© НИКИТА КИРСАНОВ

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » © НИКИТА КИРСАНОВ » «А было всё так…» » Е.А. Сабанеева. «Воспоминание о былом».


Е.А. Сабанеева. «Воспоминание о былом».

Сообщений 1 страница 10 из 24

1

Е.А. Сабанеева

Воспоминание о былом

Впервые опубликовано под ред. и с примечаниями Б.Л. Модзалевского - Исторический вестник. 1900. N 10-12; отдельное издание - СПб., 1914. По другим сведениям были опубликованы профессором Казанского Университета Д.А. Корсаковым на страницах "Исторического Вестника" за 1900 г.

Сабанеева Екатерина Алексеевна (1829-1889) урождённая Прончищева, мемуаристка, племянница декабриста Е.П. Оболенского.

Вступление

С раннего детства пришлось мне проезжать немалые пространства по двум губерниям моего дорогого отечества. Мои родители жили обыкновенно в своем калужском имении, но часто предпринимали всей семьей путешествия то по Калужской, то по Тульской губернии, где жили многочисленные наши родственники или добрые друзья. Бывали мы часто в Калуге. Я хорошо помню Тарусу, Козельск, Одоев, Лихвин, Белев, Алексин.

Ненарядна наша северная природа: равнины, поля, рощи; очень обрадуешься хвойному лесу, если он встретится на пути, и это бывало, когда приходилось путешествовать по течению реки Жиздры в Козельском уезде, или же, как езжали в Москву, так под Серпуховом мы любили сосновый бор и заливные луга; очень любовались ими.

Чем скупее природа на свои красоты, тем глубже впечатление, которое они оставляют; полученные же впечатления в детском возрасте положительно теряют способность изглаживаться из памяти: теперь, когда я вспоминаю для своих записок воспоминания детства, то слежу шаг за шагом за развитием моих чувств, мыслей, симпатий и антипатий, сложившихся у меня под влиянием этих впечатлений моего детства.

Прошли годы, протекли события. Прошла юность с ее волнениями, зрелый возраст с его трудами; настала старость с ее недугами, тоскою и утратами, а мысль, стремясь в прошедшее, роется в нем, ищет и находит, как последовательно из этих детских впечатлений сложился весь строй и порядок моего нравственного бытия.

Эти реки, эти рощи, эти проселочные пути, по которым мы езжали тогда с родителями, оставили во мне столь глубокие впечатления, что из них, как из нитей, соткалось полотно всей моей нравственной природы. Для меня ясно, что на этой почве родились и выросли в душе моей привязанность к родине, к народу, к церкви; эти нити и впечатления детства дали направление всему содержанию моей жизни.

Позволю себе теперь дать читателю весьма краткий обзор Калужской губернии. Он его не утомит, но может быть кстати при чтении этих записок.

Калужская губерния составляла долго часть Московской и занимала всегда видное место в нашей отечественной истории. В 1658 г. царь Алексей Михайлович приказал присоединить к Калужскому посаду село Спасское, принадлежавшее прежде Романовым, и с тех пор Калуга сделалась довольно значительным городом.

Калуга лежит в 168 верстах от Москвы. Она сохраняла всегда тесную связь со столицей, и вследствие этого на ней отражались все исторические события, волновавшие Россию. В 1812 г., при отступлении из нашего отечества наполеоновских полчищ, Кутузов устраивал артиллерийские парки в пяти верстах от Калуги; знаменитая битва близ села Тарутина и сражение при Малом Ярославце происходили на калужской территории.

Калужская губерния не может считаться в числе хлебородных местностей Российской империи; почва там глинистая; климат, хотя его называют умеренным, весьма неприятный; морозы и санный путь продолжаются около семи месяцев в году.

Народ в Калужской губернии работящий, сметливый и способный. Калужские крестьяне являются и до сих пор повсюду лучшими ремесленниками: они ходят далеко на промыслы, ездят на Кавказ и в Персию, торгуют там канарейками, которых разводят и выращивают в селе Полотняный Завод в Медынском уезде. В Одессе в гостиницах часто встречаешь целый персонал дворников в красных рубахах: это все расторопные молодцы-калужане; в Киеве лучшие печники и плотники из Калуги. Правда, что нужда научила калужан искать средств к пропитанию другими путями, чем земледелие.

"Вестимо, - говорит калужский мужичок, - земелька у нас плохая, глинка святая: глядишь, к Аксинье полухлебнице (24 января) у хозяйки не осталось ни синь пороху муки, чтобы замесить хлебушки: семья хоть помиру иди!'' Впрочем, и внутри губернии крестьяне находили себе заработки. Многие местности Калужской губернии изобилуют чугунною рудой, и скоро там возникли чугунолитейные заводы; затем при Петре I существовали уже в Калуге канатные фабрики, кожевенные заводы, сортировка щетины: значит, и тут крестьяне получали заработную плату.

Торговое движение развивалось быстро в Калужской губернии, и продукты промышленного производства начали доставляться в Балтийские порты. Судоходная широкая Ока протекает по Калужской губернии, кроме того, реки Серена, Угра и Упа служат для сплава товаров в Мценск и Орел. В Козельском уезде село Сухиничи служит складом пеньки, которую везут туда из Трьской, Полтавской и Орловской губерний и затем отправляют ее в северные порты.

При Петре I Калуга была сначала приписана к Московской губернии, затем в 1719 году назначена провинциальным городом Калужской провинции. При Екатерине II она сделалась главным городом Калужского наместничества и при Александре I, в 1808 году, оставлена губернским городом.

По делам духовным Калуга была сначала подчинена Крутицкой епархии, потом управлялась московским архиереем, наконец в 1798 году созданы Калужская и Боровская епархии, и дела духовные получили в Калуге самостоятельное управление. Очень может быть, что в этом случае влиял московский митрополит Платон, желая создать непосредственную духовную власть там, где было много раскольников: они являлись в Калужской губернии между купцами и экономическими крестьянами.

К этому краткому обзору Калужской губернии прибавлю еще, что в ней было много святых обителей, подобно тому как и во многих других губерниях нашего обширного отечества. В 15-ти верстах от Калуги лежит Тихонова пустынь (мужской монастырь), затем в самом городе девичий монастырь во имя Казанской Божией Матери, а недалеко от города, в довольно живописной местности, Лаврентьева пустынь. Верстах в семи от Калуги было в древности городище при речке Калужке.

Впоследствии на этом месте, в доме помещика, явилась чудотворная икона Калужской Божией Матери. Тогда был сооружен храм, в который перенесли икону; в это село, Калужку, стекается множество богомольцев на поклонение чудотворному образу. Я помню, что в юности мы предпринимали путешествие пешком на Калужку; она находилась верстах в 25-ти от имения моего батюшки.

В девичьем Калужском монастыре я тоже часто бывала у тетушки моей Софьи Дмитриевны Кашкиной. Помню я ее уютную, светлую келейку, опрятно убранную. Войдешь, бывало, в ее приемную комнату - так тихо кругом; на окнах белые кисейные занавески, горшки жасмина и герани; ковер своей работы перед диваном, под круглым столом, а по обеим сторонам его чинно стоят небольшие кресла. Над диваном портреты родных, в переднем углу комнаты Распятие: перед ним теплится лампада. Летом, бывало, окно открыто в небольшой палисадник; тетушка собственноручно сажала и поливала свои цветы.

И какие крупные и пестрые маргаритки там цвели! Любуешься ими, а из храма, который был в нескольких шагах от ее кельи, доносятся звуки церковного пения. Я часто гостила у этой тетушки; игуменья была там добрая и кроткая мать Анжелика: я была еще ребенком, и она щедро кормила меня вареньем и смоквами. Зато казначея, мать Аполлинария, была высокая и плотная монахиня, строгая и суровая; я ее очень боялась.

В Калужской губернии, в Козельском, уезде есть еще обитель; воспоминания о ней глубоко врезались в мою память. Эта обитель носит название Оптиной пустыни. Вид этого монастыря производил на меня особое впечатление, хотя местность не поражает исключительной живописностью; я всегда находила особую прелесть в простоте его ландшафта.

Монастырь расположен на берегу реки Жиздры, в сосновой роще. Когда вы к нему подъезжаете, то он является постепенно вашему взору из-за темной хвойной зелени, точно эти сосны берегут его под своею сенью от любопытных взоров грешных людей. Река Жиздра огибает одну сторону обители, затем, обратясь от нее в другом направлении, продолжает свое течение по широким полям и лугам и теряется на горизонте перед вашими глазами.

Усердие мирян к этой обители имело издавна большое значение в Калужской губернии; туда ездили дворянские семьи говеть, и многие имели духовников между иноками. При монастыре была гостиница для посетителей. Народ нес туда свою лепту; всякий искал там поддержку для реванш и борьбы на пути земной жизни. Я помню там старца схимника Леонида, мы ходили в его келью испрашивать его благословение.

Затем прошло много лет. Я жила в Киеве, где столько святыни; эти впечатления детства и юности исчезли из моей памяти. Но лет семь тому назад читала я роман талантливого нашего писателя Достоевского "Братья Карамазовы", и на страницах его я встретила описание одного монастыря. Это описание невольно перенесло мои воспоминания в ту святую обитель. В лице старца Зосимы, мне казалось, я видела одного из схимников; рассказ о нем у Достоевского вышел верен и характерен.

Затем автор мастерски указал на ту связь, которая существует в нашем отечестве между всеми сословиями и церковью, могучая кисть Достоевского бросила яркие краски на эту сторону русской жизни: перед вами является ясно картина народных верований, глубоко прочувствованная автором. Скажу, однако, что страницы, которые касаются кончины Зосимы, смутили меня смелым анализом положений. Я осталась недовольна, будто уязвлена душой. Какой-то голос говорил мне: "Не то, не то!"

1883 год я прожила на Кавказе. Я умилялась перед величием его природы, созерцала его цветущие долины, могучие бурливые потоки, снежные вершины его гор и забыла миловидные ландшафты моей родины, забыла нашу широкую Оку с ее отлогими берегами. Но раз как-то в Кутаисе попалась мне в библиотеке майская книжка "Русского вестника", кажется за 1883 год. На ее страницах я прочла биографию Зедергольма. Я знавала его в Москве в 40-х годах, он был сын важного по сану духовного лица при лютеранской миссии в Москве.

В то время молодой Зедергольм был студентом Московского университета, с типом лица остзейских немцев, воспитанный в патриархальной среде немецкого порядка. Зедергольм успешно окончил курс на филологическом факультете в Москве, был послан за границу от университета - перед ним открывалась блестящая карьера. И этот Зедергольм бросает ее, удаляется в Оптину пустынь и произносит там иноческие обеты. Он и в келье трудился над греческими манускриптами, но болезнь прекратила вскоре нить его жизни. Что побудило этого лютеранина, этого ученого сороковых годов удалиться в ту святую обитель?

Тогда опять я вспомнила Оптину пустынь и мои молитвы там перед престолом Божиим.

Часть первая. Прончищевы

I. Село Богимово

В Тарусском уезде река Ока служит естественною границей двух губерний: Тульской и Калужской. По течению Оки есть места очень живописные; то ее крутой берег покрыт лесом, то он плоский и отлогий, так что в мае месяце он представляет картину цветущих заливных лугов, а в июне - богатых покосов.

Но поселки по Оке отодвигались далеко от русла реки, вероятно, вследствие ее широкого разлива в весеннее время, и помещичьи усадьбы были редки над Окою; разве-разве появлялись они на ее кручах, где река во время разлива не могла приносить вреда: эти усадьбы были самые живописные. Я помню таковую в Тарусском уезде - сельцо Колосове* Чертковых: оно поражало своим местоположением. Но усадьба эта была не очень старинная; архитектура барского дома могла быть отнесена к характеру построек времени императора Александра I, балкон представлял ротонду с колоннадой под куполом.

Сидим мы, бывало, летом на этом балконе после позднего обеда (у Чертковых обедывали по-английски, часов в шесть) и любуемся Окой. Она разлилась широко внизу густого парка, а противоположный берег реки представляет равнину зеленых лугов; вдали, на горизонте, освещенный закатом солнца, в розовом свете его последних лучей, является, как на ладонке, хорошенький уездный городок Алексин Тульской губернии. Этот городок, с группой строений и церквей на полугоре, давал жизнь и особую прелесть ландшафту.

Но я бывала в Колосове в 1839 году и помню его во всем блеске затей, вывезенных тогда под впечатлением недавней поездки Чертковых за границу; древние же усадьбы в нашем Тарусском уезде строились скорее внутри уезда, по берегам рек, менее значительных, чем судоходная Ока. Такова была река Мышинга в Тарусском уезде - она впадает в Оку, против самого Алексина; в этой местности оказалась железная руда, и вскоре на этой незначительной реке возник чугунолитейный завод**.

______________________

*Сельцо Колосове в 1830-х годах принадлежало Александру Дмитриевичу Черткову. В Москве было два Черткова, оба Александра и оба Дмитриевичи. Тарусского помещика Александра Дмитриевича называли денежным, ибо у него был дом в Денежном переулке в Москве. Он был женат на княжне Софье Павловне Мещерской. Другой Александр Дмитриевич Чертков был московским предводителем дворянства и был женат на графине Чернышевой.

**В 1830-х годах Мышингский чугунолитейный завод принадлежал князю Бибарсову.

______________________

Вверх по Мышинге являются крестьянские поселки, деревушки: параллельно ее течению проходил когда-то большой тракт Калужской казенной дороги. Мышинга - неширокая река; то она вьется между лугами, то один из ее берегов вздувается горками, которые покрыты хвойным лесом, иногда осинником или березником. Природа тут довольно миловидна; у самого русла реки растет ивняк с его бледною, голубоватою зеленью, дальше группируются ольхи с их темною листвой; между букетами этих деревьев являются лужки и болотца, из которых подымаются часто стада диких уток и куропаток. Дичи много в этой местности.

Мышинга - прелюбезная речка; она имеет способность служить обитателям ее берегов, сообразуясь послушно с их требованиями: так, над ее руслом является плотина, задерживающая ее воды в глубокий пруд, над которым работает чугунолитейный завод, тогда как в других местах по ее берегам лепятся крестьянские ребятишки, которые с самой весны ставят верши и ловят раков в ее так называемых бучилах.

В 1770-х годах, в царствование императрицы Екатерины II, по течению Мышинги было расположено село Богимово, Тарбеево тож. Крестьянский поселок с ветхими избушками и плетневыми огородами тянулся вдоль течения реки по обеим ее берегам, из которых один подымался, постепенно возвышаясь, и терялся на горизонте, представляя с одной стороны едва заметную полоску леса и равнину полей, а с другой берег был гористый, с овражками, вершинками и осиновою рощей, из-за которой виднелся деревянный барский дом с садом.

Недалеко от барской усадьбы, на полугоре, стояла ветхая деревянная церковь с кладбищем; немного ниже домик священника с крылечком, избы причетников... Проселочная дорога вьется по горе мимо этих построек, крутая, глинистая, с глубокими колеями и рытвинами по обеим ее сторонам: она теряется на горизонте.

Картина этого сельского вида имела всегда что-то грустное; эта ветхая деревянная церковь, с крышей, поросшей мхом, кладбище с оградой, в которой, там и сям, не досчитывалось всех продольных переборов; как-то угрюмо и неприветливо было в этом месте. Даже народ богимовский отличался тою же угрюмостью и в особенности приниженностью: пройдите по деревне, окликните кого из мужиков, - они неохотно будут с вами гуторить, точно они глуповаты, не то глуховаты, недоверчивы и упрямы.

Барская усадьба с довольно большим деревянным домом смотрит не то убого, не то бедно, не то таинственно. Замкнутость всюду какая-то, точно в монастыре.

Село Богимово принадлежало в то время Ионе Кононовичу Прончищеву; он был разбит параличом и впадал почти в детство.

Из родословной Прончищевых мы видим, что этот род дал две ветви дворянских фамилий: Потресовых и Прончищевых. Не думаю, впрочем, чтобы они восходили слишком далеко своею древностью или чтобы они вышли из Орды; однако при Петре Великом один из предков Прончищевых был во главе экспедиции, посланной царем в Сибирь для исследования устьев реки Лены, другой был отправлен послом к одному из иностранных дворов. Теперь этот род угас: последним из рода Прончищевых был мой отец Алексей Владимирович Прончищев.

Добрые люди рассказывали, будто этот владелец села Богимова был в свое время человек разумный и добрый, что прежде жилось хорошо в его семье, что если богатства не было, то и недостатков не терпелось. Мелкопоместным помещиком его назвать было нельзя, ибо в Богимове числилось за ним ревизских 100 душ; земли было при имении достаточно, так что можно было жить и не тужить.

Оно, в сущности, и было так, но дело в том, что Иона Кононович потерял нежно любимую им супругу, от которой у него остался сын Алеша еще в колыбели; тогда, ради этого ребенка, он призвал к себе на жительство сестру свою, Мавру Кононовну, пожилую и степенную девицу; она имела и свое маленькое именьице, однако, поставив там над хозяйством сметливого мужичка-старосту, решилась переехать к братцу в Богимово.

И вот с той поры в Богимове жизнь потекла пасмурно, все вокруг стало глядеть сентябрем; таков уж был нрав у Мавры Кононовны. Надо, конечно, отдать ей полную справедливость в том, что порядок в доме она умела содержать и нравы блюсти самым строгим образом, но у нее все выходило резко, докучливо, и все окрашивалось мрачными красками. И при ее управлении тяжело жилось в Богимове, особенно когда хозяин после параличного удара стал жить совсем детскою жизнию.

К племяннику своему Алеше Мавра Кононовна относилась всегда строго; когда он подрос, она взяла дьячка для обучения его грамоте, была весьма довольна его успехами, ибо мальчик был очень смышленый и бойкий: даже ради преуспеяния в науках Мавра Кононовна пригласила ему в товарищи Прошу Крюкова, крестника Ионы Кононовича, сына одного из ближайших богимовских соседей. Так вот и шло образование в те времена, и большего не требовалось, особенно в провинциях.

Если бы отец Алеши был здоров, то, может быть, иначе устроилось бы его жизненное поприще; но при властолюбивой тетушке племянник рос, сознавая над собою ее полнейший авторитет, да и пока не мечтал еще ни о какой карьере.

Мавра Кононовна была пресолидная и преосновательная особа. По гостям ездить не любила; разве только в год раза два ездила она в Калужку или в село Бор на поклонение чудотворным иконам; положительно все соседи забыли дорогу в село Богимово с тех пор, как она там поселилась.

Например, хотя бы священник села Богимова, отец Даниил, который при покойной супруге помещика часто заходил в барские хоромы, являлся теперь к Мавре Кононовне только по делам церкви. Надо сказать, что сельское духовенство было всегда в большой зависимости от помещиков, которые имели все средства помогать священнику и причту, входя в их домашние нужды, или же оставаться к ним равнодушными.

Мавра Кононовна ходила в церковь, не пропуская ни одной заутрени, прикасалась губами к руке священника, получая от него благословение, но она не была склонна видеть в нем человека или ближнего. Поп возбуждал в ней даже чувство недоверия и враждебности, соединяясь в ее воображении со всем духовным сословием, к которому дворянство относилось всегда свысока.

Нередко в обществе слышались тогда такие мнения: "Если и хороший священник, а все же кутейническое отродье; а у кутейника глаза завидущие, а руки загребущие". И Мавра Кононовна была убеждений той среды, в которой родилась и жила. По природе своей она была эгоистична и не способна смягчаться перед нуждами ближнего, между тем как ее собственные интересы выступали в жизни всегда на первый план. Чужая беда слабо касалась ее сердца, и если кто спотыкнется на жизненном пути, она резко говорила: "Поделом вору и мука".

Пользуясь сама отличным здоровьем, она не сочувствовала ничьим страданиям и презирала страждущих. Она очень долго сохраняла свежесть и физическую красоту; можно сказать, что она была классически хороша собой и даже в старости имела длинную густую косу, в которой не было ни единого седого волоса. Странно, что при таком запасе здоровья и сил душевное ее настроение носило мрачный характер: все покрывалось в ее глазах неудачей и тяжелыми предчувствиями. Она была убеждена, что какой-то злой рок тяготеет над домом и родом Прончищевых. Предвидения не то пожара, не то крушения никогда не оставляли ее воображения.

Она всегда жаловалась, все берегла на черный день: в Богимове будто никогда не было праздника, а все подряд будни. Домашняя провизия была у Мавры Кононовны разделена на возрасты и, достигши, по ее понятию, зрелости, являлась на стол часто несвежею. Зорко наблюдалась под счетом всякая тряпка: кладовые и амбары запирались собственноручно самою барышней (так называли в доме Мавру Кононовну), и она носила всегда в большом бархатном ридикюле связку ключей, которой никогда никому не доверяла.

Несветлое и нерадостное было детство Алексея в доме отца при такой тетушке: немудрено, что нравом он сделался тоже недоверчив, упрям, даже хитер. Власть тетки была слишком сильна, чтобы возможна была с нею борьба; но не раз в детстве Алеша с Прошей забирались через окно в ее кладовую и похищали там орехи, яблоки и пряники. После и доставалось же им за это, но "с злой собаки хоть шерсти клок". Поучит детей Мавра Кононовна розгами да и спокойна на несколько месяцев; в те времена не задавались наблюдениями за детскими впечатлениями или анализом детских характеров; тогда не говорили о развитии детей, но главным принципом было держать их в черном теле.

Несмотря на все это, Алексей вырос и превратился в статного, красивого юношу и наружностью походил на тетку. Черты его лица были правильны; темные волосы откидывались назад, густо обрамляя высокий лоб; карие глаза были красивы, но брови над ними имели способность дрогнуть иной раз гневом и страстью. Ему пошел уже семнадцатый год. Русскую грамоту он хорошо усвоил и писал куда красивее своего учителя, богимовского дьячка, бойко читал, даже любил заниматься книжками.

Мавра Кононовна, вообще недовольная всем и всеми, была однако удовлетворена степенностью племянника, находила, что его образование совершенно соответствует его дворянскому достоинству, и решила даже, что скоро придется записать юношу на службу царскую: чего ему дома баклуши бить? Обстоятельства, на которые она всегда жаловалась, сложились, однако, совершенно согласно с ее желанием, и даже гораздо скорее, чем могла предполагать Мавра Кононовна.

2

II. Сельцо Даньково

Сельцо Даньково было в трех верстах от Богимова и принадлежало Крюкову. Род Крюковых весьма древний. Они вышли из Большой Орды и вели свой род от Салахомира Мирославича, принявшего при крещении имя Иоанна. Салахомир Мирославич выехал к великому князю Олегу Рязанскому и женился впоследствии на его сестре Анастасии. Крюковым принадлежал когда-то город Ростислав.

Минуя то место, где по горе, мимо Богимовской церкви, вьется крутая проселочная дорога, пойдут поля по обе стороны ее и местность делается совершенно ровная, вы проедете с версту, будет поворот налево, сверните тогда на эту боковую дорогу, проезжайте еще с версту и вы доехали до сельца Даньково.

В летнее время Даньково имело вид особенно привлекательный в своей скромной деревенской простоте. Когда вы к нему подъезжаете, по правую сторону дороги явится перед вашими глазами большая сажалка, или пруд, обнесенный валом; ивовые деревья идут в два ряда по этому валу и образуют аллею, которая огибает этот искусственный пруд с одной стороны, с другой же стороны ивовая аллея начинает редеть, деревья стоят уже в один ряд, склоняются ниже над водою, и берег без насыпи естественно подымается до ее уровня; по этому берегу раскиданы в беспорядке крестьянские избушки с огородами; стоят там и сям плетневые клетушки и амбарчики.

Сад тянулся по левую сторону дороги, густой и тенистый; он был обнесен хорошим плетнем, обрыт канавой, заросшей травой, а под плетнем густой каймой рос мелколистный, низкий крыжовник и зрели на солнце его красные ягодки. Деревянная крыша и белые трубы барского дома едва виднелись из-за яблонь, вишен, калины и черемухи; там, где кончался плетень сада, начинался невысокий забор барского двора с хозяйственными постройками.

Домик был небольшой, одной стороной он точно прятался в густой сад, передний же фасад, с каменным белым фундаментом и крылечком, глядел весело во двор, большой и просторный. Строения группировались в нем нетесно между собой, там и сям росли ивы, березки и елочки, усадьба была небогатая, но уютная и веселая.

У Крюковых было единственное детище, сын Проша, в котором они души не чаяли; отец неустанно работал ради Проши, и денно, и нощно, не брезгая ни сохой, ни бороной, ни заступом. При числящихся при сельце Данькове 30-ти ревизских крестьянских душах, полевые работы у него шли успешно, всем жилось в Данькове хорошо и привольно. Соседи завидовали этой мелкопоместной семье.

У даньковского барина мужички забыли, что они крепостные и рабы; ни крику, ни расправы не было в этом уголке Тарусского уезда. Помещик управлялся со своим народом какими-то ему одному присущими приемами и средствами. Народ этот копошился возле него, точно муравьи в муравейнике. В этом маленьком Даньковском государстве было тоже министерство; оно состояло из двух лиц: Логина и Савишны.

Первый был и садовником, и кучером, и сторожем, вторая же была в доверии у барыни, и на ней лежали все должности по женскому хозяйству: она ходила, что называется, в ключах, затем, когда Крюковым Бог даровал наследника, Савишна усердно приняла его на свои руки и вынянчила его с великим старанием и даже успехом. Сын этот был крестником Ионы Кононовича Прончищева, и хотя был гораздо моложе Алексея, но сделался почти единственным его товарищем детства и юности. Они учились вместе грамоте у богимовского дьячка, вместе ходили сначала по рощам, по грибы и по ягоды, затем вместе стали ходить с ружьем по болотам за дичью или удить рыбу в бучилах.

Характер даньковских помещиков до того располагал к доверию, что Мавра Кононовна даже благоволила к ним и являлась в Даньково хотя редкою, но тем не менее желанною гостьей. И Крюковы ко всем относились с равным приветом и радушием; в Данькове для каждого посетителя изыскивалось и находилось угощение или угождение. В сажалке у них водились крупные караси и налимы; кто постится по средам и пятницам, даньковская барыня непременно при отъезде того гостя велит всунуть в экипаж ведро с рыбой, либо яблоков моченых в узелок завяжет на дорогу, либо орехов каленых, - добрые и приветливые были даньковские помещики!..

Но не суждено им было порадоваться долго на единственного сына Прошу: ему было пятнадцать лет всего, когда он лишился обоих родителей и остался на попечении Логина и Савишны.

Этими двумя существами все продолжало вестись в Данькове прежним порядком, и, видно, эти порядки имели тверду почву, ибо все шло по прежнему масштабу, как заведенные часы, и жизнь вовсе не изменялась вокруг молодого наследника и хозяина Данькова.

Проша Крюков был в то время высокий, неуклюжий белокурый юноша с полным румяным лицом, губы его часто складывались в детскую наивную улыбку, кудри упрямо набегали на лоб, насовывались близко над бровями, няня Савишна всякий день собственноручно расчесывала эти кудри и за обедом подвязывала салфетку большому дитяти, чтоб неравно не облился.

Няня Савишна была высокая, сухопарая старуха, из-под седых густых бровей ее глядели огромные серые глаза. Она ходила всегда в синем затрапезном сарафане, в белой кацавейке с узкими рукавами и повязывала голову темным платком по-старушечьи, степенно и аккуратно, так что седые волосы разве на висках иной раз выбивались из-под него.

И жил молодой Крюков в своем родовом гнезде весьма счастливо. Он часто езжал в допотопных дедовских дрожечках к соседним помещикам, со всеми дружил, со всеми охотился, он был любим в околотке и мало заботился о будущем. В Богимове он тоже бывал ежедневно; молодые Прончищев и Крюков видались каждый день, и вот мы заглянем в Даньково в одно июньское утро.

Это было в Петровки. Полдень. В воздухе никакого движения, на небе ни одного облачка. Все тихо вокруг Даньковской усадьбы.

В этот день мужички начали косить, едва только заря занялась. Работа шла живо; быстро обкосили лужок, что под барским садом, поспели и на свою работу на луг, что позади их огородов под рощей. К полудню деревня точно заснула, все отдыхали, прикурнув по клетям либо где-нибудь в холодке.

В воздухе было душно, на барском дворе никого из прислуги не было видно, тишина всюду невозмутимая.

Перед окнами кухни, на веревке, протянутой от длинного шеста к черемухе, сушилось белье на солнце, подле сруба колодца валялось опрокинутое ведро, стояло корыто, и стадо уток, опустив носы в его грязную воду, мутило ее, изредка покрякивая. Наседка с цыплятами врылась в пыльную ямку и мигала глазами от ярких лучей полуденного солнца, серая овчарка нашла тень под навесом амбара и вытянулась точно мертвая, свесив голову между перильцами. В доме окна были открыты, ситцевые занавески задернуты и не колыхались.

Вдруг со стороны сада по верхушкам деревьев пробежал легкий порыв ветра; он точно взъерошил макушки черемухи и калины, в то же время занавески в окнах шевельнулись в одну сторону, хлопнуло где-то плохо затворенное окно, белье колыхалось на веревке, и вдали послышался глухой раскат грома. Серые облака помчались по небу, заслонили солнце, и крупные капли дождя забили в такт по деревянной крыше дома.

На крыльце барского дома показались два юноши, хозяин Прохор Крюков и гость его, Алексей Прончищев. Проша стал на верхней ступеньке крыльца под навесом, охватив одною рукой его деревянный столбик; он подался одним плечом вперед, протянув руку и, как шаловливый ребенок, получал с удовольствием падавшие на нее с крыши струи воды. Глаза его внимательно следили за облаками, которые то быстро неслись по небу, то замазывали его серою, как дым, массой. Дождь из крупного превратился в мелкий и частый, он обещал разойтись, гром только вдали погромыхивал. Гроза прошла, видно, стороной, захватив Даньково только крылышком.

Алексей постоял на крыльце, поглядел на небо и присел на лавку.

- Гроза пошла дальше, - говорил он, - а небо замазывается, сулит непогоду. Сено твое, Проша, в рядах лежит, это плохо, у нас на широком лугу вчера его скопнили - оно вернее.

- Что и говорить, - отвечал Проша и сел на лавку подле гостя. - Оно если и разведрит, если и высохнет, а все того цвета уже не будет. Досада! У меня-то, куда ни шло, лужок под садом самый маленький, копен десять там больше не станет, а вот мужики нынче весь свой луг повалили. Не в пору этот дождь.

Молодые люди сидели на крыльце, беседовали, не обращая больше внимания на дождь, который то усиливался, то опять прекращался. Им было так хорошо в это июньское утро тут на крылечке. Воздух освежился после грозы, травка во дворе свежая, зеленая, деревья стоят под дождем, точно радуются влаге, точно их умывает этот благотворный небесный благодетель!.. Няня Савишна приходила не раз на крылечко, она любила поглядеть на молодых господ. Отворит тихонько дверь, высунет из-за нее голову и вновь скроется в хоромы. Она обед варила: надо все изготовить и накормить детушек.

Разговор между молодыми людьми перешел скоро с покоса на будущую ярмарку в Алексине. Она долженствовала быть на самый Петров день. Им обоим очень хотелось туда съездить: по городу походить, коней поторговать, людей посмотреть и себя показать.

- Так как же это, Алеша? - говорит Проша. - Так-таки мы и не катнем на Петров день в Алексин? Так-таки и потащит нас тетка в Никольское к обедне, чтоб там потом с ней горшки да черепки покупать - не площе, как в прошлом году?

- Верно так, не плоше прошлого года, - отвечал Алексей. - Дело мое совсем не выгорает с тетушкой. Все шло хорошо, она обещала денег мне дать и коней на ярмарку, а тут опять заупрямилась. Будь батюшка, родитель мой, в своем разуме, не то бы было, а с ней один только срам. Чего она глядит? Одно чужое посмешество, того и гляди, наш приход упразднят. Али ты думаешь, братец ты мой, у тетки денег нет, - я про то знаю, что это неправда.

То-то, что у бабы волос долог, да ум короток. Она теперь чем мучится, как не этими нашими церковными делами, - я все знаю. Насчет тех дел долго глухо было: как вчера, так и сегодня, так и завтра, все по-старому. Теперь же, видно, ожидают движения в делах. В Москве Платон митрополитом, будут перемены, поп говорил, что нам в Калугу архиерея дадут.

- Так нам-то что до этого, - возразил Проша, глядя на Алексея простодушными глазами. - По мне, хоть десять архиереев назначай! Они, попы, сами по себе, а мы, дворяне, сами по себе.

- Чудак ты, братец! - говорил смеясь Алексей. - Пойми ты, что поп наш пришел к тетушке, доложил, что, дескать, ожидает благочинного к нам в Богимово; и тот поп в камилавке, значит, и у нас будет в доме - тетке хлопоты да расходы. Раскошеливайся, Мавра Кононовна, тащи из чулка полтину, а то и весь рубль, ставь тому попу угощенье! Вот с той поры, как поп приходил, тетка словно белены объелась! - всякого оборвет. Парашку побила намедни. Вчера я с утра из дому ушел, на деревне болтался, под закат солнца с девками в сосенник за грибами уходил, только и думалось, как бы время убить.

Вечером это я, однако, приступился к ней. "Тетушка, - говорю, - как же это насчет ярмарки? Пожалуйте лошадок, вы изволили обещать". Не тут-то было, и не поминай! - рассердилась, накричала, наотрез отказала. "Отложи, - говорит, - всякое попечение о той ярмарке, не те времена, чтоб по ярмаркам кататься, денег у меня нет. Нечто ты не слыхал - с сумой пойдешь! Сиди лучше на печи да не бей посуды".

- Оно вот что! Так-то! - вскричал Проша. - Попробуй теперь Мавра Кононовна повели нас в Никольское на Петров день вместо Алексина, - увидит она, что Прохор Крюков не то, что ее Алеша. Я, братец ты мой, коли на то пошло, посуду в свои дрожки возьму, как и в прошлом году - помнишь? - я тогда в сохранности доставил. А теперь семь бед - один ответ! Всю посуду перебью, одни черепки доставлю в Богимово!

Молодые люди при таком благом настроении насолить тетке покатились оба со смеху.

В эту минуту в воротах показался верховой на серой худой кобылке, то был Ираклий, богимовский кучер. Он рысцой подъехал к крыльцу, увидел молодых господ, соскочил с лошади, взял ее под уздцы, снял картуз и подошел близко к крыльцу, кланяясь господам в пояс. Ираклий был низенький, лысый старичок, он переминался долго с ноги на ногу, вперив глаза в pop на молодых господ, и наконец вымолвил старческим, дребезжащим голосом.

- Домой пожалуй, свет ты наш Алексей Ионыч! Родитель твой преставился. Барышня за тобой шлет!

При этих словах оба юноши встали, подошли на самый край крыльца, ближе к кучеру. Еще, казалось, не замер в воздухе последний звук их веселого смеха, а какой-то голос произнес слова печали, которую вдруг не может обнять их воображение.

Тут вбежала на крыльцо старуха няня, она стала между молодыми людьми, оттолкнула слегка своего Прошу назад и, близко нагнувшись к кучеру:

- Чего лезешь, Ираклий, прямо к детям? - вскричала она. - Дуралей! Должен помнить, как ко мне через сад с черного крыльца пройти. Что тебе надо?

- Перекрестись, Катерина Савишна! - отвечал Ираклий. - Нешто я самовольно господ беспокою, на то есть воля барская, чтоб меня за барчуком посылать; на то есть воля Божия, чтоб старый барин наш приказал долго жить.

Алексей перекрестился во всю грудь, глубоко вздохнул и прислонился к столбику крылечка. Проша залился слезами, бросился к няне на шею, обнял старуху своими длинными руками, он рыдал и приговаривал:

- Крестненький мой, родный ты мой! и ты Богу понадобился!

Дождь в это время, как нарочно, усилился. Ираклий отыскал Логина, запрягли дрожки, подкатили к крыльцу, и через четверть часа оба юноши ехали по дороге из Данькова в Богамово. Ираклий сопровождал их верхом на своей серой кобылке.

3

III. Пора на службу царскую!

Иона Кононович лежал уже на столе, одетый и убранный, в ожидании долженствующих произойти над ним обрядовых действий отпевания, панихид и погребения, когда сын его прибыл в Богимово.

Алексей с Прошей вступили в столовую, где лежал покойник, которому уже ничего не нужно было в этой земной жизни. Между тем движение вокруг него носило характер каких-то хлопотливых, мятежных забот; это всегда так бывает: те, которые остаются жить, точно усложняют свою деятельность под влиянием великой тайны смерти и небытия.

Что касается Мавры Кононовны, то она была, так сказать, в своем элементе, как рыба в воде: она являлась по свойству своего нрава жрицей печали и слез. Ее высокая фигура скользила, как тень, вокруг покойника, она отдавала такие точные приказания, группировала все так прилично к виду настоящих обстоятельств.

- Что бы я стал без нее делать? - мелькнуло в голове Алексея, когда он, став на колени подле покойника, творил крестясь молитву, устремив глаза в угол комнаты, где лампада теплилась перед иконами в старинном киоте. Проша молился подле него и плакал, всхлипывая.

День склонялся к вечеру, ненастье потушило быстрее обыкновенного последние лучи света; в доме закрыли ставни. Из церкви принесли паникадилы, покров из золотой парчи. Зажженные свечи ярко осветили ее; белым облаком казалась кисея, накинутая на лицо покойника.

Домочадцы сгруппировались в одном углу комнаты, настало глубокое молчание, торжественная тишина. Вошел священник, облачился. Была первая панихида.

Наступила ночь. Проша где-то уснул на диване не раздеваясь; Алексей долго читал псалтырь над покойником, затем, почувствовав сильную усталость, передал книгу дьячку и сел на стул подле буфетного шкафа, плотно прислонясь к нему: он скоро глубоко заснул. И снился ему покойный отец живым, каким помнил он его в детстве, добрым и ласковым, и снилась ему тетка с пучком розог, и будто свистали эти гибкие прутья над его головой. Потом няня спрятала его к себе под фартук, а фартук в дырах, и тетка хлещет его жидкими розгами. Затем явилось ему светлое видение: не то облако, превратившееся в звезду, не то звезда, принявшая форму розового облака.

Тут гроза, молния, гром, ливень и какой-то луг - лес!., и вдруг он во сне сознает, что этот луг - их широкий луг, на котором так кстати скопнили сено под непогоду, а лес - их богимовский лес, именуемый Потресово, лес, что близ болота за широким лугом. И Алексей подошел к одной из копен сена на том лугу и засунул в нее руку по локоть, чтоб испробовать, насколько сено отсырело от дождя; глядит Алексей, а на той копне сидит старичок с седенькой бородкой, маленький, чудной такой, глазки у того старичка бегают, а в руке держит он палочку или шесток да указывает на Потресово и на болото.

Тогда глаза Алексея следят за движением палочки в ту сторону, куда указывает старичок; затем из копны, не то от старичка, слышен голос и слова: "Ищи клад". Алексеева рука, засунутая в копну, показалась ему в эту минуту тяжелая и точно горячая до боли. Он выдернул руку из копны, желая ее освободить, и проснулся.

Когда Алексей опомнился от сна, было уже утро. Дневной свет ложился длинными и беловатыми полосами, скользя по полу сквозь щели старых ставней. Огонь от свечей и лампад мерцал голубоватым пламенем; в комнате слышался сиплый голос пономаря, сменившего под утро дьячка для чтения псалтыря. Алексей встал и только тогда заметил тетку на коленях перед киотом: она стояла на молитве.

Крестясь во всю грудь, долго оставалась Мавра Кононовна прильнувшей к холодному полу, когда била поклоны; упорно вперяла она свой жесткий взор в темные лики святых в киоте, когда, поднявшись, или, лучше сказать, оторвавшись от полу, подымала высоко голову и читала вполголоса молитвы, обращая свои прошения к Господу за упокой души вновь преставленного боярина Ионы.

Почему бы, кажется, не умилиться Алексею, не стать тут же на колени подле сестры его покойного родителя и не присоединить своих молитв к ее молитвам? Но в душе восстало чувство, совсем не похожее на умиление. Он взглянул на покойного отца; сердце его сжалось, крупные слезы покатились по щекам, и затем в эту горькую минуту он сознал, что дорогой покойник брег недвижимо лежать тут, пока его не предадут земле, а тетушка сейчас встанет, будет ходить и двигаться, шуметь связкой ключей от шкафов и амбаров и отдавать приказания своим неприятным голосом. Пучок розог в ее руках явился тоже в этот миг перед душевными очами юноши, и недоброе чувство шевельнулось в его сердце против тетки. "Впрочем, - мелькнуло у него в голове, - наши с ней пути в дом изменяются: я теперь здесь хозяин".

Мавра Кононовна в это время встала, ставни отворились, дневной свет озарил комнату; вошла стряпуха и ключница, и в доме началось движение. Предстояло немало хлопот ввиду похорон. Эта печальная церемония совершилась на другой день после того утра, когда Алексей сознал себя хозяином в Богимове.

Не многие из соседних помещиков явились отдать последний долг покойнику. Его жизнь за последние десять лет текла под влиянием паралича, поддерживать связи и знакомства он не мог, Мавра Кононовна не любила сообщаться с людьми, а Алексей был еще так молод.

Из почетных соседей приехал, однако, А.С. Раевский, который пользовался уважением и авторитетом между дворянами Тарусского уезда; он почтил своим присутствием поминальный обед, а когда при отъезде молодой хозяин вышел проводить почетного гостя на крыльцо, то он потрепал его по плечу и сказал ему ласково:

- Пора тебе, Алеша, на службу царскую. Чего брешь здесь сидеть в Богимове да голубей гонять? - прибавил он, когда сидел уже в коляске.

Несомненно, что эти слова старинного знакомого отца указали Алексею путь-дорожку из родного гнезда. Он решил немедля поступить на службу.

С теткой Алексей помирился, вместо того чтобы разойтись с ней, как можно было бы ожидать после впечатлений, рассказанных выше. Хитрый и великий эгоист в душе, юноша скоро расчел всю выгоду для него в ее заботах о доме и по хозяйству в его отсутствие. Мавра Кононовна было вздумала укладывать свои сундуки. Она пожелала сделать племяннику сцену отречения от прежней власти, но Алексею доложили о ее движениях и намерениях (добрые люди из прислуги, желавшие снискать расположение молодого хозяина), так что он был приготовлен во всеоружии, когда тетка утром вошла в кабинет покойника, где племянник сидел у окна, следя за полетом галок во дворе. Тетка села подле него.

- Слушай, светик ты мой, - заговорила Мавра Кононовна, опустив глаза долу, - мне, сироте, пора убираться восвояси, я уезжаю в мою Калиновку. - Она глубоко вздохнула, и слезы ручьем потекли по ее щекам; при этом она очень ловко потянула снурочки своего бархатного черного ридикюля, который лежал у нее на коленях, и вынула из него носовой платок, затем начала громко сморкаться и отирать слезы одною рукой, другою же, взяв ридикюль за один из его кончиков, опрокинула из него на окно связку ключей, прямо перед Алексеем. - Возьми, прими от меня, батюшка, ключи во свое владение и распоряжение, я всегда была тебе радетельница. А коли наше не в лад, то мы со своим и назад.

- Это, тетушка, как вам угодно будет, - отвечал спокойно Алексей, - только вы извольте обождать отъездом до моего возвращения. Я еду завтра утром в Тарусу. Лошадей не будет вашей милости. Не прогневайтесь, у меня дело спешное, я поступаю на службу, и мне кое-какие бумаги надо выправить.

- Как? Что? - говорила удивленная тетка. - На службу, куда?

- Пора, тетушка, я решил это вскоре после кончины батюшки. Вас же смею просить не оставлять теперь моего сиротского пепелища. Вы изволите обидеть меня, коль скоро удалитесь из Богимова. Я ничем от вас того не заслужил.

Тем только разговором и кончилась эта сцена между теткой и племянником. В те времена кратче разыгрывались роли на жизненной сцене; не требовалось на то ни остроумия, ни измышлений или же каких анализов тех или других чувств. Кроме того, в данном случае и тетка и племянник стояли тверже всего на почве своих личных, эгоистичных интересов: Мавре Кононовне вовсе не хотелось уезжать из дома покойного брата, к которому привыкла, Алексей же со своей стороны смекал, что ему вовсе не выгодно раздражать тетку. У нее, он это знал, водились деньги, а в полку они могли ему пригодиться. На другой же день он в самом деле съездил в Тарусу, устроил там свои дела, затем простился с родным гнездом и с тетушкой и уехал из Богимова. Он скоро поступил на службу в военное ведомство.

4

IV. У сильного всегда бессильный виноват

Я покидаю теперь почти что апокрифический рассказ о моих предках Прончищевых и перейду к нашей семейной хронике в том порядке, как она является мне, частью по рассказам моей матери, бабушки и других лиц, с которым я жила в детстве.

Прежде, однако, необходимо сказать, кто я и какая связь существует между мною и тем рассказом, точно так же, как и между деревнями, селами и действующими лицами, с которыми я познакомлю в нем читателя.

Я родилась в Калуге в 1829 г., мая 17 дня. Меня назвали Екатериной в честь бабушки, родной тетки моего отца. На седьмой день после моего рождения я была крещена. Восприемниками при святом таинстве крещения были записаны дед мой, князь Петр Николаевич Оболенский, отец моей матушки, и тетушка ее, фрейлина Александра Евгеньевна Кашкина. При купели же стояли действительными восприемниками бывший в то время калужский губернатор, князь Александр Петрович Оболенский, и тетушка моего отца, Екатерина Алексеевна Прончищева.

Родитель мой* был помещик Калужской губернии Тарусского уезда и владелец села Богимова, где родился и жил почти безвыездно. Ввиду же появления на свет первого ребенка он нанял в Калуге очень покойный и большой дом купчихи Хохловой, перевез туда мою матушку, чтоб не подвергнуть ее опасности родов в деревне. Когда же кончились шесть недель после появления моего на свет Божий, родители мои уехали вновь в Богимово, которое было в 40 верстах от Калуги.

______________________

*Алексей Владимирович Прончищев был внук Алексея Ионовича. В 1820-х годах он был владельцем села Богимова и единственным представителем рода Прончищевых.

______________________

К первым воспоминаниям детства я должна непременно отнести портрет моего прадеда Алексея Ионовича Прончищева. Портрет этот висел в гостиной над диваном между другими фамильными портретами в доме бабушки Екатерины Алексеевны Прончищевой* в ее Спешиловке**, куда мы ездили ежедневно с моей матушкой с тех пор, как я начала себя помнить. Прадед на этом портрете изображен в мундире секунд-майора екатерининских времен. Прическа его напоминает времена, когда начали бросать пудру и только что оставили ношение кос.

Надо лбом волоса взбиты и слегка напудрены, затем падают длинно по плечам. Лоб у прадеда высокий, глаза карие, брови слегка сдвинуты над переносьем, линия носа правильная и породистая, углы рта, нагнутые немного вниз, придают лицу выражение не то презрительное, не то самоуверенное, затем прекрасный цвет лица великорусских брюнетов. Судя по портрету, прадед, вероятно, был красив. Если бабушка заметит, что я гляжу на портрет, то всегда, бывало, скажет:

- Батюшка в свое время был красавец.

______________________

*Екатерина Алексеевна Прончищева, моя крестная мать и родная тетка моего отца, была дочь прадеда Алексея Ионовича.

**Сельцо Спешиловка принадлежало Екатерине Алексеевне Прончищевой. Оно лежало в 3-х верстах от имения моего отца, с. Богимова.

______________________

Но матушка моя не разделяла мнения с бабушкой, хотя при ней его не высказывала, я это заметила впоследствии. Раз даже матушка заявила, что, слава Богу, этого красавца нет более в живых. Понятно, не в присутствии бабушки, и это крайне меня удивило.

Затем я стала замечать, что воспоминания о прадедушке принимались всеми особенно странно в нашем доме: люди говорили о покойном, понижая всегда голос, точно они боялись, что он с того света услышит их. Когда же я вошла в возраст самосознания и стала спрашивать матушку об этом, то удостоверилась в ее к нему нерасположении. Основанием к тому был характер покойного: жесткий, неукротимый и деспотичный. Я была тогда таким еще ребенком, что эти чувства негодования против прадеда пугали меня, но дорогая моя матушка была сама тогда очень молода и спешила, так сказать, внушать детям своим сочувствие к добру и отвращать их от зла.

Эти чувства весьма понятны, в особенности же при жизни в деревне, где я и сестры мои воспитывались при родителях и были окружены крепостными людьми, хорошо помнившими дедовские деяния. Матушка, вступая в дом своего супруга, после своего замужества завела совсем новые порядки в доме, многое смягчила и нас, конечно, воспитала в своем духе относительно крепостных людей.

Много рассказывала матушка о горькой жизни в Богимове при прадедушке, она говорила, что тогда была в доме - бироновщина! Невозможно все подробно рассказывать, но мне пришлось найти в одной книге, напечатанной еще в 1833 году и озаглавленной "Последний год правления герцога Бирона", изображение характера этого временщика. Этот очерк до того сходен с представлением моей матери о прадеде, что я осмеливаюсь дать его здесь, переписав дословно:

"Он был весьма честолюбив и, пользуясь неограниченным доверием государыни, не имел недостатка в льстецах и угодливых поклонниках; его вспыльчивость доходила иной раз до крайности, и тогда не щадил он никого и нимало не затруднялся в выборе выражений, которые были весьма грубы и дерзки; он не умел и не хотел таить своих чувствований: ни приязни, ни ненависти; был щедр как на похвалы и награды, так на порицания и наказания; будучи же переменчив в своей благосклонности, отнимал оную у своего любимца почти безо всякой побудительной причины, вдруг делался из покровителя врагом и только в ненависти своей был постоянен, никогда не забывая нанесенной ему обиды.

В продолжение своего благорасположения к кому-либо обращался с ним откровенно и бывал вопреки природной молчаливости своей даже излишне говорлив; но о чем почитал за нужное умалчивать, того никак нельзя было у него выведать. Предубеждение к кому-нибудь сильно на него действовало, и трудно было убедить его мыслить хорошо о том человеке, о котором он по слухам составил себе худое понятие.

Будучи корыстолюбив, любил, однако, пышность. Он был статен и недурен лицом, но не умел нравиться в обществе и не имел той ловкости, которая есть отличительное качество людей знатных фамилий, с малолетства к тому приобвыкших, качество, неподражаемое в неисчетных его оттенках тонкой вежливости и обязательной предупредительности, весьма редко достигаемое теми, коих судьба возводит на сию степень из низшего класса общества. Впрочем, Бирон не имел недостатка в способностях, но разум его был весьма мало образован науками".

Правда, Бирон был временщик, между тем как Алексей Ионович был помещик Тарусского уезда, но власть его в маленьком углу этого уезда была так же сильна на его поприще, как и власть Бирона.

Алексей Ионович был женат на девице Бахметевой, за которой взял крупное приданое и вследствие этого из небогатого помещика превратился в своем уезде в крупного землевладельца. Своею ловкостью и, вероятно, умом на службе тоже он достиг почтенного положения и, оставя ее в чине секунд-майора, играл немаловажную роль в дворянском обществе Тарусского уезда. В льстецах он тоже не имел вокруг себя недостатка, и, если сопоставить все эти обстоятельства его жизни, перед читателем может оправдаться мое личное о том впечатление и воззрение.

5

V. Жена А.И. Прончищева и воспоминания о нем П.А. Крюкова

Перейдем теперь к прабабушке Глафире Михайловне, супруге Алексея Ионовича. С тех пор, как помню себя с раннего детства, над ней носился ореол святости и благоговейного уважения к ее памяти в моей душе и воображении. Она была из тех кротких и чистых созданий, с которых не может взыскать самый строгий судья. Знаю, что между ею и супругом ее произошла какая-то драма, но я не желаю помещать ее на страницах этих записок.

Слышала я, что прадедушка сильно оскорбил свою супругу, затем Бог взыскал ее тяжкою болезнью, и она лишилась рассудка. Но умопомешательство ее было тихое; она жила в доме мужа в отдельных покоях, из которых никуда не выходила. У нее был свой штат прислуги, и она была как дитя: ничего для себя не требовала, почти ни с кем не говорила. Единственным ее занятием было вязанье кошельков из тончайших ниток; после ее кончины осталось бессчетное количество таких экземпляров мешочков, вывязанных бесцельно, но весьма изящно и искусно.

В доме ее почитали за юродивую о Христе; в понятии домочадцев она была отмечена как взысканная от Бога и служащая Его Святой Воле своими страданиями. Супруг, при всем своем деспотизме, должен был подчиниться удалению из ее присутствия; в ней, всегда тихой в своем умопомешательстве, его появление возбуждало страх, смешанный с порывами гнева. Он избегал показываться ей на глаза, однако раз навсегда было им приказано, чтобы барыню покоили.

В 1812 году перед Бородинскою битвой прадед с семьей собрался выехать из имения в Вологду. Французы были в десяти верстах от Богимова. Когда все было готово к отъезду, Алексей Ионович приказал нести барыню в приготовленную для нее карету, но она кричала и не соглашалась покинуть своей комнаты. Дочери уговаривали ее, но она легла в постель, завернулась одеялами, врылась в подушки. Супруг тогда вошел в ее комнату, бросился перед нею на колени и говорил:

- Глафирушка, ты погибнешь, кто защитит тебя от врага? Они скинула с головы одеяло, взглянула на него и говорит:

- Вот моя защита, - при этом она указала на икону Василия Великого, которою ее благословляли при замужестве. Затем Глафира Михайловна вновь закуталась одеялами и подушками, обратясь лицом к стене. Так и должны были оставить ее в Богимове, тогда как вся семья уехала в вологодское имение. Это рассказывал мне твой батюшка, передавая мне икону Василия Великого, с которою я никогда не расстаюсь. Я в то время была уже замужем.

В Богимове, говорит предание, стекла в доме были выбиты от пушечной пальбы во время тарутинской битвы. Приходили тоже мародеры, забрали много лестного, но барыни не тронули, она осталась совершенно спокойна. Трудно, однако, верить, чтобы стекла в доме были выбиты, ибо Тарутино было от нашего имения верстах в 70-ти. Этот рассказ я записала со слов старой Пелагеи, сенной девушки прабабушки моей, - она по старости лет иногда завиралась.

Пелагея эта жила долго у нас в доме без всякой определенной должности. Помню только, что во время грозы Пелагея брала всегда из киоты икону св. Николая Чудотворца, зажигала восковую свечу и обходила несколько раз вокруг дома с иконой и зажженною свечой, творя молитву. Мы всегда думали, что и Пелагея особенно угодна Богу. Она была кривая, и вот, будучи еще ребенком, бывало, спросишь ее:

- Пелагеюшка, отчего у тебя глазок кривой?

- Это, сударыня-барышня, - отвечает она, - прадедушка ваш Алексей Ионович изволили выколоть.

Была еще у нас юродивенькая в Богимове. Эту, говорили, прадедушка чем-то напугал. Звали ее Дарьей Ильиничной. Вероятно, она тоже была очень стара, но до чего стройна и пряма! Коричневый кафтан суконный так ловко сидел на ней. Она была очень высокого роста; небольшая головка ее всегда слегка склонена, одним словом, вся фигура ее была живописна.

Она подвязана под бороду белым платком, спущенным низко над глазами, улыбка на лице какая-то детская, одета чисто, и коса заплетена. И какая же она работящая! Ежедневно ходила она за водой за две версты по нескольку раз в день в соседнюю рощу, где был ключ отличной студеной воды. Едва проснешься, бывало, глянешь в окно, а Дарья идет уже с коромыслом на плече и двумя ведерками, - это она принесла воды из рощи на самовар к чаю. Матушка скажет ей:

- Дарья Ильинична, ты стала слаба, небось стара; зачем тебе воду таскать? Ведь все равно взять ее нам из Золотиловки.

- Не замай! - отвечает она. - Бог труды любит.

И отвечает так странно, без всякой интонации в голосе, без всякого выражения. И глядишь, - идет снова в рощу маленькою тропинкой, которую протоптала до овражка, где был тот колодезь.

Был тоже юродивый у нас в Богимове, звали его Алексей Иванович, тот был бурный, иногда сердитый; то бранится, то читает молитвы. И лето, и зиму ходил босой, несмотря ни на какие морозы, и всегда в длинной белой рубашке. Он тоже поминал часто прабабушку в молитвах, называя ее святою.

В Богимове не было сада при Алексее Ионовиче. Он был враг всего, что может быть любезно для взора, зато усадебные строения были капитальные: они были вытянуты, точно казармы, и представляли собой массу прочного домашнего кирпича, который, казалось, и в огне не горел, и в воде не тонул. Строитель не увлекался стилем или же украшениями, а главною его целью была солидность и прочность построек.

Большой двухэтажный дом в 25 комнат, с такими же флигелями, конный двор, - все это стояло лет тридцать небеленым; прадед говорил, что строению надо дать выстояться. Отец мой к свадьбе решился выбелить усадебные постройки, дом внутри оштукатурил, затем завел сады, разбив перед домом правильные аллеи, которые засадил липами. Был у нас почтенный старичок сосед, Прохор Алексеевич Крюков, современник прадеда, знавший отца моего с пеленок, любивший его, кажется, больше своих родных чад и читавший всегда ему мораль.

Сидим мы, бывало, в Богимове за рукоделием в батюшкином кабинете вокруг стола, батюшка курит из пеньковой трубки, сидя в дедовских креслах, а против него на маленьком диванчике сидит старичок Крюков в длинном коричневом старомодном сюртуке, в парике; он нюхает табак из черной лукутинской табакерки с ландшафтиком и ведет непременно речь, восхваляя прежние порядки и порицая текущие. Прохор Алексеевич был недоволен, что батюшка обсадил усадьбу липовыми аллеями, и называл эти липы смородиной.

- А спрашивается, - говорил он батюшке, - что тебе дает эта смородина? При дедушке твоем, два аршина отступя от дому, - сейчас и поле. Сидит, бывало, перед окошечком да копны считает в уборку; у него, шалишь, ничего не стянуть, ни же единого снопика. Усердный был к своему добру; оттого и нажил.

- Все бренно и все тленно, - отвечает батюшка. - Смейтесь пока над моей смородиной, почтеннейший Прохор Алексеевич, а когда вырастут липы, увидите, какая это роскошь будет.

- Роскошь, роскошь! Задал бы тебе дедушка за эту роскошь: липы-то и в роще растут, продавать их не будешь, а хлеба в закромах у тебя не прибыло. Хозяин ты, Алеша, - нечего и говорить.

- Не вам бы говорить, Прохор Алексеевич, а не мне бы слушать. У вас в Данькове разве сад-то плохой, а я у дедушки никогда яблочка не видывал. Да что поминать прежние порядки! Были да, слава Богу, прошли.

- Нет, светик мой, дедушкины порядки не такие, чтоб прошли. Он какого ума-то был? - не нашего с тобой! Не прошли дедушкины порядки, когда он тебе такое сокровище, как Богимово. оставил. Ведь усадьба-то у тебя настоящий город! - белокаменная, да и только. Погляди ты только на строение.

- Я вот что только, Прохор Алексеевич, не могу понять в дедушке: зачем он усадьбу перенес на эту сторону реки? Зачем он ее там на горе не оставил, где была прежняя старая усадьба и церковь? Какая там живописная местность, какой бы парк можно было там разбить, да и чего бы я там не соорудил!

- Ну! Уж это его каприз был. Оно вот как было это дело. Ведь кирпичный-то сарай был выстроен на той стороне реки, позади старой усадьбы; кому бы в голову пришло, чтоб твоему дедушке пришла такая фантазия, материал был уже готов - вот-вот, только воздвигай постройки. Не тут-то было! Приезжаю это я в Богимово, пора осенняя (с именин из Жукова заехал).

Дрожки свои я домой отпустил, чтоб не держать человека на дожде; слякоть такая да изморозь! Думаю, пойдут у нас тары да бары да сладкие разговоры, - засижусь долго. Вот разлетаюсь я к твоему дедушке, а он сидит насупившись, значит, не в духе. У него были такие мрачные дни. Ничего себе; я свой человек: взял трубочку, закурил, похаживаю по комнате. Смотрю в окно, дождь так и хлещет в стекла, в трубах ветер гудит.

Вдруг это вижу я: одна, две, три, т.е. телега за телегой с лошаденками крестьянскими, одна за другой, по горе-то тянутся, грязь, скользь - телеги вязнут колесами по ступицу, мужички погоняют своих клячонок, понукают, помахивают кнутиками, сами лаптями глину месят, небось онучи у них на ногах мокрые, и как есть вся тут богимовская барщина. Что за притча, думаю, какие-такие тут работы производятся?

Спросить не смею: коли не в духе Алексей Ионович, - непременно оборвет. Стал я перед окном, гляжу - аж руками развел! Должно, я долго стоял: как трубку приложил опять к губам, она не курится. И покажись это самое смешно твоему дедушке, - как захохочет он да и говорит: "Что, Проша, обжегся? - шутник тоже был, да и надо мною любил кашу варить.

Затем подошел он ко мне, глядит тоже в окно да и говорит, показывая на обоз: - Видал ты, Прохор, такие виды? Это, братец ты мой, доложу тебе, кирпич у меня теперь возят с этого берега на мельницу на ту сторону; на той стороне буду строить усадьбу, а не на этой. Понял?" - "Так говорю, Алеша, значит, не перечь моему ндраву - так, что ли?" - "Так, так", - говорит он и развеселился, и пошли мы с ним закусить в столовую.

Так тоже рыл он с полгода клад, приснившийся ему во сне; тоже держал всю барщину над этой бесполезной работой около полугода. Ничего, конечно, не нашел, а народу много заморил над нею.

6

VI. Дети Алексея Ионовича Прончищева

У Алексея Ионовича было три дочери: Евдокия, Софья и Екатерина и единственный сын, Владимир. Про последнего семейное предание говорит, что он был не любим отцом и находился в полку где-то в Остзейском крае. Наружностью он походил на мать, был белокур в Бахметевых, по характеру тоже был кроток и застенчив.

Меньшая дочь прадеда, Екатерина, жила всегда при отце и посвятила всю свою жизнь попечению о больной матери. Пути ее жизни были тернисты, исполнены борьбы и истинно христианских подвигов. За нее сватался в молодости некто Баж, человек умный и достойный; он ей нравился, но она отказала ему, пожертвовав своим чувством долгу. Она не решилась оставить больную мать на попечение прислуги.

Екатерина Алексеевна по уму была замечательна, но нрав имела очень вспыльчивый; у нее тоже были мрачные дни, в которые все вокруг нее говорили, что барышня не в духе. Когда же сойдет с нее тот мрак, она точно перерождалась и была умна, увлекательна и любезна. Я с детства знала ее и очень боялась, но между тем нежно была к ней привязана и впоследствии, когда стала себя сознавать, глубоко ее уважала.

Батюшка мой не помнил своих родителей, отец его скончался прежде, чем сын увидал свет Божий, мать же вскоре - после его рождения, поручив сына Екатерине Алексеевне, сестре своего покойного супруга. Таким образом, бабушка Екатерина Алексеевна воспитала моего отца и заступила ему место матери. Понятно, что у нас в семье она пользовалась большим авторитетом и считалась главою.

Она жила в Богимове до женитьбы моего отца, после же переехала в свое имение, сельцо Спешиловку. Очень часто то она у нас гостила, то мы с матушкой проживаем у нее неделю или две. Когда бабушка бывала у нас, то матушка уступала ей место хозяйки в доме и окружала ее всевозможным почетом и уважением. Мы все очень любили ее, и она была к нам очень милостива.

Воспоминания о бабушке Екатерине Алексеевне связаны для меня с самыми дорогими воспоминаниями моего детства и, кроме того, с нравственным катехизисом, который указала мне матушка на пути жизни. С бабушкой нелегко было ладить при ее живом и вспыльчивом нраве, и матушке приходилось часто терпеть от нее незаслуженные упреки.

Бабушка была мастерица делать сцены, а с батюшкой она умела ссориться и мириться по нескольку раз в день; милая моя дорогая мать была часто между двух огней и с великим терпением, тактом и кротостью мирила обе стороны, проливая от себя такую струю света, которой никакой мрак не мог противиться. Привыкшая к мирному очагу своей родной семьи, как пугалась она сначала волнений той среды, в которую попала в доме супруга.

Надо удивляться, с каким мужеством она боролась с враждебными ей нравственными стихиями и как успешно восторжествовала над ними. Бабушка впоследствии отвыкла от мысли, чтоб матушка могла чем-нибудь против нее провиниться или даже ошибаться, и отношения между этими двумя женщинами были полны такого доверия друг к другу, что обе слились в одну душу и действовали в одном смысле на пользу семьи и детей.

Екатерина Алексеевна Прончищева была строительницей нового храма в селе Богимове. Он выстроен частью иждивением прадеда Алексея Ионовича, частью ее. Когда богимовскую усадьбу перенесли на другой берег Мышинги, попросили дозволения и церковь строить на противоположном берегу вместо старой деревянной церкви. Это стоило бабушке немало хлопот. Она с великим усердием занималась этим великим делом, очень удачно окончила его, посвятив на него несколько лет своей жизни.

Новая богимовская церковь была окончена в царствование императора Николая I. Главный придел был во имя Успения Божией Матери; у нас этот день в семье было два праздника - храмовой и рождение моей матери 15 августа.

Храм богимовский был хорошей архитектуры, в нем было много соразмерности, окна тоже давали хорошее освещение, что в старинных сельских церквах редко встречалось; живопись была прекрасная, всем нравилась наша церковь, и соседи охотно ее посещали. Она стояла недалеко от нашей усадьбы на дороге в бабушкино имение. От дому почти до самой церкви была широкая липовая аллея.

Был Великий пост на исходе, - кажется, Вербная неделя; бабушка прислала сказать, что будет к нам, ибо желает поговеть. Сейчас же приказано было приготовить для нее комнаты. Для нас, детей, ее пребывание в доме соединялось с вакацией, потому что матушка, которая сама давала нам уроки, при бабушке не имела времени нами заниматься. Я была старшая в семье, а мне было в то время лет семь.

Бабушку сопровождал всегда большой штат прислуги; ездила она в четырехместной карете в шесть лошадей с выносными, форейтором и двумя лакеями на запятках. В карете масса подушек; кроме бабушки, сидели в ней ее компаньонка, горничная Лена и две собачки: Мирза и Журик. И вот мы ожидаем бабушку. Как только ее экипаж покажется по дороге мимо церкви, так буфетчик Сергей Николаевич войдет в батюшкин кабинет, остановится в дверях и возвестит, что барышня к нам жалует, - мы к окнам.

Карета въехала в ворота большого двора, и мы бежим встречать в переднюю нашу дорогую гостью. Дверь отворяется, входит бабушка, укутанная в шубу, в большом атласном капоре фиолетового цвета; ее ведут под руки, и Лена расстегивает на ходу ее шубу, а лакей принимает ее на свои руки; бабушка садится на диван, и с нее снимают теплые белые лохматые сапоги, осоюзенные белым сафьяном.

Мы должны все время смирно стоять; затем бабушка проходит в батюшкин кабинет, где ее усаживают на диван. Мы между тем приняли от лакея ее двух собачек и несем их на руках за бабушкой, что составляет для нас большое удовольствие; но мы отнюдь не должны при этом забывать, что с бабушкой следует поздороваться, а этого никак нельзя сделать, пока она не снимет капора и бесчисленного множества платков и косыночек, которые на нее накутаны.

Мы стоим против нее и ожидаем. Наконец снят последний шарфик, и бабушка осталась в одних волосах. Тогда ей было лет под семьдесят, а в ее темно-русых косах, которые она носила, закладывая их по-детски вокруг головы, не было еще седых волос. Эти глянцевитые темные волосы гладко лежали над ее невысоким лбом и немного вились над висками. Говорили, что она была очень хороша в молодости, высока и стройна.

Глаза у нее были карие, очертание лица мягкое, черты тоже мягкие, нос породистый, прямой, без горбинки, а ноздри имели способность раздуваться под влиянием душевного волнения; выражение ее лица так часто изменялось, и довольно полные губы раздувались в гневе, выражая так откровенно, что она сердится. Зато при рыбке углы ее рта подымались вверх особенно приятно, придавая ее лицу сдержанно-лукавое выражение. Игра ее лица производила на меня всегда глубокое впечатление, так вот и догадаешься: чего она хочет и что ей нравится и что ей не по нутру.

Я заметила, что скрывать свои чувства она не умела да, кажется, и не могла, оттого и была часто резка. Если ей приходилось принять une mine de circonstance (выражение, соответствующее обстоятельствам (фр.)), хотя бы, например, в гостиной, то выходило очень смешно. Подчиняться моде или этикету она никогда не могла, всегда утрировала оборки своих чепцов, цвета материй на платьях и вообще мало обращала внимания на впечатление, которое производила на других.

Но пора вернуться к моему повествованию. Итак, когда последний шарфик снят, то Лена уносит все атрибуты зимнего кутанья и подает бабушке чепец именно с преширокой оборкой и бридами из газовых лент. Когда он уже на голове у бабушки, мы чинно подходили к ней к руке. В это время показывается няня в дверях кабинета; она несет на серебряном подносе весь чайный прибор и ставит его на круглый стол против бабушки, которая после самого краткого путешествия любила кушать чай.

Бабушка Екатерина Алексеевна была большая рукодельница; из ее рук выходили замечательно изящные работы. Она много вышивала для нашего храма. Помню по серебряному глазету воздухи, которые обновили на храмовый наш праздник. По карте золотом она вышивала без очков до глубокой старости. По поводу вязанья шерстями я слышала от нее следующие воспоминания из ее молодости.

- Теперь, - говорила она, - берлинская и английская шерсть такая обыкновенная вещь, ею хоть пруд пруди, в мое же время она была редкостью. Ее употребляли только большие барыни; в высших сферах общества было доступно вышивать ковры. У нас же в деревне и понятия о том не имели. Я смолоду была охотница до работ, но шерсти купить и подумать не смела; батюшка так бы прогневался, если б я осмелилась заикнуться о покупке такого ценного товара. У нас ведь все было домашнее; шерстяные чулки мы носили, конечно, из домашней шерсти, не говоря уж о белье - все из домашнего холста. И столовое белье - то же самое.

У нас-то все матушкины ярославские мужички привозили - это входило в их оброк. Но и в Богимове отлично пряли и ткали; мы с сестрами носили по будням платья из домашней холстинки, по воскресеньям только ситцевые. Я была меньшая из сестер, и мне первое белое канифосовое платье сшили, когда я была взрослой девицей лет восемнадцати. Так вот, насчет шерсти я стала рассказывать.

Гостила я одно время у Кашкиных в Прысках (из Оптиной* пустыни к ним заезжала) и видела у их гувернантки прелестную подушку, вышитую берлинскою шерстью; узор-то я перерисовала, и канвы мне подарили: за малым дело оставалось - нет у меня шерсти. Как туг быть? Тогда добрые Кондыревы** вошли в мое положенье; у них были шленские овцы, так они велели начесать шерсти из душек (это та шерсть, что на груди и под шеей у овец, так называется); эту шерсть вымыли и привезли мне. У нас Пелагея хорошо и ровно пряла, и вышла мягкая, довольно хорошая шерсть, но белая вся, а узор без теней вышивать нельзя. Что же бы вы думали? - я сама покрасила шерсть, и вышло очень недурно, затем я вышила ковер. Когда-нибудь я вам его покажу.

______________________

*Оптина пустынь - монастырь в трех верстах от Козельска.

**Кондыревы, соседи и большие друзья Екатерины Алексеевны Прончищевой.

______________________

Еще по поводу своей страсти к цветам бабушка рассказывала следующее:

- Это была всегда такая оказия, моя страсть к цветам, - говорила она, - бывало, только в людях и полюбуешься ими, дома же и подумать не смей посадить цветочков; ни смородины, ни малины у нас не было. Батюшка ничего такого терпеть не мог, называл все это пустяковиной. Разве что подсолнечник на огороде допускался; бузина где-то подле кухни разрослась, и ту велел вырубить.

Когда, однако, после кончины брата батюшка заболел и все хозяйство перешло на мои руки, то и пришел ко мне раз приказчик да и говорит: "Осмелюся доложить вашей милости, под скотным двором местечко пустует, а земля хорошая, не благословите ли ее мне под огород пожаловать: мы с женой сами ее обработаем, горошку да бобков насадим". Я подумала да и позволила и велела то местечко плетнем забрать. Да и сама стала там садить, то смородины, то малинки, цветов развела, розы были, левкой, только души нет, бывало, боишься, как бы батюшка не сведал!

Таким образом текла жизнь бабушки в родительском доме, всегда под страхом, всегда в тревоге между больною матерью и деспотом отцом. Поверят ли тоже, что она не только цветы сажала потихоньку от своего родителя, но и французскому языку втайне от него выучилась и говорила на этом языке не очень чисто, но поддерживать разговор могла. Много читала и много себя образовала. Екатерина Алексеевна была замечательная женщина по уму и по способностям, характер же ее и душевные силы приобрели особое мужество в этой борьбе с дикими предрассудками и тяжелыми семейными драмами.

Прадед не допускал мысли о воспитании детей; в те времена чада должны были удерживаться в черном теле в доме родителей, и он за порок считал, чтоб русские дворянки, его дочери, учились иностранным языкам.

- Мои дочери не пойдут в гувернантки, - говорил Алексей Ионович. - Они не бесприданницы; придет время, повезу их в Москву, найдутся женихи для них.

Вот как прадед возил дочерей в Москву, людей посмотреть и себя показать.

Это было в начале царствования императора Павла Петровича. Было слышно, что двор будет в Москве, значит, будут празднества. Белокаменная всегда ликует, когда монарх почтит ее своим присутствием. Алексей Ионович нанял дом в Москве на три месяца и зимним путем поехал с двумя старшими дочерьми, Евдокией и Софьей, в столицу. Расчет был верный.

Государь был в Москве, и едва успели сшить на Кузнецком мосту бальные платья для калужских барышень, девиц Прончищевых, как зимний сезон открылся балом, который монарх почтил своим присутствием. Это был первый выезд девиц Прончищевых, но как далеки они были от мысли, что будет и последний. Дня три спустя после этого бала Алексей Ионович приказал дочерям с вечера укладываться и собираться в дорогу. Наутро подвезли под крыльцо просторный деревенский возок, и богимовский властелин рез дочерей восвояси.

Домашние удивились этому быстрому возвращению из столицы, соседи еще более, пошли разные толки, но прадед отмалчивался, и никто не узнал причины этой внезапной перемены в его предположениях. Наем дома в Москве ни к чему и не повел. Видно, не всегда можно стремиться к своей цели беспрепятственно. Бабушка, которая рассказывала об этом моей матушке, объясняла быстрое возвращение прадеда из столицы страхом за старшую дочь, которая своей красотой обратила на себя внимание государя, так что на другой день после бала было сделано из дворца осведомление о чине отца калужской красавицы.

- Батюшка, - говорила бабушка, - не желал фавора для сестры при дворе и скорее рез ее в деревню.

Матушка моя видела эту тетку моего отца, когда она была уж немолода, но и тогда она еще сохраняла следы замечательной красоты.

По возвращении из Москвы прадед, будто осердясь за неудачную поездку, поспешил найти дочерям женихов в деревне. Старшую, красавицу Евдокию, выдал замуж за князя Якова Алексеевича Несвицкого, человека богатого, но мало подходящего ей по летам: ей было семнадцать, а супругу ее под семьдесят. Вторая дочь, Софья, была выдана за Арбузова. Алексей Ионович наградил дочерей хорошим приданым.

7

VII. Скажи мне, с кем ты знаком, я скажу, кто ты

Чтобы лучше выяснить перед читателем характер бабушки Екатерины Алексеевны, считаю полезным дать ему понятие о ее друзьях. Она являлась до сих пор в своей семье перед его глазами как дочь деревенского сквайра, то есть помещика 1770-х годов; посредством же ее друзей я надеюсь дать более обширное понятие о ее месте и значении в обществе.

Я живо помню прекрасный портрет бабушки, которым она очень дорожила. Это был поясной портрет, писанный на полотне масляными красками в Италии. Лицо как живое, а соболь и пунцовый бархат кацевейки, накинутой на плечи старушки, которая на нем изображена, хочется погладить рукой, так мастерски они вышли на полотне под кистью художника.

То не был портрет, напоминающий молодую пору жизни, но перед нашими глазами является умное лицо старушки с тем пытливым взором, который будто приглашает не горячиться, глядя на суеты мира сего; рыбка на устах, немного лукавая по-женски, и выражение этого лица возбуждают в вас желание познакомиться с тою, которую вы видите тут на полотне. Оборка тюлевого чепца, бриды и бантик из газовых лент, вышивка гладью на батистовом белом шарфе, который пышно лежит вокруг шеи над большим собольим воротником кацавейки, - все эти детали превосходно исполнены; то был портрет Прасковьи Юрьевны Кологривовой.

Бабушка Екатерина Алексеевна часто ездила гостить в Жарки, калужское именье Кологривовых, в 12-ти верстах от нашего Богимова. Между нею и Прасковьей Юрьевной велась давняя и тесная дружба. Прасковья Юрьевна Кологривова была в первом браке за князем Федором Сергеевичем Гагариным, который был убит во время варшавского возмущения в 1795 году.

Княгиня Прасковья Юрьевна удивила в то время своим мужеством; весть, что супруг ее убит, достигла до нее ночью; не медля ни минуты, княгиня, взяв с собой несколько солдат с фонарями, отправилась на место кровавой драмы и отыскала труп князя между убитыми. В эту минуту ее арестовали, и она так же, как и многие другие русские дамы в то время, находилась несколько дней под стражей и в заключении.

При жизни первого супруга, по положению и богатству, Прасковья Юрьевна принадлежала к высшему кругу петербургского общества; в молодости она бывала при дворе императрицы Екатерины и пользовалась там общим уважением. Она была хорошо образованна, очень умна и держала себя всегда очень самостоятельно, не увлекаясь скептическим направлением, которое преобладало тогда в обществе. При дворе ее называли ханжой, тем не менее уважали за благочестие и скромность.

Про нее рассказывали следующее. Однажды (не могу утверждать, чтоб это было во дворце, однако, говорят, в присутствии императрицы Екатерины) Потемкин сидел в обществе на вечере подле княгини Прасковьи Юрьевны; в разговоре с нею осмелился сказать молодой и прекрасной княгине Гагариной какую-то двусмысленность. Не долго думая, княгиня подняла руку и дала ему очень громкую пощечину. Это тогда наделало много шуму при дворе.

После смерти первого супруга княгиня Гагарина осталась вдовою с большою семьей на руках и с крупным, но расстроенным состоянием; она тяжело переживала потерю мужа, желала уединения от мирских сует, но, имея много дочерей, должна была для них поддерживать светские и придворные связи. Тогда на пути ее жизни встретился человек, который принял в ней и ее делах большое участие: это был Петр Алексеевич Кологривов. Он помог распутать какой-то процесс по имению покойного князя Гагарина, затем несколько лет спустя сделался вторым супругом княгини Прасковьи Юрьевны, которая умела оценить его здравый ум и доброе сердце.

Старшие дочери* ее были тогда уже замужем и неблагосклонно смотрели на отчима; несмотря на это, между стариками супругами Кологривовыми была полная гармония. Они часто жили в их калужском имении, Жарках. Прасковья Юрьевна говорила, что там она отдыхает от столичного шума; Кологривовы в Жарках почти никого не принимали, кроме людей самых близких, в числе которых была и бабушка моя, Екатерина Алексеевна Прончищева.

______________________

*Одна была замужем за князем Четвертинским, другая за князем Вяземским, и остальные ее дочери сделали блестящие партии.

______________________

Дружба Прасковьи Юрьевны имела большое значение для бабушки; она отдыхала там в доме этой большой барыни (grande dame) от тяжелой жизни в доме отца. Нравы в доме Кологривовых были очищены от сора помещичьей, безотрадной, будничной жизни в Богимове. Вместо расправы с крепостными, у Кологривовых она встречала заботу о рабах, попечение о них. И эти лучи света очищали ее душу от предрассудков, среди которых она провела свое детство и юность, а уважение и дружба Прасковьи Юрьевны поддерживали ее мужество на пути ее самоотверженной жизни.

Я помню, как любила бабушка рассказывать о благочестивой жизни у Кологривовых, о привычках, вкусах и мнениях Прасковьи Юрьевны. По возвращении из Жарок бабушка привозила домой изящные канвовые узоры, выкройки, рецепты для варений, пирожных; это радовало ее и вносило движение в ее одинокую жизнь в старости; ранее же ей было еще более потребности в нравственной поддержке, которую она получала от дружбы с Кологривовой.

Григорий Ильич Раевский приходился двоюродным братом бабушке Екатерине Алексеевне (кажется, по Бахметевым). Я хорошо его помню. Он сохранил в своей внешности и манерах формы и приемы дворянина времен императора Павла Петровича. Речь его была цветиста, он отличался утонченною вежливостью, некоторою сентиментальностью тогдашнего романтизма. Он ни за что не хотел следовать новейшим модам, но одевался по последней моде своей юности.

Сюртуки его были очень длинны, жабо и манжеты больших размеров и ослепительной белизны. Редко можно было встретить такого изящно-красивого старца, каков был Раевский; матушка моя очень его любила и была расположена думать, что в его жизни должен был произойти какой-нибудь роман. И когда впоследствии она приобрела полное доверие бабушки, та доверила ей следующее сказание о Григорье Ильиче.

Как близкий родственник, он был вхож к ним в дом, часто бывал и гостил в Богимове. Затем он страстно влюбился в старшую ее сестру, Евдокию Алексеевну, но в те времена мысли о браке между такими близкими родственниками и быть не могло. Тут совершилась неудачная поездка в Москву прадеда с дочерьми, быстрое возвращение, и сейчас же после этого две свадьбы: Евдокия Алексеевна сделалась княгинею Несвицкой.

С великим прискорбием и борьбой вынес Григорий Ильич потерю любимой девушки; он уезжал тогда куда-то на долгое время и не возвращался в их семью, пока не пережил острого периода своего горя, затем должен был покориться действительности, и княгиня, которая была женщина суетная и тщеславная, не оценила его страданий. Но Екатерина Алексеевна очень сочувствовала Григорию Ильичу, вела с ним постоянную переписку, и между ними установилась самая тесная дружба, продлившаяся до конца их жизни.

Княгиня Несвицкая была любимою дочерью Алексея Ионовича. Бабушка говаривала всегда, что прадед никогда не перечил Дунюшке, только бы с ней не расставаться. Князь Несвицкий был очень богатый человек и имел большие вотчины в Калужской же губернии, но редко ездил в свои имения, а постоянно гостил у тестя в Богимове с многочисленным своим семейством.

По рассказам бабушки, да и по семейным преданиям, ясно видно, что она несла ношу всех жизненных тягостей в своей семье. Княгиня Несвицкая наряжалась, ездила по гостям, а Екатерина Алексеевна вела хозяйство и занималась воспитанием детей сестры Несвицкой, которых было восемь человек, затем она же воспитала моего отца и осиротевшую племянницу Арбузову (дочь сестры ее Софьи Алексеевны), которая рано лишилась матери.

Князь и княгиня Несвицкие скончались тоже весьма скоро один за другим, и их семья тогда уже не расставалась с Екатериной Алексеевной; она же и вывозила племянниц в Москве, живя в доме Несвицких зимою на Пресненских прудах, и в эту пору жизни Григорий Ильич много помогал ей в ее заботах. Он не имел своей семьи, был человек богатый и независимый, его воздержная, скромная жизнь давала ему права на полное уважение в обществе; для осиротевшей семьи Несвицких он сделался другом и руководителем. У них в семье его все любили и почитали: без совета дядюшки Григория Ильича ничего серьезного не предпринималось. Мой батюшка, который воспитывался с Несвицкими в доме прадеда, любил и уважал Григория Ильича, как родного отца.

8

VIII. Ромео и Юлия в селе Богимове

У батюшки моего было бюро из карельской березы очень хорошей работы. Оно стояло в его кабинете подле большого вольтеровского кресла прадеда. Ключ от ящиков этого бюро был очень оригинальной формы, с сердечком в верхней части, тяжелый и гладко отшлифованный. Когда отпираешь ящик стола, то замок издает дискантовый, металлический звук, весьма приятный. Я с ранних лет пользовалась доверием моего отца и была девочкой лет десяти, когда он доверял мне этот ключ, и я знала, где лежат его бумаги, портфели, деньги и некоторые ценные вещи: кольца, дедовские табакерки, часы.

Батюшка мой был очень брезглив, имел много причуд и предрассудков, и я одна в доме умела ему угождать. Например, если он доверял кому-нибудь ключ от своего стола, то требовал, чтоб оный возвращали ему из рук в руки. Боже упаси положить ключ на стол против него! - это его сильно раздражало, ибо есть примета, что ключ, не возвращенный хозяину из рук в руки, предвещает ссору в доме. Точно так же опрокинутая солонка заставляла бледнеть моего отца, и сколько раз эти солонки летали у нас со стола - летом в окно, зимою в форточку, как бы для того, чтобы разрушить силу предвещания; тринадцати человек у нас за стол никогда не садилось.

Батюшка мой был нервный, как женщина, и страдал всегда припадками меланхолии, скуки, тоски какой-то. Матушка моя, которая была, напротив, очень живая и деятельная, порицала эти припадки, и батюшка призывал меня часто к себе в такие тяжелые минуты и заставлял меня болтать с ним: это его развлекало. В доме говорили, что я любимица и сходна с ним как характером, так и наружностью.

Бабушка тоже говаривала моему отцу про меня: "Катя - точно твоя покойная мать, Алеша, вылитая Юлия Ивановна!" Я очень поздно начала помнить, чтобы в семье поминали о родителях батюшки. Впрочем, именно в этом бюро, вместе с портфелем, где хранилась его дворянская грамота, лежал небольшой пакет, на который я долго не обращала большого внимания, но однажды батюшка показал мне, что лежало в этом пакете, сказав: "Вот работа моей матушки - единственное, оставшееся мне о ней воспоминание".

Работа эта была такая изящная и художественная, что после я никогда в жизни не встречала ничего подобного. То был кисет для табаку из белого атласа, по сторонам которого были вышиты волосами в тень два наивных ландшафта: один представлял хижину в лесу, ручей, мостик, другой - аллею сада. На полянке - мавзолей в виде колонны. Перспективность ландшафта доказывала в исполнительнице работы знакомство с живописью, вообще эта работа была тонкая, требующая большого терпения и искусства.

Засим вот роман моего дедушки, Владимира Алексеевича Прончищева, который мне рассказывала моя матушка гораздо позднее, когда я была уже большой девицей. Владимир Алексеевич служил долго в военной службе в Остзейском крае, и полк его стоял в Ревеле. Он был моложе своих сестер, был отцом не любим, и о нем в семье мало заботились. В Ревеле молодой Прончищев полюбил молодую девушку по фамилии Борнеман* и женился на ней: ей было тогда 16 лет.

В брак этот Владимир Алексеевич вступил, не спрося на то дозволения у родителей. Затем молодая чета приехала в Богимово; они бросились к ногам Алексея Ионовича, умоляя о прощении, и просили их благословить. Но не таков был прадед, чтобы прощать: ему было свойственно порицать и наказывать. Он прогнал сына и невестку с глаз долой и повелел молодым занять избу на скотном дворе для их помещения.

______________________

*Я впоследствии была с моими родителями в Ревеле, и там мы нашли родственников моей покойной бабушки Юлии Ивановны. То были все люди почтенные и образованные и были в родстве с Лидерсами, фамилия которых является часто на страницах нашей отечественной истории.

______________________

Мать моей бабушки, Юлии Ивановны, приехала с молодыми Богимово; можно себе вообразить положение этих двух остзейских немок, не знавших ни слова по-русски и вступивших так неосторожно в семью прадеда.

Бабушка Екатерина Алексеевна рассказывала, как трогательна и прелестна была молоденькая супруга ее брата, как хорошо воспитана, кротка и наивна. Бабушка сердечно к ней привязалась и старалась, чем могла, смягчить горькую участь молодых людей в доме их гневного родителя.

Прошло несколько месяцев такой тяжелой драмы в семье, и срок отпуска из полка моего деда кончался, а отец не снимал опалы с сына, не слушая просьб родных, которые все старались смягчить его в гневе. Так и уехал Владимир Алексеевич в полк, поручив жену бабушке. Взять же ее с собой он не решился, ибо она была в тягости и очень слаба здоровьем.

Екатерина Алексеевна со слезами рассказывала моей матушке об этом печальном времени ее жизни. "Здоровье невестки после отъезда брата делалось все хуже и хуже, - говорила она, - приближалось время родов, а батюшка ничего не хотел слушать о невестке. Так прошло еще несколько времени, как вдруг батюшке подали с почты письмо из Ревеля. Полковой командир брата извещал батюшку, что сын его, Владимир Алексеевич Прончищев, не доехав даже до Ревеля, заболел тифом в Варшаве, где и скончался в варшавском военном госпитале. Это известие сильно поразило батюшку, он тогда смягчился к невестке, приказал сей же час отвести ей покои в доме, принял ее с почетом, даже нежностью. Бедняжка вскоре после кончины любимого мужа разрешилась от бремени сыном. Алеша, - продолжала бабушка, - родился таким слабым ребенком, но в рубашечке, и я ее храню до сих пор.

После родов Юлия Ивановна начала пуще чахнуть, слабела не по дням, а по часам. Каково скорбно было ее матери видеть дочь в таком положении!

Батюшка пожелал, чтобы брата похоронили в Богимове, и сделал для того нужные распоряжения. Тогда Юлия Ивановна начала сильно томиться и все ожидала, когда привезут тело покойника, она просила не разлучать ее с мужем в могиле, пожелала перейти в лоно нашей церкви, и таинство присоединения к православию успели над ней совершить. Желание ее лечь в одну могилу с мужем исполнилось: она скончалась, когда показался на горе мимо нашей старой церкви гроб с останками ее супруга. И так их и отпевали вместе и положили в одну могилу в нашем семейном склепе. Алешу она поручила мне и своей матери".

Вот какая тяжелая драма встретила появление моего отца на свет Божий! Предание говорит, что прадед смягчился после потери сына и невестки. Перед колыбелью внука он плакал и молил Бога простить ему жестокосердие. К внуку тоже сильно привязался. Насколько Алексей Ионович был равнодушен к сыну, настолько баловал он внука и воспитывал его как единственного наследника Богимова, да и других его вотчин.

9

Князья Оболенские и их родственники

IX. Дедушка

Дедушку, отца моей матушки, князя Петра Николаевича Оболенского, я начала помнить с 1833 года; ему было тогда более семидесяти лет.

В 1833 году мои родители, Алексей Владимирович и Варвара Петровна Прончищевы, ездили за границу и меня брали с собой, как старшую из нашей семьи, а мне было четыре года. Это путешествие на воды в Германию было предпринято ради тетушки моей, княжны Натальи Петровны Оболенской. Она была тогда девица лет 23-х, очень болезненна, и мы провели с ней зиму в Дрездене, весну и лето в Карлсбаде и Франценсбаде. Лечение водами ей помогло, и мы в начале ноября вернулись в Москву прямо в дом дедушки.

Я помню довольно ясно этот наш приезд в Москву. Мы сидели в большой четвероместной карете, с тетушкой, с матушкой и няней, ехали долго по улицам; кто-нибудь из сидевших в карете непременно называл, по какой улице мы едем, или же все вдруг их называли, церкви то же самое, - и все крестились, и мне вел: ли креститься. На конце мы повернули в большой двор, и карета наша подкатилась к крыльцу большого двухэтажного дома.

Дверцы кареты отворились, меня первую передали кому-то на руки и понесли по лестнице; помню много лиц в передней; затем большую высокую комнату и опять много лиц; меня поставили на стул, и няня меня придерживает, ноги у меня слабы от дороги, и я едва стою. Однако я вижу в этой большой комнате впереди всех старика с белой как лунь головой, он принимает в свои объятия моих родителей, тетку; меня к нему подносят, он целует меня в голову; затем от него мы переходим все в объятия высокой худой дамы в чепце с широкой оборкой и с буклями. Позади старичка стоит полная женщина в кокошнике и красном сарафане, у нее на руках две маленькие девочки.

Все, кто в этой комнате, целуются и обнимаются, потом исчезают в боковую дверь. Тогда няня несет меня сначала по коридору, затем опять по лестнице; за нами идет женщина в кокошнике с девочками на руках, наконец, мы опять в светлой большой комнате с тремя детскими кроватками. Меня сажают на диван, где и девочки очутились подле меня с женщиной в сарафане: девочки были мои сестры, которых оставили у дедушки, пока мы были за границей, а женщина - наша добрая кормилица Агафья, которая выкормила моих обеих сестер. Она плакала от радости, что господа вернулись домой.

Мы прогостили на этот раз недолго в Москве и уехали в наше калужское имение, но в течение последующих лет часто ездили в Москву и гостили у дорогого моего деда.

Я хорошо помню этот дом* дедушки, большой, в два этажа, между улицей и домом двор, позади дома сад с аллеей из акаций по обеим его сторонам. Дом разделялся большой столовой на две половины: одна половина называлась князевой, другая - фрейлинской. Точно так же люди в доме, то есть лакеи, кучера, повара и горничные, равно как лошади, экипажи, носили название княжеских и фрейлинских; это оттого, что тетушка моей матушки, фрейлина Александра Евгеньевна Кашкина, жила в доме деда и была там полной хозяйкой. Дедушка был вдов, и эта сестра его жены воспитала всю его семью, заменила его детям их покойную мать: в доме деда фрейлина пользовалась большим почетом, и в Москве все ее уважали, и она занимала по своему званию фрейлины весьма видное положение.

______________________

*Дом князя Петра Николаевича Оболенского был в Москве под Новинским в приходе Покрова в Кудрине.

______________________

Александра Евгеньевна Кашкина (родилась 21 мая 1773 года, умерла 7 января 1847 года) была сестра княгини Анны Евгеньевны Оболенской (родившейся 2 октября 1778, умершей 11 июня 1810 года), покойной супруги моего деда. Обе они были дочери генерал-аншефа Евгения Петровича Кашкина, который при императрице Екатерине II был наместником в Туле. Александра Евгеньевна была фрейлиной императрицы Марии Феодоровны.

На бабушкиной половине был всегда парад; в ее распоряжении была лучшая часть дома, у нее всегда были посетители. Дедушка же имел свои небольшие покои, над которыми был устроен антресоль для детей. Светской жизни князь дедушка не любил, он в миру вел совершенно иноческую жизнь, соблюдал посты и никогда не появлялся ни на каких общественных гуляньях или в театрах. В клуб он никогда не ездил, в карты не играл, ложился почивать очень рано и так же рано вставал; всякий день гулял пешком, выезжал к обедне и после делал визиты родным или самым близким знакомым, в которых принимал участие.

Дедушка кушал всегда на своей половине в своей маленькой гостиной, семья же - в столовой, и во главе стола - бабушка фрейлина, когда она здорова. Я очень помню этот большой стол, за который не садилось менее пятнадцати и даже до двадцати человек, когда мы гашивали у дедушки. Подле бабушки всегда сидели почетные гости, дяди, тетки, мои родители, затем одна бедная вдова с дочерью, живущие всегда в доме, Лизанька-сиротка, которую бабушка взяла на свое попечение, и мы, внуки, между ними в конце стола.

Когда скушают жаркое, перед пирожным, дверь из маленькой гостиной отворяется и появляется дедушка. Как сейчас его вижу: он был среднего роста, хорошо сложен, не худ, очень бодрый и прямой. Волосы белые, точно серебряные, довольно длинные, зачесанные назад над высоким лбом, лицо, гладко выбритое, и старческий румянец на щеках жилками. Черты лица мелкие, профиль легкий, но не классический, большие глаза под белыми бровями светятся кротостью.

Улыбка редкая на этом лице, но искренняя, и в мысль не могло никогда прийти, что она перейдет в насмешку. Дедушка за столом являлся всегда в синем фраке со светлыми пуговицами, камзол или жилет белый пикеевый, очень низко опущенный за талью, белый высокий батистовый галстук, на шее орденский крест (не помню, св. Анны или св. Владимира).

Дедушка прежде всего подойдет к концу стола, где сидит бабушка, и там поговорит со всеми, затем обходит весь стол, всякому скажет доброе слово. С нами любил иной раз шутить следующим образом: у него под полой фрака спрятана салфетка с предварительно завязанным на одном ее конце узелком, он подойдет, бывало, сзади стула, спросит что-нибудь, чтобы занять внимание, а пока ему отвечаешь, он невзначай возьмет салфетку за узелок из-под фрака и кончиком пощекочет прямо в ухо. Обернешься и не понимаешь, в чем дело, а он старается сохранить серьезное лицо, но кончается всегда смехом, и он остается доволен. Он, дорогой, всегда был нами доволен, а мы - им.

Кроме родных и самых близких, князь редко кого принимал, все почетные гости стремились на фрейлинскую половину, но мы, его внуки, - мы царили в его кабинете. Наши родители утром еще почивают, а мы с няней сходим вниз с антресолей и в коридоре против князевой спальни спрашиваем его старого лакея Максима*: "Можно ли войти?" Если дедушка умылся и уже Богу помолился, то нас впускают к нему.

______________________

*Этот Максим ходил всегда в длинном коричневом сюртуке с косою в кошельке на затылке, и вся личная прислуга князя, его старики, носили косы.

______________________

Дедушка сидит в пестром бухарском халате в вольтеровских креслах с высокой спинкой и заюлит часы, коих бесчисленное множество наставлено перед ним на столе. Поздороваемся мы с ним и сейчас же требуем, чтобы часы с кукушкой куковали, - и часы кукуют, и затем табакерка с музыкой играет для нас. По углам его кабинета стоят этажерки со стеклами, на полках масса фарфора: чашки, игрушки, куклы, собаки и разные зверьки.

Помню фарфорового монаха в рясе и клобуке, который несет на спине сноп соломы, откуда торчит женская головка; помню качающихся китайских мандаринчиков: дедушка ставил их против нас, и они должны были нам кланяться; затем щелкушка, - безобразный старик, точенный из дерева, должен был грызть нам орехи. Можно себе представить, как нам весело было у дедушки!

Он тоже часто дарил нам игрушки, чашки, на которых золотыми буквами было написано: "Катенька, кушай и помни", или Анюта, или Юленька (он на фабриках нарочно заказывал эти чашки с именами своих внуков и внучек). Дедушка пользовался таким нашим доверием, что куклы наши должны были поочередно спать в его шкапах, а игрушечные кареты ставились в его гостиной под диван, как в каретный сарай. Матушка рассказывала, что в детстве он их так любил и баловал, что они бегали к папеньке выплакивать горе, если гувернантка их наказывала.

Пока на фрейлинской половине в гардеробной у тетушки кроили для старших сестер бальные платья, у князя в кабинете няня Денисовна кроила для его младших детей платьица и рубашечки. Он вникал во все подробности их детских нужд и потребностей, как самая заботливая мать; вообще, его жизнь принадлежала всецело его семейным обязанностям.

Матушка говорила, что он их иногда и пожурит за шалость, но дети относились к отцу доверчиво, ничего от него не скрывали, и между ними всегда была полная гармония. Матушка моя была нежно привязана к своему отцу и сохраняла в течение всей своей жизни неизгладимое воспоминание о его кротости, любвеобилии и мудрости, не суетной, а именно той мудрости нравственной, на которой лежит благодать Божия.

Князь Петр Николаевич Оболенский был два раза женат. Первая его супруга, княгиня Александра Фаддеевна, была урожденная Тютчева. Дети от нее - Николай и Мария. Князь Николай Петрович Оболенский был женат на княгине Наталье Дмитриевне Волконской. Княжна Мария Петровна была замужем за Сергеем Борисовичем Леонтьевым. От второй супруги, Анны Евгеньевны, урожденной Кашкиной (+1810 г.), у князя Петра Николаевича осталось 8 человек детей. Из них старшие были: Евгений, Константин, Екатерина, Александра. Меньшие дети - Варвара, Наталья, Дмитрий, Сергей.

Евгений был декабрист, Константин был женат на Авдотье Матвеевне Чепчуговой. Она воспитывалась в одном из петербургских институтов, была очень богата, перешла в католичество и умерла в Италии в католическом монастыре. Дмитрий женат на А.Т. Ефремовой, Сергей - на А. Анд. Бочкаревой; Варвара замужем за Владимиром Алексеевичем Прончищевым, - моя матушка. Впоследствии она была начальницей малолетнего отделения обер-офицерских сирот в Москве и служила тридцать пять лет в ведомстве императрицы Марии (+16 июня 1888 г.). Екатерина - за А.В. Протасовым, Александра - за А.И. Михаловским, Наталия - за тайн<ым> сов<етником> князем А.П. Оболенским, попечителем Московского университета (1817-1825) и затем сенатором, служившим в московских департаментах сената, и почетным опекуном Московского воспитательного дома.

Овдовев в другой раз, дедушка князь П.Н. Оболенский остался с весьма большой семьей на руках. Тогда именно его свояченица и переехала на житье в его дом. Очень может быть, что их вкусы и характеры были различны, но между тем они жили друг с другом в духе мира и доброжелательства: князь относился к свояченице с утонченной вежливостью (courtoisie), оберегал ее интересы пуще своих в его доме. Он умел мирить все споры и недоразумения кротостью и терпением: и чада, и домочадцы жили привольно в его доме, и его управление семьей было истинно мудрое, ибо оно не чувствовалось управляемыми.

Не следует, однако, думать, чтобы князь был просто добряк, который довольствовался бы тем только, чтоб не притеснять окружающих, нет! - в нем были нравственные силы выше уровня обыкновенных человеческих добродетелей, а главной и выдающейся чертой его характера была искренность, которой он руководился на пути своей жизни. Надо тоже удивляться, с какой простотой и смирением вел он иноческую и целомудренную жизнь посреди суетного московского общества.

У него в доме не было никаких вельможных затей, все было просто и патриархально; и дышалось легко, и настроение было любовное и веселое. У Оболенских всякий встречал привет; вечеров и обедов не давали, а принимали всех, что называется, запросто; семья была большая, родных много, было всегда шумно и весело без официальных приглашений. Несмотря на отсутствие блеска в доме Оболенских, в Москве все любили князя Петра Николаевича: он пользовался даже особым доверием в обществе.

Мягкость его характера привлекала к нему, а искренность чувствовалась глубоко, хотя, может быть, и безотчетно: всякий приходил к нему за советом, делил с ним радость или горе. Для князя не существовала пословица: "Чужую беду руками разведу, а к своей и ума не приложу"; он горячо принимал к сердцу невзгоду ближнего, будь то беда вельможи или вдовы, бедной соседки - для каждого был отклик в его любвеобильной душе. И много добрых дел оставил он после себя в памяти людей. Расскажу одно из таких дел его.

10

X. Оленька

На Руси много было мелкопоместных дворян, положение которых представляло весьма горькую участь; их быт мало отличался от крестьянского, жили они часто в избах, со своими же крепостными мужичками, и пахали, и сеяли, и убирали сами с полей свой хлебушко. Хорошо, если судьба сталкивала этих бедняков с соседними зажиточными помещиками; иной раз примут в них участие, рассуют детей по училищам или определят сына в полк на свой счет или дочери сошьют приданое.

Близ уездного городка Корчевы жила семья Бочкаревых, которая принадлежала к числу мелкопоместных дворян-бедняков. Пока жив был отец, они могли кормиться, жили в домике на своей земельке, с чадами и крепостными домочадцами, даже старшую дочь, Уленьку, выдали за чиновника в город Корчеву, но после смерти мужа вдова его не справилась с полевыми работами и переехала с детьми к замужней дочери в город. Зять был писцом в каком-то уездном правлении, велико ли было его жалованье, и много ли он мог заработать!.. Участь бедной вдовы с детьми в его доме далеко не улучшилась, и много они бедствовали!

Не знаю, какими судьбами деду моему пришлось познакомиться с этой семьей, он принял в ней участие, определил мальчиков, помог и деньгами, и бедная вдова, Екатерина Михайловна Бочкарева, оправилась, воспрянула духом. Она была простая и набожная женщина, но весьма терпеливая на пути скорбей и житейских невзгод, тем более неожиданная помощь показалась ей чем-то необыкновенным, чудотворным, и с тех пор она стала относиться к моему деду как к чему-то высшему, сверхъестественному, и всегда говорила, что она вымолила у Бога князя-благодетеля.

Под таким впечатлением она долго жила, и такое настроение души сохраняла всегда при воспоминании о благодеяниях князя, но когда однажды пришло из Москвы к ней в Корчеву письмо его руки, в котором князь извещал ее, что вторая дочь ее, десятилетняя Ольга, была по его просьбе зачислена в институт, тогда бедная женщина совсем потеряла голову. Князь, кроме того, приглашал Екатерину Михайловну остановиться в Москве в его доме, так как Оленьку надлежало сейчас же везти в Москву для баллотировки.

Бедная женщина после этого письма ходила как в чаду; могла ли она когда-нибудь вообразить, что ее Оленька получит воспитание не плоше княжон, будет говорить по-французски, да и, кроме того, как ей хорошо будет жить в институте: перестанет она голодать, как это часто случается с ними в семье небогатой дочери. И ведь у нее, кроме Оленьки, еще две младшие девочки! - все же легче будет, когда Оленька будет пристроена, и откуда снисходят на нее такие милости Божий? - она крестилась, и молилась, и смешивала благодетеля-князя со всеми святыми и со всеми силами небесными.

Когда Екатерина Михайловна сказала зятю, что Оленька принята в институт, и дала ему прочесть письмо князя, то он попробовал толковать ей о баллотировке, говорил, что Оленька зачислена только, а еще не принята в институт, - она даже рассердилась на него. Тут пошли сборы, потом отъезд, и Екатерина Михайловна как раз в пору привезла дочь в Москву, и они прибыли благополучно в дом князя под Новинским. Их приезд был встречен как самое обыкновенное обстоятельство; столько нуждающихся вдов и сирот находили приют в доме князя; их поместили на антресолях в половине княжон.

На другой день утром после своего приезда Екатерина Михайловна явилась с дочерью в кабинет к князю, бросилась ему в ноги и начала усердно благодарить, что он устроил ее Ольгу. Князь был озадачен пылкостью ее чувств, понял сей же час, что бедная женщина не понимает сути дела, старался растолковать ей значение баллотировки, просил ее сдержать преждевременный восторг, пока все не объяснится окончательно, но увы! Она не способна была понять, в чем тут дело. Князь призадумался и отпустил ее от себя со словами: "Молитесь, голубушка, по вере и дастся вам". И в самом деле много молилась Екатерина Михайловна по приезде в Москву: ходила всякий день к Иверской, служила по монастырям молебны.

А какое это тяжелое время было для Оленьки!.. Она далеко не разделяла восторгов матери, была точно равнодушна и даже враждебна относительно перемены своей судьбы. Это была худая, бледная белокурая девочка, заморенная нуждой, дикая и застенчивая; ей страшно было в этом большом доме, и все чужие лица, и что такое совершается над ее головой? Она ясно ничего не сознавала, но какое-то тяжелое предчувствие сжимало ей сердце.

Настал наконец день баллотировки. Оленьку одели в платьице одной из княжон, к крыльцу была подана княжеская карета, вся семья Оболенских провожает их до передней, с пожеланиями счастья Оленьке. Вот они сошли с парадной лестницы, ступили на крыльцо, Екатерина Михайловна, крестясь и читая громко молитву, взлезает в карету, Оленька за ней - и поехали.

Князь стоял у окна своей маленькой гостиной и смотрел вслед удалявшемуся экипажу, потом несколько раз прошелся по комнате, глубоко вздохнул, сел на диван и задумался; на его добром лице выражалось волнение и беспокойство.

Не один князь, а вся его семья принимала горячо к сердцу помещение Ольги в институт; все собрались в столовой: и княжны, и дети, и тетушка фрейлина, и почтенная гувернантка, m-me Стадлер. Все волновались, все переживали длинный час ожидания и все думали о том, как это все устроится и повернется ли рог судьбы благоприятно для этих двух существ.

Делались разные предположения. Но именно человек предполагает, а Бог располагает; бедная Екатерина Михайловна! каково ей было, когда ее Оленька вынула пустой билет? - тут она вдруг поняла, что такое баллотировка; какая это была страшная минута для нее!., в пух и прах разлетелись ее мечты для Оленьки.

Где та заря новой жизни, свет которой так мгновенно вспыхнул и погас над головой ее ребенка? и теперь что же ее ожидает?., повезет она ее опять в Корчеву качать ребятишек старшей сестры, коров доить; и опять лишний рот кормить, который, казалось, сбывался с рук и давал место другим голодающим. Горько ей было!., ее отчаянию не было границ, ноги подкашивались, рука не слушалась, когда она хотела осенить себя крестным знамением, молитва замирала на устах.

В доме князя все были огорчены неудачей баллотировки, утешали, как могли, Екатерину Михайловну, уговаривали ее погостить подолее в Москве, пока она оправится от нанесенного ей злой судьбой удара; но рано или поздно ей надо было думать о возвращении в Корчеву.

Однажды утром, перед самым ее отъездом, когда княжны сошли вниз здороваться с папенькой, а она сидела на антресолях, прибегает Ионка, Князев казачок, и говорит ей: "Пожалуйте с барышней к князю; их сиятельство вас спрашивают". Сошла вниз Екатерина Михайловна, Оленька идет за матерью, вступают они в кабинет: князь сидит в вольтеровских креслах, княжны сидят подле него.

- Вот, моя голубушка Екатерина Михайловна, что я придумал, - говорит князь, - вы отправляйтесь с Богом в вашу Корчеву, а Оленьку оставьте у нас, пусть она учится с моими девочками - человеком будет. Поди сюда, умница.

Оленька подошла к нему, и князь погладил ее по головке.

С легким сердцем уехала вдова в Корчеву после этого утра. Оленька осталась с тех пор до своего замужества у князя, нашла в нем второго отца, воспитывалась вместе с моей матерью и ее меньшой сестрой; они любили ее, как родную сестру.

Ольга Андреевна Бочкарева вышла замуж за профессора Ивана Семеновича Веселовского, который имел собственный дом в Старо-Конюшенной. Говорили, что он был масон. Он был ученый и добрый человек. В дом Оболенских он был представлен баснописцем Зиловым, супруга которого находилась в родстве с Оболенскими или Кашкиными.


Вы здесь » © НИКИТА КИРСАНОВ » «А было всё так…» » Е.А. Сабанеева. «Воспоминание о былом».