*  *  *

Ее дорога в Сибирь мало отличалась от той, что выпала на долю предшественницам. Разве что ехала она помедленнее - и усталость ее легче брала, она была старше значительно, чем Волконская или Нарышкина, да и лошади мчались не так ходко - ходкость эта дорого стоила. Встречали ее местные чиновники по большей части приветливо, она даже пыталась сообщить об этом в письме домой, но... получила замечание. На красноярского губернатора Степанова и без того уже летели в Петербург доносы, что-де благоволит он к сиятельным каторжникам и женам их, что пописывает сочинения всяческие, кто его знает, не противу ли?.. А тут жена государственного преступника расхваливает его в письме, которое не минует рук Бенкендорфа.

Поэтому он обращается к Юшневской, «прося... покорнейше заставить свое признательное, благородное сердце не упоминать моего имени ни в какой переписке».

У самого въезда в Петровский Завод Мария Казимировна догнала группу каторжников, завершающих переход из Читы.

«Ты знаешь мои средства, - пишет Мария Казимировна Семену Юшневскому уже из Петровска, - с какими я выехала из Москвы. Сюда приехав, я имела непредвиденные издержки. Алексей Петрович с другими своими товарищами переведен в Петровский Завод из Читы. Дорога сия продолжалась полтора месяца, и я должна была издерживать лишнее, имея людей с собой, которые от наводнения были раскиданы. Я спешила к мужу и пробиралась на лодке, чтобы скорей его увидеть, а человек мой жил долго, покуда ему была возможность приехать, на почтовой станции.

Сюды приехав, хотя мне и дозволено жить вместе с моим мужем в его заточении, но невозможно не иметь квартиры, в которой живут мои люди, готовят нам есть и белье стирают. Я потому все подробности тебе говорю, чтобы ты видел, что мы не желаем (ничего? - М.С.) кроме необходимого. Для сего-то мы нанимали избушку, за которую в месяц платили 25 р. с. Расчев, что лучше купить избу, чем платить дорого за наем, мы решились, и я заплатила за избу мою 800 р. с, заняв деньги, но надо издержать непременно еще, по крайней мере, 400, чтобы возможно было жить в ней; посему ты можешь судить, как здесь дорого завести хозяйство».

Письма Марии Казимировны из Петровска полны заботой о дочери Сонюшке, просьбами о присылке табака, о том, что было бы хорошо сшить Алексею Петровичу одежду - обносился он и нет перемены, о постоянных бессонницах, о том, что муж ее с трудом привыкает к местному тяжелому климату. И еще просьбы: отправлять письма в какие-нибудь определенные дни месяца, чтобы и приходили они тоже в строгий срок - невыносимо тоскливо ждать каждую почту весточки и не получать ее порой по пять-шесть месяцев.

«Я по утрам до обеда обыкновенно бываю всегда дома, потом иду в каземат, там и ночую, а когда бываю больною, что не в состоянии ходить, то несколько времени остаюсь дома, и мужу моему позволяют быть со мною. Но как только мне лучше, опять отправляется в каземат. Я теряю пропасть времени в переходах и не могу заняться работою серьезною, которая доставила бы мне удовольствие».

Жизнь в тюрьме требовала от каждого заняться каким-либо делом для души. Юшневский, высокоодаренный музыкально, играет в тюремном квартете, но более всего любит разбирать новые сочинения старых и сложных современных композиторов. Он садится за инструмент, едва прибывает посылка с нотами или можно на большой срок взять что-нибудь у Волконских - Алексей Петрович не выносил поверхностной игры и спешки, он пытался извлечь из нотного листа всю зашифрованную в нем глубину, точно сам композитор, а не он, трогает клавиши, извлекая звуки не из инструмента, из души. Мария Казимировна занялась вышивкой - выписывала узоры, снимала их у Трубецкой, выявившей большое дарование в сем предмете, придумывала рисунки вышивок сама.

Так текли беспокойные дни, скрашиваемые малыми радостями.

«Зимой один мой знакомый, - пишет Мария Казимировна деверю, - прислал мне лимон. Ты удивишься, когда скажу тебе, что я ему так обрадовалась, что чуть не заплакала. В минуту перенеслась я в те места, где я была счастливейшей женщиной, в кругу моего дорогого семейства. Столько приятных воспоминаний представилось в моем воображении. Возволновалось сердце, и грусть неистребимая овладела мною!..

Я только тогда и бываю спокойна и счастлива, когда получу от вас приятные письма. Брат твой, как ты его знаешь, кажется гораздо спокойнее и тихо, без ропота повинуется судьбе. Никогда я еще не слышала, чтобы он желал спокойно проводить время где-либо в деревне с вами, друзья мои. Я же поминутно говорю о том, что хотела бы умереть при вас, хотела бы слышать вас, видеть и быть опять счастливейшею, как была!

Брат твой говорит: «Мне хорошо; ты со мной, и слава богу; для Сони же и брата я слишком серьезный, и они бы скучали со мною». Впрочем, душа моя, что бы мы ни говорили друг другу и как бы ни старались себя утешить и успокоить, нельзя избегнуть, чтобы не быть в беспрестанном волнении. Наше положение слишком нехорошо, и потому нельзя быть нисколько счастливее, как мы есть, разве можно будет привыкнуть более со временем к своему положению».

«Мне хорошо» - надпись на могиле Юшневского.

Впрочем, одна большая радость все же посетила их в Петровском Заводе.

«Супруги, - вспоминает Розен, - жили в петровской тюрьме, в стесненном положении, оттого что имение Юшневского было под запрещением; даже наследник его, родной брат, не мог оным распоряжаться, пока не кончилась ревизия интендантским делам 2-й армии. Это дело, долго тянувшееся, огорчало Юшневского в тюрьме потому, что если бы комиссия при ревизии обвинила его в чем-нибудь, то он был бы лишен возможности оправдаться.

Можно себе представить радость и восторг старца, когда по прошествии 8 лет прислали ему копию с донесения комиссии высшему начальству, в коей было сказано, что бывший генерал-интендант 2-й армии, А.П. Юшневский, не только не причинил ущерба казне, но, напротив того, благоразумными и своевременными мерами доставил казне значительные выгоды. Такое донесение делает честь не только почтенному товарищу, но и председателю названной комиссии, генералу Николаю Николаевичу Муравьеву, правдивому и честному, впоследствии заслужившему народное название Карский».

Однажды - это было в мае 1842 года - иркутский купец Белоголовый велел сыновьям своим Николаю и Андрею никуда не выходить после обеда, ибо им предстоит поездка. Андрею было десять, Николаю восемь, и любопытство, естественно, разобрало их отчаянно. Но отец был суров, и спрашивать ни о маршруте, ни о цели поездки не разрешалось. Одетые как на праздник, умытые, причесанные, уселись они на долгушу - длинные дрожки без рессор - и по довольно тряской дороге, что вилась вдоль Ангары, отправились в сторону Байкала.

Вскоре, однако, свернули они с тракта на пыльный проселок, вдоль которого на взлобках лиловел багульник, протарахтели по маленькому деревянному мостку, въехали в деревню Малую Разводную и остановились во дворе небольшого одноэтажного дома, который был странно повернут к улице тылом, а парадным фасадом к Ангаре.

Это был дом Юшневских. Белоголовый знал здесь всех, ибо во время частых своих поездок в Москву и в Нижний, а то и в Петербург служил секретным почтальоном декабристам, доставляя их родным бесцензурные письма, а обратно доставлял и посылки и деньги.

«У Юшневских, - вспоминает Николай Белоголовый, - мы пробыли недолго... Сначала Юшневский повел нас в соседний дом, двор которого прилегал к двору Юшневского и был отделен частоколом, в котором была прорезана калитка. Здесь в небольшом доме с мезонином, стоявшем также среди двора, проживал другой декабрист - Артамон Захарович Муравьев. Это был чрезвычайно тучный и необыкновенно веселый и добродушный человек.

Кроме ласковости и веселых шуток он нас расположил к себе, помню, еще и оригинальным угощеньем; сидя по-турецки с сложенными ногами на широком диване, он нам скомандовал: «Ну, теперь, дети, марш вот к этому письменному столу, станьте рядом против правого ящика; теперь закройте глаза, откройте ящик, запускайте в него руки и тащите, что вам попадется». Мы исполняли команду в точности, по мере того, как она производилась, и объемистый ящик оказался доверху наполненным конфетами...

На этом же дворе у ворот стояла еще небольшая крестьянская изба с окнами, выходившими на деревенскую улицу; и в ней помещались декабристы - два брата Борисовы».

Вскоре купец привез сыновей своих еще раз в Разводную, остановил коней у дома Юшневских и сказал:

- Здесь вы будете жить и учиться уму-разуму.

«Как ни резок был для нас переход из теплого родного гнезда, от шума большой семьи и городской жизни - в тихий деревенский домик пожилой четы, однако мы с ним как-то скоро освоились и не очень скучали. Вероятно, этому способствовал прежде всего сам Юшневский, который так умело и тепло взялся за нашу дрессировку, что мы не только сразу ему подчинились, но и привязались к нему со всею горячностью нашего возраста. К сожалению, я был слишком ребенок тогда, чтобы теперь с возможными подробностями обрисовать выдающуюся личность Юшневского, склад его жизни и отношение его к окружающей обстановке...

В небольшом своем домике, состоявшем из 4 и самое большее из 5 комнат, Юшневские отвели для нас одну, выходившую окнами во двор: она нам служила и спальнею и учебною. Алексею Петровичу было тогда за 50 лет; это был человек среднего роста, довольно коренастый, с большими серыми навыкате и вечно серьезными глазами; бороды и усов он не носил и причесывался очень оригинально, зачесывая виски взад и вверх, что еще более увеличивало его и без того большой лоб.

Ровность его характера была изумительная; всегда серьезный, он даже шутил не улыбаясь, и тем не менее в обращении его с нами мы постоянно чувствовали, хоть он нас никогда не ласкал, его любовное отношение к нам и добродушие. На уроках он был всегда терпелив, никогда не поднимал своего голоса...

Жена Юшневского, Марья Казимировна, была миловидная, толстенькая старушка небольшого роста; в образование наше она не вмешивалась, но мы ее не особенно любили, потому что она строго заботилась о наших манерах и легко раздражалась всякими нашими промахами. Она была полька и ревностная католичка, и самыми частыми ее посетителями были два ксендза, не раз в неделю приходившие пешком из Иркутска.

Уже будучи взрослым, я узнал от декабристов, что Марья Казимировна была замужем в Киеве за каким-то помещиком, от которого имела детей (одну дочь - Софью. - М.С), потом увлеклась Юшневским и после формального развода вышла за него замуж и покорно разделила с ним его тяжелую участь в Сибири. Во время нашего прожития в Малой Разводной приезжала навестить ее из России и осталась на несколько лет в Иркутске ее дочь с мужем, по фамилии Рейхель, очень недурным портретистом, и с целой кучей детей.

Юшневский, кроме того, был хороший музыкант и слыл чуть ли не лучшим учителем для фортепиано в Иркутске, но искусство это в нашей глухой провинции в те времена не пользовалось большим распространением и не могло прокормить учителя».

...В Разводной Юшневские поселились не сразу, сначала это была деревушка Куда, где ютились они поблизости от Камчатника - так декабристы называли дачу Волконских и Поджио, затем - чуть поближе к Иркутску - Жилкино, где Юшневский отметил свое пятидесятипятилетие, «...мои 55 лет... считая с 12 марта 1786 г. Число истинно счастливых, никаким горем не помраченных дней было так невелико, что если принять к зачету последние 15 лет, то судьба останется у нас в долгу неоплатном...»

Все это время жили они как на привале, ибо ожидали разрешения поселиться в Иркутске, но благосклонности такой не последовало, им назначена была для проживания деревня Малая Разводная. Денег на покупку избы недоставало, тогда их приютил во флигеле своего дома Артамон Захарович Муравьев.

«...у нас местоположение чудесное, - пишет Мария Казимировна Семену Петровичу Юшневскому. - На берегу реки Ангары поставлен дом... Все, что плывет за Байкал и оттуда, - мимо наших окон. По другую сторону дома большая дорога видна. Пашни и лес окружают нас. За рекой - горы, покрытые кедрами, сосной и елками. На реке - острова, покрытые деревьями, цветами. Туда многие ездят гулять. Народу всякого плывет туда кучами, одни за рыбой, другие собирают ягоды, иные косят, иные гулять целыми семействами.

Бывают дни, в которые целый день сижу на крылечке и любуюсь на всех плывущих по быстрой нашей реке. Еще один месяц, и надо будет запереться на всю зиму. Начнутся туманы, холод, сырость, и за удовольствие четырех летних месяцев надо прожить 8 взаперти (из этих 4, - добавляет к письму жены Алексей Петрович, - не насчитаешь одного истинно летнего). Как часто вспоминаем мы телескоп, который остался у тебя.

Когда поют на островах, гуляют, хотелось бы на них посмотреть, да не во что, только видишь вдали разных цветов платья, шляпки; тут же и мужички работают, поют и на стружке, самой маленькой лодке, переплывают к нам и на другую сторону реки. Меня очень забавляет, что почти всегда бабы или девицы одним веслом управляют стружком и пребыстро несутся по реке».

Дом, в котором у Юшневских жили дети Белоголового, был уже их собственным - его поставил один из иркутских купцов, видимо, Кузнецов, который был знаком с Юшневским, благоволил к декабристам и не раз, наживая неприятности и попреки от властей, доставлял то Никите Муравьеву и Волконским в Урик, то Трубецким, до Урика жившим в Оёке, целые обозы продовольствия и деньги и письма от родных.

Дом стоил три тысячи, и этот долг нужно было со временем сквитать, что тяжелым камнем лежало на душе у Юшневских, и все же теперь злая зима, морозы сорокаградусные, метели, заволакивающие белый свет, были не страшны. «Теперь мы в собственном нашем уголке. Дай бог пожить в добром здоровье, не для того, чтобы хотелось жить, а из любопытства: не будет ли нам когда-нибудь лучше».

Двор первое время был не огорожен, и Мария Казимировна боялась каждого шороха - дом-то стоял на тракте, а это в Сибири кое-что значило. В письмах к Семену Юшневскому она описывает свои страхи, случай, когда некий человек пытался украсть у них дрова.

Алексей Петрович пишет реже, и в письмах его - сжатые, но выразительные характеристики модных в то время молодых композиторов, за чрезвычайной сложностью музыки которых, по его мнению, порой нет души, меткие краткие рассуждения о книгах: «...вокруг нас такое однообразие, все дни так ничем не отличаются один от другого, что мы забыли бы измерение времени, если бы переписка не заставляла справляться с календарем. Если вечность что-нибудь в этом роде, то надо быть существом бесплотным, чтобы не соскучиться.

Прежде, когда мы были вместе, было что почитать: книжный запас был общим достоянием, а теперь редко что-либо попадается. Нет даже «Библиотеки для чтения» или «Наблюдателя», а для меня, особенно в нынешнем положении, жить значит читать, - лишь бы только не произведения фантазии, а что-нибудь дельное. Однако ж за последнее время, за неимением иного чтения, я прочитал на немецком несколько романов Шпиндлера и Тромлица: оно годится, чтобы не забыть языка...

От неимения нот, или от неспокойствия мыслей, или, наконец, от возраста я стал как будто равнодушен к музыке, которая прежде составляла лучшее из моих наслаждений. Однако ж, чтобы не выйти из удара, я играю одни гаммы и пальцеломные этюды, этюды Гензельта. Редко заглядываю в Баховы фуги, потому что как курить простой, крепкий табак, так их играть можно только наедине...»

Так шли их дни. Заезжали в гости декабристы, кто проездом через Иркутск, кто из ближних деревень: то Бечаснов посоветоваться по поводу сельскохозяйственных дел своих – Юшневский упорно выращивал в огородике кукурузу, добился урожая и с достоинством потчевал ею и горожан, и удивленных невиданным «овочем» односельчан, то Раевский заглянет, отправляясь по своим откупным делам, то Бестужев, прибывший в Иркутск порисовать заработка ради местное начальство, навестит старого товарища, то Панов прикатит, насмешит, полукавит с Колей Белоголовым, который смущается от его шуток.

В те поры беда за бедою шла по городам Сибири: какие-то неведомые преступники жгли города. Уже сгорели целые районы Казани, почти дотла выгорела Пермь, подметные письма были разбросаны и в Иркутске: горожане выставили патрули, многие, погрузив скарб свой на телеги, на время перебрались в лес да на ближайшие горы - отсидеться. Должно быть, именно тогда у Марии Казимировны созрело желание построить в Малой Разводной пожарку. Общими стараниями спасительное учреждение это было создано, в небольшом здании с каланчой хранились все необходимые при несчастном случае инструменты, а канат от колокола шел к дому Юшневских.

И еще одно весьма важное событие, запомнившееся всем: «...У нас на днях спустили пароход... До сих пор по Байкалу плавали грязные суда, большею частью с омулями (наши сибирские сельди и главный рыбный промысел). Перевозят и чаи и разный товар на особых судах, но все это очень некрасивые, плоскодонные суда, без всяких выгод для пассажиров, так что многие предпочитали большую лодку и скорее переплывали Байкал. Когда приехала я к твоему брату, 6 суток качало меня на Байкале. Другой раз переехала счастливо, когда все мы приехали сюда на поселение.

В третий раз проехали по льду море в конце марта, едучи на горячие воды. В августе опять в четвертый раз переплыла море счастливо в одни сутки. Невозможно довольно налюбоваться горами, окружающими Байкал. Прелестные места есть. Гольцы в виду. Покрыты снегом верхи этих гор. Чудесный вид, особливо, когда солнцем осветит всю эту группу гор. Иные имеют совершенную форму сахарной головы. Несколько недель тому назад ездила я по хозяйственным делам за 80 верст от нас к Байкалу по другую сторону - называемая кругоморская дорога.

Ты себе не можешь вообразить узкой скалистой дороги, исковерканной рытвинами. Крутизны гор, лес - тайга непроходимая, необыкновенной высоты сосны, кедры, темнота, чаща такая, что три шага сделать нельзя. Все покрыто мохом, очень красивым. Как подушки меховые лежат по лесу. И разный цвет на этих подушках, большею частью розовый, голубой и желтый. По дороге малины множество, огромные кусты.

В этом году все замерзло: не было ни ягодки. Зато видела я первый раз в жизни, как растет морошка, и ягоды кушала свежие. Не нашла много вкуса в ней. Черная смородина несравненно лучше. Но что за удовольствие было для меня видеть рыбаков, ловко разбрасывающих свои сети по морю, управление лодками с таким искусством. Прелесть, сколько рыбы в один раз вытаскивают. Какая вкусная рыба - чудо что такое. Нельзя иметь понятия, какое объедение жареные свежие омули. Только могут наслаждаться этим удовольствием те, которые живут на этих берегах».

Это последнее радостное письмо Марии Казимировны. Вскоре дом их над Ангарою посетило горе. Зимой 1844 года в селении Оёк, расположенном на Якутском тракте в тридцати верстах от Иркутска, умер декабрист Федор Федорович Вадковский, тот самый, что назвал расселение декабристов по всей Сибири «последним актом трагедии». Его трагедия завершилась, и друзья из подыркутных деревень собрались в Оёк для последнего прощания.

В церкви было душно, хоть и зима на дворе. Немолодой узкогрудый священник прочел молитву, и вокруг гроба понесли икону, все склонились пред нею, отдал земной поклон и Юшневский. Ритуал закончился, все подняли головы, чтобы в последний раз взглянуть в лицо отошедшего перед выносом, и тут обратили внимание, что Юшневский все еще согнут в поклоне. Когда подошли к нему - он был мертв.

«Мне хорошо», - написано на могиле Юшневского.

«Давно, очень давно, любезный друг и брат, я не имею от тебя писем. Что ты поделываешь, Семен Петрович? Пиши, мой друг, чаще сестре твоей, круглой сироте... Ты уже знаешь из моих писем, что меня не выпускают из Сибири.

Хотя по закону я должна иметь право располагать собою. Что делать, добрый брат, может, время все переменит. А теперь гр. Ор[лов] приказал сказать на письмо моей Сонечки, что вторично не смеют входить с докладом к государю; я ничего не знаю; когда в первый раз докладывали, была здесь бумага от гр. Ор[лова], в которой сказано прямо от него, так как мы, едущие жены в Сибирь, чтобы разделить участь наших мужей, дали на себя подписки, чтобы никогда отсюда не возвращаться то и должна я оставаться в Сибири на всю жизнь.

Никогда ни с одной из нас не брали таких подписок, напротив, сказано было, что мы не можем возвращаться до смерти наших мужей... Сонечка моя плачет, что меня не пускают из Сибири. Я лишена последней отрады видеть моих детей, все это тяжело, мучительно».

Прошел год, второй, третий... десятый...

Она живет в Малой Разводной, где местные крестьяне настолько привязались к ней, что, когда их вздумали переводить в казачье сословие, они пришли к Юшневской, которая в те поры лечилась в Иркутске.

- Марья Казимировна, у тебя дом - стало, и ты казак?

- А почему же нет, буду служить вместе с вами.

- Ладно, барыня Марья Казимировна, так, пожалуй, возьми нас в денщики к себе. Мы послужим за тебя и за себя.

- Спасибо, братцы, послужим, коли бог позволит.

- Ладно, Марья Казимировна, так приезжай же в Разводную скорее.

Но она отправилась в Кяхту, поселилась там в доме, принадлежавшем иркутскому купцу Трапезникову, обучала девушек вышивке, потом снова возвращалась в Разводную... Шли годы.

Вот и снова она в Большой Разводной, где общее кладбище «больших» и «малых» разводнинцев. Она ехала из-за Байкала в Иркутск и остановилась у ворот кладбища. «Снег выше колен, и я просто будто тонула в нем, а о чувствах моих нечего тебе говорить, они нисколько не ослабевают со дня тяжкой моей потери, и, покуда не придет моя очередь, я не излечусь от душевного страдания. С каждым воспоминанием о брате твоем – новые раны в сердце, и как тяжело переносить эту боль, с которой живешь неразлучно». Она подходит к надгробию, разгребает снег...

«Мне хорошо», - написано на темной чугунной доске.

М. Сергеев

Вот старушка!

Так совпало, что две из 11 декабристских жен, старшие из всех, были одногодками. И Александра Васильевна Ентальцева, и Мария Казимировна Юшневская родились в 1790 году.

И судьбы их - и до и после Сибири - сложились очень похоже. Обе рано вышли замуж, не были счастливы в браке и скоро расстались с мужьями. Обе имели дочерей от первого брака.

Второе их замужество было по большой любви взаимной, мужья были людьми высокообразованными, благородными и нежно о своих женах заботящимися. Обе женщины во втором своем браке детей не имели.

И что самое поразительное - они и вдовами стали почти одновременно - с разницей в один год: А.П. Юшневский умер в январе 1844 г., А.В. Ентальцев - в январе 1845 г. И обеим вдовам по монаршей «милости» было категорически отказано вернуться на родину; обе добровольные изгнанницы еще 10 лет оставались - вынуждены были оставаться - в Сибири, будто отбывая за ушедших мужей срок их ссылки до самой амнистии.

Есть сходство и еще в одном: предельная скудость сведений о них по сравнению с другими женами. Причина тому - и в ранней смерти их мужей, и в том, что они не оставили мемуаров, а в письмах и мемуарах декабристов им уделено очень малое внимание. В вышедших в 1908 г. в Киеве «Письмах декабриста Алексея Петровича Юшневского и его жены Марии Казимировны из Сибири» много таких бытовых и семейных подробностей, которые вряд ли могут быть интересны современному читателю.

Как и о других декабристских женах, мы почли целесообразным рассказать о Марии Казимировне Юшневской словами друзей декабристов - из их писем и мемуаров.

Розен в своих воспоминаниях писал:

«Большие достоинства имел Алексей Петрович Юшневский, бывший генерал-интендант 2-й армии. Он был стоик во всем смысле слова, с твердыми правилами, умом и сердцем любил свое отечество и без малейшего ропота переносил все испытания и лишения.

Юшневский был женат на вдове (мемуарист ошибается: данных о смерти первого мужа Юшневской нет. - В.К.), не имел детей, но одну падчерицу. Жена его Марья Казимировна приехала к нему в одно время с моею женою».

Мария Казимировна Круликовская (1790-1863) была дочерью провиантского комиссионера Казимира Павловича Круликовского. Она рано вышла замуж за некоего Анастасьева, но скоро развелась с ним (в мемуарах некоторых декабристов они называют ее вдовою первого мужа).

От этого брака у Марии Казимировны была дочь Софья, которую очень полюбил Алексей Петрович, когда женился на Марии Казимировне. Софья тоже очень любила отчима. Достаточно сказать, что когда мать в декабре 1826 г. обратилась к Бенкендорфу с прошением следовать за мужем в Сибирь, Софья настойчиво просила графа Бенкендорфа сопровождать мать и быть подле отчима.

Марии Казимировне вышло позволение следовать за мужем, а Софье отказано. И все же, Софья Алексеевна, выйдя замуж за художника Христиана Рейхеля, с мужем в начале 1840-х годов поселилась в Сибири, в Кяхте, где некоторое время после смерти Юшневского жила у них Мария Казимировна, а по дороге на Туркинские воды в 1849 г. их навещал И.И. Пущин и был в восторге от этой славной семьи.

*  *  *

В отличие от многих декабристских жен в мемуарах сибирских изгнанников нет описания внешности Марии Казимировны. Зато осталось несколько ее портретов, которые в разные годы написал в Петровском заводе Н.А. Бестужев. Н.А. Бестужев очень любил добрую Марию Казимировну и на протяжении 9 лет, что они вместе были в тюрьме в Петровском заводе много раз писал ее портреты. До наших дней дошли, к сожалению, только три.

Первый - это миниатюрный портрет немолодой женщины, писанный гуашью на слоновой кости. Брат Николая Александровича Михаил Бестужев в июне 1862 г. послал его М.И. Семевскому: «К вашей коллекции посылаю портрет м-м Юшневской, - писал он, - рисованный братом Николаем и очень похожий».

Портрет выполнен в 1831-1832 годах. И.С. Зильберштейн высоко оценил художественное исполнение портрета и считал, что «портрет Юшневской весьма значителен по характеристике. В лице ее чувствуется большая доброта. Миниатюра эта - ценный вклад в созданную Бестужевым в Сибири портретную галерею замечательных женщин».

На втором портрете Юшневская изображена в том же наряде, что и в миниатюре, но портрет выполнен акварелью и изображение поколенное, а на миниатюре - погрудное.

Третий портрет явно относится к последним годам пребывания Марии Казимировны в Петровском заводе. Он не завершен, художник тщательно выписал только лицо. И.С. Зильберштейн делает предположение, что это начатая и незаконченная копия того портрета, который Юшневская послала деверю Семену Петровичу с каким-то знакомым его, сопроводив письмом: «Он увез мой портрет, увез бы и портрет брата твоего, но нет теперь сделанного. Он хотел его показать вам, как я изменилась. Теперь я еще более не похожа на себя: этот портрет нарисован до моей болезни».

Об этом портрете И.С. Зильберштейн пишет: «Портрет повествует о нелегкой доле Юшневской. Реалист Бестужев передал в облике рано состарившейся женщины ее тяжелую судьбу. И вместе с тем он выразил и своеобразную поэтичность ее не очень сложного духовного склада».|А сама Мария Казимировна писала Пущину о своем портрете так: «Может, вы увидите мой портрет - очень похожий, вновь сделанный. Вот старушка!»

Изустное же описание Юшневской - очень своеобразное, не очень объективное, а главное - не рисующее черт лица или впечатления от этого лица, скорее просто собственное видение - дала только Волконская. «Юшневская... уже пожилая, она ехала от Москвы целых шесть месяцев, повсюду останавливаясь, находя знакомых в каждом городе. В ее честь давались вечера, устраивались катания на лодках. Наконец, повеселившись в дороге, и узнав, что баронесса Розен уже в Верхнеудинске, она наняла почтовую телегу, как молния, пролетела вдоль нашего каравана и остановилась у крестьянской избы, в которой ждал ее муж. Ей было 44 года. Совсем седая, она сохранила веселость своей первой молодости».

Волконская «состарила» Марию Казимировну на четыре года. В 1830 году, когда она приехала в Сибирь, ей было 40 лет. Молодости Волконской простительно даже некоторое осуждение «веселости» Юшневской.

Это потом она узнала, что «пожилая» Юшневская, чтобы как-то обеспечить свое путешествие в Сибирь, продала последнюю шубу и серебряные ложки, а снаряжала ее в дальний путь Е.Ф. Муравьева. Сомнение вызывает и информация о нанятой «почтовой телеге» - у Юшневской была карета, подаренная ей Е.Ф. Муравьевой. Собственно этим изустным восприятием Марии Казимировны Волконской можно было бы пренебречь, имея ее прекрасные портреты кисти Н.А. Бестужева. Но это описание - единственное и в нем есть какие-то живые штрихи, которые дополняют живописные изображения Юшневской.

*  *  *

Мария Казимировна вряд ли знала о принадлежности Алексея Петровича Юшневского к тайному обществу.

В Тульчине, где он служил и они жили постоянно, она не могла не знать о частых заседаниях и вечерах, в которых принимали участие одни и те же офицеры 2-й армии, в том числе и ее муж. Но воспринимала их - как обычные офицерские пирушки.

Живость и веселость характера делали Марию Казимировну - генеральшу - «дамой, приятной во всех отношениях» и всеми любимой. Она активно жила тульчинской светской жизнью и скучные армейские дела мужа весьма мало ее заботили.

Безусловно, ее удивил и озадачил, как и все тульчинское общество, арест П.И Пестеля 13 декабря 1825 года. С Павлом Ивановичем ее муж был особенно дружен, тот часто бывал в их доме и всем нравился Марии Казимировне: манерами, обхождением, приятностью беседы. Она, как и многие в Тульчине, находила, что он похож на Наполеона. А Наполеона - судя по тогдашним литографиям с его портретов, - она считала эталоном мужской красоты.

Нет сомнения, что Мария Казимировна ничего не знала ни о тайном обществе, ни того, что общество это в Тульчине возглавлял П.И. Пестель, а ее муж Алексей Петрович был одним из его ближайших помощников в руководстве обществом.

Поэтому арест Юшневского она восприняла, как и арест Пестеля, как некую досадную ошибку, которая вот-вот будет исправлена. Но время шло, из Петербурга вестей не было, зато произошло множество арестов офицеров - преимущественно молодых - поручиков, подпоручиков, прапорщиков.

Мария Казимировна взволновалась не на шутку. Об ошибке речь уже не шла, и Юшневская с тревогой и нетерпением ждала вестей из Петербурга, потому что в приходящих в Тульчин газетах или вообще об арестах не говорилось, или говорилось так невнятно и невразумительно, что понять что-то было трудно. Арестованных только в одном сообщении назвали уголовными преступниками - но какое отношение это имело к ее мужу и Павлу Ивановичу Пестелю, к другим офицерам 2-й армии?..

*  *  *

О приговоре мужу Мария Казимировна, остававшаяся в Тульчине после ареста А.П. Юшневского, узнала из столичной газеты «Русский инвалид, или Военные ведомости» за 17 июля 1825 г.: генерал-интендант А.П. Юшневский был осужден по первому разряду и после конфирмации приговорен к пожизненной каторге. Через несколько дней после этого она отправилась в Петербург и подала прошение разрешить ей последовать за мужем в Сибирь.

Она, в частности, писала в этом прошении: «Для облегчения участи мужа моего повсюду по следовать за ним хочу. Для благополучия жизни моей мне больше теперь ничего не нужно, как только иметь счастье видеть его и разделить с ним все, что жестокая судьба предназначила... Прожив с ним 14-ть лет счастливейшей женой на свете, я хочу исполнить священнейший долг мой и разделить с ним его бедственное положение.

По чувству и благодарности, какую я к нему имею, не только бы взяла охотно на себя все бедствия в мире и нищету, но охотно бы отдала жизнь мою, чтобы только облегчить участь его».

Прошло несколько месяцев, прежде чем пришло разрешение следовать за мужем в Сибирь. А потом начались сборы. Были они нехитрые, но заняли довольно много времени. Оказалось, что средств на такую дальнюю дорогу, а тем более на проживание в Сибири просто не было. Видимо, Юшневские в Тульчине жили на казенной квартире, а другой недвижимости, которую она могла бы продать, не было. И тогда Мария Казимировна начала продавать все, что имело хоть какую-нибудь серьезную цену. Оказалось, что ее шуба и серебряные ложки - самые ценные вещи в их семье.

Не совсем ясно, почему Юшневская потом поехала в Москву - то ли прощаться с родственниками и, может быть, надеясь на их материальную поддержку, то ли ее пригласила Екатерина Федоровна Муравьева, может быть, узнавшая о стесненности в средствах Марии Казимировны.

Так или иначе Юшневская оказалась под добрым любящим крылом Екатерины Федоровны.

Екатерина Федоровна Муравьева - мать братьев декабристов Никиты Михайловича и Александра Михайловича - была добрым гением, другом и помощником не только декабристов - друзей сыновей, но всех, кто нуждался в помощи, заботе и участии. Особенно заботлива была к женам, решившим следовать за мужьями.

М.К. Юшневская писала деверю С.П. Юшневскому 23 мая 1830 г., когда ехала уже на каторгу, с дороги:

«Я столько была счастлива в Москве, что никогда еще в моей жизни нигде меня столько не ласкали и не любили... Представь себе, что я без гроша приехала в Москву и нуждаясь во всем, и в такое короткое время и с такими выгодами проводили меня из Москвы в такой путь!

Я еду теперь в Сибирь, имея все, что только мне нужно. Дала Катерина Федоровна коляску, за которую заплатила 300 р. серебром и которая сделана на заказ лучшим мастером в С. Петербурге.

Одним словом, она меня так проводила в дорогу, что, если бы я была ее дочь любимая, она не могла бы больше входить во все подробности и во все мои надобности». И, как знать, не снаряди ее Екатерина Федоровна Муравьева так основательно в путешествие, удалось ли бы Юшневской добраться до Сибири?

Но, думается, добрые чувства, которые она вызывала у всех своей добротой, простотой, добросердечием и готовностью помочь или быть полезной, могли вполне сподвигнуть кого-то одного или нескольких ее знакомых на помощь ей в сибирском ее вояже.

*  *  *

Больших бедствий она не испытала - ни по пути в Сибирь, ни оказавшись в Сибири, а вот нищета власть над ней обрела сразу же. Комендант С.Р. Лепарский даже счел необходимым в официальном рапорте отметить «великую нужду» Юшневской, когда она приехала.

А.Е. Розен рассказал в «Записках» о некоторых подробностях жизни Юшневской в тюрьме и о причинах материальных трудностей Алексея Петровича, о чем другие мемуаристы упоминают вскользь:

«Супруги жили в Петровской тюрьме в стесненном положении, оттого что имение Юшневского было под запрещением. Даже наследник его, родной брат, не мог оным вполне распоряжаться, пока не кончилась ревизия интендантских дел 2-й армии. Это дело, долго тянувшееся, огорчало Юшневского в тюрьме...

По прошествии 8 лет прислали ему копию с донесением комиссии, в коей было сказано, что бывший генерал-интендант 2-й армии А.П. Юшневский не только не причинил ущерба казне, напротив того, благоразумными и своевременными мерами доставил казне значительные выгоды...»

С первых дней пребывания в Петровском заводе Мария Казимировна очень подружилась с братьями Бестужевыми - Николаем и Михаилом. Она приехала в острог в 1830 году, и все девять лет, до окончания срока каторги для осужденных по первому разряду в 1839 году, она писала за них к их родным и друзьям.

В одном из писем она упомянула, что нередко по двое суток подряд пишет - вернее переписывает с черновиков - письма Бестужевых. Братья были безмерно благодарны ей, ибо их переписка с ее помощью за эти годы значительно «разрослась» и достигла - без преувеличения - огромных размеров. Мария Казимировна помогла Бестужевым не только быть в постоянной и тес ной связи с их близкими в России, но и активно переписываться с друзьями декабристами, которые уже были на поселении в разных уголках Сибири.

Отправляя это огромное количество - еще и за нескольких других декабристов - писем, Мария Казимировна очень редко или чаще всего не упоминала о себе, своих делах и заботах.

Н.И. Лорер в своих «Записках моего времени» заключал:

«Описывая наших дам, я кончу тем, что в продолжение всей нашей ссылки они постоянно были нашими ангелами-хранителями и первое время, когда нам не дозволялось писать самим, разделив нас между собой, занимались нашей корреспонденцией, уведомляя ежемесячно дорогих нашему сердцу в России».

Хотя Мария Казимировна миновала «читинский период» ссылки, в Петровском заводе она скоро познакомилась и подружилась со всеми женами, просто и естественно влилась в декабрист скую общую семью.  Она не могла по своим средствам купить дом в Петровском, потому жила с Алексеем Петровичем, когда это было разрешено, на съемной квартире, создав, как и другие жены, уют, сделав дом гостеприимным и душевно теплым.

Ее быт, жизнь ничем практически не отличалась от жизни всех супружеских пар. В нескольких письмах она коротко и емко писала об этом:

М.К. Юшневская из Петровского завода сестре Бестужевых Елене Александровне:

«Жизнь наша такая единообразная, что один день можно на целый год полагать. Одно и то же, и ничего не изменяется в нашей здешней жизни: скука, горесть, страдания не покидают нас».

И почти о том же - брату мужа Семену Петровичу Юшневскому:

«Вообрази, как они мне близки. Живем в одной тюрьме, терпим одинаковую участь и тешим друг друга воспоминаниями о милых любезных родных наших».

Мария Казимировна, приехав уже в Петровский завод, не видела мужа в кандалах. Но Николай Бестужев, сделавший из кандалов декабристов кольца и для них и для их жен, сделал кольцо и для Марии Казимировны.

С.П. Юшневскому она, спустя годы, пишет, «что перешлет ему «железное кольцо, оправленное в золото. Оно будет сделано из «желез, которые носили все наши страдальцы», а также «железный крестик, сделанный из выломанного кусочка железа у окошечной решетки из того номера и того каземата, в котором жил твой добрый брат и я с ним».

*   *  *

В 1835 году Ивашевы потеряли своего годовалого первенца Сашу. Все жены, друзья декабристы разделяли их горе. Н.А. Бестужев успел написать акварельный портрет малыша, и он сохранился до наших дней. Часто бывали на могилке Саши в Петровском заводе родители и их друзья. Но в 1836 году казематский срок Ивашевых истек. Они уехали на поселение в Туринск. И за могилкой Саши ухаживали остававшиеся до 1839 года женщины.

Уже через две недели после отъезда Ивашевы получают письмо от М.Н. Волконской, которая пишет Камилле Петровне: «Дорогой и добрейший друг, я только что вернулась с могилы вашего ангелочка, где отслужила панихиду. Миша (4-летний сын Волконских) по собственному побуждению положил букет к его ногам. Я с Марией Казимировной Юшневской нарвала незабудок, которые она вам перешлет».

А еще через неделю Камилле Петровне пишет Юшневская и, посылая «незабудки от этого ангела», вкладывает всю доброту сердца и сострадание, казалось бы, в самое простое повествование. И это создает для осиротевшей, горюющей Камиллы Петровны иллюзию ее личного присутствия на могилке сынишки:

«Были с Марьей Николаевной у Саши... У Сашеньки лилий желтых и саран (полевых лилий) множество, много и разного сорта цветов, все так же, как было при вас, и будьте уверены, что по куда я здесь, буду все исполнять, как исполняли вы сами».

Радует Ивашеву Мария Казимировна и в другом письме: «Иван Иванович (Пущин) здоров, третьего дня ходил к Саше и сказал мне, что хочет посадить деревья. Вчерась я была у Сашеньки: все там исправно, цветов много. Он молит о счастье своих добрых родителей».

*   *   *

В 1839 году из Петровского завода на поселение уехали последние узники, осужденные по первому разряду. В их числе и супруги Юшневские. Местом поселения им была определена деревня Кузьмихп близ Иркутска. Однако там Юшневские не жили. Они сначала обосновались в деревне Куда, потом в Жилкино. И только в ноябре 1840 года - после долгих хлопот А.П. Юшневского и его брата Семена Петровича - их перевели в деревню Малая Разводная.

Каких-то радостных подробностей жизни М.К. Юшневской на поселении известно очень немного. Например, в 1840 г. она вместе с женой генерал-губернатора Восточной Сибири В.Я. Руперта Еленой Федоровной ездила лечиться на Туркинские серные воды.

Мария Казимировна много и активно переписывается со всеми декабристами, с их женами. Особенно много и часто пишет Камилле Петровне Ивашевой, которую любила больше всех. Может быть, еще и потому, что она напоминала ей дочь Софью.

И четырех лет не минуло со времени приезда Юшневских в Малую Разводную, как случилась страшная беда - неожиданная, непредвиденная, навсегда омрачившая жизнь Марии Казимировны. Об этом в мемуарах рассказывает А.Е. Розен:

«В 1839 году Юшневский был поселен близ Иркутска, с некоторыми товарищами. Один из них, Ф.Ф. Вадковский, в 1844 году захворал опасно. Умер 7 января, и похороны его со вершились 10 января. Товарищи сговорились отнести гроб в церковь, чего Юшневский не мог сделать, потому что голова его не терпела холода. А ему пришлось бы идти по улице с непокрытою головою в сильный мороз. По этой причине он пришел в церковь один и стал подле гроба у изголовья умершего товарища.

Когда священник стал читать Евангелие, то Юшневский внезапно упал и тут же окончил жизнь свою... Он окончил свои страдания 10 января 1844 года.., был окружен женою и друзьями».

После смерти А.П. Юшневского генерал-губернатор Восточной Сибири В.Я. Руперт немедленно вошел с представлением о разрешении Марии Казимировне возвратиться на родину, в при надлежавшее ей имение в Киевской губернии. Петербург ответил отказом. И только 24 июля 1855 г. Марии Казимировне разрешено было вернуться - с установлением за нею секретного надзора.

У Марии Казимировны было небольшое имение в Киевской губернии, куда она и вернулась в июле 1855 года 65-летней вдовой. О почти восьми последних годах ее жизни известно очень немного - в основном из предельно коротких сообщений в письмах С.П. Трубецкого - и упоминаний о ней в письмах других - оставшихся к тому времени в живых - декабристов.

В марте 1857 г. по возвращении из Сибири С.П. Трубецкой приехал на жительство в Киев. Он разыскал там А.И. Давыдову и М.К. Юшневскую. Ни в одном из писем он не говорит о своей помощи в делах материальных Юшневской, но и всем хорошо известная его доброта, и чувство декабристского братства, конечно, не могли оставить Марию Казимировну в ее стесненных обстоятельствах.

Дочери Зинаиде по приезде в Киев написал, что сразу повидался с Марией Казимировной, а «на другой день был у нее и видел дочь и внучку» (Софью Алексеевну Рейхель и внучку Софью Христиановну Рейхель. - В.К.)

Сообщал Сергей Григорьевич - больше намеками - о некоторых подробностях семейной жизни Юшневской. В 1857 г. ее зять - Христиан Рейхель был еще в Иркутске, а дочь Марии Казимировны Софья с дочерью Софьей и ее детьми - Софьей и Яковом - жили с ней. И, видимо, внук был большой для них всех проблемой:

«Дочь Марии Казимировны уезжает послезавтра к дяде, где, кажется, намерена оставаться, ожидая от него земных благ», «Мария Казимировна простудилась, говевши,., однако поправляется. На ее руках остался здесь Яша, которого она передала одному учителю гимназии, человеку семейному, который не знает, как с ним пособиться. Жалко, а между тем смешно, что он выделывает» (март 1857 г.).

«Марья Казимировна кое-как поживает, сегодня поутру сошелся у нее с С. Дочку не видали, она от зубной боли лежала. А внучки нет, я, кажется, писал, что осталась у дяди. Самого же Рейхеля скоро должны ожидать. Он писал им, что выезжает в первых числах июня».

«Вчера были именины Марьи Казимировны, и она угощала нас вечерним чаем, гости были... М-м Рейхель, кажется, поселилась совсем с матерью, и я думаю, останется с нею, когда и муж приедет. Мать очень довольна дочерью и разнежилась с ней. Если с нею не будет папеньки с дочкой, то есть причина ожидать, что жизнь будет продолжаться в согласии».

Так становится известно, что семья дочери Юшневской распалась: Х.Я. Рейхель, вернувшись из Сибири в 1857., вскоре оставил жену и уехал с дочерью в Тульчин. В том же году он там умер. Почему эта семья распалась и почему у Марии Казимировны с зятем и внучкой были натянутые отношения и оттого она была довольна, что дочь осталась с ней, - неизвестно.

В мае 1857 г. в Киеве проездом был с семьей Н.В. Басаргин. Радостной и душевной была его встреча с жившими там и в окрестностях Трубецким, Давыдовыми и Юшневской после 20-летней разлуки: с 1836 г. Басаргин жил на поселении в Западной Сибири.

В январе 1858 г. Трубецкой сообщает Пущину: «Марья Казимировна все скучает и не может похвалиться здоровьем. Она теперь в городе, но ездила на свадьбу племянницы на Украину к Семену Петровичу Юшневскому, который выдал дочь за Граве».

В октябре 1858 г. Трубецкой переехал в Одессу. В письме к дочери в Париж писал: «Долго не знали мы ничего о Марье Казимировне. Она была очень больна и совсем приготовилась к смерти. Теперь выздоравливает».

После этого сообщения Мария Казимировна прожила еще почти пять лет, видимо, часто сражаясь с болезнями и страдая от недостаточности средств, а может быть, еще и от невнимания ближних.

Она скончалась в Киеве в 1863 году, 73 лет от роду.

*  *  *

У каждой из 11 «ангелов-жен» были свои таланты, какие-то выдающиеся свойства. Талантом Марии Казимировны Юшневской было добросердечие и преданность. И этот талант не растратила она в течение всей своей 73-летней жизни, жизни - ничем особенным непримечательной, кроме этой ее беспредельной преданности мужу, приведшей ее в Сибирь. Точно так же она была предана всей декабристской семье, всем женам, разделившим с мужьями изгнание.

И в этой преданности Юшневской - истоки и ее самоотвержения, и стойко переносимой нужды, и способности не унывать в самых, казалось бы, безнадежных жизненных ситуациях.

Почти не известны последние годы ее жизни. Вряд ли нужда оставила ее. Вряд ли здоровье поправилось. Не исключено, что провела эти годы в одиночестве. Трудная жизнь, трудная судьба. Но она всегда безропотно исполняла волю Господню и верила, что ее тяготы земные вознаградятся и, думается, никогда не пожалела, что отдала жизнь мужу и сибирскому изгнанию.

Валентина Колесникова

Е.А. Добрынина

С чувством живейшей дружбы…

(письма М.К. Юшневской)

Письма декабристок… Мы вновь и вновь обращаемся к ним не только как к источнику бесценных сведений, но и как к источнику эмоций, чувств, переживаний, любви и дружбы.

В настоящее время готовится в серии «Полярная звезда» переиздание сибирских писем Алексея Петровича и Марии Казимировны Юшневских, впервые опубликованных профессором П.В. Голубовским в 1908 г. Они адресованы брату декабриста Семену Петровичу Юшневскому. Петр Васильевич Голубовский, отыскавший около 100 писем декабриста Алексея Петровича Юшневского и его жены, написанных из Сибири, подготовил большую часть писем к изданию.

Письма были опубликованы с купюрами, тексты на французском языке были даны без перевода, часть писем не вошла в издание 1908 г., комментарии отсутствовали, поэтому в настоящее время ведется работа по подготовке всего корпуса писем М.К. и А.П. Юшневских в соответствии с принципами публикации в серии «Полярная звезда».

В нашем распоряжении сейчас есть интересные и значимые эпистолярные материалы, хотя и не столь многочисленные. Это письма Марии Казимировны подругам. Письма публикуются по автографам в соответствии с современными правилами орфографии. Сведения о месте хранения указываются в конце каждого письма. Даты проставляются перед текстом независимо от их места в оригинале. Для фамилий и имен сохранено авторское написание.

В ОР РГБ сохранилось несколько писем М.К. Юшневской Камилле Петровне Ивашевой, милых, теплых, очень искренних и дружеских, которые Мария Казимировна писала в Туринск после отъезда Ивашевых на поселение. Главным их содержанием являются чисто женские темы: новости, дети, рукоделие и, конечно же, заверения в дружбе и доброй памяти.

2.

31-го июля 1836. Петровский Завод

Милая моя и добрая Камилла Петровна, о сю пору не могу привыкнуть, что вас нет с нами, ужасно грустно. Вчерась я прошла мимо вашего дома - ставни заперты, ворота тоже, пустота неимоверная, о сю пору я избегала проходить мимо. Но вчерась пошли мы ходить с Мар[ьей] Ник[олаевной], и она меня провела с большой улицы по площадке, которая за вашим домом или, лучше сказать, за домом Вас[илия] Львов[ича]1. С каким нетерпением ожидаю я и муж мой ваших писем. И еще долго их не будет! Вероятно, вы еще и не доехали до своего места. Что моя милая Машинька? Помнит ли она свою тетю Кази? Много ли слов новых говорит? Все мне о ней скажите.

Кат[ерина] Ив[ановна] третью неделю живет в доме Ник[иты] Мих[айловича]2, у них штукатурят и исправляют вообще в доме все, чтобы зиму провести в нем покойно. Кат[ерина] Ив[ановна] с детушками здорова, Никитушка3 славный мальчик, полный, резвый и хорошенький. Кат[ерина] Ив[ановна] каждый вечер играет на фортепьянах ваших, хочет вспомнить бывший свой талант, теперь покуда играет аккомпанементы русских песен, которые вам все знакомы, Фед[ора] Фед[оровича]4 <нрзб тетрадь (?)>.

Кат[ерина] Ив[ановна] теперь вышивает экран для своей сестры5. Моего бедуина - всадник и голова лошади вышиты, на мелкой канве чудесно выходит, фон будет белый шелковый с блестящими точками. Букеты на коврике она совсем кончила, и теперь ее пяльцы поступили ко мне, ибо другая моя подушка готова.

Я шью осьмиугольный бордюр кругом букетов из маленьких розанчиков на черном фоне, с обеих сторон зеленые полосочки, середина, где букеты, фон* белый - сетка <далее одно слово нрзб>, а края синие, и все, что по сю сторону бордюрчика, - синий фон с блестящими точками. Теперь я дошиваю половину всего коврика. Видите, как скоро работа идет, сижу пристально, по две недели никуда не выхожу.

Хочется поскорей отправить работы Кат[ерине] Ив[ановне], и мне хочется начать поскорее шить что-нибудь для вас, мои милые, мои добрые, никогда незабвенные друзья. Мар[ья] Ник[олаевна] с детьми здоровы. Серг[ей] Григ[орьевич]6 возвратился, но все страждет рукою и очень, бедный, жалуется. Но цвет лица у него поправился, и он очень пополнел, несмотря на сильную боль руки и шеи.

*В оригинале здесь и далее: фонд.

Ив[ан] Ив[анович]7 здоров, третьего дня ходил к Саше и сказал мне, что хочет подсадить деревья, вчерась я была у Сашиньки, все там исправно, цветов много, он молит о счастье своих добрых родителей. Новая церковь подвигается быстро и, верно, будет готова к зиме, т. е. строение, отделка, может, и не поспеет8. Мы видели царские двери, чудесно вырезали здесь мальчики разные украшения на ней, а главный за ними досмотрщик - тот самый искусник, который вырезывал монаха и прочие фигуры.

Алек[сандра] Ив[ановна] с детушками здоровы, ходит с ними каждый день гулять, и все по-старому. Об них как-то мало хлопочут родные. Госпожа Аннен[кова] укладывается и думает выехать 15-го августа. Как-то они доедут до Иркутска и как Байкал переплывут. Но Бог милостив, говорят, что в это время хорошо еще плыть и ветер бывает попутный отсель. От уехавших мы еще ничего не получили и ничего об них не знаем. Нонушка оставалась в Иркутске, а папа ее уехал вперед приготовить жилье для Ноно9. Не знаю теперь, уехала [ли] уже Нонушка.

Ник[олай] Ал[ександрович] Бестужев весьма порадован производством своего брата Александра10. Оба брата11 по-старому живут. Они в большом горе, что надо проводить Аннен[ковых]. Пар[асковья] Егор[овна] часто ходит к Кат[ерине] Ив[ановне], но Кат[ерина] Ив[ановна] не была, теперь она страждет зубами. Поджио12 всегда добр, всегда занят своими дынями, всегда вздыхает, машет руками, морщится, что дыни плохи, а между тем каждый день потчует ими, и дыни славные. Осипа Францевича13 парники плохи, а Пет[ра] Ив[ановича]14 не знаю какие. Я думаю, ему не до дынь, хозяйство артельное его измучило.

Ник[олай] Алек[сеевич] Панов в отделении с Фед[ором] Фед[оровичем] и Суд[гоф]15 живут по-старому хорошо, муж мой по вторникам ходит играть на фортепьянах к Фед[ору] Фед[оровичу], если это не день работы. Кат[ерина] Дмитриевна ездит верхом на свою заимку с Дм[итрием] Зах[аровичем] и живут таким образом благополучно16. Она начала шить букет, тот самый, который я вышивала последний.

Надеюсь, что вас перенесла в наше общество довольно живо. Все вас помнят, все вам посылают дружеское приветствие. Муж мой от искреннего сердца обнимает доброго и душевно любимого Василия Петровича, у вас, мой друг Камилла Петровна, целует руки, называет вас роднушками и очень часто вспоминает вас. Просит Машутку поцеловать за него. А о себе что вам сказать? Нельзя выразить, сколько вас люблю, сколько желала бы еще вас увидеть. Бог - моя надежда, от души вас обнимаю, моя добрая Камасинька, обнимите и доброго Зиля17, и Машу за меня, да сохранит вас Бог, моих добрых друзей.

Марья Юшневская.

[Приписки:]

Арт[амон] Зах[арович]18 дружески вас приветствует, он уже лечил детей, и все здоровы.

Поклонитесь от меня людям вашим. Коровка <далее нрзб>.

От Сони полтора месяца не имею писем.

ОР РГБ. Ф. 112–5788, 6. Л. 3-4 об.

Фрагменты письма опубликованы: Зильберштейн И.С. Художник-декабрист Николай Бестужев. М., 1988. С. 311, 360.

1 В.Л. Давыдов.

2 Н.М. Муравьев.

3 Сын Трубецких Никита (1835-1840).

4 Ф.Ф. Вадковский.

5 Скорее всего, речь идет о Зинаиде Ивановне Лебцельтерн, которая была наиболее близка Е.И. Трубецкой.

6 С.Г. Волконский весной 1836 г. лечился на Туркинских минеральных водах.

7 И.И. Пущин.

8 Старая деревянная церковь святых апостолов Петра и Павла была заложена в 1793 г. и к прибытию декабристов в 1830 г. была уже довольно ветхой. За строительство новой церкви взялась заводская контора при деятельном участии управляющего железоделательным заводом А.И. Арсеньева. 4 нояб. 1837 г. состоялось освящение новой Петропавловской церкви.

9 Дочь А.Г. и Н.М. Муравьевых Софья (Нонушка, Ноно) (1829-1892). Н.М. Муравьев с братом Александром и дочерью выехали из Петровского Завода на поселение 18 июня 1836 г., прибыли в Иркутск 4 июля и некоторое время жили в Иркутске, пока не было найдено и обустроено жилье в Урике. «С 22 июля мы находимся в Урике», - писал Никита Муравьев матери Екатерине Федоровне 27 июля 1836 г. (ГА РФ. Ф. 1153. Оп. 1. Д. 46. Л. 7).

10 А.А. Бестужев с 1827 по 1829 г. жил на поселении в Якутске, высочайшим повелением от 13 апр. 1829 г. определен рядовым в действующие полки Кавказского корпуса. 3 мая 1836 г. за отличие произведен в прапорщики. Очевидно, об этом производстве и идет речь.

11 Михаил и Николай Бестужевы.

12 Поджио Александр Викторович.

13 Сосинович Осип (Иосиф, Юзеф) Францевич (?-1839), поляк, сосланный в Сибирь после польского восстания 1830 г., с 1834 г. был в заключении в Петровском Заводе вместе с декабристами.

14 П.И. Борисов.

15 Сутгоф Александр Николаевич.

16 Д.З. Ильинский (1805-1842), казематский врач в Петровском Заводе, и его жена Екатерина Дмитриевна.

17 Базиль, Зиля - так друзья называли В.П. Ивашева.

18 А.З. Муравьев.