VII.

Но заглянем в жизнь той части семьи Натальи Дмитриевны, которая была оставлена ею на родине. Ещё перед отъездом в Сибирь ей пришлось позаботиться об участи детей, которых она сильно любила и в которых её материнское сердце с каждым днём открывало всё новые достоинства.

Дети были поручены сначала бабушке, М.П. Апухтиной; но это распоряжение скоро оказалось неудачным. До Натальи Дмитриевны всё чаще стали доноситься слухи о чрезмерном их баловстве, об укоренении в сиротах дикости, непослушания и упрямства. Легко представить, какое щекотливое и мучительное положение создавалось благодаря этим известиям; тревожиться за детей на расстоянии многих тысяч вёрст без малейшей возможности лично проверить и обсудить дело, воображать себе зло в преувеличенных размерах, в каких оно являлось болезненно-настроенной фантазии, и из деликатности не решаться без всяких оснований высказать свои опасения и без того убитой горем матери - вот какая горькая чаша присоединилась к прочим страданиям ещё молодой и нетерпеливой женщины.

Четыре года оставались дети под надзором бабушки; наконец, Наталья Дмитриевна решилась заявить откровенно, что её тревожит будущность детей и что ради их блага она решается поручить их воспитание деверю Ивану Александровичу. Нечего пояснять, что такое письмо крайне огорчило добрейшую Марью Павловну: она, которая только-что со спокойной душой сообщала в письмах утешительные известия об успехах мальчиков в учении и о том, что они здоровы и веселы и очень её любят, - вдруг должна была беспрекословно передать самые дорогие свои заботы другому, хорошо сознавая притом, что новый руководитель в самом деле сумеет гораздо лучше её заняться воспитанием своенравных мальчиков.

Но больше всего её поразило неожиданное недоверие: когда Наталья Дмитриевна осведомилась у неё, какую перемену она замечает в характере детей, то бедная старушка, ничего не подозревая, ответила: «Я тебе писала о Мише, что он теперь уже не так кроток нравом, как прежде», но она в этом находила и успокоительную сторону, так как внук её в то же время сильно развернулся и сделался гораздо живее и развязнее.

Между тем много было и других печалей у добрейшей Марьи Павловны: старческие недуги давно одолевали её и её мужа, с которым ей приходилось несколько лет жить врозь ради воспитания чужих детей, - не говоря уже о страшном несчастье дочери; теперь предстояло расстаться с последней отрадой в жизни. Но вот какое она находила себе утешение в горе:

«Безумно было бы идти против велений Божьих! Если б вы (супруги Фонвизины. - Н.К.) не были там, где теперь, то счастье нас всех было бы так полно, что страшно было бы: мы все в упоении забыли бы, может быть, и об имени Божьем. Но Ему угодно было определить иначе к общему благу: вам дать спасение души за ваши страдания, а меня, самонадеянную, усмирить и дать мне почувствовать, что я никогда не должна на земле наслаждаться никаким благом, но ожидать его в лучшем мире, и я ожидаю его с нетерпением».

Но всё-таки старушку мучила мысль, что никогда-то, может быть, не увидит она больше любимую дочь, что не угодила ей заботами о детях, что все жертвы были напрасны и надежды рушились. С прискорбием пришлось ей отказаться вначале даже от частых посещений дома Ивана Александровича, чтобы внуки легче могли привыкнуть к чужой семье. Скоро, конечно, это затруднение исчезло, но тогда, наблюдая внуков со стороны, Марья Павловна постепенно стала замечать в них ускользавшие от неё прежде недостатки.

Но ей всё хотелось бы смягчить грустные впечатления свои в письмах к дочери, да и собственное пристрастие побуждало рисовать положение дела в светлых красках, и, выставляя хорошие стороны детей, она настойчиво утверждала, что худые стороны с каждым днём исправляются под заботливым руководством Ивана Александровича.

Из мальчиков старший, Митя, обнаруживал блестящие способности: он был находчив, сообразителен, обладал выдающейся любознательностью, хорошей памятью и живым воображением. Всё это заставляло питать относительно его богатые надежды, и к тому же у него было доброе сердце. Но с другой стороны, в нём рано обнаружилось необыкновенное упорство и болезненное самолюбие. Надо было обладать немалым искусством, чтобы расположить его к себе, без чего нельзя было и думать о влиянии на мальчика.

Младший мальчик, Миша, не был так самолюбив, но много уступал брату в дарованиях и приводил в отчаяние непреодолимой ленью. Последствия показали, что и в доме дяди, при неусыпных его попечениях и сравнительно более твёрдом характере, дети выросли легкомысленными фатами и пустыми эгоистами.

Как ни заботился дядя о приискании им хороших руководителей, вроде гувернёра Метраля, заслужившего общее уважение и привязанность; как ни относился к ним разумно и ласково, ни в чём не отличая от собственного единственного сына Саши и стараясь обставить их воспитание наилучшим образом во всех отношениях, но ни добрый пример дяди, ни благоприятные воспитательные условия не принесли ожидаемых плодов.

Много было причин этого: важнее всего было то, что дети были лишены собственной семьи; они росли в чужом доме, должны были переходить от одного влияния к другому, что не могло обходиться без нравственной ломки; их принуждали насильно вести переписку с неизвестными родителями, которым приказывалось показывать притворную любовь.

Кроме того, мягкосердечный и добродушный дядя был слишком отдаляем от них вечными делами и заботами, и все их детские впечатления и чувства оставались неразделёнными и неизвестными старшим. У них было мало привязанности к окружающим взрослым, и отсюда развилась в них в необыкновенной степени скрытность и с другой стороны сильная взаимная привязанность. Все три мальчика очень любили друг друга и редко ссорились, но зато ко всем остальным были глубоко равнодушны.

Нравственное влияние дяди (и отца) было потом очень незначительно... С самого поступления племянников в дом к нему, Иван Александрович не переставал доставлять им возможные удовольствия, отчасти жалея их и стараясь чем-нибудь скрасить их сиротскую долю, отчасти по природной доброте характера. Насколько позволяло время, он неусыпно следил за всем, что касалось их учения и здоровья, но все эти заботы носили у него какой-то служебный, деловой характер, и даже сообщения о племянниках их родителям выходили у него похожими на какой-то доклад или отчёт, хотя совершенно с такой же деловой заботливостью Иван Александрович относился всегда и к своему единственному сыну.

В письме говориться, например, о пересылке денег, о продаже хлеба, и т. п., а далее: «Мы все здесь, слава Богу, здоровы; Митя и Миша теперь катаются на санях, а Саша на горе также катается», и потом снова: «Поручение ваше исполнил». Очевидно, Иван Александрович был настолько поглощён всякими хозяйственными и должностными делами (некоторое время он был, между прочим, членом московского попечительного о тюрьмах комитета), хлопотами по присутственным местам, разъездами по разбросанным в разных губерниях своим и братниным имениям, делами в опекунском совете и многими другими, что внимание его было постоянно чем-нибудь развлечено, и семьи вокруг детей не было. Таким образом, они перешли из одной неблагоприятной обстановки в другую, и ни любовь, ни добросовестность близких людей не послужили им на пользу.

Смутно чувствовалось это по разным зловещим признакам чуткому сердцу Натальи Дмитриевны, но никаких мер к исправлению дела принять было невозможно. Иногда Наталья Дмитриевна даже напрасно и невпопад беспокоилась о детях, и её мнительность рисовала ей ужасы там, где их вовсе не было, особенно когда нервный страх заставлял её читать в письмах между строк. Однажды бабушка мимоходом заметила что-то о задумчивости своего любимца Миши, и Наталье Дмитриевне показалось, что он постоянно грустит и тоскует, и что это сокрушает его здоровье...

Несчастливы были дети и в своих наставниках. Не знаем, насколько был полезен им гувернёр m-r  Метраль, но судя по похвалам, расточаемым ему в письмах, и по той горячей привязанности, которую он, единственный из взрослых, умел внушить им, он был из числа их лучших руководителей. Но вскоре у него произошла недолговременная и ничем не кончившаяся любовная история, которая отвлекла его от педагогических забот: он предложил руку и сердце свояченице Ивана Александровича, Екатерине Фёдоровне Пущиной, но, получив от неё согласие, не мог добиться какого-то официального разрешения свыше и уже не захотел остаться в доме.

Пока дело тянулось и была ещё надежда на благополучный исход, Иван Александрович, желая удержать при детях хорошего гувернёра, в его отсутствие, насколько ему позволяло время и подготовка, старался заменить его сам; но уже систематического надзора не было, дети часто предоставлялись себе, отпускались в деревню и проч., и всё это делалось по необходимости, потому что «учителей рекомендуют много, но всё не Метраль».

Наконец найден был новый гувернёр, «знавший по-немецки, по-французски, по-латыни, по-гречески, по-еврейски и математику, и наружности порядочной, но всё не Метраль». Но и он недолго остался: к великому огорчению Ивана Александровича, он вдруг заявил, что решил ехать на родину, а на своё место рекомендовал приятеля, которого несколько месяцев ждали со дня на день, как вдруг был получен ответ, что он ехать не может.

И все эти неурядицы происходили как раз тогда, когда надо было бороться с ясно обозначившимися нежелательными наклонностями детей, так что Иван Александрович с отчаянием признавался их родителям, что, «может быть, придёт время, которое раскроет в Мите глубоко зарытые чувства привязанности к ближним и самоотвержения; но теперь - не хочу обманывать вас - состояние его меня сокрушает».

Самое щекотливое затруднение представляла для детей, между прочим, необходимость вести переписку с родителями; легко понять, что добровольных побуждений к ней у них и быть не могло, а приневоливание поселяло только отвращение. Прежде они интересовались отсутствующими родителями, много о них расспрашивали и задумывались, как могут только задумываться дети, просили снять им портреты со стены и целовали их; но холод жизни рано пахнул на сирот и скоро от этих естественных проявлений детской нежности не осталось и следа.

О том, как поступать в щекотливом деле корреспонденции, мнения родных разделились; Иван Александрович горевал и откровенно жаловался родителям: «... не думаю, чтобы Митенька стал писать без напоминания; по крайней мере до сих пор ни слова не говорил об этом, а письмо ваше у него положено в ящичке». Марья Павловна горячо доказывала, что следует просто принуждать.

IX.

Среди тоскливого прозябания в Сибири яркий просвет для декабристов заключался в их напряжённых надеждах на облегчение участи. Родственники некоторых из них нередко предпринимали, а ещё чаще собирались предпринимать ходатайства за дорогих узников перед императорской властью, и всякая поездка в Петербург Ивана Александровича или кого-нибудь из родных Нарышкиных или Трубецких оживляла всех их надеждой.

Нередко поэтому можно встретить в переписке такого рода вопросы, как в одном письме Е.П. Нарышкиной к Наталье Дмитриевне: «Je suis fort interessee a savoir quel a ete le resultat dy voyage de Petersburg, que monsieur votre beau-frere a effectue le printemps?» Но надежды не сбывались. В другой раз та же Нарышкина писала: «Nous dision avec Michel, qu'il parait que la Providence dispose de nous de maniere a nous rappeler sans cesse que notre patrie ne doit pas etre de ce monde, qu'il ne nous faut tenir a rien ici bas, et que nous devions, nous autres plus, que personne, vivre comme des voyageurs sur cette terre».

Наталья Дмитриевна не была настолько сдержана. Однажды, когда дело о переводе затянулось и никаких известий долго не было, её пылкая натура не выдержала: она отдалась бурному порыву и написала какое-то вызывающее письмо, в котором отчаянно затрагивала местное начальство. Когда известие об её выходке пришло в Москву, то все родные были поражены, а мать приходила в отчаяние не только за её судьбу, но и потому, что увидела опрокинутыми свои заботы воспитать в дочери хорошую верноподданную и истинную христианку. К счастью для Натальи Дмитриевны, её вспышка сошла благополучно.

Марья Павловна была вне себя от огорчения, которое так изливала в одном из писем: «Что делать! Иван Александрович что-то до сих пор не имеет никакого утешительного ответа на будущее успокоение наших друзей. А более всего мне прискорбно, что Наташа своими неумеренными и безрассудными письмами много вредит себе, мужу и всем нам, и, верно, причиною, что не принимают в уважение и мою просьбу и всё, что писала о них... Я, право, не знаю, откуда взялась у неё такая дерзость: кажется, мы воспитывали её в скромности, приличной всякой женщине. Откуда почерпнула она такую вредную самонадеянность, что пишет так неприятно о начальстве!.. Кто знает, не читает ли её письма сам государь, так как они идут в его канцелярию! Что подумает он о том, что она пишет»...

Обо всём ходе дела мы можем извлечь некоторые данные из переписки. Хлопоты о смягчении кары велись преимущественно через Ивана Александровича Фонвизина. Когда по окончании срока каторжных работ ожидалось назначение на поселение в каком-нибудь городе в Сибири, то Наталья Дмитриевна страшно заволновалась: ей хотелось быть ближе к родным и к тем из ссыльных, с которыми она особенно сдружилась, но больше к Трубецким. Кроме того её слабое здоровье требовало благоприятных климатических условий.

Между тем назначение зависело от иркутского начальства, которое, сортируя бывших каторжников по своему усмотрению, не могло знать об их желаниях и руководствовалось собственными соображениями. Иркутское начальство назначило Фонвизиным Нерчинск, что шло совершенно вразрез со всеми желаниями и надеждами Натальи Дмитриевны. Как всегда бывает в подобных случаях, при крайней степени досады, растревоженное воображение услужливо начинало рисовать на этом безотрадном фоне самые мрачные узоры; начались совещания и толки, которые окончательно отравляли спокойствие.

«25 декабря, - писала Наталья Дмитриевна, - узнали мы о перемене нашего положения: мы будем поселены в Забайкальском краю и если, как говорят, в Нерчинске, то это ещё 1,200 вёрст далее Петровского и надо будет проезжать через Читу. Вы видите, маменька, что мы не только не выиграли ничего, но ещё некоторым образом хуже стало, чем здесь было. Вы, может быть, не поверите, что мы должны быть поселены в этом краю, но нас велено доставить удинскому начальству, как то всегда делают с назначенными на поселение за Байкалом, а прочих доставляют в Иркутск. Да и письма наши были задержаны (думаю для того, чтобы удинское начальство обращалось с нами по строже)».

Из следующих строк письма Натальи Дмитриевны видно, что её смущало даже вычитанное в известном в своё время романе Калашникова «Дочь купца Жолобова» замечание, что даже сибиряков лишь за наказание посылают в Нерчинск. Ко всем этим неприятностям присоединились слухи, будто в Забайкальском крае живут одни варнаки и разбойники и что медицинской помощи там уже вовсе нет.

Иркутский губернатор Цейдлер, узнав об этих жалобах, счёл своим долгом успокоить Марью Павловну любезным письмом, доказывая, что в Нерчинске есть врачи и что там всё можно достать, а относительно разбойников он прибавил: «ужасы, описываемые в письме к вам, доказывают только болезненное состояние Натальи Дмитриевны: край Забайкальский спокойный и злодейств, описываемых ею, никогда не бывает».

Но родители Натальи Дмитриевны рассуждали об этом иначе: «... кто велит какому бы то ни было начальству сознаться, что в их губернии разбои или прочие бесчинства, а Цейдлер ужасно защищает Нерчинск, его жителей и окрестности; ему хорошо в Иркутске и спокойно, а каково тем, которые должны жить без отрады, без помощи, на краю мира!.. В Кострому ожидают государя: может быть, в добрую минуту и можно будет сделать нам ещё какой-нибудь шаг за наших бедных друзей. Дмитрий Акимович, если будет царь в Костроме, поедет туда непременно». Решено было написать просьбы государю и шефу жандармов Бенкендорфу за подписью: «несчастные отец и мать».

Но в этих письмах, разумеется, нельзя было выразить желание в более положительной форме и указать хотя приблизительно желаемое место поселения. За отправкой писем последовало, конечно, новое томительное ожидание. Неловко было, между прочим, и то, что приходилось просить и Цейдлера оставить дочь и зятя на время в Петровском заводе под предлогом мнимой, а, может быть, и действительной болезни Натальи Дмитриевны. Марья Павловна успокаивала дочь, убеждая, что «смирением и кротостью везде всё можно приобрести скорее, чем нетерпением», и утешала её, что она просила в письме государя о помещении их в более умеренном климате.

Наконец, пришло назначение о переводе Фонвизиных в Енисейск.

XI.

Итак, Фонвизины были водворены в Енисейске; но самый полный успех усердного ходатайства, конечно, мог лишь в очень незначительной степени ублаготворить страдальческую семью, которая не могла не найти несравненно более широких надежд и желаний. Само собой разумеется, что, хлопоча о переводе в Енисейск, Фонвизины бились пока только из-за того, чтобы выбрать из двух или нескольких зол по возможности меньшее, но сам Енисейск был ни мало не привлекателен и неустранимое зло не могло служить заменой недостающего положительного блага. Поэтому, тотчас же после того, как прежние беспокойства были устранены, их место заступило нетерпеливое желание улучшить судьбу более существенным образом.

В отдалённом будущем стала уже мелькать соблазнительная перспектива соединения всех близких на родине, и самая радость удачи от осуществления цели предыдущего ходатайства, неизбежно сливалась с болью в сердце при одном воспоминании об общей заветной мечте, к которой сводились главные интересы существования всех тех людей, о коих здесь идёт речь.

Как все дороги ведут в Рим, так и все помыслы их, на что бы ни были обращены, в конце концов непременно сосредотачивались на этом главном фокусе. Таким образом только что было получено извещение о переводе Фонвизиных в Енисейск, как мы уже читаем в письме Марьи Павловны: «Я надеюсь на милосердие божие и на благодеяние доброго нашего государя, который, конечно, не оставит без внимания последнее посланное прошение двух престарелых родителей и исполнит наше желание видеть вас или на родине, или же, если сие невозможно покажется, то перемещённых в другом месте». Главная надежда возлагалась на заслуги Дмитрия Акимовича, как бывшего предводителя дворянства и человека лично известного государю, а затем и на умеренный характер самих просьб.

Пока Фонвизины оставались в Енисейске, старики волновались за них, соображая, что «всякий другой город ближе к России и лучше, чем пустой, холодный и мрачный Енисейск», и они испрашивали разрешение о переводе в Красноярск, чтобы Наталья Дмитриевна могла пользоваться в губернском городе врачебной помощью, особенно во время родов. Ходатайство увенчалось новым успехом, но сперва в присланной бумаге не было ничего упомянуто о переводе Михаила Александровича и выходило, что разрешён был не перевод, а только поездка одной Натальи Дмитриевны для определённой цели, хотя при этом упускалось из виду весьма существенное обстоятельство, - что в чужом городе и в критическое время ей безусловно невозможно было обойтись без присутствия и попечений единственного близкого ей в целом краю человека.

Когда недоразумение было разъяснено и Михаил Александрович получил перевод в Красноярск, то и это было незначительным улучшением дела, и не только Наталья Дмитриевна, но и мать её были готовы завидовать Нарышкиной, поселившейся в Кургане и в короткое время поправившей там здоровье. Марья Павловна, вследствие внезапно начавшейся болезни глаз, сильно боялась потерять зрение и никогда не увидеть больше дочери, что впоследствии и оправдалось.

С другой стороны, Наталья Дмитриевна доходила до крайней степени отчаяния и окончательно теряла твёрдость духа. Несчастья, угнетавшие её со всех сторон, страшно отразились на ней. Когда однажды заболел её муж, ей вдруг представилось, что всё погибло навеки, и ею снова овладела мысль о монастыре, и она хотела постричься именно в Сибири. Вероятно ей было бы тяжело оставить на чужбине прах мужа, подобно тому, как в другое время она убивалась, что малютка её схоронен вдали от родных могил.

Само собой разумеется, что это отчаянное состояние её души нашло себе отзыв в сердце родителей, которые, ободряя её, старались действовать на религиозное чувство, упрекая её в малодушии, в недостатке истинной веры и вместе с тем, с ещё большим нетерпением ожидали вестей из Петербурга, но на новое ходатайство опять долго не получался ответ.

«Да подаст вам Господь свою помощь и покров, - писала дочери в утешение Марья Павловна: - ты пишешь, что нет ответа ни на моё, ни на твоё письмо к Бенкендорфу, но я полагаю, что он сам в отсутствии. Письма, кажется, не менее того дошли по назначению, ибо вам назначено было поселение за Байкалом, а ныне по сю сторону Байкала, и я думаю, что теперь не должно ещё писать в Петербург, ибо это выйдет лишь одна докучливость. Климат, где вы будете жить, гораздо умереннее забайкальского. Через несколько времени мы хотим просить государя о позволении съездить к вам, и буде ему угодно будет сие позволить, то с великою радостью полечу к вам».

Относительно содержания просьбы Марья Павловна рассуждала так: «Никто как государь: ему всё возможно. Что же ты говоришь ещё, что мы просили государя о несбыточном, т. е. возвращении вас на родину, то я не вижу, чтобы это была вещь невозможная: одно слово царское - и вы здесь! О, что бы это было за блаженство!»

Но несмотря на всё это, Марья Павловна иногда не в силах была сдерживать печаль и тогда у неё вырывались такие жалобы на судьбу: «будущность наша так туманна, что не видно и признаков зари покоя счастья», и тогда уже Наталье Дмитриевне приходилось меняться с нею ролями и повторять ей те же слова утешения, которые она сама столько раз от неё слыхала.

Итак всё существование обоих, да и бесчисленного множества других людей, находившихся в том же положении, носило на себе одни и те же черты: неопределённая длительность, беспрерывное томление, устремление всех мыслей к одной желанной мечте, с весьма слабой надеждой на её осуществление, но при всём том с надеждой, упорной, постоянно борющейся с сомнением и тоской - вот тот ад, среди которого от людей ускользала настоящая жизнь, уступая место напряжённому ожиданию перемене или тяжёлым воспоминаниям о прошлом.

Так, при виде изображения Петровского острога, Марья Павловна, несмотря на сильнейшее отвращение к одному его названию, находила особое мучительное наслаждение смотреть на него, не отрывая глаз. Наталье Дмитриевне она писала так: «Вид Петровского для тебя живая книга и приятных и горестных воспоминаний, да и вся-то наша жизнь в них проходит и исчезает».

XIII.

Переезд Ивана Александровича с детьми в Москву состоялся в 1837 г., а в следующем году Михаил Александрович был переселён в Тобольск. Произошло это таким образом: когда Наследник объезжал Россию в сопровождении Жуковского, никогда не угасавшие надежды декабристов на смягчение кары оживились с особенной силой. Заботливый Иван Александрович немедленно обратился с просьбами к военному министру Чернышёву, к графу Бенкендорфу и непосредственно к самому Наследнику. С такой же просьбой отнеслись к Наследнику и родители Натальи Дмитриевны.

Кроме других соображений надежду сильно возбуждали милости другим ссыльным; так Е.П. Нарышкина, по словам Ивана Александровича, «оставя мужа в Казани, отправилась в Петербургскую губернию и в Москву не заезжала; виделась с матушкой своей в Нарве или по близости. В Санктпетербурге также не была; оттуда должна была отправиться к мужу, но только не через Москву».

Просьбы Фонвизиных также имели успех и Иван Александрович в конце года был извещён о благоприятном ответе. Но мы уже знаем, что переезды из города в город в той же Сибири мало удовлетворяли Фонвизиных; мы ясно видим это ещё раз из утешений Марьи Павловны: «Насчёт перемещения в Тобольск я согласна, что лучше бы точно брат сделал, если бы списался с вами и не трогались бы вы из Красноярска, но Иван Александрович принял это предложение без вашего ведома, имея в виду, что вы будете ближе к России, и возможность приехать к вам с детьми повидаться в Тобольск с позволения государя».

Впрочем и перевод на Кавказ, разрешённый многим декабристам для облегчения их участи, также казался не особенно заманчивым Наталье Дмитриевне. В Тобольске же её пугал особенно климат, так что и радость приближения к родине на целые две тысячи вёрст сильно омрачалась этим новым неудобством. При всяком новом перемещении вопрос о климате являлся одним из самых животрепещущих, вследствие чего об этом заранее старательно собирались данные.

Услышав неприятные вести о Тобольске, Фонвизины уже и не торопились туда, жалея оставляемых в Красноярске друзей и даже любимые предметы, например, цветник при доме. Относительно друзей Марья Павловна справедливо успокаивала их, что, где бы они не жили, у них всегда были и будут хорошие друзья, так что и в новом городе в них недостатка ожидать нельзя.

Понятно однако, что для людей, горячо привязывающихся и, в свою очередь, способных внушить к себе привязанность, дружеские связи имеют глубокое значение, так что, покидая каждый город, Фонвизины не могли не испытывать тяжёлых нравственных мук. Естественно также, что даже цветник для страстных любителей и притом людей, лишённых в жизни всякой иной отрады, мог быть дорог и возбуждал в них искренние сожаления. Его она сравнивала с оставленным «без призору» милым ребёнком. Горе это, как бы оно ни показалось ничтожным и смешным счастливцам мира, нашло сочувственный отголосок и в любящем сердце матери, в которой оно пробудило невесёлые мысли, напомнив ей слова заунывной народной песни:

Останется зелёный сад без меня,
Завянут все цветочки в саду.

«Да, мой друг, - соглашалась Марья Павловна, - точно грустно отставать и не по охоте от привычных своих занятий! Но такова жизнь человеческая: на всяком шагу лишения, да и томительная неизвестность: удостоимся ли там чего-нибудь ещё?» Бедная старушка, говоря это, и не предчувствовала ещё, что вскоре у неё отнимутся и последние радости жизни, вместо которых останутся одни несбыточные надежды. Болезни её усиливались с каждым годом; зрение слабело; ноги отказывались служить. Но самым тяжёлым ударом была смерть мужа.

Мы не можем судить, насколько в её сожалении о нём были справедливы уверения, что он был всеми любим и уважаем в уезде, что по окончании его предводительства к нему иногда наивно обращались недовольные его преемником и добивавшиеся видеть «старого производителя», что он был душой общества и соседей дворян. Но если в этих похвалах покойному и была, быть может, доля пристрастного преувеличения, то во всяком случае нельзя сомневаться в силе и глубине личной привязанности к нему вдовы, которая, лишившись его, вместе с тем теряла навсегда надежду на исполнение своей лучшей мечты - соединения под одной кровлей всей семьи и наступления после многих лет горькой разлуки - того радостного дня, который был бы вознаграждением за десятки лет страданий.

Приходилось расставаться с дорогой мечтой, но невольно та же дума постоянно напоминала о новом непоправимом горе и тяжкая скорбь овладевала несчастной при воспоминании о том, какое великое удовольствие испытывала она с ним, с этим покойным мужем, когда они вместе с замирающим от волнения сердцем читали письма из Сибири, из этой страны, неожиданно ставшей для них родной и возбуждавшей одновременно любовь и отвращение.

«Ты пишешь, - читаем в одном письме Марьи Павловны к дочери, - что ходила гулять и видела монумент, который строится Ермаку Тимофеевичу. Но кто мог знать, что это место будет местом горести безотрадной; открывая его, он того и не воображал».

Убитой горем женщине отчасти стало изменять былое благодушие, и она стала всё чаще поговаривать уже не о соединении со своими «дорогими друзьями», а о вечном соединении с умершим мужем, хотя, конечно, сила многолетней заветной мечты сохраняла над ней свою власть, так что однажды они сильно волновалась даже от ложного известия, от блеснувшей на миг надежды.

«Наденька Минина, - сообщала она, - пишет мне, что у них прошёл слух, будто ты едешь на родину. Я, не сообразя совсем этой несбыточности внезапно так обрадовалась нелепому известию, что у меня дух захватило от радости, и я долго не могла отдохнуть. Вот, мой друг, даже и мнимая радость непривычна моему сердцу, и еслиб случилось нечаянное для меня блаженство возвращения вашего на родину, то и тогда с некоторою предосторожностью надобно мне об этом сказать, а то не ручаюсь, чтобы могла вынести это счастье».

Напротив, если это возвращение почему-нибудь не состоялось бы, то снова пугала грозным призраком безотрадная перспектива: «Кто знает, если вас здесь не будет - может быть, после нас Отрада продастся, и кто ж нас тогда помянет и чья слеза капнет на наши одинокие могилы»...