© НИКИТА КИРСАНОВ (ИНФОРМАЦИОННЫЙ ПОРТАЛ «ДЕКАБРИСТЫ»)

User info

Welcome, Guest! Please login or register.


You are here » © НИКИТА КИРСАНОВ (ИНФОРМАЦИОННЫЙ ПОРТАЛ «ДЕКАБРИСТЫ») » Мемуарная проза. » Е.А. Сабанеева. «Воспоминание о былом».


Е.А. Сабанеева. «Воспоминание о былом».

Posts 11 to 20 of 24

11

XI. Бабушка

Бабушку, Александру Евгеньевну Кашкину, тетушку моей матери, я стала помнить в то же время, как и деда.

Нас водили тоже в детстве с нею здороваться. Она сидит в своей угольной на диване так прямо, хотя вокруг нее много подушек, вышитых и шерстями, и шелком, и бисером.

Угольная комната довольно большая и четырехугольная: она меблирована просто, и мебель обита ситцем с узором a grands ramages (крупными разводами (фр.)). Перед диваном большой овальный стол красного дерева, и по его сторонам стоят чинно кресла в два ряда; перед дверью, которая ведет в бабушкину спальню, стоят ширмы из черного дерева, в верхней части ширм стекла, на которых нарисованы китайские фигуры и беседки.

По углам комнаты этажерки с фарфором и разными вещицами; у окна большая клетка и подставка с шестом для ее белого какаду; он всегда тут сидит со своим желтым хохолком и черным носом. На окнах маленькие ширмочки с малиновыми стеклами, которые бросают розовый свет на все предметы и лица; в комнате не очень светло от больших зеленых драпри.

Итак, бабушка сидит очень прямо на диване, подле нее на подушке спит Амишка, ее любимый белый шпиц, презлой: нагнешься здороваться к руке бабушки, а он рычит. Фиделька, ее белая болонка, лежит, свернувшись, на круглой скамеечке у ног своей госпожи.

Бабушка всегда в туалете, платье шелковое, больше все стального цвета, или очень темное, на плечи накинута кацавейка бархатная с меховой опушкой - она всегда зябла и была очень слабого здоровья. Чепец на бабушке тюлевый, оборка умеренная, бант из газовых цветных лент на своем месте над оборкой, один кончик падает непременно за оборку, другой едва ее касается, фальшивые букли глянцевито группируются на висках мелкими невисячими буклями, бриды газовых лент от чепца пущены свободно и не завязаны.

Лицо у бабушки не то важное, не то строгое, выражение немного вопросительное, нос очень длинный, черты лица резки, брови очень черны и тонки. Она всегда румянилась, и подле нее на круглом столе стояла коробочка с пудрой, она часто пудрилась и потом утирала пудру батистовым платком или шкуркой из пузыря, которую для нее всегда дома выделывали.

Нам очень скучно у бабушки; она делает свои замечания, на кого кто похож. Она любила Анночку, мою сестру, говорила, что она в Кашкиных. Мы всегда выжидали, когда внимание бабушки перейдет от нас на другой предмет, и это немедленно случалось; кто-нибудь приедет, войдут гости, мы низко приседаем и сейчас же удаляемся в гардеробную к фрейлинским девушкам, так звали Авдотью и Настасью, двух старших горничных бабушки.

Гардеробная была большая светлая комната с горшками герани, бальзаминов и жасмина по окнам, с белыми занавесками; по стенам стоят высокие шкафы, на шкафах картонки, корзины, болваны для чепцов. Посреди комнаты большой круглый стол со всеми швейными принадлежностями; тут и подушечки с булавками, старые бомбоньерки с разноцветным шелком, непременно тоже картинки мод и обрезки ситца, коленкора, шелковых материй, лент и кружев. Эти лоскутья именно и привлекали нас в гардеробную.

Пока няня болтает с Дуняшей и Настей, мы роемся в этих шелковых тряпках и глядим картинки мод; затем нас щедро наделяют этими лоскутьями для наших кукол; наберешь эти сокровища в фартучек и удаляешься уже коридором восвояси с сердцем, исполненным блаженной радости. И какими они нам казались добрыми, эти щедрые благодетельницы!..

Мы в особенности любили Дуняшу: точно она какая-нибудь предобрая классная дама: вероятно, наше детское воображение производило ее так нелепо в этот чин потому, что она носила всегда коричневое шерстяное платье с пелериной и белый отложной воротничок и рукавчики, точно институтский мундир. Она не носила чепцов, сзади жидкая коса заплетена и разложена корзиной под высокий гребень, спереди на висках волосы кольцеобразно придерживаются тоже двумя боковыми гребеночками; невысокая, худая, с подвижным, немного хитрым выражением лица.

Она была тоже отличная актриса в своем роде, проникнутая важностью своего амплуа, приближенного и доверенного лица ее превосходительства фрейлины Кашкиной: она жила с бабушкой в Петербурге во дворце, когда бабушка была при дворе. Настасья была высокая, полная, степенная, ходила в ситцевом платье и в черном фартуке, носила шелковые косынки на голове, щеголевато умела их повязывать; лицо у нее было доброе, глаза внимательные и смеющиеся, она делала все не спеша, а между тем работа спорилась у нее под руками.

Самая тесная дружба связывала Дуняшу с Настей, ни тени соперничества и полная гармония на пути общей деятельности и своих обязанностей относительно их госпожи: привязанность их к фрейлине была безгранична. Они обе остались сиротками, с раннего детства не имели ни семьи, ни родных, и это способствовало слиянию их личных интересов с интересами их господ. Они всегда говорили друг другу "вы", и остальные люди в доме говорили им тоже "вы", когда к ним обращались, и они пользовались в доме некоторым авторитетом и почетом.

Теперь оставлю мои младенческие воспоминания о бабушке и буду рассказывать о ней больше со слов моей матери.

"Тетушка заменила нам мать, - говорила моя матушка, - папенька умел ценить ее о нас попечение, и мы любили ее и старались окружать ее полным уважением. Надо было угождать ей: она была строга насчет этикета. Я и сестра Катенька, мы были очень живы и ветрены, и нам иногда от нее доставалось. Наташа была ее любимицей, она вела себя степенно и благоразумно и обладала большой находчивостью во всех светских положениях - это было у нее врожденное.

Тетушка была совершенная grande dame (большая барыня (фр.)), имея тот такт, который облегчает светские обязанности, но основанием этого такта не была одна только сухая привычка к этикету; напротив того, она вносила в светские отношения большое количество снисходительности к ближнему, полное отсутствие эгоистических движений и великую заботу о тех, кто ее окружал.

И добрая она была для нуждающихся, ее кошелек всегда был открыт для друзей, всегда рада была она помочь, утешить подарком больную, развлечь страждущего. Она сильно увлеклась на этом пути, и житейская мудрость ей была всегда непонятна. В денежных делах она была слишком доверчива; папенька старался оберегать ее от ошибок в этом отношении, но всегда бесплодно: она осталась легкомысленна в этом смысле до конца дней своих и очень расстроила свое состояние.

Она была искренне и всецело привязана к императрице Марии и ее августейшей семье. Живя у нас в Москве, она сердцем и мыслями была в Петербурге. Тетушка помнила императоров Александра I и Николая I еще великими князьями, она особенно нежно любила их августейшую сестру, Александру Павловну, которая, вероятно, отвечала ей тоже своим милостивым вниманием и расположением. Эта великая княжна, когда прощалась с тетушкой, подарила ей свой портрет на память; мы всегда видели его в тетушкином кабинете над ее письменным столом и любовались этой красавицей.

Судьба Александры Павловны представляла цепь каких-то недоразумений по поводу искательства ее руки многими державными женихами. Она выдавалась красотой из всех своих сестер, говорили, что императрица Екатерина желала выдать ее за Густава-Адольфа, короля шведского, но это не состоялось, затем явился принц Дармштадтский искателем ее руки. Тогда последовала поездка великой княжны Александры Павловны за границу, и тетушка была в свите ее высочества в качестве фрейлины, но и это сватовство не повело к свадьбе.

Наконец великая княжна Александра Павловна вступила в супружество с палатином Венгерским и скончалась в молодых летах в 1801 г. Этот год был тяжелым годом для ее царственной матери, которая перенесла много утрат в течение его. Тетушка пережила все эти горести подле своей государыни, будучи близкой к тогдашним событиям.

Тетушка вспоминала часто Гатчину и то, как милостива и малотребовательна была императрица Мария относительно их служебных при ней обязанностей. Она говорила, что они, т. е. фрейлины, при ее дворе боялись только одной из ее статс-дам. Вот рассказ из жизни их в Гатчине в молодости тетушки.

"Это было летом, двор жил в Гатчине. Фрейлинам был отведен для помещения павильон в саду. Мы жили там под надзором одной весьма почтенной и строгой статс-дамы. Она была уже преклонных лет и требовала от нас, чтобы мы очень рано ложились спать; это очень нас стесняло, прелестные июньские вечера мы должны были проводить в комнатах. Раз как-то вечером она, по обыкновению, выразила нам надежду, что мы ляжем спать, следуя ее примеру: она в это время раздевалась и ложилась в постель. Что делать!

Нам следовало бы послушаться, но мы были молоды, нам так хотелось подышать вечерним воздухом в прелестном саду гатчинского дворца. Прождав несколько времени, пока старушка перестанет кашлять, и убедившись, что она спит, мы накинули на голову косынки и тихо гурьбой вышли из павильона. Мы надеялись погулять по аллеям и вернуться так же тихо, как ушли; она и подозревать не будет нашего отсутствия.

Мы гуляли с полчаса, когда с нами случайно встретились великие князья; мы остановились и разговаривали с их высочествами недалеко от павильона. Вдруг оттуда раздался вопль, крик - звали на помощь!., всем пришло в голову, что павильон горит. Мы бросаемся туда, и великие князья с нами. Когда мы вбежали в павильон, то сейчас увидали, что наши опасения насчет пожара неосновательны - ни дыма, ни запаха гари, но крик продолжался, и кричала наша почтенная старушка. Мы вошли в ее комнату; она стояла на середине в ночном костюме, с испуганным лицом и указывала на свой ночной чепец, который лежал на полу.

Женская прислуга сбежалась на ее крик, стояла не менее испуганная, и никто не осмеливался коснуться чепца. Тогда один из великих князей поднял этот чепец, и что ж бы вы думали? - в его широких оборках запуталась и билась огромная летучая мышь - это она наделала всю тревогу. Окно в комнате, где спала статс-дама, оставалось открытым, лампада горела перед образом, летучая мышь влетела на ее свет и упала прямо на голову спавшей; она проснулась и, спросонья не отдавая себе отчета, в чем дело, могла только сорвать с головы чепец, бросить и начать кричать".

В Москве фрейлина Кашкина пользовалась общим уважением, и ее покровительство в свете имело большое значение для ее племянниц Оболенских. Она сначала вывозила двух старших дочерей князя Петра Николаевича, затем, когда они вышли замуж, она опять появилась в высшем кругу московского общества с двумя меньшими княжнами, Варварой и Натальей.

12

XII. Братья Кашкины: сенатор Николай Евгеньевич и генерал-майор Дмитрий Евгеньевич

Много родовитых магнатов жило в Москве в двадцатых годах текущего столетия. Русское вельможество внушало еще тогда всем и каждому какое-то обаяние, которое исчезло совершенно в наши дни. Обществом руководили аристократы с громкими именами своих предков: Голицыны, Долгорукие, Апраксины, Шепелевы, Шереметевы - вот какие имена стояли в то время в челе московских дворянских кругов.

Дом сенатора Николая Евгеньевича Кашкина, где бывало высшее общество Москвы, славился в те времена радушием его хозяйки Анны Гавриловны и умением хозяина веселить общество, сохраняя в своем доме полный порядок этикета и утонченного тона придворных сфер.

Николай Евгеньевич Кашкин, родной брат фрейлины А.Е. Кашкиной, принадлежал к интеллигенции екатерининских времен. Нельзя сомневаться, что люди того времени по образованию далеко опередили своих предков, но между тем сохранили много деспотических инстинктов и, пропитавшись цинизмом Вольтера, были весьма сухи сердцем и не совсем удобны в семейной жизни.

Николай Евгеньевич Кашкин был человек весьма гордый и надменный, все способности своего ума и сердца он, казалось, употребил на то, чтоб поддерживать блестящим образом свое светское положение, свое имя и достоинство пресловутого рода Кашкиных. Предки их, три брата, выехали в 1473 году к великому князю Иоанну Васильевичу III из Рима; будучи греческими (византийскими) дворянами, они носили фамилию Кашкини. Потомки их служили государям московским стольниками и воеводами.

Николай Евгеньевич Кашкин играл в Москве очень удачно роль просвещенного магната, умел окружить себя обаянием вельможи, и его дом в Москве уступал немногим другим домам в этом отношении. У него были балы, литературные вечера, музыкальные утра, charades en action (движущиеся шарады (фр.)) и живые картины, в которых принимали участие княжны Щербатовы и Урусовы, красавицы самого высшего круга. У него была отличная библиотека, и вся обстановка его дома отличалась вкусом почтенного старинного барского покроя.

Художники, поэты, литераторы, знаменитые актеры могли всегда надеяться на его покровительство. Но блеск ума Николая Евгеньевича и уменье играть роль магната не могли бы упрочить за домом Кашкиных того почтенного положения, которым он пользовался в московском обществе; душою этого приятного настроения в их доме была хозяйка его Анна Гавриловна, супруга сенатора.

На ее долю выпала не только трудная задача смягчать пустоту и декоративность нрава ее супруга и умалять его надменность, но и уменье одушевлять и осчастливить своими качествами все, что ее окружало. В ней именно лежала та сила, которая всех привлекала в их доме. Она была очень дружна со своей золовкой фрейлиной, деда моего она почитала и ценила по его достоинствам; между этими двумя семьями, Кашкиных и Оболенских, отношения были вполне родственные и близкие.

Семейная жизнь Анны Гавриловны была тяжела, туг ее пути не всегда были усыпаны розами. Ее супруг не ладил с их сыном, к дочери был равнодушен*.

______________________

*Сергей Николаевич Кашкин (17 апреля 1799 - 7 ноября 1868) был единственный сын сенатора; он служил в 1820-х годах в Петербурге в л.-гв. Павловском полку. Впоследствии был женат на Екатерине Ивановне Миллер (1 мая 1806 - 18 октября 1879). - Единственная дочь сенатора Варвара Николаевна (1810-1839) была замужем за Александром Александровичем Грессером, адъютантом великого князя Михаила Павловича.

______________________

Дмитрия Евгеньевича Кашкина, брата сенатора Николая Евгеньевича и бабушки фрейлины Александры Евгеньевны, я очень хорошо помню в моем детстве, т.е. в 1837 - 1838 годах. Он бывал часто в доме дедушки князя Петра Николаевича Оболенского.

Служебная карьера обоих братьев Кашкиных устроилась блестящим образом под влиянием высокого положения их отца генерал-аншефа Кашкина, который был наместником в Тре при императрице Екатерине II. Оба брата были очень богаты, но Николай Евгеньевич оставался на службе до конца своей жизни, тогда как младший брат его, Дмитрий Евгеньевич, женатый на Воейковой, вышел в отставку, достигнув чина генерал-майора, и жил в своем богатом тульском имении с. Бурмосове.

Там он потешал весь уезд разными праздниками, барскими затеями и потехами. В его имении был театр, где крепостные актеры разыгрывали комедии и мелодрамы его сочинения; он сам даже играл роли олимпийских богов на сцене домашнего театра. Уездное общество щедро воскуривало ему фимиам под влиянием его обедов и угощений, а он таким образом проживал свое крупное состояние.

Он был хорошо образован, знал очень хорошо иностранные языки, был знаком с иностранной литературой; у него в его деревенском доме была отличная библиотека, и я помню, что все удивлялись его отличной памяти: он безошибочно читал на память целые сцены из трагедий Вольтера, Корнеля и Расина, знал наизусть всю вольтеровскую "Генриаду". Но опять-таки этот запас познаний не освещает в нем ничего человеческого или отрадного для души. Самообожание и надменность перешли у него всякие границы; в семье его почитали за человека ненормального и говорили, что он помешанный.

Я помню дедушку Дмитрия Евгеньевича Кашкина, когда он под Новинским в доме дедушки князя Петра Николаевича Оболенского угощал нас своим музыкальным талантом. Он привозил с собою им самим выдуманный инструмент, что-то вроде гигантской гитары; он давал ей название димитары по созвучию с его именем.

Дмитрий Евгеньевич собирал вокруг себя всех, кто жил в доме, и давал концерт на этом диковинном инструменте. Трудно себе представить старика в генеральском мундире, при орденах, с лентой через плечо, сидящего среди залы и играющего на этой нелепой димитаре пьесы своего сочинения. То были диковинные аккорды и звуки!.. Он, бедный, не понимал комизма своего положения и даже не сознавал, что публика, как только заметит, что он увлекся игрой, так сейчас же удаляется потихоньку из залы. Оставались его слушателями только дети, нянюшки и старушки-приживалки. Когда мы были детьми, то оставались до конца этих концертов, даже любили эти представления с дедушкой, музыкантом-генералом.

13

XIII. Мадам Стадлер и Леонтьевы

Почтенную воспитательницу моей матери, madame Stadler, лучше всего обрисуют те рассказы, которые моя матушка часто в детстве про нее мне передавала; она и нас старалась приучать к труду и независимости от внешнего мира, т.е. не любила баловать нас в смысле зависимости от горничных и их услуг.

Рано утром мы просыпались под звуки голоса m-me Stadler, которая кликала Парашу (горничную); затем говорила: "Enfants, levez-vous!"( Дети, вставайте! (фр.)) Как не хотелось иной раз покидать постель! - однако надо вставать, одеваться; в половине восьмого мы пьем чай, в 8 часов сидим за уроками. Monsieur Stadler (Г-н Стадлер (фр.)) занимается с нашими братьями, Митей и Сережей; они были моложе нас и едва читали по складам.

Madame Stadler очень строга, взыскательна, даже резка. Бедная сестра Наташа! - она была болезненна, и ей трудно было учиться, Оленька была очень дика сначала, и у нее была плохая память, я же училась бойко и легко. M-me Stadler поручала мне часто повторять уроки с сестрой или Оленькой; это развило во мне на всю жизнь способность заниматься успешно и охотно с детьми, а для учениц моих было очень полезно: мы все сделали скоро быстрые успехи.

Обыкновенно гувернантки любят принимать участие в светской и суетной жизни своих патронов, но m-me Stadler, напротив того, избегала гостиной и неохотно отпускала нас на фрейлинскую половину. Она говорила: "Je n'aime pas quand les enfants baque-naudent" (Я не люблю, когда дети занимаются пустяками (фр.)). По ее мнению, дети должны иметь вокруг себя спокойную атмосферу и не мешаться с большими. Она не любит водить нас в Александровский сад или на Тверской бульвар.

"Там дети выставляются напоказ, - говорила она, - в них возбуждается тщеславие - это совсем лишнее. Je suis bonne marcheuse! (Я хороший ходок (фр.)) Идем лучше подальше от городского шума". И мы, весной или осенью, в хорошую погоду, ходили с ней или под Девичье поле, или даже на Ваганьковское кладбище. Там мы могли бегать, сколько хотели, нам позволяли снимать шляпы, там мы были свободны от городских требований. Летом мы жили в Рождествене*, и там жизнь текла для нас очень правильно: уроки, прогулки в лес и поля - это отлично было для нашего здоровья.

______________________

*Село Рождествено в 1820-х годах принадлежало ищу Петру Николаевичу Оболенскому. Это подмосковное село находится в семнадцати верстах от села Воскресенского", близ которого стоит монастырь, именуемый Новый Иерусалим.

______________________

Мои старшие сестры были очень болезненны; они были уже большие девицы и выезжали в свет, когда m-me Stadler поступила в наш дом, так что она не могла иметь на них влияния, но она основательно говорила, что их слабому здоровью была отчасти причиной многочисленная прислуга, которая окружала их в детстве. Мои старшие сестры не умели сами обуваться, пили утренний чай в постелях и прежде второго часа не выходили из своих комнат.

И какие дикие предрассудки были им привиты мамушками и нянюшками! - ворожба, гаданья, боязнь дурного глаза - все это сильно расстроило их нервы. Сестра Катенька отрешилась вполне от этих нелепостей по разуму; она была такая умная и образованная девушка, но следы впечатлений детства остались на ней: у нее бывали истерики, она боялась грома, пауков и лягушек.

Дорогая сестра Сашенька, та никогда не могла выйти из сферы гаданий, толкований снов и разных предчувствий. Она была с детства очень слабого здоровья: ее так берегли и нежили. Она вела всегда очень праздную жизнь; я ее, право, иначе и не помню, как или в бальном платье, такой прелестной с ее классической красотой, или же в постели. Понятно, что ее страсть - гадать, мечтать и предчувствовать - была потребностью для того, чтобы сокращать время. Мы все ее очень любили.

M-me Stadler, как только вошла в наш дом, потребовала удаления от нас лишней прислуги и оставила при нас нашу старую няню Денисовну, за которой зорко следила, чтоб она оставила нас в покое от лишних попечений. Конечно, дело обошлось не без борьбы, но я ей весьма благодарна за ту пользу, которую приносят хорошие привычки: я могу всегда обойтись без горничной.

Еще одна черта в характере m-me Stadler была мне всегда сочувственна - это ее прямота и правдивость. Она была тверда в своих убеждениях, никогда никому не льстила и к себе тоже была строга. Приведу для примера следующее.

Когда мы подросли и перешли в возраст сознания того, что вокруг нас делается, то стали замечать между супругами Стадлерами частые ссоры, не раз слыхали между ними не совсем миролюбивые разговоры. После всякой такой сцены мы видели, что m-me Stadler огорчена, но она была так добросовестна, что признавалась нам, как сильно порицала себя за то, что при нас не умела сдержать своего раздражения и гнева, и кончала свою исповедь словами: "Mes enfants, faites ce que je dis, mais ne faites pas ce que je fais"(Дети, делайте так, как я вам говорю, но не делайте так, как я это делаю (фр.)).

M-me Stadler долго прожила у нас в доме, до той поры, когда мы кончили наше воспитание. Расстаться с нею было для нас истинным горем.

Княжна Екатерина Николаевна Оболенская, сестра дедушки, князя Петра Николаевича, была милая, добрейшая старушка. Она жила в Москве своим домом, часто кушала у брата, и он аккуратно ее навещал. Дедушка окружал ее лаской и вниманием и помогал ей по управлению ее имением. Она была его единственная сестра незамужняя и осталась до конца дней своих совершенной институткой. Она была воспитанницей Смольного монастыря 1-го выпуска. Вот что матушка про нее рассказывала: "Раз как-то стояла я у окна нашего московского дома со стороны сада.

Был великолепный майский вечер, сирень в саду начинала цвести, аллея акаций по одной стороне сада, густая уже от свежих листьев, бросала от себя длинную тень, а на полянке, что против окон, яблони были в полном цвету. Луна взошла, ярко светила на небе и серебрила своим матовым отблеском эти цветущие деревья. Я залюбовалась и задумалась. Я была одна в комнате; вдруг кто-то тронул меня легонько за плечо. Я даже вздрогнула. Гляжу!., стоит подле меня наша добрая старушечка, тетушка княжна Екатерина Николаевна.

- Варенька, - говорит она, - отойди от окна, милый друг, не гляди на луну.

- Отчего же, тетушка? Посмотрите, как хорош вечер!

- Не годится, мой друг, девице глядеть на луну: подумают, что ты влюблена.

Я никак не могла понять это отношение луны к состоянию влюбленности, но поцеловала у тетушки руку и обещала не глядеть на луну".

Тетушку Марью Петровну Леонтьеву, сестру моей матушки, я очень хорошо помню. В семье деда она и супруг ее Сергей Борисович пользовались большим уважением. Марья Петровна была гораздо старше моей матери, она была старшая дочь моего деда от первой его супруги. Она была замечательная женщина по уму и образованию.

Имение Леонтьевых, сельцо Корытня*, было недалеко от имения моего батюшки, и мы часто там гостили.

______________________

*Калужской губернии верстах в 20-ти от Тарутина.

______________________

Марья Петровна Леонтьева была маленькая, худенькая женщина, уже пожилая. Туалет ее отличался квакерской простотой, отсутствием всякой моды или тщеславия. В будни она сидит всегда за пяльцами в ситцевом капоте; белоснежный воротничок вокруг шеи, белые рукавчики аккуратно отложены над кистями ее маленьких ручек, которые так ловко вышивают гладью по батисту самые изящные узоры с решетками или насыпью. Вообще, все ее работы были чисто художественные произведения. На голове она всегда носила черный тафтяный сборничек, очень плотно придерживающий гладко зачесанные седые волосы на висках.

Лицо у нее маленькое, черты неправильные, глаза какие-то лучистые, но часто строгие, выражение лица всегда внимательное и заботливое. К ней лучше всего можно было приложить пословицу: мал золотник, да дорог.

Супруг ее, Сергей Борисович Леонтьев, был высокий плотный мужчина; его характерная большая голова с высоким лбом бросалась в глаза крупными, неправильными чертами лица; выражение флегматической серьезности этого лица скрывало с первого взгляда добродушие его физиономии, которое замечалось только впоследствии. Он имел недостаток - быть рассеянным; но когда обнаруживались его ошибки в этом смысле, он так искренно смеялся сам над собою, что присутствующие чувствовали себя ближе к нему, и он привлекал этим к себе сочувствие. Он выигрывал при ближайшем с ним знакомстве; отсутствие мелких движений самолюбия, простота его обращения утверждали за ним полное доверие и уважение при дальнейших с ним отношениях.

Леонтьевы с самого начала их женитьбы жили в этом имении своем, сельце Корытне. Соседи считали их большими чудаками, потому что ни муж, ни жена в карты не играли, избегали праздников, именин, частого соседского сообщения не любили, хотя со всеми были знакомы, не то чтобы чуждались людей. Сергея Борисовича осуждали за то, что он перебаловал свою дворню, отпустил много мужиков на оброк; дескать, не справится и расстроит имение. Некоторые прибавляли, что удивляться тут нечему, потому что Леонтьев пороху не выдумает. Но дело было в том, что он именно ничего не выдумывал и действовал в жизни, руководясь своими внутренними убеждениями, не совсем согласными с житейской мудростью.

Он не имел в виду, отпуская мужиков на оброк, опережать свое время с тенденциями либерализма, а дать льготы мужику было просто ему сочувственно.

Сергей Борисович не увлекался тоже желанием копить, собирать, приобретать, а жили они, и муж, и жена, душа в душу между собой, смирнехонько в своем уголке, прославляя Имя Божие и стараясь служить чему-то высшему, чем бренным и тленным сокровищам мира сего. И правда, что крепостные у них в доме жили привольно, точно так же, как у князя дедушки. У Леонтьевых в семье была тишь да гладь да Божья благодать.

Трудно себе представить, как жили Леонтьевы в 1820-х годах в их калужском имении Корытне. Несомненно, что они не сходились с соседями; на них был особенный отпечаток мирной жизни и душевного спокойствия. Они тоже неусыпно трудились в кругу их домашнего обихода, и их дом был точно рей, в котором работа кипела с раннего утра. Марья Петровна была отличная хозяйка, хотя она, правда, не вносила по этому предмету той щепетильной возни в смысле проверки провизии и т.д., столь излюбленной барынями, но у нее в доме все шло ровно, точно в такт.

Ни у кого не пекли такого вкусного домашнего печенья к чаю, как у нее: что за вкусные булочки и заварные крендельки, и как нарядно и опрятно лежали эти булочки и крендельки на большом подносе, когда экономка Наталья, с ее степенным лицом, ставила этот поднос в столовой на стол каждое утро перед барыней, которая всегда сама разливала чай. Семья собиралась вокруг этого стола, и было столько гармонии и патриархальной простоты в этом доме. Детей у Леонтьевых было очень много, и их воспитание составляло цель жизни их родителей.

Как свободна была тетушка Марья Петровна от увлечений французскими и чужеземными вообще гувернерами и гувернантками для своих детей! Как осторожно выбирала воспитателей! - Правда что, владея тремя иностранными языками, она часто сама занималась уроками со своими детьми. Я знаю, что одна гувернантка, жившая в их доме, говорила, что у них она отвыкла справляться со словарями, потому что хозяйка дома была сама живой лексикон.

И как мало были сходны понятия Леонтьевых о воспитании детей с понятиями, преобладавшими тогда в дворянских семьях. Двадцатые года ознаменовались у нас поездками наших дворян за границу, увлечением французскими модами и гувернерским воспитанием, которое наделало столько вреда. Мало было тогда удивляться слепоте родителей, должно было негодовать за это гнусное направление. Кому только не доверяли тогда русских детей, лишь бы нашелся иностранец!

Какой позор для России!., и сколько вреда наделали в нашем отечестве эти бродяги, оставшиеся на нашей территории от наполеоновских полчищ.

Ничего подобного такому направлению у Леонтьевых не было, да и быть не могло. Марья Петровна, отлично знакомая с иностранной литературой, не искала там, однако, авторитет, читала также творения наших отцов церкви и умела извлекать из них более для себя света и пользы. И она воспитала детей своих в духе нашей православной церкви: без педантства или ханжества, но с теплым упованием на милосердие Божие.

Несмотря на свою ученость, она была проста, смиренна, исполнена какого-то особенного благодушия. Несмотря на свое слабое здоровье, она всегда постилась, согласно правилам нашей церкви: сама она кушала великим постом щи с грибами без масла, для гостей у нее был скоромный обед, и она им радушно угощала; вообще, порицать ближнего она не любила, и всякий находил в ней участие и самую снисходительную оценку.

Ее отношение к простому люду было трогательное; деревенские бабы несли в Корытню в барские хоромы своих больных; она собственноручно обмывала раны, купала золотушных детей. Она ввела оспопрививание между своими крестьянами и сама умела производить эту операцию без помощи фельдшера.

Какие тоже цветы росли в рабатках перед балконом корытнинского дома, взлелеянные рукою хозяйки или ее дочери Сашеньки*! Сад у Леонтьевых был густой и тенистый, без претензий на иностранные затеи. Их Корытня не отличалась тоже живописностью местоположения, рощи даже были далеко от усадьбы.

Когда нам надоедало гулять в саду, то мы отправлялись вдоль Калужского большого тракта; там по обеим сторонам его возвышаются курганы, оставшиеся, говорят, от нашествия монголов. По этим курганам мы собирали спелую землянику и клубнику и приносили домой. В Корытне столько варили всегда варенья! Помнится мне, что там в доме летом пахло мятой и малиной. Помнится тоже, что в угольной комнате на белых простынях сушились листья розы или березовой почки и смородины.

______________________

*Моя двоюродная сестра, Александра Сергеевна Леонтьева, была впоследствии замужем за князем Павлом Петровичем Вадбольским.

______________________

14

Из рассказов моей матушки о ее московской жизни. 1821-1825 гг.

XIV. Молодые Кашкины, княжна Анна Урусова и Полина Боборыкина

Наша семья и семья Кашкиных, по родственной связи и по доброму расположению друг к другу, как молодых, так и пожилых членов семей, были тесно связаны между собою.

У Кашкиных был единственный сын, Сергей, который служил с моими старшими братьями в Петербурге в гвардии, и единственная дочь, Варенька, которая была моложе нас и не выезжала еще, когда мы с сестрой вступили в свет. У Кашкиных мы были как дома; тетушка Анна Гавриловна была бесконечно добра к нам, и в их доме нам было особенно легко увлекаться тем неоцененным настроением радости и молодости, которые два раза не повторяются в жизни. Много тоже имело в то время значения для нас расположение духа тетушки Александры Евгеньевны, которая тогда нас вывозила. Она говорила, что более довольна нами, чем старшими моими сестрами, на пути наших успехов в свете, и вообще как-то все шло легко и весело вокруг нас.

Братья гвардейцы и Сергей Кашкин езжали часто в Москву в отпуск, сопровождали нас на все балы; мы гордились ими, их присутствие оживляло наш круг, и нас всюду окружала самая блестящая молодежь Москвы.

На балах у Архаровых, Кутайсовых, Апраксиных, Шепелевых и Кашкиных нашими кавалерами были: князь Николай Щербатов, Скуратов, Лукин, гвардейцы князья Несвицкие, князь Мещерский. Помню, что в те времена я не раз носилась в вихре вальса с Александром Сергеевичем Пушкиным (он был нам и сродни). Веселое и беззаботное было время.

Много было тогда красавиц в Москве: княжна Анна Урусова, княжны Щербатовы, Софи Пушкина, Полина Боборыкина, Гончарова.

Кстати о княжне Анне Урусовой, - вот два анекдота о ней, но именно анекдота. Ее красота возбуждала зависть, и под этим влиянием они возникли; в сущности, она была добрая и милая девушка.

Раз где-то княжна Урусова разговаривала со своим кавалером в кадрили или мазурке, он и спросил ее, что она читает. Она ответила: "Розовенькую книжку, а сестра моя читает голубую".

Князь Мещерский был безумно влюблен в княжну Урусову; он считался между интеллигентной молодежью замечательным по уму и образованию. И тоже начал с ней речь о литературе, о чтении, о поэзии, что ли. Она долго его слушала и, наконец, перебила его речь вопросом: "Mon prince, avec quel savon faites-vous votre baibe?" (Князь, вы каким мылом пользуетесь, когда бреетесь? (фр.))

Это, однако, не помешало успехам княжны в свете. Вся Москва с ума сходила от восторга, когда она появлялась на бале. Впоследствии она сделала блестящую партию и вышла замуж за богача князя Радзивилла.

Тетушка Авдотья Евгеньевна Боборыкина* пользовалась уважением в нашей семье; она была женщина умная, очень самостоятельная, даже резкая. В своей семье она была главою и владычествовала над мужем своим.

______________________

*Авдоться Евгеньевна Боборыкина, урожденная Кашкина, родная тетка моей матери, так же как и фрейлина Александра Евгеньевна.

______________________

У Боборыкиных был сын, Николай Лукьяныч*, и дочь Пелагея, которую они потеряли, когда она была еще ребенком. Для тетушки эта потеря была великим испытанием, она страстно роптала и стала молить Бога, чтобы Он послал ей какую угодно будет Его воле кару, лишь бы вновь даровал ей дочь.

______________________

*Во время Крымской кампании сын ее, Николай Лукьянович Боборыкин, был начальником Ярославского ополчения Род Боборыкиных считался одним из древнейших в России.

______________________

Конечно, что пути Божий неисповедимы, и трудно мыслить, что прошения ее были ко благу, но я рассказываю то, что было и что знаю. Так вот, скоро после потери любимой дочери тетушка заболела очень мучительной болезнью: тело ее покрылось ранами, затем струпьями, и она не покидала постели. Муж ее и родные огорчались и скорбели, призывая докторов, которые не могли ей помочь. Те, которые ухаживали за больной, дивились ее терпению в страданиях, ее смирению; она не роптала, а точно утверждалась на этом тернистом пути. Долго длились эта муки, несколько лет. Однако она выздоровела и родила дочь, которую назвали Пелагеей.

Затем время шло своим чередом, тетушка овдовела, с сыном она разделилась; он женился и где-то служил, а тетушка жила всегда в Москве в своем доме с вымоленной дочкой Полиной.

Мы с сестрой Наташей были одних лет с Полиной, виделись с ней каждый день, росли вместе, учились вместе и начали выезжать в свет в один и тот же год.

Надо сказать, что в семье Кашкиных, а также и Боборыкиных никто не отличался красотой; но Полина уродилась совсем красавицей: высокая, стройная, и эти синие ее глаза, и коса черных волос с синеватым отливом. И нрава была кроткого, но сосредоточенная и не очень сообщительная. Она была дика немножко, да и немудрено. Несмотря на свою любовь к дочери, тетушка была с ней очень строга. Мы часто жалели Полину, и у нас в семье мы не видали такого деспотизма. Например, раз как-то Полина чем-то не угодила матери; это было в чужом доме, да и общество было, что ж бы вы думали? Тетушка дала Полине громкую пощечину, и это при всех en plein salon (при полном салоне (фр.)).

Затем и такие были случаи, <что> при застенчивости Полины тетушка совсем ее не берегла. Бывало, гости у нее сидят с визитом, она кликнет Полину: "Pauline, venez montrer vos quinze ans a monsieur un tel" (Полина, выйди, покажи господину такому-то свои пятнадцать лет (фр.)) и т.д. в том же роде. И все это так резко, так неловко было, но Авдотья Евгеньевна была всегда своеобразна и была-таки порядочная чудачка.

К добру это не могло вести. Полина была, конечно, скрытна и с матерью совсем не откровенна, и вот какой тогда созревал роман. Мы-то, девушки, между собою все знали, но до старших это не доходило.

Князь Владимир Никитич Друцкой-Соколинский начал ухаживать за Полиной. Ей он очень нравился, да и мудреного тут не было ничего: он был очень хорош собою, умный и милый. Зачем бы тут быть роману? - Правда, что он был человек небогатый, зато Полина считалась в Москве девицей с крупным приданым. Чего бы тетушке идти против желания дочери? Однако вышло так, что в один прекрасный день приезжает тетушка и объявляет, что Полина невеста.

И откуда взялся тот жених, мы понятия не имели: какой-то генерал старый, дурной такой, совсем не нашего общества человек. Полина в отчаянии льет слезы, но, конечно, сказать ничего не смеет. И так скоро повелось дело. Сейчас помолвка, затем еще дня через три тетушка приехала с нами проститься перед отъездом в Петербург, чтобы там шить приданое.

Этот последний вечер в Москве Полина провела у нас и поведала нам, что она тихонько от матери видалась с Друцким у его сестры, что он избранный ее сердцем, что они поклялись друг другу в вечной любви и даже обменялись кольцами. Мы плакали над ее безумием, уговаривали или покориться матери, или же открыто противиться, вообще, сами ничего ясно не сознавали, но душа замирала за эту бедную Полину. Так мы с ней и простились, и на другой день Боборыкины уехали в Петербург. Это было недели за две до Масленицы. Полина писала нам, и письма ее были отчаянные, она теряла всякую надежду, падала духом, а жених-генерал бывал у них в Петербурге всякий день.

В конце второй недели Боборыкины вернулись в Москву, сейчас же были у нас, и каково было наше удивление увидать Полину, сияющую радостью. Жениху-генералу тетушка отказала, и Полина свободна.

Вот повествование этого отказа. Приданое было готово, генерал ездил каждый день к Боборыкиным в качестве жениха, рядная была написана, и вот она-то и играла тут какую-то странную роль, послужившую для отказа.

В одно утро жених заехал как-то к тетушке, и вот говорит ему Авдотья Евгеньевна: "Свадьба будет у нас на Красную горку в Москве. Мы скоро уезжаем, приданое готово. Теперь позвольте мне передать вам рядную". С этими словами она подает рядную генералу. Он взял бумагу, развернул и начал читать. Как же разгневалась тогда Авдотья Евгеньевна! "Как! - говорит, - батюшка! Ты мне на слово не веришь, ты хочешь проверять меня?"

Жених начал было извиняться, возвращает ей бумагу и говорит, что у него и мыслей подобных не было, но не такова была тетушка Авдотья Евгеньевна. Она точно взяла от него рядную и говорит: "Нет, милостивый государь мой, ваше превосходительство! Между нами все кончено. Вот вам Бог - а вот вам порог", и указала ему на дверь. Тем дело с женихом-генералом и кончилось.

Затем роман с князем Друцким окончился свадьбой весьма скоро и благополучно.

15

XV. Анюта Скуратова и семейство Бартеневых

Анюта Скуратова рано лишилась родителей; сначала она росла между старшими братьями, затем ее отдали для окончания воспитания в лучший в то время пансион в Москве madame Петрозилиус.

Семейство Скуратовых отличалось патриархальностью нравов; братья были все дружны между собою, единственную эту сестру их, Анюту, они окружали заботами, и пока она была дома, для нее были всегда выбраны почтенные гувернантки, и лучшие учителя в Москве давали ей уроки. Скуратовы имели все на то средства: они были богатые люди.

Мы с детства были знакомы с Анютой, вместе учились танцевать, затем вместе и выезжали. Я сохранила на всю жизнь чувство живой привязанности к ней, несмотря на большой запас чудачества в ее характере. Вот случай из ее детства, который укажет на ее впечатлительность. Ей было лет двенадцать, когда ей взяли законоучителя. К его урокам она относилась с особенным усердием. Но не прошло месяца, как в доме стали замечать в Анюте большую перемену; она задумывалась часто, сделалась апатична, затем начала худеть и почти ничего не ела.

Родные и окружающие ее обеспокоились; они видели, что девочка тает под каким-то гнетом; скоро появилось лихорадочное состояние, и надо было обратиться к доктору. Конечно, доктор предписал прекращение всех уроков и занятий, большое спокойствие, запретил всякое чтение. Братья окружали ее нежностью и лаской, так что она наконец решилась сообщить им, что такое тяготело над нею.

Когда она начала учиться Закону Божию и твердила тексты, то сначала они ей давались очень трудно; затем она победила это и дошла до того, что стала усваивать их легко и быстро, но зато понимать смысл их никак не могла. Мало того, чем бессмысленнее ей казался текст, тем скорее она удерживала его в памяти и тем больше огорчалась сомнениями. Когда она призналась в том священнику, своему законоучителю, он придумал наложить на нее эпитимию поклонов. Говорил, что то враг ее смущает, и прибавил: "Мы все грешные, что ни ступили, то согрешили".

Бедная Анюта потеряла тогда всякую нормальную нить мыслей, воображение ее прицеплялось только к одной букве, и она дошла до того, что считала шаги, когда ходила по комнате, затем удалялась в свою комнату и била перед иконами столько поклонов, сколько делала шагов. Понятно, что ей растолковали и объяснили иначе неосторожные слова священника, но она долго мучилась нравственно, и ее надо было беречь.

Впрочем, Анюта осталась на всю жизнь склонна к меланхолии, и, например, деревенскую жизнь она никогда не могла переносить. Вот что случилось по поводу ее отвращения к деревне.

Анюта была, правда, очень молода, когда вышла замуж за Николая Дмитриевича Лукина, но вышла она за него по своему выбору и, конечно, без принуждения. Он был красавец собой, хорошей фамилии и воспитания - совсем для нее пара. После свадьбы молодые уехали в деревню и располагали там поселиться. Мы с Анютой были в переписке, и, судя по ее письмам, можно было думать, что она совершенно счастлива.

Прошло так месяца три. Анюта появляется в Москве и сейчас же была у нас; мы ей очень обрадовались, спрашиваем, где же она остановилась, надолго ли к нам. Она говорит: "Я живу у m-me Петрозилиус". Трудно было этому поверить, но это было так: Анюта затосковала в деревне, с ней были припадки меланхолии, и она приехала в Москву, поместилась в пансионе Петрозилиус и вела там жизнь совершенно такую, как и прочие воспитанницы пансиона: она спала в дортуаре, ходила в классы и брала уроки музыки.

Она говорила, что тоска отошла от нее и что нравственный баланс, потерянный под влиянием деревенского однообразия, восстановился.

Припадки меланхолии у нее прошли, и, конечно, ее оставляли жить таким образом до тех пор, пока она совсем справлялась сама с собою, под влиянием регулярной пансионной жизни и занятий.

Тут у них случилось в семье большое горе: скончалась жена брата ее Алексея, который вскоре за ней последовал. После них осталось двое малолетних сирот. Анна Петровна Лукина взяла детей этих, воспитала их и любила, как своих собственных.

С мужем своим Анна Петровна жила в совершенном согласии; он привязался всей душой к этим двум сиротам, племянникам своей жены. Лукины посвятили им всю свою жизнь.

Семейство Бартеневых пользовалось в Москве исключительным положением; оно принадлежало к высшим сферам московского общества и не покидало этих сфер, несмотря на скудность своих средств.

Семья была многочисленная, и во главе ее стояла вдова; посреди тяжких обстоятельств совершенного разорения, в котором оставил ее покойный муж, она не терма никогда присутствия духа и была исполнена какого-то детского благодушия и спокойствия. Она была всегда весела и довольна, никогда не жаловалась на свою судьбу и сохранила от прежнего богатства развалившийся большой дом в Москве, двух крепостных служанок, лакея, кучера, большую старую карету и двух заморенных лошадей. Не знаю, какими средствами все это существовало, но у Бога всего много.

Вот буквально как жили Бартеневы в те времена. С раннего утра семья поднималась на ноги, детей умывали, одевали, сажали в карету, и Бартенева отправлялась к ранней обедне, затем к поздней, и это по разным монастырям или приходским церквам. После обедни на паперти (чтоб заморить червячка) покупались у разносчиков и совались детям иной раз баранки, иной раз гречневики или пирожки. Затем все садились снова в карету, и Бартеневы ехали к кому-нибудь из знакомых, где пребывали целые дни - завтракали, обедали и ужинали, смотря, так сказать, по вдохновению... где Бог на сердце положит.

Дети Бартеневой были разных полов и возрастов; в тех домах, где были гувернантки, старшие из них пользовались уроками вместе с детьми хозяев дома, а младшие были такие укладистые ребятишки! - кочующая жизнь по Москве развила в них способность засыпать по всем углам гостиных или же, прижавшись в чайной под столом, прикорнуть глубоким сном невинности, если маменька поздно засиживалась в гостях. Иной раз поздно ночью Бартенева распростится с хозяевами, направится в переднюю, кликнет своего старого лакея, велит подобрать сонных детишек, снесут их в карету, и семья возвращается досыпать остальные часы ночи в их большой, часто плохо протопленный дом.

В Москве все знали Бартеневу, принимали в ней участие; старшая дочь ее подрастала, необходимо было думать серьезно о ее воспитании. Апраксины, другие еще влиятельные лица да, кажется, и князь Дмитрий Владимирович Голицын, который был всегда склонен сделать доброе дело, ходатайствовали о зачислении Пашеньки Бартеневой в один из институтов, и она была принята казенной воспитанницей, кажется, в Смольный монастырь*.

______________________

*Судьба Пашеньки Бартеневой устроилась впоследствии блестящим образом, ибо она удостоилась звания фрейлины при высочайшем дворе государыни императрицы Александры Феодоровны.

______________________

При окончании своего институтского курса Пашенька Бартенева обратила на себя внимание государыни императрицы. Это было на выпускном акте института; царская фамилия почтила своим присутствием, и Пашенька, как лучшая музыкантша из девиц, окончивших в то время институт, пела на этом акте романс или арию. Она обладала удивительным голосом. Государыня императрица изволила заметить этот голос и удостоила Пашеньку нескольких одобрительных слов. Пашеньке стали завидовать.

Таковым успехом заключилось пребывание Бартеневой в институте; затем она вернулась в Москву и стала продолжать с матерью кочующую жизнь по гостиным. Такое положение для молодой девушки не представляло ничего отрадного; при скудных средствах матери вывозить дочь в центре фешенебельного московского общества было не легко, однако Пашенька выезжала, танцовала и веселилась на всех балах точно так же, как и мы все. Бартеневы жили положительно под счастливой звездой.

У нас (т.е. у Оболенских) Пашенька бывала очень часто, и мы так ее полюбили, что без нее немыслимо было для нас никакое удовольствие. И что это была за умная и милая девушка! Она сделалась тоже очень скоро и любимицей тетушки Александры Евгеньевны. Отсутствие кокетства, простота ее обращения с молодыми людьми, чарующий голос привлекали к ней все, что было в Москве мыслящего и интеллигентного. Она имела дар производить впечатление, совсем о том не заботясь, и ее успехам в свете многие завидовали, другие же удивлялись, потому что она была вовсе не красива.

Пашенька много и усердно занималась музыкой; голос ее приобрел все более и более полноты и прелести. В течение бального сезона зимы 1824/25 года у Кашкиных был раут, и тетушки Анна Гавриловна и Александра Евгеньевна имели в виду дать Бартеневой возможность стать перед обществом во всем блеске ее крупного музыкального таланта. Этот вечер остался для меня самым приятным воспоминанием из воспоминаний нашей молодости.

Зала Кашкиных была полна, и успех молодой артистки превзошел самые блестящие ожидания; голос ее был из тех голосов, которые заставляют слушателей замирать в немом восторге, затем следовало бы сказать, что зала огласилась рукоплесканиями и певицу осыпали дождем цветов и букетов, но в салоне сенатора Кашкина никто не позволил бы себе таких оваций благородной девице - ведь она не актриса на подмостках. Знаю только, что московская молодежь осмелилась поднести Бартеневой ящик конфет*.

Эти годы нашей девичьей жизни текли безоблачно. У нас в доме, как говорила матушка, настроение было легкое, любовное. Какое было в нас отсутствие всяких сомнений! Казалось, будто над нашими головами поднимались одни счастливые веяния, точно для каждой из нас в отдельности и для всех сообща восходила заря надежд. Никто тогда не понимал, как обманчивы были эти надежды и как скоро они разрушились. Затем матушка всегда прямо от воспоминаний светской жизни в доме отца переходила к воспоминаниям о брате ее, декабристе.

______________________

*Конфеты были завернуты, вместо обыкновенных бумажек, в ассигнации.

______________________

16

XVI. Князь Евгений Петрович Оболенский (декабрист) в своей семье и среди родственников

Евгений был гораздо старше нас, и мы любили его с каким-то благоговейным уважением. С самого детства он приучил нас своею нежностью относиться к нему доверчиво. В период, когда нас покинула m-me Stadler, Евгений начал руководить нашим чтением; мы были с ним постоянно в переписке, и на пути светской жизни, когда мы стали выезжать, то ему поверяли свои сердечные тайны, а не тетушке. Наши друзья были его друзьями; и влияние его на нас было благотворно. Он был так солидно образован, так серьезен, так мало было в нем тщеславия и суетности.

И что за бесподобное было у него сердце! Он был тоже очень религиозен, и какая чистая была его жизнь в доме отца. Брат Константин был легкомысленный, порядочный даже повеса; папенька часто его журил; брат же Евгений только радовал его своим поведением. В полку Евгений пользовался общим уважением, он был старшим адъютантом у генерала Бистрома*, пользовался полным его доверием, так что будущая его карьера обещала отлично устроиться. Младшие братья мои были тогда (1823-1824 года) в Пажеском корпусе. Евгений, служа в Петербурге, часто навещал их, и папенька и на их счет был спокойнее. Немало надежд возлагал мой дорогой отец на этого любимого своего сына.

______________________

*В первой книге "Русск<ого> Архива" за 1873 г есть отрывок из жизни Якова Иван<овича> Ростовцева Там читатель найдет дядю декабриста, если поинтересуется прочесть подробности из его жизни и обстоятельств, касающихся этого ужасного времени 1825 года перед возмущением 14 декабря, в котором дядя имел несчастие участвовать.

______________________

Вот еще рассказ моей матушки об одном случае в полку, где служили ее братья и Кашкин в те времена. "Евгений пользовался в семье доверием и уважением всех. Тетушка Анна Гавриловна очень любила его, и так как сын ее, Сергей, служил тоже в гвардии в Преображенском или Семеновском полку, то она поручила его брату Евгению. Поистине пути Сергея на службе были добросовестно им оберегаемы, да и влиять Евгений мог на легкомысленного Сережу, так как был гораздо его старше. И все шло хорошо, когда однажды Кашкин вздумал подшутить над одним из старших офицеров в их полку, и тот вызвал его на дуэль.

Брат узнал об этом, отправился к обиженному и сказал ему, что этой дуэли он не допустит, что Сергей мальчишка, у которого только очень злой язык, что, по его мнению, не должно бы кровь проливать и лучше отложить в сторону самолюбие, однако если уже нельзя уладить это дело миролюбиво, то он, Евгений, будет с ним драться вместо Сергея. Брат в то время имел главной целью спасти Кашкина.

Сергей был единственным сыном тетушки Анны Гавриловны. Понятно чувство Евгения в этом деле. Но дуэль последовала, и брат имел несчастие убить противника. С той поры Евгений очень изменился, это подействовало даже на состояние его здоровья. Духом он был неспокоен, угрызения совести терзали его; часто среди веселой беседы он менялся в лице, сначала оно вспыхивало яркой краской, затем бледнело до цвета белого полотна. Мы видели его душевную тревогу, и нам он поведал это свое тайное горе и просил нас молиться за него. Но мы тогда не знали, что он в то время уже вступил в масонскую ложу, а может быть, принадлежал уже и к тайному обществу. Он говорил нам тоже, что жаждет крестов, чтобы омыть себя от греха человекоубийцы".

1825 год Оболенские встретили особенно весело. У Кашкиных был bal-revefflon (Рождественский бал (фр.)) под новый год, особенно удачный и оживленный.

Много было прелести в патриархальном порядке тогдашних московских нравов, в этой поддержке родственных связей, в этом этикете, который ставил каждого на свое место. Старики держали себя степенно и наблюдательно, молодые учтиво группировались вокруг них и стояли перед ними стройной вереницей во всей прелести своей молодой жизни, своих грядущих надежд.

В этот канун нового года княжнам Вареньке и Наташе Оболенским было особенно весело у Кашкиных; они были со многими, кто был им дорог: тут были их братья-гвардейцы, Евгений и Константин, и cousin Serge Кашкин, сын хозяина дома, дяди Николая Евгеньевича. Были на этом вечере их сердечные друзья Пашенька Бартенева, Полина Боборыкина, Анюта Скуратова и много блестящей московской молодежи, которая носилась в вихре вальсов и котильонов под звуки бальной музыки в зале кашкинского дома в Москве на Садовой улице.

Казалось, что все они жили одним настоящим моментом своего бытия, так он был им важен в то время и имел такой знаменательный вес перед их духовными очами. В этом интимном кругу молодежи каждый знал про себя и про другого, что было кому особенно важно в сердечных делах и кто в кого влюблен; все поздравляли друг друга с новым годом, с верным знанием почвы в этом смысле, не ошибаясь в предположениях, - одним словом, прелестный и веселый был тот вечер у Кашкиных в 1825 году.

Тетушка фрейлина сидела, окруженная тоже своими друзьями, на большом диване, который составлял этаблисман для почетных старушек в одном из углов бальной залы. Тут были и Варвара Николаевна Перская, и графиня Васильева, Огарева, Настасья Николаевна Хитрова, княжна Марья Алексеевна Хованская, княжна Екатерина Николаевна Оболенская и сама хозяйка дома, Анна Гавриловна Кашкина.

Тут было общество интимное, и разговор касался текущих светских интересов, предстоящих балов у Апраксиных и Кутайсовых, потом разбирались туалеты девиц и барынь, затем тетушкам Кашкиным замечали, что племянницы их, княжны Варенька и Наташа Оболенские, производят в свете очень хорошее впечатление и что их успехи на балах могут вполне удовлетворять самые взыскательные ожидания.

Тетушки точно что могли любоваться племянницами в этот вечер. Вареньку все называли Грезовой головкой, и, конечно, трудно было найти что-нибудь грациознее и прелестнее этого существа, она была невысокая, ясная, как заря, белокурая девушка с пепельными волосами, с выразительным личиком. Наташа была высока и стройна, с задумчивым лицом чернокудрых русских девушек. О ней Пушкин, вероятно, вспоминал, когда образ Татьяны носился в воображении поэта.

И все шло стройно и удачно в этот вечер у Кашкиных. Тетушки могли любоваться племянницами, вероятно, мечтали для них о блестящих партиях. Но как тщетны бывают всегда мечты, как эфемерны людские соображения! Никто в тот веселый вечер у Кашкиных при вступлении в 1825 год, никто, конечно, не знал, как тяжело кончится этот год для Кашкиных и Оболенских.

Зима 1825 года продолжала свое течение в беспрерывных балах и светских удовольствиях. Под Новинским в доме князя Петра Николаевича молодежь безоблачно предавалась волнениям и впечатлениям театра, костюмированных балов, литературных и музыкальных утр; визиты, приглашения, представления, старые и новые знакомства - все это имело свое место и свой смысл на ярмарке московской суеты того времени и того общества.

На фрейлинской половине, в гардеробной, работа кипела, кроили атлас и бархат, резали газ и креп, под наблюдением самой тетушки фрейлины, которая была далеко не равнодушна к туалетам Вареньки и Наташи и придавала им большое значение. Она увлекалась платьями своих племянниц гораздо более, чем сами выезжавшие девицы. Фрейлинская главная горничная, Дуняша, была особенно расположена угождать своей госпоже, она гордилась княжнами и была внутренно убеждена, что вот-вот она предчувствует тот момент, когда ей прикажут кроить приданое.

Судьба (т.е. жених) предвиделась фрейлинскими девушками, Настасьей и Дуняшей, а может быть, и самой тетушкой, не только для княжон, но и для Оленьки, ибо Иван Семенович Веселовский, весьма солидный профессор, начал ездить в дом князя, как говорили, с намерениями. Молодым девицам приходилось иногда слушать эти соображения и предположения о их судьбе, но они мало придавали тому значения. Часто случалось, что их личные склонности не согласовались с планами родителей, однако их это не раздражало - таков был дух, таковы были нравы той эпохи.

Очень может быть, что каждая молодая девица имела свою сердечную тайну, которую берегла в душе и надеялась... а дальше судьба рассудит, и Бог определит. Страсти жили тогда под пеплом романтизма, на них был брошен покров известной сентиментальности и абстрактности, которые смягчали их порывы. Анализ чувств не вступил еще тогда в свои права, как впоследствии, и в девушках было больше веры в свои силы и в свою звезду на пути своего сердечного романа.

17

XVII. А.В. Прончищев и князья Несвицкие

Немало воды утекло из реки Мышинги в Оку с той поры, как в Богимове появился на свет Божий внук и наследник Алексея Ионовича, Алексей Владимирович Прончищев, который после 1820 года достиг совершеннолетия и после смерти прадеда и страдалицы прабабушки сделался владельцем села Богимова и других родовых вотчин. Он был единственным наследником крупного состояния прадеда и единственным представителем фамилии и рода Прончищевых.

Молодой Прончищев получил образование, соответственное его положению и состоянию. Он прошел курс наук в Москве в благородном пансионе немецкого педагога (их было тогда тьма-тьмущая на Руси) Майора.

Мы все учились понемногу,
Чему-нибудь и как-нибудь

Этого двустишия из поэмы Пушкина достаточно, чтобы выразить степень познаний и дать точное понятие о развитии, направлении и образовании молодого богимовского "сквайра". Он учился танцевать у Иогеля и Фланге, фехтованию и верховой езде в одном из лучших манежей столицы (он даже получил там золотые шпоры в знак отличия) и затем был записан в полк. Но военная служба не могла соответствовать его вкусам и слабому здоровью, и, достигши первого чина, молодой Прончищев вышел в отставку и поселился в своем богатом поместье Калужской губернии, селе Богимове. Хозяйкой его дома продолжала быть тетка его, воспитавшая его и заменившая ему родителей, Екатерина Алексеевна Прончищева. При ней жила тоже постоянно ее племянница Арбузова, а летом всегда гостили осиротевшие княжны Несвицкие.

Зимою же все эти семьи купно езжали в Москву и жили там в доме князей Несвицких на Пресненских прудах. Эти две семьи Прончищевых и Несвицких почти никогда не разлучались, а молодого богимовского хозяина в их родственном кругу все тетушки, дядюшки и родные сильно баловали и любили. Его жизнь с детства не имела будто будничных дней, а все было ему - вакация и праздник. Здоровье его давало тоже частые за него опасения, и его с детства очень нежили.

Зиму 1824 года Несвицкие и Прончищевы проводили в Москве. Молодой богимовский "сквайр" представлял в то время собой красивого юношу, с типом ост-зейтских немцев, который передала ему покойная мать. У него были ее голубые глаза и пепельные кудри над высоким лбом, который один своим складом напоминал деда и давал помнить, что он был тоже Прончищев. Его лицо имело те тонкие очертания, которые впоследствии способны терять изящество своих линий при переходе в более зрелый возраст, зато в момент ранней юности они имеют много красоты и привлекательности. Он был среднего роста, статен и ловок, одевался по последней моде, слегка фат, и был принят в лучших домах тогдашнего московского общества.

Дом Несвицких на Пресненских прудах был деревянный на каменном фундаменте. Большие итальянские окна переднего фасада на улицу придавали веселый и светлый вид всему зданию. Хотя, если сообразить холодные зимы Москвы, то можно было пожелать строителю его воздержаться от такого размера окон, более пригодного для теплого климата. Может быть, местность дома на углу при самом начале поворота на улицу, которая тянется параллельно Пресненским прудам, с их густыми аллеями посреди города, расположила строителя построить дом в сельском вкусе, каков именно и был характер его; но надо сказать, что впечатление, производимое им, было выгодное и симпатичное, именно, кажется, вследствие напоминания деревенского житья в столице.

Дом Несвицких казался небольшим для города, между тем помещения в нем было так много, что трудно было верить, чтоб он вмещал в себя столько обитателей; семья была многочисленная, многие из ее членов жили вне ее, уже самостоятельно, а между тем, кто бы ни пожелал из них вернуться в лоно родительского гнезда, оно принимало его с особым гостеприимством.

Законными наследниками и владельцами дома были молодые князья Несвицкие, но хозяином и хозяйкой дома почитались дядя Несвицких, Г.И. Раевский, и тетушка, Екатерина Алексеевна Прончищева.

В этой семье особенно ясно выражалось почитание старших; оно стояло буд: то на первом плане и должно было руководить всеми движениями в семье и доме.

Приемы со старшими (les grands parents) носили у Несвицких характер даже какого-то приторного подобострастия, которое сначала удивляло, но впоследствии являлось такою удобоисполнимою обязанностью со стороны молодого поколения, что это делалось охотно. Подобающее уважение к летам имело место и между братьями и сестрами, ибо младшие говорили старшим непременно "вы", адресуя речи между собой, и "они" или "оне", когда говорили о старших себя.

Я распространяюсь насчет этих подробностей, потому что они характеризуют ту эпоху, к которой надо относить эти записки мои, то есть к последним годам царствования императора Александра I. Кроме того, так как Г.И. Раевский был, так сказать, главою семьи Несвицких, то, вероятно, в этих формах утонченной учтивости и чопорной вежливости была доля его влияния.

В доме иначе не говорили как: "Дядюшка или тетушка изволили приехать, изволили огорчиться, изволили прогневаться, изволили мне то или другое пожаловать". Тут необходимо заметить, что про дядюшку фразу: "Изволили прогневаться" - заменяли почти всегда фразою: "Изволили огорчиться", ибо он был так кроток и благодушен, что никогда не умел сердиться, зато про тетушку упоминалось часто, что "оне изволили прогневаться". Дядюшка жаловал и ласкал, тетушка чаще всего запрещала и взыскивала. Она была очень вспыльчива, имела свои мрачные дни, свои предвзятые мнения, свои симпатии и антипатии.

К счастью, Григорий Ильич имел на нее большое влияние, умел все умиротворять, играл с нею всякий вечер партию виста, и их давняя дружба, основанная на солидном начале прожитых вместе и купно многих семейных и жизненных невзгод, не теряла от этих вспышек своего характера, а общие интересы обоих стариков сливались вместе, направляясь к заботе о благе и счастье родной и дорогой им семьи. В итоге семья Несвицких имела характер весьма почтенный и патриархальный.

Между дядюшкой и тетушкой стояла во главе молодых старшая княжна Анна. Она была замечательна по уму и образованию и вела семейные дела весьма твердой рукой, несмотря на свою молодость. Старшие ее братья служили в Петербурге в гвардии и только тратили деньги, она же вела отлично хозяйство их крупного состояния и пользовалась в семье особым уважением и доверием. Но тетушка очень желала выдать ее замуж и нетерпеливо ждала минуты, когда судьба Анюты определится.

Впрочем, эти нетерпеливые чувства и стремления лежали в характере тетушки. По здравому же обсуждению и воззрению на это дело, нечего было торопиться и спешить, - за княжнами давали крупное приданое, и они не могли ожидать засидеться в девицах. Кроме того, физическая красота была достоянием семьи Несвицких; они почти все унаследовали красоту их покойной матери, в них тоже проявлялась порода, аристократичность, что-то особенно изящное и живописное.

Особенно двое из братьев, князья Алексей и Иван, положительно поражали своей красотой, княжны же Катерина и Варвара могли своими портретами украсить страницы любого кипсека или альманаха. Природа далеко не поскупилась на дары свои в семье Несвицких: все они имели замечательные способности к музыке; княжна Анна была в Москве одной из любимых учениц Фильда, княжна Катерина обладала дивным mezzo-soprano и замечательно им владела. Я слыхала ее пение и никогда не забуду наслаждения ее слушать. Один из меломанов тогдашней эпохи говорил, что к ее пению можно буквально применить слова немецкого поэта:

Ich singe wie der Vogel singt,
Der ш den Zweigen wohnet.
(Она поет, как птичка,
Живущая в ветвях (нем.))

Она не вдавалась в пение итальянских арий, которые делались банальны, так как столько девиц высшего образования и общества их терзали, но пела русские романсы того времени, например: "Гляжу я печально на черную шаль" или "Ах, ты, шарф голубой с золотистой бахромой". Для них необходимо мастерство удержать границы драматизма или сентиментальности в выражении, тут нужен особый музыкальный инстинкт. Затем подблюдная песня "Катилось зерно по бархату и прикатилось к яхонту!.." Она прелестно пела эту простую мелодию, так что все слушали и не могли наслушаться.

18

XVIII. Бал у Кутайсовых

В эту зиму 1824 года в Москве две тетушки, Екатерина Алексеевна Прончищева и фрейлина Александра Евгеньевна Кашкина, вывозили своих племянниц в свет. Несвицкие и Оболенские были знакомы домами, считались даже в родстве по Кашкиным, девицы в обеих семьях были очень дружны между собой и украшали своею красотой и присутствием тогдашние балы московского высшего общества.

Казалось по первому впечатлению, что положение в свете этих хорошеньких молодых девиц, под покровительством двух почтенных тетушек, было тождественно; однако, в сущности, заключалась в их положении огромная разница, и эта разница лежала в характерах тетушек. Тетушка фрейлина так умело держала себя в свете, она шла такими твердыми шагами по паркету московских салонов, тогда как Екатерина Алексеевна Прончищева с ее страстным нравом создавала часто тернистые пути для себя и для племянниц на ярмарке человеческого тщеславия и житейской суеты.

Она, при всем своем уме и достоинствах, была лишена способности легко и свободно вращаться в светских сферах. Она часто сама мучилась и мучила племянниц. Ее способность увлекаться симпатиями и антипатиями держала ее отношения к людям в какой-то постоянной тревоге и волнении. Затем на пути ее жизни являлась всегда всепоглощающая мысль (idee fixe et dominante) и цель, которую она преследовала упрямо и безапелляционно.

В эту зиму, однако, Екатерина Алексеевна жила под влиянием двух для нее неотразимых чувств: желания выдать старшую княжну Анну замуж и страха, чтоб ее племянник, Алеша Прончищев, не женился. Он молод и богат! Мудрено ли в Москве женить такого молодца? Как же не бояться за него?

Когда она думала о судьбе княжны Анны, то в своем воображении намечала ей женихов из кавалеров, встречающихся на балах и в обществе. То являлся Скуратов весьма приличной в ее глазах партией, то князья Друцкой или Щербатов, чаще же всего в этом смысле она думала об Оболенских. Князь Евгений, гвардеец, старший адъютант при генерале Бистроме, с блестящей карьерой впереди, он такой солидный и образованный, он поймет и оценит Анюту; да и старший его брат, князь Николай, тот будет более блестящей партией - он очень богат. И мало ли было и других соображений в ее голове относительно судьбы княжон, и все это сильно ее волновало.

Затем, когда мысли Екатерины Алексеевны от племянниц обращались к племяннику, то те же Оболенские, столь желанные для одних, являлись ее воображению опасными для другого. Ей неоднократно уже мнилось, что тетушка фрейлина Кашкина имеет виды на ее Алешу, что она ровляет его в женихи для племянниц; тогда в сердце ее зарождалось чувство враждебности и негодования против княжон Оболенских, они являлись в ее глазах кокетками, интриганками, совершенно недостойными ее племянника. Если бы Алеша женился на одной из них, то пропал бы, был бы навеки несчастный.

Враг силен, думалось ей, и она молилась всем святым для предотвращения сего несчастья, посылала в церковь вынимать просфору о здравии раба Божия Алексея и о спасении путей его от врагов и их козней. Екатерина Алексеевна, впрочем, таила свою неприязнь к Оболенским на дне своей души, и под Новинским в доме князя Петра Николаевича все благодушествали и вовсе не знали, что на Пресне у Несвицких показалось на горизонте это облачко враждебности против них, что это облачко разрастается в тучу, которой было суждено разразиться на бале у Кутайсовых.

Что же касается молодого богимовского "сквайра", то он эту зиму не обращал внимания на тетушку. Да и когда ему было заниматься ее волнениями? - У него было столько дела: он покупал рысаков и экипажи, очень сорил деньгами, прилежно посещал Английский клуб, театры, маскарады, считался лучшим танцором на всех балах и был безумно влюблен в тогдашнюю знаменитую красавицу, княжну Анну Урусову.

Об этой, так сказать, немой страсти молодого Прончищева к княжне Урусовой много говорили в то время в московских салонах. Княжна была старше его, серьезных претензий или искательства ее руки быть не могло с его стороны, но уловить ее взор, когда она садилась в экипаж, держать ее шаль при разъездах с балов и накинуть ее на кудри милой головы было достаточным блаженством для пылкого юноши.

Его звали в Москве "Le paladin de la piincesse Ouroussof" (Паладин княжны Урусовой (фр.)) - это забавляло публику, а ему льстило. Прончищев пошел даже дальше на этом пути, он нанял целый дом против дома князя Урусова и поселился там один, чтоб иметь возможность видеть чаще даму своего сердца. Все это было в духе того времени и производило в обществе большой эффект, которым герой дня остался очень доволен*.

______________________

*Сергей Николаевич Кашкин, который был в то время большой повеса и насмешник, написал записку и послал ее влюбленному. Он поздравлял его с новосельем и на адресе было написано: "А.В. Прончищеву, против храма богини глупости".

______________________

Тут тетушка Екатерина Алексеевна не воздержалась распечь племянника за бесполезную трату денег, но своим интимным друзьям говорила: "Я не принимаю этого всерьез - молодо-зелено, а в сущности, лучше так истратить деньги, чем в карты их проиграть".

После рождественских праздников, после бала-ревельона у Кашкиных в обществе Москвы все ожидали бала у Кутайсовых. Пригласительные билеты были разосланы, модные магазины Кузнецкого моста были наполнены заказами дамских туалетов, куаферы" приглашены причесывать девиц и дам на этот день, чувствовалось особое движение и некоторое волнение в известном кругу общества. Граф Кутайсов умел веселить Москву.

Это было в воскресенье. Накануне бала Екатерина Алексеевна приехала от обедни, выкушала свой кофей, сидела в гостиной в доме Несвицких на диване и вязала крючком шерстяное одеяло. Чепец с широкой оборкой и бантом из газовых лент покоился на подушке дивана; она терпеть не могла этого ненужного туалетного атрибута, но подчинялась его ношению ради зрелости своих лет, и он всегда бывало ловко очутится на ее голове, когда доложат о приезде почтенного гостя.

Входит ранняя посетительница, не из очень важных. Говорят о погоде, об архиерее и певчих в Чудовом монастыре, наконец, о завтрашнем бале у Кутайсовых.

- Я получила приглашение, - говорит гостья.

- Мы тоже; вчера принесли. Мои княжны будут в розовых креповых.

- А Оболенские будут?

- Понятно, что будут. Граф Кутайсов самолично был у фрейлины с приглашением, она не поедет по одному пригласительному билету. Мы видели его экипаж давеча у фрейлинского подъезда; вероятно, от обедни к ней заезжал. Вы знаете, как Александру Евгеньевну все уважают.

- Мне показалось, - говорит гостья, - что старшая из Оболенских, княжна Варвара, была бледна на бале у Шепелевых. Кричат про нее: "Грезова головка!" - восхищаются, а я ничего особенного не нахожу.

Екатерина Алексеевна отрывает глаза от работы, устремляет их в упор на гостью удивленно-гневно, точно та лично ее обидела.

- Что с вами, ma chere (моя дорогая (фр.)), и где у вас глаза? Варенька Оболенская свежа, как роза, обе княжны прелестны!

Она откладывает свою работу, берет табакерку и нюхает, потом следует пауза. Гостья, которая знает истинные чувства хозяйки дома к Оболенским, недоумевает; Екатерина Алексеевна держит ее некоторое время в состоянии этого недоумения, затем не спеша говорит:

- Я вам доложу, ma chere, по моему мнению, обе княжны прелестны, что та, что другая. Но это не должно мешать нам видеть (она подчеркивает это слово), что они не нашего поля ягоды, тех же щей, да пожиже влей, вот что-с... - при этом ноздри у нее слегка начинают раздуваться. - Их место при дворе, оно вот как.

- С одной стороны, вы правы, - соглашается гостья, - но...

Хозяйка быстро ее перебивает, затем держит речь мудрую, поучительную. Какое смирение она на себя напускает, она повергается во прах перед значением фрейлины, из ее уст сыплются фразы:

- Мы простые дворянки, сударыня вы моя! - не вельможные. Значит, разуму не иметь, если не понять, что всякий сверчок знай свой шесток. Нечего нам гоняться за ними - далеко кукушке до ястреба - это все августейшее, придворное!..

Она оживляется все более и более по мере того, как говорит.

Входит старший ее племянник, князь Алексей Несвицкий, здоровается с теткой, подходит к ее руке, раскланивается с гостьей, которая сожалеет, что он помешал излиянию чувств хозяйки, что было интересно послушать. Но Екатерина Алексеевна замолкает и успокаивается, она потянула со стола свою работу, считает points (петли (фр.)) на узоре и начинает прилежно вязать, выпрастывая и ровняя шерсть.

Князь Алексей был в парадной гвардейской форме, он поправляет саблю, надевает перчатки.

- Ты с визитами? - спрашивает тетка.

- Да.

- Знаешь что, ваше сиятельство! было бы вам известно, что Александра Евгеньевна Кашкина продает своих ярославских.

- Откуда вы это изволите знать, тетушка?

- Если говорю, то знаю. Шепелевы торгуют у нее, имение хорошее - все плотники, а ты строишься в Ермолове.

- Можно подумать, - отвечал князь и подошел снова к руке тетки, которая в это время прибавила:

- Можно выгодно купить, я знаю тоже из верного источника, что князь Петр Николаевич Оболенский заложил свою подмосковную в опекунском совете.

Гостья тоже прощалась; она осталась довольна своим визитом и направилась к дверям гостиной. Тетушка, провожая ее, говорила:

- До свиданья. До завтра, на бале у Кутайсовых.

Бал у Кутайсовых был великолепный. Княжны Несвицкие в розовых креповых платьях были очень авантажны. Тетушка была довольна - ей мнилось даже, что они затмят Оболенских. Сами же девицы, не разделяя вовсе антипатий высшего начальства, носились в бальной зале в вихре вальсов и котильонов. Тетушка села за партию виста в гостиной: ей положительно везло в этот вечер, она была в выигрыше, очень в духе, любезна и только слегка язвительна.

Входит вчерашняя гостья и здоровается с ней.

- Как вы поздно сегодня! - говорит тетушка.

- Да, я часто опаздываю, отдыхаю после обеда, потом туалет, а сегодня парикмахер задержал. Княжны очень, очень при своем авантаже сегодня, - начинает болтать гостья. - А вы слышали новость?

- Какую: розовую или голубую? - смеется Екатерина Алексеевна.

- Да нет, - новость! Князь Николай Оболенский объявлен женихом.

- Ничего подобного не слыхала, - протяжно произносит Екатерина Алексеевна.

- Как же, - вмешивается в разговор один из партнеров, старик сенатор. - Я рад за князя Петра Николаевича, прекрасная партия для сына. Княжна Волконская! Она - сирота, единственная наследница громадного состояния, жила и воспитывалась где-то в деревенском захолустье у опекуна.

Екатерина Алексеевна вистовала в продолжение этого разговора и обремизилась. Разлетелись ее мечты относительно партии для княжны Анны. Буря поднималась со дна ее души, и пресненская туча враждебности против Оболенских принимала все большие и большие размеры. Партия виста, однако, продолжалась. Бал был в эту минуту в полном разгаре, оркестр не умолкал, кадрили сменялись котильонами, вальсы длились тогда долее, чем впоследавии, когда полька вступила в свои права на бальной сцене; бабушки же наши ее не танцевали. Но вот небольшой перерыв, затем оркестр заиграл мазурку. Князь Алексей Несвицкий открыл ее в первой паре с княжной Урусовой.

Екатерина Алексеевна очень любила карты и вист, очень всегда увлекалась игрой, но вменила себе в обязанность на всех балах являться в бальную залу в половине мазурки и взглянуть, с кем танцуют ее княжны. Мазурка имела искони особо интересное значение, она служила руководством для соображений насчет сердечных склонностей - и сколько было сделано признаний под звуки ее живой мелодии!

Екатерина Алексеевна передала на этот раз карты какой-то обязательной барыне, вышла из гостиной в залу и уселась недалеко от двери подле вчерашней гостьи. В этот вечер ей даже приятно было встать из-за карт; она чувствовала потребность движения под влиянием душевного волнения и тревоги. Она взяла лорнет, поднесла его к глазам и начала внимательно производить инспекцию танцующих: "Кто это танцует в первой паре? А! - наш князь Алексей с княжной Урусовой. Как он хорош! - напоминает покойницу сестру", - проходит у нее в голове.

Затем прелестная парочка перед ее глазами скользит по паркету - ее Алеша и княжна Варенька Оболенская. Она была прелестна, эта головка, склоненная слегка вперед в облаке пепельных кудрей, ее кавалер с его стройной изящной фигурой, с движениями спокойными и умеренными в этом танце, где именно требуется известное самообладание, чтоб не сделать шаг к смешному, - как он тоже хорош! Оба прелестны, свежи, юны! Она такая светлая звездочка, эта Варенька Оболенская.

"Она - змея! - вдруг мелькнуло в голове Екатерины Алексеевны. - Она верно выбрала его в фигуре, но с кем же Алеша танцует мазурку? Конечно, не с ней же?" Глаза ее не могут оторваться от этой пары. Вот они обежали всю залу, вертятся для заключения тура и садятся парой в противоположном конце залы, прямо против нее. Соображения опять падают перед действительностью; гром гремит из тучи, что шла с Пресни, гонимая враждебностью, и она остановилась и разразилась над головой Екатерины Алексеевны в этой бальной зале у Кутайсовых. Гром и молния! - у нее искры из глаз сыплются, и буря сильнее поднимается со дна ее души.

- Bonne nuit (добрый вечер), chere Екатерина Алексеевна, я уезжаю, устала, едва стою на ногах.

Перед ней стояла тетушка фрейлина и протягивала ей руку на прощанье. И Екатерина Алексеевна пожала эту руку и сказала ей даже:

- До приятного свиданья.

Затем она видела, что тетушка фрейлина остановилась в дверях залы, сделала знак княжнам и подождала. Тетушка часто увозила их из мазурки; они заметили ее знак и под руку со своими кавалерами ловко пробирались между танцующими в том направлении, где стояла тетушка. Хозяин дома, граф Кутайсов, известившись о намерении фрейлины уехать, показался тоже в дверях, подал ей руку и повел ее провожать до последней залы перед швейцарской. Прончищев и кавалер княжны провожали их до кареты.

Пока это действие происходило, глубокий мрак покрыл для Екатерины Алексеевны этот бальный блеск и свет. Она потеряла способность соображать, но чувствовала, однако, как необходимо ей пересилить себя и не высказаться. Она вернулась к своей партии виста и, когда уселась опять за карты, тогда только опомнилась; мысль, что бал клонился к концу, поддерживала ее слабеющие силы, и она скоро достаточно овладела собой, чтоб решить в самой себе, что ей непременно надо остаться ужинать. Главное, надо сдержать порывы душевного волнения, не показать же всем, что у нее там, в глубине души, подымается!..

Княжны Несвицкие в промежутке этого времени предавались беззаботно роению бальной атмосферы, тому роению, которое всегда является у молодых девиц вместе с сознанием своего успеха в бальной зале. Им хотелось, чтоб эта ночь никогда не кончилась для них; да и вряд ли сознаешь в эту счастливую пору молодости, что такая ночь со светом и блеском бальных огней окончится и за ней взойдет заря другого дня. Они вовсе не замечали волнения тетушки, да и помнили ли, что есть эта тетушка на белом свете.

Но вот и ужин кончился, все разъехались. Они тоже следуют движению толпы по лестнице кутайсовского дома. Их провожали братья Кашкины, оба Оболенские, еще многие из молодежи. Наконец они на крыльце, карета их подана, их усаживают, и экипаж тронулся. Бедные княжны, как мало они были приготовлены к сцене, которая затем последовала. Да, все время их путешествия домой было для них состоянием сущей пытки, и они должны были вполне убедиться, что жизненный путь не всегда усыпан розами.

Чем долее было сдержано волнение в груди тетушки при чужих, тем сильнее оно вылилось на них необузданным гневом, и они без вины остались во всем виноваты. Началось с того, что тетушка вынула из кармана серебряную табакерку и нюхнула несколько щепоток французского табаку. Княжны знали тетку и почуяли что-то недоброе, но молчание продолжалось. Затем это недоброе молчание начало прерываться вздохами - знак опять неблагоприятный!..

Потом тихим, сдерживающим волнение голосом:

- Вы совершенные ангелы, - обращается к ним тетушка, - агнцы непорочные, ведомые на заклание. Позвольте поблагодарить ваши сиятельства от полноты моего сердца. Точно, милые, утешаете вы тетушку, - это ведь ваши amies de coeur (сердечные друзья), аристократические, придворные чистокровки. Видели вы, с кем Алеша танцевал мазурку? Любуйтесь теперь, сударыни, вашей работой! Сурово - не белье, ваше рукоделье.

Голос ее возвышался по мере того, как она говорила, и дрожал от гнева. Она расстегнула шубу, ей было жарко.

- Любуйтесь теперь, говорю я вам! Разве вы не видите, какая она кокетка, ветрогонка! Она собьет Алешу с пути и с дороги.

Княжны молчат, зная по опыту, как бесполезно возражать тетке в такие минуты раздражения. Она, однако, продолжает после паузы.

- А эта придворная фанаберия увозит из мазурки (pour se faire desire (чтобы заставить себя ждать (фр.))) пурсе фер дезире. - Она нарочно коверкала французские слова на русский лад. - Знаю я и все понимаю! - старого воробья на мякине не проведешь.

- Но, ma tante (тётя (фр.)), - пробуют успокоить ее княжны. - Успокойтесь, вы изволите пререличивать, право, ничего подобного нет.

Они сразу поняли, к чему относилась речь тетки.

- Молчите, неблагодарные! - вырывается тогда уже криком из груди тетушки. - Вы изменницы! Вы становитесь в ряды моих врагов! Молчите! Мне дурно, дурно!..

Одна из княжон опускает окно кареты, другая дает тетке нюхать флакон с солями. Взглянув в окно, они с радостью видели, что были уже в Кудрине, - значит, скоро дома. В этот вечер тетушку с трудом успокоили и уложили в постель. Она была несколько дней нездорова после бала у Кутайсовых.

19

XIX. Сон наяву

Это было рано утром накануне бала у Кутайсовых. Князь Петр Николаевич Оболенский только что встал с постели, умылся, Богу помолился и сел за письменный стол. Ему необходимо было заняться письмами и счетами. Ему было тяжело в денежных делах, семья большая, двух дочерей недавно он выдал замуж, меньшие выезжали, сыновей надо было содержать в гвардии. Он в эту зиму принужден был заложить свою подмосковную, чтобы свести концы с концами!

Печальные мысли осаждали его в это утро. Он тоже слышал о сватовстве сына за княжну Волконскую, и его брало раздумье: князь не считал своего сына способным к семейной жизни. Николай был так упрям и своенравен, что судьба его будущей супруги не могла представляться старику отцу в розовом свете.

Старый князь имел много горя с этим старшим сыном; у него были с ним постоянные размолвки, которые тяготели на его совести. Леонтьевы, которых он надеялся видеть у себя эту зиму, не приехали, так что без них ему было еще труднее на пути борьбы с Николаем. Сын этот жил отдельно от отца, был совершеннолетний, имел свое собственное крупное состояние покойной матери и обращался очень жестоко с крепостными людьми. Часто являлись эти несчастные, бросались в ноги князю-отцу, прося помилования и защиты.

Князь успевал иногда смягчить сына, но то была тяжелая, утомительная борьба, и в семье боялись этих ссор тем более, что князь бывал болен после них. Он горячо молился, этот кроткий святой старец, за этих людей, над которыми тяготели столь тяжелые бремена, за сына, за себя, многогрешного. И откуда, как? отчего Николай такой жестокий, бессердечный? - и себя он упрекал, что не сумел воспитать его другим.

Княжны встали уже и видели в окно со своих антресолей сани брата Николая у подъезда. "Как он рано!.. Что еще? - мелькнуло у них в голове. - Чем кончится этот визит?" - они встревожились. Князь Николай сидел долго у отца, потом они видели, как он уехал.

Тогда они сошли вниз и с бьющимися сердцами пошли здороваться с папенькой. Когда они вошли в кабинет, он сидел еще в халате в своих больших креслах за письменным столом, задумчивый, грустный, да! и растроганный. Но князь сейчас же улыбнулся дочерям и поспешил их успокоить.

- Ничего, девки (он часто так называл их в шутку), не очень пугайтесь, да что это? - я вижу, на вас лица нет. Ну, ну! - грозил он им пальцем. - Я и сам озадачен, только кто его знает? - может, все это к лучшему.

Он встал, обнял их, притянул каждую к себе и поцеловал в лоб, потом, понизив немного голос, произнес:

- Я вам на ушко скажу: Николай наш женится.

На лицах княжон выразилось удивление, однако легче стало на душе.

- Идите, мои пташечки, - говорил князь, помолившись. - Христос с вами пока. Велите подать мне одеться, надо пойти сообщить тетушке.

В это утро князь выехал в карете с визитами; он был, между прочим, и у невесты сына.

В доме все вскоре узнали, что молодой князь женится. Пошли разговоры, известное волнение, как это всегда бывает в таких случаях.

На фрейлинской половине это событие было встречено особенно радостно. Когда в это утро княжны с братьями вошли здороваться с тетушкой, она сидела в своей угольной на диване очень веселая и даже возбужденная.

- Честь имею вас поздравить, - говорила она, пока все вошедшие садились вокруг нее. - Прекрасная партия, прекрасное имя, и совсем еще молодое создание; она его смягчит, будет иметь на него хорошее влияние. Увидите, что это так и брег, я готова пари держать. Constantin, - продолжала она, обращаясь ко второму, младшему племяннику, ее любимцу, - приди, моя душа, ко мне на помощь. Its ont tous des figures d'enterrement (Все выглядят, как на похоронах (фр.)). Этот Евгений! - она дотронулась до его плеча. - Почему такой торжественный вид? Brisez done la glace! (Разбей-ка лед! (фр.)) Надо просто смотреть на вещи; свадьба в доме, и все тут.

- Понятно, ma tante, что говорить, - отвечал Константин. - По-моему, доложу вам, одна Екатерина Михайловна (мать Оленьки) отлично свое дело знает. Она уже побежала к Иверской поклоны бить, свечи возжигать. Это так, как следует: без Бога не до порога! Печалиться и плакать туг не из чего. Помилуйте - у Вареньки, Наташи и Оленьки шесть батистовых платьев, мокрых от слез, - шутил он, - Денисовна сейчас мне показывала. Это неимоверно! - помолились, поплакали, - говорил он сестрам, - теперь извольте отирать слезы, сморкайтесь и будем целоваться. - Он крепко обнял сестер.

- Когда же невеста будет у вас, ma ante? - Кажется, в четверг.

- Прекрасно, я завидую брату Николаю и постараюсь идти по его стопам. И откуда она явилась, эта княжна Волконская? - верно, с неба. Говорят, она из Уфы, из Оренбурга или из Самары.

- Интересно, - говорила задумавшись тетка, - дай Бог, в добрый час. Затем был бал у Кутайсовых, а на другой день после него невеста была с визитом у будущего своего свекра.

Этот визит сделал на всех в доме глубокое впечатление, всем мнилось, что то был сон наяву. Невеста приехала в двух экипажах с верховыми гайдуками по обеим сторонам кареты. Ее сопровождали мамушки, нянюшки, в ярких шелковых сарафанах, душегрейках с меховыми опушками, в парчовых повойниках и сборниках, карлицы, казачки с калмыцким типом смуглых лиц, лакеи в фамильных ливреях.

И вот она упала посреди высшего московского общества людей, стоящих уже твердо на почве европейского образования и обычаев. И она появилась перед ними в рамке давно забытого, допотопного существования; явилась одна, без всякого покровителя или покровительницы, в качестве невесты в доме отца нареченного ее жениха. Вся эта прародительская челядь следовала за своей госпожой в парадную гостиную фрейлины и остановилась в почтительном расстоянии, выстроившись амфитеатром перед ней, когда княжна села на диван подле тетушки.

Невеста была в белом атласном утреннем капоте с собольей опушкой, в жемчугах и брильянтах. Жаль, что успели сшить ей европейское платье на Кузнецком мосту; она была бы гораздо лучше русской боярышней. На вид ей было лет двадцать, высокая, полная, круглолицая, с прекрасными карими глазами, яркий румянец поминутно вспыхивал на свежем ее лице от смущения и застенчивости.

Когда ее со всеми перезнакомили и князь заговорил с ней, тогда она успела уже оправиться и отвечала ему просто и разумно; голос у нее был мягкий, грудной и приятный. Подали кофе. Но разговор не клеился, и ей, и всем было неловко; в ней было совершенное отсутствие светских приемов, уменья держать себя в обществе.

"Сказочная, восточная принцесса", - мелькнуло у всех в голове, когда она уехала, и всем стало легче на душе. Тетушка прежде всех оправилась от впечатления этого первого знакомства с невестой князя Николая.

- Все это странно очень, - говорила она, - но было бы хуже, если б княжна была только провинциальна. Она мне понравилась, да и все к лучшему, я ее полюблю. У нее прекрасные глаза, и звук ее голоса мне по душе.

Старый князь задумался: "Николай, Николай! каково-то будет жить с тобой этой молодой, неопытной девушке".

20

XX. Кончина А.Г. Кашкиной

Был уже февраль, до Масленицы оставалось всего несколько дней. У Оболенских все были очень встревожены, любимая всеми тетка, Анна Гавриловна Кашкина, опасно заболела. Доктор Дидковский не покидал ее; он опасался, что при слабости ее организма она не перенесет этого сильного воспаления в легких. Между тем отпуск ее сына и князей Евгения и Константина истекал, и им необходимо было возвращаться в Петербург.

На фрейлинской половине никого не принимали из посторонних; тетушка была так расстроена, что выезжала только к Кашкиным, где проводила все свое время. На балы и вечера приглашений не принимала и велела Дуняше отложить кройку голубых платьев, назначавшихся для бала денного собрания. Время в доме тянулось медленно под влиянием тревоги и ожидания исхода этой тяжкой болезни доброй, всеми любимой Анны Гавриловны.

Раннее утро, чуть светает. Господа в своих спальнях еще объяты крепким сном. Движение в доме является только между прислугой, да Катерина Михайловна сползла с антресолей и отправилась к заутрене. У окна казачок метет и выбивает ковры на князевой половине; Тимоша чистит клетки канареек и попугая в фрейлинской парадной гостиной, стелет дорожки по коридорам, а Параша убирает гардеробную комнату.

Совсем рассвело. Параша накрывает под окном гардеробной маленький столик белой скатертью, уставляет на нем чашки и все чайные принадлежности и бежит в кухню за самоваром.

Фрейлинские девушки, Авдотья и Настасья, входят в гардеробную и садятся за утреннее чаепитие, под ногами у них вертится белая болонка с розовым бантом между лохматыми ушками. Она садится на задние лапки, машет передними против морды и начинает изредка лаять.

- Цыц, цыц! Фиделичка, молчать, тихо!.. Разбудишь фрейлину; совсем плохо они почивали, и кашель, и кашель.

Авдотья бросает кусочек сахару.

- Расстроены, - говорит Настя, прихлебывая чай.

- Понятно, что расстроены, Настенька. Вы знаете, как они любят Анну Гавриловну, и говорят - она плоха. Вы сами посудите, какая для них скорбь! Вчера вечером, как они вернулись от Кашкиных, сели перед туалетом, я чепец откалываю у них на головке и вижу в зеркало, что очень, очень расстроены; сами молчат, только губками пережевывают - знаете их манер - и табакерку промеж двух пальцев вертят. "Поскорей, - говорят, - Дуняша, ты меня колешь". И впрямь я им ушко булавкой задела - такой грех!

Ну, раздела я их поскорей, легли в постель, прикрыла я их одеялом, ножки закутала. "Дай кошелек", - говорят; я подала; вынули мелочь. "Дуняша, скажи, пожалуйста, Катерине Михайловне, чтоб завтра о здравии болящей боярыни Анны на ранней обедне подала". А у самих слезы по щекам так и катятся. "Плоха наша Анна Гавриловна, Дуняша!" - шепчут мне, как я нагнулась руку целовать.

Как я их уложила, выхожу в гардеробную, Кирюша зашел; он с ними вчера за каретой ездил, так и нам стал рассказывать, что там у Кашкиных делается. Доктор там безвыходно, объявил положение отчаянным. Разве что Бог смилуется. За нашим князем Евгением Петровичем послали вчера вечером, и он входил в спальню, упал на колени перед постелью, Анна Гавриловна обняли их, благословили и шепчут: "Сережу моего, Сережу тебе поручаю". Аннушка рассказывала эти слова Кирюше, она постоянно в спальне при генеральше находится. В доме у Кашкиных такое уныние.

Фиделька опять садится на задние лапы и лает.

- Цыц, цыц!

- Парашенька, брось Фидельке сахарцу, напейся чайку да помой посуду.

Обе фрейлинские девушки встали из-за чайного столика и перешли к большому круглому столу; Авдотья сидит и плоит оборку перочинным ножичком, Настасья вяжет чулок. Она взяла Фидельку к себе на колени, спицами шибко перебирает, задумалась и вздохнула.

- Она страдалица, наша дорогая сенаторша Анна Гавриловна, - говорит она, - только, Дуняша, я недоумеваю, при чем тут наш Евгений-то Петрович? Положим, что ей на супруга надежда плохая, хоть бы и насчет сына. Сенатор характерный, ладу с сыном не будет. Сергей Николаевич избалован, у них ветер в голове, а все-таки, по-моему, что тут Евгению Петровичу делать? Наш солиден - спору нет, а нешто его Сергей-то Николаевич послушает? Как бы не так. Он тоже куда богаче наших-то князей.

- Как вы поверхностно судите, Настенька! - не в ладах тут дело и не в деньгах, а понятно, что Евгений Петрович большой форс в семье забирают; фрейлина сами этому удивляются, почему к нему ото всех такое доверие. Сергей-то Николаевич и сами не глупее их, а Константин-то Петрович!..

- Позвольте, Дуняша, вам одно сказать, - живо перебивает тут Настя, - позвольте сказать, что и вы и их превосходительство Александра Евгеньевна противу Евгения Петровича неверно судите. Вы вот что скажите: кто у вас добрее-то, смирнее-то его? - она даже петлю спустила, так оживилась. - Сказано: не сотвори себе кумира, а фрейлина только что не молится на Константина-то Петровича. По мне, вы его хоть в киот с образами поставьте да и лампадки перед ним зажигайте - мне что? - она, видимо, сильно волновалась.

В спальне фрейлины в эту минуту послышался звонок. Дуняша поспешно вышла из комнаты. Фиделька спрыгнула с колен Настасьи и побежала в том же направлении.

Настасья посидела еще несколько времени задумавшись, потом сложила чулок, уровняла четыре спицы, прикрепила пятый чулок к клубку и положила на стол.

- Пора идти кофей варить, - сказала она и вышла из гардеробной.

В то самое время, как звонок фрейлины раздался в спальне, к крыльцу подновинского дома Оболенских подъехали сани домашнего доктора Кашкиных. Он вошел по лестнице усталой походкой своих старческих шагов, в передней кинул свою шубу на руки первого попавшегося лакея.

- Князь? - спросил он.

- Их сиятельство у обедни; пожалуйте на половину к молодым князьям. - И лакей повел доктора по коридору.

Князья Евгений и Константин пили утренний чай, когда доктор вошел в их кабинет. Прежде чем он произнес единое слово, все было понято.

- Все кончилось, - сказал, однако, доктор.

Князь Евгений молча осенился во всю грудь крестным знамением.

- Царство небесное! - сказал князь Константин. Он придвинул доктору кресло ближе к столу, доктор сел и стал рассказывать о ходе болезни с медицинскими подробностями. Он выводил причины, почему это должно было так кончиться, но то, что произошло, и то, что кончилось, суть то неотразимое, чего ничья земная рука не может устранить с пути человеческой жизни.

Князья рассеянно слушали доктора, затем встали и попросили его заехать в течение утра. Все трое вышли из кабинета: предстояло сообщить печальное известие отцу и тетушке.

Первые минуты горя всегда парализуют, потом удаляется постепенно то таинственное, непостижимое и неотразимое; затем действительность входит снова в свои права, и сознание его тягости с большею тягостью, чем когда-либо, погружает нас в жизнь и ее заботы. Та, которой сейчас не стало, достигла чего-то, а те, которые остались, должны продолжать свой путь - идти, идти вперед!..


You are here » © НИКИТА КИРСАНОВ (ИНФОРМАЦИОННЫЙ ПОРТАЛ «ДЕКАБРИСТЫ») » Мемуарная проза. » Е.А. Сабанеева. «Воспоминание о былом».