Степан Никитич Бегичев
Н.А. Милонов
В своё время Н.К. Пиксанова, известного исследователя жизни и творчества А.С. Грибоедова, занимал замысел создания серии биографических этюдов, объединённых темой «Грибоедов в кругу современников», - о жене, матери, отце и сестре автора «Горя от ума», о его друге С.Н. Бегичеве и многих других. К сожалению, замысел этот не был осуществлён, и сведения о Бегичеве приходится собирать по крупицам, причём часто они содержатся в старых, трудно доступных для широкого читателя изданиях. На основании этих сведений мы можем представить себе основные вехи его жизненного пути.
Выходец из старинного дворянского рода, сын состоятельного ефремовского помещика, капитана Никиты Степановича Бегичева ( ск. 31.01.1805 г., 50 л., похоронен в Петропавловской церкви г. Тулы) и Александры Ивановны Кологривовой, Степан Никитич Бегичев родился в 1785 г. Родители готовили его для придворной службы. В 1795 г. он был записан в Пажеский корпус, но из камер-пажей в 1802 г. произведён в корнеты Александрийского гусарского полка.
Затем Степан Никитич переводится прапорщиком в Олонецкий мушкетёрский полк и в 1803 г. выходит в отставку. В 1807 г., в пору войны России с наполеоновской Францией, он состоит в батальоне стрелков тульского дворянского ополчения, в 1813 г. вновь принят на службу корнетом, становится адъютантом своего родственника, генерала А.С. Кологривова.
Осенью этого года в Брест-Литовске Бегичев познакомился с Грибоедовым, тоже находившимся на военной службе, и стал его задушевным другом. В 1817 г. Бегичев вступает в одну из ранних декабристских организаций (по предположению М.В. Нечкиной, в Союз спасения или в Военное общество в Москве), а впоследствии - в Союз благоденствия. Можно полагать, что этот поступок был вызван воздействием на Бегичева общего подъёма национального самосознания, роста вольнолюбивых настроений, вызванных событиями Отечественной войны 1812 г., воздействием многих передовых людей, с которыми он постоянно общался.
В своей книге «А.С. Грибоедов и декабристы» М.В. Нечкина указывает на то, что Кавалергардский полк, в котором служил Бегичев, был богат декабристскими именами: в разное время здесь служили П.И. Пестель, М.С. Лунин, С.Г. Волконский, В.П. Ивашев. В 1814-1820 гг. Пестель был кавалергардом одновременно с Бегичевым. Как раз в это время (в 1814-1818 гг.), в Петербурге, Грибоедов и Бегичев неразлучны, они живут в одной квартире.
Бегичев вышел из Союза благоденствия ещё до его роспуска и в более поздние декабристские организации не вступил, поэтому к следствию по делу декабристов он привлечён не был. В 1825 г. Степан Никитич - полковник в отставке. В его московском доме бывали замечательные деятели русской культуры: писатели В.Ф. Одоевский, Д.В. Давыдов, В.К. Кюхельбекер, композитор А.Н. Верстовский. Подолгу он жил со своей семьёй (в 1823 г. он женился на Анне Ивановне Барышниковой) в своём поместье, селе Екатерининском Епифанского уезда Тульской губернии (сейчас Куркинский район Тульской области), в верховьях Дона. Здесь 22 июля 1859 г. он умер и был погребён.
Не будучи активным декабристом, Бегичев, несомненно, сближался с деятелями тайных обществ своими передовыми воззрениями, он был человеком высокой культуры и незаурядной душевной красоты. Не случайно именно он стал лучшим, задушевнейшим другом Грибоедова. У Грибоедова было немало друзей, в той или иной мере причастных к декабристскому движению: В.К. Кюхельбекер, А.И. Одоевский, П.А. Катенин, А.А. Жандр и другие.
Но имя Бегичева занимает особое место в этом перечне. Как пишет Н.К. Пиксанов, «Бегичев был ближайшим, самым доверенным другом Грибоедова с его молодости, любил его как брата, ревниво относился к его славе, берёг его письма и драгоценный Музейный автограф комедии. Его воспоминания дают очень много ценного для характеристики Грибоедова; для нас - это один из первоисточников.
Научная экспертиза устанавливает, что Бегичев правдив, сдержан, объективен в своих воспоминаниях о Грибоедове. Он сообщил несколько точных дат, до него неизвестных и потом проверенных другими документами». «Конечно, из всех, которые называют теперь себя друзьями Грибоедова, никто более меня не имеет на это права, - свидетельствует сам Бегичев. - Я знал его с юношеских лет, долго жил с ним, следил за каждым его шагом и пользовался неизменной его дружбой до конца жизни». По рассказу дочери Бегичева Марии Степановны, когда в Екатерининское пришла весть о смерти Грибоедова в Персии, Степан Никитич три дня не выходил из своего кабинета, а когда вышел, то был сед, как лунь.
В августе 1818 г. Грибоедов выехал на службу из Петербурга в Персию, и между друзьями завязалась оживлённая переписка. Письма Бегичева не сохранились, но о характере отношений между друзьями мы можем судить по многочисленным письмам Грибоедова, по его путевым запискам 1819 г., появившимися во время переезда из Тифлиса в Иран и адресованными Бегичеву.
Автор «Горя от ума» пишет другу о созданных и создаваемых им произведениях, делится новостями литературной и театральной жизни, рассказывает об общих знакомых, о людях, событиях, фактах, свидетелем которых он был, о местах, им посещаемых. «Сейчас думал, что бы со мною было, если бы я беседой с тобой не сокращал мучительных часов в тёмных, закоптелых ночлегах! - читаем мы в путевых записках Грибоедова. - Твоя приязнь и в отдалении от меня благодеяние».
«Любезный Степан!», «любезный брат Степан!», «любезный, истинный друг мой Степан», «брат любезный, бесценный друг мой», «друг сердечный», «душа, друг и брат», - вот обычные обращения Грибоедова к Бегичеву в письмах, и это не фраза, не формула вежливости, - это выражение самого существа их отношений. «Увидишь кого из друзей моих, из знакомых, напоминай им обо мне, - пишет Грибоедов Бегичеву 30 августа 1818 г. - В тебе самом слишком уверен, что никогда не забудешь». «Не сердись, мой истинный друг; где бы я не затерялся, первый ты на уме и на языке. Нет у меня ни жены, ни дочери. Душою принадлежу тебе одному» (31 августа 1824 г.).
О высоких нравственных качествах Бегичева идёт речь в неопубликованных воспоминаниях его соседки по имению, литератора и художницы Е.И. Раевской (Бибиковой), относящихся к 1835 г. «Изо всех старожилов нашего уезда, - читаем мы в них, - самой светлой и симпатичной личностью был наш ближайший сосед, Степан Никитич Бегичев. Имение его, село Екатерининское, лежит на правом, возвышенном берегу Дона, а наше, с. Никитское, напротив его, на левом берегу... С высоты террасы Екатерининского дома открывается самый красивый вид Епифанского уезда: тут и справа и слева вьётся и сверкает Дон на протяжении нескольких вёрст, расстилаются редкие рощицы, а по берегам реки виднеются частые выселки и подымаются колокольни церквей.
...Степан Никитич Бегичев был честный, благородный и добрый человек. Смолоду он, вероятно, был очень красив, типом славянского племени, т.е. высокого роста, широк в плечах, до самой старости круглолиц, бел и румян; голубые глаза его смотрели добродушно. Я его застала уже стариком с белыми как снег волосами. Он был гораздо образованнее прочих Епифанских старожилов; имел большую библиотеку, много читал, но в дела уезда никогда не вмешивался и не принадлежал ни к какой партии. Но когда в 40-х годах заговорили об освобождении крестьян, Степан Никитич принял этот вопрос к сердцу и в тиши кабинета много о том писал, но проект его не был представлен государю Николаю I.
...Степан Никитич полюбил молодого человека (А.С. Грибоедова. - Авт.), покровительствовал ему, спасал его не раз от бед, куда вовлекал его пылкий, горячий нрав; симпатия со стороны старшего (С.Н. Бегичева. - Авт.) и благодарность младшего вскоре скрепились искренней дружбой. Грибоедов проводил в деревне, у друга своего Бегичева, целые месяцы, и там, в павильоне его сада, в Ефремовском уезде, написал бессмертную свою комедию «Горе от ума». Я читала её у Бегичевых в рукописи, написанной рукой самого Грибоедова. В ней имя героя написано Чадский, а не Чацкий, как его теперь принято писать».
Всё интересно в этих воспоминаниях близкого к семье Бегичевых человека: и характеристика Степана Никитича, живые черты его личности, свидетельство о его чуткости к вопросам общественной жизни страны и пейзажные зарисовки Екатерининского, его окрестностей, и рассказ о характере взаимоотношений Бегичева и Грибоедова, и свидетельство о работе драматурга над "Горем от ума" в другом имении Бегичева, селе Дмитровском Ефремовского уезда Тульской губернии (сейчас Елецкого района Липецкой области).
«Любезный друг, - сообщал Грибоедов А.В. Всеволожскому из Дмитровского (Полевые Локотцы) 8 августа 1823 г. - Пишу тебе из какого-то оврага Тульской губернии, где лежит древнее господское обиталище приятеля моего Бегичева... Отсюдова меня не пускают. И признаюсь: здесь мне очень покойно, очень хорошо».
Письмо это имеет пометку: «Тульской губернии Ефремовского уезда село Локотцы». Полевые Локотцы - второе название села Дмитровского. Е.П. Соковнина, племянница Бегичева, рассказывает в своих воспоминаниях: «В 1823 г. А.С. Грибоедов гостил летом в деревне (Дмитриевка, Ефремовского уезда) друга своего Степана Никитича Бегичева и здесь исправлял и кончал свою бессмертную комедию, поселясь в саду, в беседке, освещаемой двумя большими окнами».
Итак, в летние месяцы 1823 г. Грибоедов нашёл вполне благоприятные условия для творческой работы по завершению своей комедии «Горе от ума» в тульском поместье Бегичева селе Дмитровском Ефремовского уезда, где ему было, по его собственным словам, «очень покойно, очень хорошо». «Поселясь в саду, в беседке, освещаемой двумя большими окнами, обеспеченный всеми удобствами и услугами, какие могло предоставить богатое поместье, окружённый любовью и тёплым сочувствием..., Грибоедов впервые в жизни попал в наиболее благоприятные условия для уединённого творчества». Грибоедов не раз бывал и в селе Екатерининском, что подтверждается свидетельствами из его писем к Бегичеву.
Бегичев не только давал приют Грибоедову и обеспечивал ему наилучшие условия для творческой работы, хотя за одно это он заслужил бы благодарную память потомков. Он постоянно и ревниво следил за тем, чтобы его гениальный друг был бы занят большим творческим трудом, не отвлекался бы от него, не растрачивал своё время по пустякам.
В путевых записках 1819 г., адресованных Бегичеву, во время переезда из Тифлиса в Иран, Грибоедов записывает под 10-13 февраля: «А начальная причина всё-таки ты. Вечно попрекаешь меня малодушием. Не попрекнёшь же впредь, право нет: музам я уже не ленивый служитель. Пишу, мой друг, пишу, пишу. Жаль только, что некому прочесть».
М.В. Нечкина предполагает, что речь в данном случае идёт о раннем этапе создания «Горя от ума». Если это так, то особую выразительность приобретают слова Грибоедова о «начальной причине»: именно Бегичеву драматург во многом был обязан тем, что обратился к большой работе по воплощению сложившегося у него ранее замысла бессмертной комедии.
Бегичев придавал особое значение грибоедовскому таланту. Когда Грибоедов пожаловался другу на приступы тоски (письмо из Феодосии от 12 сентября 1825 г.), Бегичев заговорил в ответ о его таланте и о долге перед этим талантом. «Ты говоришь мне о таланте, - пишет Грибоедов Бегичеву 7 декабря 1825 г., - надобно бы вместе с тем иметь всегда охоту им пользоваться, но те промежутки, когда чувствуешь себя пустейшим головою и сердцем, чем прикажешь их наполнить?»
Год спустя Грибоедов в письме к Бегичеву (9 декабря 1826 г.) найдёт горькие, как бы отлитые в отточенную формулу слова о трагической участи таланта в самодержавно-крепостнической России: «Кто нас уважает, певцов истинно вдохновенных, в том краю, где достоинство человека ценится в прямом содержании к числу орденов и крепостных рабов? ...Мученье быть пламенным мечтателем в краю вечных снегов».
Для отношения Бегичева к дарованию своего друга, к его комедии «Горе от ума», а также отношения Грибоедова к Бегичеву характерна история с защитой Бегичевым грибоедовской комедии от нападок реакционного критика М.А. Дмитриева.
Когда в марте 1825 г. в журнале «Вестник Европы» Дмитриев подверг грибоедовскую комедию резкой критике с консервативных позиций, Бегичев прислал Грибоедову в Петербург целую «тетрадку» в защиту «Горя от ума». Бегичевская «тетрадка» обсуждалась в кругу декабристов, но опубликована не была. Интересны аргументы Грибоедова, возражавшего против публикации «тетрадки»: «Ты не досадуй, что я до сих пор помедлил ответом на милое твоё письмо с приложением антикритики против Дмитр[иева].
...Ты с жаром вступился за меня. ...Я твою тетрадку читал многим приятелям, все были очень довольны, а я вдвое, потому что теперь коли отказался её печатать, так, конечно, не от того, чтобы в ней чего-нибудь не доставало. Но слушай. Я привык тебя уважать; это чувство к тебе вселяю в каждого нового моего знакомца; так как же ты мог думать, что я допущу тебя до личной подлой и публичной схватки с Дмитр [иевым]: ...потому что он одною выходкою в В[естнике] Е[вропы] не остановится, станет писать, печатать, бесить тебя, и ты бы наконец его прибил.
И всё это за человека, который бы хотел, чтобы все на тебя смотрели как на лицо высшего значения, неприкосновенное, друга, хранителя, которого я избрал себе с ранней молодости, коли отчасти по симпатии, так равно столько же по достоинству. Ты вспомни, что я себя совершенно поработил нравственному твоему превосходству. Ты правилами, силою здравого рассудка и характером всегда стоял выше меня.
Да! и коли я талантом и чем-нибудь сделаюсь известен свету, то и это глубокое благоговейное чувство к тебе перелью во всякого моего почитателя. Итак, плюнь на марателя Дмитриева». Как ярко продемонстрировано в этом письме глубочайшее уважение Грибоедова к своему другу, преклонение перед его нравственными качествами, трепетная забота о том, чтобы все окружающие поняли духовную красоту этого человека, чтобы его не коснулось неумное слово, не обидело и не загрязнило бы его!
К тому, что мы узнали о Бегичеве, история с «тетрадкой» в защиту «Горя от ума» от нападок Дмитриева добавляет новый выразительный штрих: Бегичев не был безразличен к литературной судьбе грибоедовского создания, оказался ревностным его поклонником и защитником, готовым вступить в схватку с теми, кто это создание ниспровергал, зачёркивал его значение в общественной жизни и в литературе. Бегичеву довелось выступить и в роли редактора комедии. До марта 1823 г. (отпуска из Тифлиса) «из комедии его «Горе от ума» написаны были только два действия, - читаем мы в воспоминаниях Бегичева. - Он прочёл мне их, на первый акт я сделал ему некоторые замечания, он спорил, и даже показалось мне, что принял это нехорошо.
На другой день приехал я к нему рано и застал его только что вставшим с постели: он неодетый сидел против растопленной печи и бросал в неё свой первый акт по листку. Я закричал: «Послушай, что ты делаешь?!!» - «Я обдумал, - отвечал он, - ты вчера говорил мне правду, но не беспокойся: всё уже готово в голове моей!» И через неделю первый акт уже был написан». По уточнению Н.К. Пиксанова Грибоедов, в соответствии с указаниями Бегичева, вырвал и сжёг несколько листов из рукописи первого акта. На место вырванных вставлялись новые листы с переработанным текстом.
Грибоедова покоряли нравственная красота Бегичева, его глубокая гуманность. Когда драматурга спросили однажды, как он мог подружиться с этим «увальнем и тюфяком», он «с живостью» ответил: «Это потому, что Бегичев первый стал меня уважать». Как свидетельствует современница, «нравственное влияние С.Н. Бегичева на Грибоедова, начавшееся..., когда Грибоедов, попав из университета в гусары, увлекался рассеянной жизнью военной молодёжи, продолжалось до конца его жизни. ...А[лександр] С[ергеевич] уважал в нём человека с большим умом и здравым смыслом, необычайно доброго, без всяких эгоистических и честолюбивых целей, и всегда поддавался благотворному влиянию своего друга».
«Ты, мой друг, - писал Грибоедов Бегичеву из Воронежа 18 сентября 1818 г., - поселил в меня, или, лучше сказать, развернул свойства, любовь к добру, я с тех пор только начал дорожить честностью и всем, что составляет истинную красоту души, с того времени, как с тобою познакомился и ей богу! когда с тобою побываю вместе, становлюсь нравственно лучше, добрее. Моя мать тебя должна благодарить, если сделаюсь ей хорошим сыном...»
Эта «любовь к добру», понимаемая, разумеется, в духе самых прогрессивных идей того времени, честность, умение уважать человека вне зависимости от числа его орденов и крепостных рабов, эта «истинная красота души» в грибоедовском смысле - не помогает ли всё это лучше понять проблему нравственного идеала Грибоедова, нашедшего наиболее непосредственное выражение в образе главного героя его комедии, в образе Чацкого?
Вспомним о неповторимо своеобразном нравственном облике Чацкого - его душевной открытости, доверчивости в отношении к людям, прямоте и искренности в выражении чувств, вспомним о том, что Грибоедов создал образ своего положительного героя вне модной тогда байронической традиции, связанной с разочарованностью, демонизмом, презрением к людям.
Время, к сожалению, не пощадило архива С.Н. Бегичева, как не пощадило оно домов и других строений в сёлах Екатерининском и Дмитровском, где бывал у своего друга Грибоедов, где создавалась бессмертная его комедия.
Пути литературного поиска, связанные с изучением материалов об отношении русских писателей к Тульскому краю, привели меня к заочному знакомству с Марией Владимировной Бибиковой, правнучкой С.Н. Бегичева, проживавшей последние годы в городе Орджоникидзе (сейчас Владикавказ). После печальной вести о её кончине в ноябре 1970 г. я обратился к её дочери, Марине Дмитриевне Бибиковой, жившей со своей матерью, с просьбой прислать фотографию покойной.
Щедрость ответа превзошла все мои ожидания: из Орджоникидзе пришла посылка, заключавшая в себе все оставшиеся у Бибиковых семейные реликвии. «Вчера я отправила вам посылку, в которую положила вещи и фотографии, так или иначе связанные со Степаном Никитичем Бегичевым, больше у меня ничего нет, - писала мне Марина Дмитриевна 21 декабря 1970 г. - Прошу вас распорядиться ими так, как вы считаете нужным».
В посылке было более десятка фотографий потомков Бегичева, представителей четырёх поколений, от его старшей дочери Марии Степановны до ныне здравствующей праправнучки Марины Дмитриевны. На четырёх фотографиях изображена Мария Степановна Бегичева, умершая в 1918 г. в возрасте 84-х лет. Примечательна маленькая любительская фотография, изображающая Марию Степановну в доме села Екатерининского. Виден интерьер комнаты, стены которой увешаны миниатюрами и фотографическими карточками, старинный широкий диван, большое окно, через которое льются в комнату солнечные лучи.
На других снимках мы видим вторую жену Бегичева Марию Ивановну Бегичеву-Лелу, его дочь Екатерину Степановну Тиличееву (1829 - 8.12.1893, похоронена в Москве на кладбище Алексеевского монастыря), внуков Дмитрия Никитича и Александра Никитича, внучку Марию Никитичну (с мужем Владимиром Павловичем Ганенфельдтом), правнуков Марию Владимировну и Николая Владимировича, праправнучку Марину Дмитриевну.
В коллекции, присланной Мариной Дмитриевной, - многочисленные фотографии дома в Екатерининском, уголков парка, живописных окрестностей сёл Екатерининского и Никитского, разделяемых нешироким здесь Доном.
Здесь же - старинная миниатюра с изображением Никиты Степановича Бегичева (сына Степана Никитича) в детском возрасте, оттиск из журнала «Русское слово» (1859, №№ 4-6) с публикацией статьи Д.А. Смирнова «Черновая тетрадь Грибоедова». На первой странице - автограф Смирнова: «Семейству Степана Никитича Бегичева, память о котором для меня драгоценна». Предметы бытового обихода: гранёный бокал, привезённый Бегичевым для второй его жены М.И. Лелу с изображением герба Бегичевых, веер, принадлежащий жене его сына Никиты Степановича.
Особый интерес представляет альбом форматом 18,5 на 11,5 см., состоящий из 68 нумерованных листов в чёрном переплёте с золотистым тиснением на обеих его внешних сторонах. На обратной стороне переплёта надпись по-французски: «Журнал путешествия, написан Надеждой Бегичевой тринадцати лет и посвящён её отцу». Страницы альбома написаны на французском языке аккуратным бисерным почерком, перемежающимся порою с почерком более небрежным и крупным. Речь идёт о более чем годовой поездке Надежды Бегичевой по станам Западной Европы - Германии, Австрии, Италии, Швейцарии. Какие-либо даты в тексте отсутствуют.
В «Деле о дворянстве рода дворян Бегичевых», хранящемся в Государственном архиве Тульской области, имеется свидетельство Тульской духовной консистории, данное в октябре 1836 г. в Московское дворянское депутатское собрание: «...по селу Богородицкому (Веневского уезда Тульской губернии) 1828 года июля 28 дня... у помещика Степана Никитича Бегичева родилась дочь Надежда, крещена того же дня ...священником Михаилом Бельковским... При крещении восприемником были артиллерии майор Иван Иванович Барышников, подполковница Марья Семёновна Чебышова, статский советник Александр Сергеевич Грибоедов и генеральша Надежда Ивановна Игнатович». Крестница Грибоедова прожила недолго. В упоминавшихся воспоминаниях Е.И. Раевской читаем: «Надежда Степановна Бегичева скончалась от тифа 20-ти лет от роду».
Путешествие происходило, видимо, в самом начале 1840-х гг. Содержание «Журнала» весьма разнообразно. Здесь и интересные наблюдения над явлениями общественно-политической жизни, над нравами жителей той или иной местности, и размышления о национальном достоинстве народов, социальных взаимоотношениях, и живые впечатления от увиденных пейзажей, архитектурных сооружений, посещённых картинных галерей. «Журнал» поражает обилием размышлений, рассуждений по поводу увиденного и пережитого во время путешествия, он свидетельствует о напряжённой внутренней жизни автора, его несомненном литературном даровании, явной незаурядной его личности.
Надпись на обороте переплёта «Журнала» свидетельствует о том, что он написан «Надеждой Бегичевой тринадцати лет». И однако есть обстоятельства, которые ставят личность автора «Журнала» под сомнение. Не противоречит ли содержание документа, слишком уж «взрослые» мысли, в нём изложенные, возрасту тринадцатилетней девочки? Почему страницы «Журнала» исписаны разными почерками, не принимал ли участие в написании его кто-то из взрослых?
Многому в решении этих вопросов можно было бы помочь, если бы удалось найти ещё какой-либо документ, написанный рукою Надежды Степановны. Сравнение почерков могло бы с точностью установить, что именно написано в «Журнале» её рукой. К сожалению, никакого другого автографа дочери Бегичева обнаружить пока не удалось, да и надеяться на это трудно, если вспомнить, что Надежда Степановна прожила так мало.
Поставленные вопросы остаются открытыми. Вполне возможно, что в написании «Журнала» принимал участие кто-то из взрослых, что он писался под наблюдением и при непосредственном участии, скорее всего, гувернантки Надежды Степановны, - ею была та самая Мария Ивановна Лелу, которая стала второй женой Степана Никитича, второй матерью его дочери*. Но и при этом значение «Журнала» как документа не зачёркивается. Он имеет прямое отношение к личности Степана Никитича Бегичева, к дружбе его с великим автором «Горя от ума», помогает понять причины восторженного отношения Грибоедова к своему другу, проливает свет на ту атмосферу, которая господствовала в семье Бегичевых.
В «Журнале» отражены принципы воспитания, которое Степан Никитич дал своей дочери, а также нравственные, эстетические принципы, утверждавшиеся в семье Бегичевых. Содержание «Журнала» с его чуткостью к общественно-политическим вопросам, горячим патриотизмом, широтой культурных интересов, изумительно развитым эстетическим чувством перекликается с тем, что мы знаем о Бегичеве, о его причастности к декабризму, о его нравственном благородстве, буквально покорившем Грибоедова, о его умении понимать и ценить проявления художественного дарования. Отметим, что с глубоким уважением относился Грибоедов и к Анне Ивановне Барышниковой, супруге Бегичева и матери Надежды Степановны.
(*В «Свидетельстве о втором браке С.Н. Бегичева в с. Екатерининском», датированном 7 января 1844 г., значатся бракосочетавшимися С.Н. Бегичев «и её благородие российская подданная, экзаменованная учительница Мария Матильда Ивановна дочь Лелу, православного вероисповедания». В книге «Дворянское сословие Тульской губернии. Родословец. Сост. В.И. Чернопятов» Мария Ивановна названа «француженкой-гувернанткой». В воспоминаниях Е.И. Раевской (Бибиковой) читаем: у второй жены Бегичева М.И. Лелу «своих детей никогда не было, но падчериц любила она как родных дочерей, неусыпно пеклась о них, и они, в свою очередь, питали к ней самую горячую привязанность... С мужем она жила душа в душу...»).
Как было сказано, мы не располагаем архивом Бегичева. Тем ценнее то, что сохранилось у его потомков, передавалось из поколения в поколение, что было одновременно и дорогой семейной реликвией и исторической, культурной ценностью. Уникальны многие изображения потомков Бегичева. Фотографии дома в селе Екатерининском позволяют хорошо представить его с различных точек обзора и могут оказаться неоценимыми при его восстановлении.
Неповторимы предметы бытового обихода, несущие на себе яркий колорит времени. На «Журнале путешествия» Н.С. Бегичевой, хранившемся в бегичевской семье, лежит отблеск декабристских идей и настроений, отблеск духовной красоты лучших людей пушкинской эпохи, к которым принадлежат А.С. Грибоедов и С.Н. Бегичев.
