ставках выяснили все дело. Степень участия и роль каждого при допросах сделались известны. Д.И. Завалишин, имевший об обществе только смутное понятие, должен был стать особняком, и вначале понятно, что некоторые его остерегались. Лучшим доказательством непринадлежности его к обществу и очень малого знакомства с членами, а тем более с К.Ф. Рылеевым служит то, что после 14-го не только члены, но имевшие какое-либо с ним сношение, были арестованы, а Д.И. Завалишин оставался на свободе и едва не попал в флигель-адъютанты, и только случайное неосторожное показание одного из морских офицеров Дивова привело его перед Следственной комиссией, где раскрылась его деятельность как основателя особого тайного общества. Цель, с которой были переделаны статуты Ордена, не могла, конечно, внушить доверия к нему.

Да иначе и быть не могло. В среде людей, быть может, слишком увлекшихся, но горячо любивших свое отечество, преследовавших лишь одну цель - общее благо, людей, гордившихся своими цепями и судьбой, он не мог, не должен был чувствовать себя в своем кругу. Цепи для него были позорны, положение свое он называет падением. Но несчастье уравнивает всех. Поэтому к его положению относились снисходительно и с сожалением. Его не чуждались, но он себя внутренно сознавал чужим посреди нас. Этим-то снисхождением и сознанием нравственного превосходства товарищей он тяготился целые 12 лет. Это естественно должно было развить в нем озлобление...

6

VI

Первое время пребывания в Читинском остроге помещение наше поистине было ужасно: в небольшой сравнительно комнате с нарами помещалось 16 человек, так что, когда ложились спать, то на каждого не приходилось и аршина. Нельзя было перевернуться с одного бока на другой, не разбудив товарища. Если к этой тесноте прибавить говор и бряцание цепей при, малейшем движении, то будет очевидно, что занятий, а тем более серьезных, в это время не могло быть. Так оно и было. Единственным развлечением были шахматы, а по вечерам - увлекательные рассказы Корниловича (издателя «Русской Старины» в 1825 г.) из русской истории.

В сентябре 1827 г., по окончании устройства временного помещения (постоянное строилось в Петровском заводе), нас разместили более удобно. Нары заменились кроватями, и только тут явилась некоторая возможность чем-либо заняться, хотя шум и бряцание цепей не уменьшились, но по крайней мере каждый имел свой уголок. Пребывание в этом остроге оставило вероятно в каждом самое отрадное воспоминание. В среде наших товарищей были люди высокообразованные, действительно ученые, а не желавшие называться только такими, и им-то мы были обязаны, что время заточения обратилось в лучшее, счастливейшее время всей жизни. Некоторые, обладая обширными специальными знаниями, охотно делились ими с желающими. Так что получившие воспитание в тогдашних кадетских корпусах или дома на медные гроши имели полную возможность пополнить свои пробелы. Как на особенно выдающихся укажу на П.И. Борисова, работавшего не менее 16 часов в сутки. Он ложился в одно время с другими, но раньше его никто не вставал. Как бы рано ни проснулся, а он уже сидит и работает при огне (история, философия). Бечаснов, не знавший французского языка, не только изучил его, но на поселении был преподавателем этого предмета в Иркутске и преподавал с успехом.

Не могу отказать себе в удовольствии назвать тех дорогих соузников,- которые, делясь своими знаниями, своим искусством, не только учили, доставляли удовольствие, но и были спасителями от всех пороков, свойственных тюрьме. Никита Мих. Муравьев, обладавший огромной коллекцией прекрасно исполненных планов и карт, читал по ним лекции военной истории и стратегии. П.С. Бобрищев-Пушкин высшую и прикладную математику. А.И. Одоевский - историю русской литературы. Ф.Б. Вольф - физику, химию и анатомию. Спиридов - свои записки (истории Средних веков) и многие другие - как свои собственные, так и переводные статьи.

Музыканты наши, Ф.Ф. Вадковский (1-я скрипка), П.Н. Свистунов (виолончель), Н.А. Крюков (2-я скрипка), А.П. Юшневский (альт), были вполне артистами; они-то доставляли нам по по временам приятное развлечение. Кроме них, были ещё очень хорошие музыканты: Ивашев, Одоевский, Юшневский (фортепьяно), Игельштром (флейта).

Н.А. Бестужев снял почти со всех акварельные портреты, Н.П. Репин и И.В. Киреев снимали виды, а Андреевич рисовал масляными красками.

Узнавши из записок Д.И. Завалишина о его профессорской деятельности и обширных познаниях по всем отраслям, приходится пожалеть, что он не поделился своими познаниями с товарищами, с такой благодарностью принимавшими всякое сообщение, которое расширяло их умственный кругозор.

Чтобы чище держать свое помещение, мы летом в хорошую погоду обедали во дворе. Д.И. Завалишин с нами не обедал (пищу его составляли кедровые орехи по преимуществу), а гулял на том же дворе с отпущенной бородой, что было тогда диковинкой, в шляпе с широкими полями и с Библией в руках, чем и обратил на себя внимание горного унтер-офицера, приносившего нам обед, который, передавая о жизни заключённых жене горного чиновника Смольяниновой, сообщил ей, что в числе узников есть святой человек, который не ест никогда скоромного и всегда читает душеспасительные божественные книги. Г-жа Смольянинова, будучи сама женщиной религиозной, познакомилась с Д.И. Завалишиным и тут же предложила ему невесту - свою младшую любимую дочь (свадьба состоялась через 12 лет). Этот эпизод нам рассказывал покойный И.А. Анненков, который пользовался особенным расположением г-жи Смольяниновой, считавшей себя в родстве с ним. Упоминаю об этом обстоятельстве, потому что оно имело огромное влияние на последующую казематскую жизнь Д.И. Завалишина.

Пока мы оставались в Чите, он очень часто под разными предлогами уходил из тюрьмы и навещал свою невесту. Это было еще в то время, когда нас держали очень строго, а потому непонятно, почему Д.И. Завалишин нападает на почтенного, всеми любимого и уважаемого коменданта С.Р. Лепарского. Если он посещал Смольяниновых с его разрешения, то из этого еще не следует, что комендант давал льготы только тем, которые имели голос в Петербурге. Если же без его разрешения, то это показывает, что снисходительностью Лепарского в значительной мере и большей, чем другие, пользовался Д.И. Завалишин.

Кстати не могу умолчать и о себе. Я никогда не имел никакой руки ни голоса не только в Петербурге, но даже и в Иркутске, и, несмотря на это, Лепарский разрешил мне устроить мастерскую вне каземата, где я и работал. Правда, при мне постоянно был часовой, который большею частию спал. Однажды комендант вошел неожиданно в мастерскую; я бросился будить часового, но он остановил меня, сказав:

- Оставьте его, я знаю, что не он, а вы его караулите. Он устал, не спавши ночь.

В 1828 г. в сентябре месяце поступили в нашу Читинскую тюрьму трое молодых офицеров из Оренбурга. Они военным судом приговорены были на каторжную работу как принадлежавшие к тайному политическому обществу. Мы от них узнали, что некто Ипполит Завалишин, младший брат того, который с нами находился, 17-летний юноша, воспитывавшийся в инженерном корпусе и сделавший ложный донос на брата своего, по высочайшему повелению был разжалован в солдаты в Оренбургский корпус. Прибыв туда, он распустил слух между юнкерами и молодыми прапорщиками, что разжалован и сослан за участие в деле 14 декабря, уверял, что существование тайного общества не прекратилось и что он уполномочен вербовать членов в тайное общество. Несколько человек из них уговорил он вступить в вымышленный заговор и, взяв с них расписку в согласии на его предложение, донес генерал-губернатору Эссену о существовании тайного общества и представил список всех членов, им же завлеченные. При допросах тотчас же обнаружилась злостная и безумная проделка Ипполита Завалишина. Его сослали на каторгу в нерчинские заводы на 20 лет, некоторых - на Кавказ, а молодых Дружинина, Колесникова и Таптыкова - в работу на короткие сроки, и по высочайшему повелению поместили в нашу тюрьму. Как же обидно нам было узнать в 1830 г., что этот несчастный Ипполит Завалишин, по просьбе брата своего, переводится из нерчинских заводов в наш Петровский каземат. Личность его под именем «Z» подробно описана в весьма интересном рассказе Василия Колесникова, изложенном В.И. Штейнгейлем и помещенном в декабрьской книге «Русской Старины» изд. 1881 г. и в январской книге изд. 1882 г.

Он вел себя посреди нас так же, как и в описанном походе, пел и посвистывал, проходя мимо нас, не выказывая ничем ни малейшего раскаяния, ни стыда, ни хоть сожаления о молодых людях, которых он погубил. Я шесть лет пробыл с ним в одной ограде и при встрече с ним проходил, не обращая на него внимания; так же и все поступали.

Некоторые из нас из жалости к его положению - С.П. Трубецкой, И.Д. Якушкин, Е.П. Оболенский - познакомились с ним, выказали ему участие в надежде привести его к сознанию его нравственного падения, но безуспешно.

Находясь потом на поселении в городе Кургане, он опять отдан был под суд и посажен в острог за ложный донос, о чем фон дер Бриген известил Ив. Ив. Пущина в сохранившемся письме. Неисправимая наклонность к доносам объяснима не иначе, как особым родом мономании.

Впоследствии я слышал, что он подвизался на литературном поприще. Московское общество распространения полезных книг издало три тома его сочинений под заглавием «Описание Сибири». Кроме того, появились в печати «Эпопея тысячелетия России» и другие произведения его плодовитого, хотя неискусного дара.

Одна знакомая мне дама, прочитав кое-что из его сочинений, говорила мне, что в них выражается любвеобильная душа автора. Я не почел нужным выводить ее из заблуждения, но заключил из этого случая, что еще труднее судить о сердце человека по его печатному, чем по устному слову.

Впрочем, почем знать - ему должно быть теперь 75 лет, если он только жив. Опыт жизни с помощью божьею, может быть, неузнаваемо изменил его. Дай Бог!

7

VII

В 1830 г. нас перевели, наконец, в постоянную тюрьму, в Петровский завод. Тут у каждого была своя комната и можно было устроиться по своему желанию.

В Петровской тюрьме общежитие наше кончилось. Обедали мы по отделениям в своих коридорах, а потому и вместе собирались гораздо реже. Здесь же был выработан устав артели, как большой, так и малой. Еще в Читинском остроге Е.П. Оболенский предложил все деньги, которые получались как от казны, так и некоторыми из дому, вносить в общую кассу и расходовать на нужды всех и сделать таким образом всех равноправными собственниками общего достояния. Предложение это, несмотря на братскую готовность имущих делиться с неимущими, не могло осуществиться и было отвергнуто, так как между нами были женатые, семейства которых жили отдельно на квартирах или в собственных домах. Но оно было первым поводом к устройству артели в Петровском. Желание устроить наш быт возможно лучше и независимее по прибытии в Петровский завод и просьба некоторых неимущих о пособии правительства ускорили дело.

Комендант, всегда и везде старавшийся о поддержании нашего достоинства, отнесся к этой просьбе неблагосклонно, но как лицо официальное прислал плац-майора проверить заявление личным опросом всех заявивших просьбу. Как только слух об этой просьбе пронесся по каземату, то все возмутились и до прихода плац-майора уговорили отказаться от своего заявления, а когда он пришел, то его просили передать генералу Лепарскому общую просьбу оставить это дело без последствий, что очень порадовало старика-коменданта. Тотчас же И.И. Пущин, А.В. Поджио и Ф.Ф. Вадковский взялись за составление устава артели, который и был ими выработан при общем содействии всех участников, из которых каждый мог делать свое предложение. Полный устав помещен в записках Басаргина («Девятнадцатый век», том I, стр. 149-161). Входить в подробности этого устава не буду; желающие могут прочесть его в записках Басаргина. Устав большой артели делал каждого неимущего собственником известной суммы, которой он мог безотчетно располагать на свои нужды. На каждого в год отчислялось 500 руб.; из них приблизительно около половины назначалось в хозяйственную сумму и расходовалось на продовольствие, а остальные перечислялись в частную (личную каждого) сумму и расходовались по усмотрению владельца. Для тех, которые не пользовались общим столом, как например Д.И. Завалишин, все 500 руб. зачислялись в частную сумму. На образование всей суммы поступали деньги, отпускаемые на. наше содержание и получаемые от продажи экономического провианта, но главным образом от взносов участников. Все холостые, получавшие из дому до 500 руб., отдавали все сполна, а более 500 руб. - по желанию, но не менее как в полтора раза больше того, что получали из артели. Многие давали значительно больше. Некоторые женатые, не пользуясь ничем от артели, посильно помогали этому учреждению; так, Муравьев и Трубецкой жертвовали от 2 до 3 тыс., Нарышкин, Ивашев, Фонвизин и Волконский - до 1 тыс. ежегодно.

Вообще, как человек неимущий и пользовавшийся плодами этого благого учреждения, с полной благодарностью вспоминаю братское, истинно христианское разделение богатыми товарищами своего имущества с бедными, причем предлагалось все так простодушно, родственно, что отказаться значило оскорбить. Эти же чувства высказаны и в записках моих добрых товарищей: Якушкина, барона Розена, Басаргина и А.П. Беляева.

Я помню, что раз перед годичной Верхнеудинской ярмаркой оскудел в Петровском запас сахара; некоторые из нас, в том числе и я, ввиду установившейся дороговизны, отказались от чая. С.П. Трубецкой, узнав об этом, принёс целую голову сахара и чуть не со слезами упрашивал нас не подвергать себя лишению, которое может вредно повлиять на наше здоровье. Он был олицетворенная доброта. Я понял, сколько бы его огорчил отказ с нашей стороны. Вот как вели себя у нас богатые.

Конечно, не может быть и речи о том, что мысль устроить артель и осуществление этой идеи могли принадлежать только кому-либо из богатых, так как для этого требовалось делать довольно значительные ежегодные вклады, что возможно было только имущим. Требовать же этого от них никто не мог, а если бы и нашелся такой, то едва ли бы его коммунистические наклонности могли встретить сочувствие. Поэтому заявление Д.И. Завалишина, что он предложил, осуществил и даже был первым хозяином, - далеко от действительности. Хозяином его избрали только в 1835 г. Многие отказывались от этой хлопотливой и неблагодарной должности, тем более что хозяин, добросовестно относящийся к делу, должен был отказаться от всякого другого дела и занятия, что для многих было лишением и заставляло уклоняться от избрания. Д.И. Завалишин был избран по просьбе Е.П. Оболенского и А.В. Поджио, желавших сблизить его с обществом.

Малая артель, имевшая целью помощь отъезжающим на поселение, также возникла благодаря старанию покойного И.И. Пущина, который управлял ею не только по выходе из. каземата, но даже по возвращении в Россию. Артель эта существует и до сих пор под управлением оставшихся в живых и детей умерших, и посильно помогает нуждающимся как отцам так и детям. Основанием для нее также были добровольные вклады имущих и только в незначительной степени - каждого из неимущих участников, вносивших известный процент участковой суммы. Но так как каждый отправляющийся на поселение получал больше, чем было им внесено, считая даже сложные проценты в жидовских размерах, то очевидно, что избыток этот был возможен только при добровольных взносах. Что было в последние три года пребывания в Петровском - не знаю, так как в 1836 г. выехал на поселение. Живых свидетелей этого времени нет, а оставленные записки пока не опубликованы.

Автор говорит (стр. 430), что он «артелью не пользовался, потому что вносил деньги полностью и пищу себе готовил на свои личные средства». Не бывши казначеем, ни подтверждать, ни оспаривать этого факта не могу. Замечу только, что он не согласуется с тем, что всем известно было о помощи, доставляемой С.П. Трубецким брату его Ипполиту, когда последний отказался от пособия из артели, потому что лишен был права голоса, как не причисленный к членам ее. Из дома Трубецких приносили ему каждый день обед и ужин. Если были у Д.И. Завалишина собственные средства, то пользовался бы вероятно такими же и брат его и не нуждался бы в помощи посторонней. Тут же сказывает автор, что, отправляясь на поселение, он не взял ничего из малой артели. Об этом знали только товарищи наши, принадлежавшие к I разряду и пробывшие в тюрьме 12 лет, которых уже нет на свете.

По окончании срока в 1839 г. Д.И. Завалишин по его просьбе был назначен на поселение в Читу, где и женился на дочери Смольяниновой.

8

VIII

В 1869 г. в «Отечественных записках» появились статьи С.В. Максимова: «Сибирь и каторга», в которых между прочим описана и наша жизнь. Но так как жизнь нашего каземата была искажена, то П.Н. Свистунов написал в «Русском архиве» 1870 г. опровержение, указав источник, из которых черпал сведения г-н Максимов. Та же необычайная деятельность одного из декабристов теперь появилась в записках Завалишина. Опровергать его поэтому я не буду, но пожалею только, что назначенный моим почтеннейшим товарищем П.Н. Свистуновым 10-летний срок для печатания ошибочных сведений казематной жизни остался недостаточен, и хотя Д.И. Завалишин выждал ровно 10 лет для печатания своих записок, но богу угодно было, чтобы мы, современники и соузники его, могли ещё сказать слово, как об авторе, так и об его произведении.

Выходка против П.Н. Свистунова (вероятно, за то, что он первый выступил с обличением против увлечений автора) не делает чести Д.И. Завалишину. Угрозы его и пятнадцать строк точек, заменивших, вероятно, бездоказательные поношения, не допустимые в печати, изобличают в авторе непомерную злобу и жажду мести, столь несвойственные христианину, глубоко изучившему догматы веры и потратившему столько труда на свое нравственное воспитание.

Невольно приходит на память рассказ братьев Крюковых, ехавших в Сибирь в одной партии с П.Н. Свистуновым и Д.И. Завалишиным. Из всех них только один П.Н. Свистунов имел с собой 1000 р., остальные ехали ни с чем и даже плохо для зимы одетыми. Утомленные беспрерывной скачкой день и ночь, они просили фельдъегеря дать им несколько часов на отдых, но он не соглашался; тогда П. Н. предложил ему 200 р., и фельдъегерь нашел возможным остановиться ночью для отдыха на 4 часа. Опасаясь, что их разъединят по разным заводам, П. Н. разделил оставшиеся 800 руб. на четыре равные части и три из них отдал спутникам, оставив четвертую себе. Это ли, Дмитрий Иринархович, не христианский подвиг любви! Он поделился по-братски с людьми, которых до отъезда из Петербурга не знал, имея в перспективе продолжительную каторгу при неизвестности, возможно ли будет получать что-либо из дому. П. Н. и теперь не желает подтвердить этот похвальный, достойный подражания поступок, говоря, что «не помнит». Не за это ли братское чувство награжден он темными намеками я точками. Вероятно, опомнившись, сам автор раскается в недобром поступке.

Стараюсь объяснить себе, почему автор, имея по словам его готовый материал для записок уже в 1839 г., столько медлил печатанием их и почему на опровержение статьи Максимова, столь огорчившее его, более 10 лет не отвечал? Не потому ли, что многие еще были живы, имели зрение и рука их послушно излагала мысли?

Теперь, конечно, все стали стары, да и осталось нас уже мало, а автор, может быть, полагал, что никого нет в живых. Сообщу ему, что из II разряда в живых П.Н. Свистунов и я, IV - А.П. Беляев, V - барон А.Е. Розен, VII - Н.А 3агорецкий и VIII - М.А. Назимов.

Из I разряда жив только один М.И. Mуравьев-Апостол, который в каземате не был. Из упомянутых семи человек пять постоянно и давно живут в Москве, и насколько позволяет старость, навещают друг друга.

Один Д.И. Завалишин ни у кого не бывает. Не могу обойти молчанием рассказа его о посещениях живших в Москве декабристов. Во время его прибытия в Москву жили здесь П.Н. Свистунов и Н.Д. Пущина. У первого он не был, а второй сделал лишь визит, но никогда не обедал. Подтвердить это может бывшая воспитанница Пущиной П.Я. Мирбах, которая Д.И. Завалишина ни разу не видела, хотя находилась при покойной безотлучно.

У сестер Бестужевых бывал, и очень часто, но задолго до возвращения М.А. Бестужева прекратил свои посещения и при нем не бывал ни разу, даже на похоронах его не был. П.С. Бобрищев-Пушкин, так много хлопотавший о принятии Д.И. Завалишина в казематское общество, прожил почти год в доме Пущиной, у не и умер, но Д.И. Завалишин живого не навестил ни разу, а мертвого его не провожал. На похоронах Н.Д. Пущиной также не был. У дочери Ник. Мих. Муравьева Соф. Н. Бибиковой всего был раз с визитом. Наконец, в течение без малого 20 лет пребывания своего в Москве ни с кем не видался из казематских товарищей, хотя пятеро из нас давно поселились в Москве.

Не буду доискиваться причины, побудившей его прекратить всякое сношение с теми, горькую судьбу которых разделял столько лет. Это его тайна. Но дивиться можно тому, что при его сметливости он не подумал, что такое устранение себя от людей, коротко его знающих, могут истолковать не в его пользу.

9

IX

Не хватит у меня ни духа, ни сил подробно перебирать все показания Д.И. Завалишина, требующие опровержения; такой труд тем более тягостен, что приходится высказывать человеку на каждом шагу, что он вымысел выдает за действительный факт; мягче этого я выразиться не умею. Не могу допустить преднамеренного искажения истины, систематически поддержанного в продолжение целого рассказа. Несомненно, что страсти помрачают наш разум и бывают не без влияния на память, но я того мнения, что необузданное, пылкое воображение, тревожившее автора по его же сказанию с юных лет, и в старости не охладело и не улеглось. Оно одарено способностью превращать невидимое в видимое, фантазию в действительность и вывести человека из нормального психического состояния.

Никто не поверит, что юноша двадцати с чем-то лет, вступивший в круг людей, незнакомых ему и по известным причинам не доверявших ему, получил бы вдруг право «требовать от них сохранения нравственного достоинства» (стр. 412) и «чтоб они не теряли время на пустые занятия», обращаясь притом к лицам, многим старше его, снискавшим общее уважение и знавшим его прошлое колебание, или, точнее сказать, отсутствие убеждений. Между ними несколько лиц участвовали в бородинском деле, многие делали кампанию 1813-1814 гг., а М.С. Лунин был даже в строю под Аустерлицем. Если бы он точно отважился на заявление подобного требования, ответом был бы ему взрыв смеха или совет, обратиться с увещаниями к брату своему Ипполиту, который в том очень нуждается. Если же бы вздумал выступить в качестве наставника перед лицами одного возраста с ним, ему бы вероятно сказали: врачу, исцелися сам, - но все это немыслимо (стр. 419).

Комендант Лепарский не мог разрешить письменных занятий, воспрещенных нам по данной ему инструкции (стр. 430). Обыска на этот счет ни разу не производилось: но он сквозь пальцы смотрел на это отступление от инструкции и при случае говорил: «Я не вижу». Писем и записок никому из нас не писал. Имея право требовать нас к себе для объяснения и навещая нас часто в каземате, он, 80-летний старик, не имел надобности утруждать себя письмом напрасно. Единственный случай, побудивший его взяться за перо, был отъезд на поселение Ф.Б. Вольфа, искусству и попечениям которого он обязан был, как выражался, сохранением нескольких лишних лет земной жизни. На первой станции от Петровского Ф.Б. Вольфа нагнал посланный с запиской от коменданта, в которой он заявлял ему о своей признательности и дружбе. Непонятны ни мне, ни кому-либо из нас выходки автора против коменданта Лепарского, который снискал нашу общую любовь и оставил по себе добрую память посреди жителей читинских и петровских. Никто из нас в каземате не подозревал скрытую ненависть автора к Лепарскому, которой он никогда не высказывал. Проявление этой ненависти в настоящей его статье скорбно поразило нас всех.

Касательно перевода всей библии с еврейского языка (стр. 426) - это такой подвиг, которым бы он увековечил свое имя. Алтайский миссионер, прославившийся архимандрит Mакарий, посвятил 20 лет своей жизни на этот колоссальный труд. Когда св. синод отказал ему в просьбе напечатать свой перевод, он отнес его к московскому митрополиту Филарету с просьбою сохранить его. Предположив в Д.И. Завалившие надлежащую ученую подготовку для такого чуда и пользование благоприятными для того обстоятельствами, как-то: надлежащею окружающею обстановкою, спокойствием духа и удалением от житейских забот и волнений, чтобы всецело посвятить себя такому благому предприятию в продолжение многих лет, и тогда, чтобы удостовериться в совершении такого подвига, я бы желал услышать от человека, сведущего и достойного доверия, что он перевод этот имел в руках, просматривал и убедился, что это - не копия, а оригинальный перевод с еврейского. Такой простой способ к исцелению самого упорного недоверия всегда доступен автору, и ему следовало бы им воспользоваться, потому что всеобщее недоверие в этом случае роняет его авторитет касательно всего им повествуемого.

Во всей статье, а особенно на стр. 428, он дает понять, что высокое его нравственное достоинство возбудило против него вражду его соузников. Он не довольствуется этим огульным осуждением своих товарищей, но выставляет их на поселении как утративших свое нравственное достоинство и вследствие того погибших. Что к нему никто вражды не питал и что по сию пору никто из оставшихся в живых не злобствует на него я смело могу поручиться, но что он в течение 12-летнего пребывания в тюрьме не приобрел ни одного друга - не с кого ему взыскивать как только с самого себя. Самый его рассказ достаточно показывает, как автор мало способен испытывать или внушать дружеское чувство. Он упрекает всех в неблагодарности к его заслугам. «Все, что касается до обеспечения в настоящем и по возможности в будущем, всецело принадлежало мне». Как бы он решился сказать это несколько лет тому назад, когда еще живо было несколько десятков товарищей, которых он пережил для того только, чтоб их позорить? И как это согласить с тем отзывом о его соузниках как «о людях высшего уровня тогдашнего образования» (стр. 433) и что «все науки имели в каземате своих живых представителей» (стр. 434). Неужели они для устройства казематной жизни, неголоволомного, кажись, труда, не могли обойтись без содействия Д.И. Завалишина и вынуждены были отрывать его от ученых занятий, вымаливая у него пожертвование драгоценного времени, по неспособности самих к малейшему занятию? Как этому поверить? Надо правду сказать: ни злобы, ни признательности не было никакого повода к нему питать, потому что не имел он случая ни вредить кому-либо, ни благодетельствовать.

Он говорит, что доктор товарищ Вольф (стр. 431) никому Кроме него не доверял ночного дежурства при труднобольных. Все товарищи могут засвидетельствовать, что ни с кем не был Ф.Б. Вольф так близок, как со мною. Мы в одном коридоре и в смежных нумерах жили. Он мне поручил заведывание своей аптекой и составление лекарств но его указанию. Дружбу его я высоко ценил, потому что, бывши многим моложе его, я пользовался добрыми советами человека, высокообразованного и приобретшего общую любовь попечением своим о всех нуждавшихся в его помощи. При мне опасно хворали всего пятеро из нас: Пестов, который умер, П.С. Бобрищев-Пушкин, Арбузов, Швейковский и Бечаснов. Вольфу не нужно было призывать кого-либо для ухода за ними, потому что всякий из них имел друзей, которые сами на то вызывались, а Д.И. Завалишин не был из числа их. Прибавляю мимоходом, что Ф. Б. Вольф на поселении прославился своим искусным и безвозмездным лечением в Иркутске и Тобольске. В последнем городе, по просьбе преосвященного, читал лекции по гигиене в тамошней семинарии.

Что сказать мне о письме П.A. Mуханова к мачехе автора (стр. 426)? Желая утешить ее, он передает ей слышанное им от ее пасынка об изучении еврейского и всех западных и восточных языков, сознавая притом, что он не судья в этом деле; но автор, вероятно, чтоб придать более авторитета лестному о нем отзыву, возводит его в ученую степень и провозглашает замечательным археологом. П.А. Муханов был добрый и умный человек, но простодушный, скромный, без тщеславия. От почетного звания археолога он бы верно отказался. Как литератор он выказывал несомненный талант. Повести его с описанием русского быта и нравов наших представляли увлекательный рассказ, но он себя за ученого не выдавал. Не знаю, в чьих руках остались произведения его легкого и даровитого пера, но они были бы ценной находкой для любого журнала.

Д.И. Завалишин, намереваясь опровергнуть все сказанное в появившихся воспоминаниях товарищей наших и возбудить сомнение в их достоверности, предупреждает читателя (стр. 419), что он едва ли не один вел современные записки. Положим, что действительно велись и сохранились эти записки; нельзя еще заключить из этого, чтобы его рассказ был правдивее всех прочих. Выражения, выставленные им: «не помню», «кажется», «не могу с достоверностью сказать», касаются лишь мелких подробностей и служат порукой добросовестности повествователя, не желающего ручаться за то, что могло ускользнуть из памяти. Барон А.Е. Розен, поверивши на слово Д.И. Завалишину, в своих записках поминает о 13 языках, им изученных, не предполагая никакого хвастовства, будучи сам в высшей степени правдивым. Г-н Максимов, напротив, в статье своей насчитал 8 языков. Ни тот, ни другой не виноваты, почерпнув разноречивые сведения из одного и того же источника.

Выскажу при этом мнение мое о записках товарищей моих, и в чем расходятся они с воспоминаниями г. Завалишина. Во çcex них есть как бы сходственные черты и нечто вселяющее доверие; никто из них не выставляет себя напоказ в ущерб другим; рассказ их прост и чужд всякой натяжки и лицеприятия. Не скрывается в нем никакой предвзятой мысли и тенденциозности; не обнаруживается ни малейшего следа какого-либо враждебного чувства, что составляет достоинство, всеми ценимое и присваивающее им характер истины.

Пора отдохнуть мне от тоскливого, скажу даже, скорбного труда. Тяжело на каждом шагу противоречить, обличать. Если бы самовосхваление Д.И. Завалишина не сопровождалось осуждением моих товарищей, я бы почел неуместным ему возражать; но мне дорога Память добрых моих товарищей, усопших и потому безгласных; я исполнил лишь, как умел, долг совести и дружбы. А затем, когда настанет роковой час разлуки с видимым миром и наступит время предстать пред вечным судьей, от искреннего сердца желаю Д.И. Завалишину, как и самому себе, покинуть земную жизнь без скорби, с твердой надеждой на лучшую долю и с чувством любви и всепрощения.

Александр Филиппович Фролов

Москва, 12 февраля 1882 г.


Вы здесь » © НИКИТА КИРСАНОВ » «А было всё так…» » Воспоминания Александра Филипповича Фролова.