[img2]aHR0cHM6Ly9zdW45LTcyLnVzZXJhcGkuY29tLzQyblJ3cExlRDNMX05KRDFFYnN1dC15RXRLajNPOUFxRzhLRVB3L2l5UnlQWndoVHJzLmpwZw[/img2]

Егор (Георг) Иванович Ботман (1821-1891). Портрет А.Х. Бенкендорфа. 1859. Холст; масло. 140 х 102 см. Государственный Эрмитаж.

В 2007 г. воспоминания А.Х. Бенкендорфа были опубликованы. Мемуары эти настолько тенденциозны, что даже неподготовленный читатель при первом же, самом поверхностном просмотре не может не почувствовать этой тенденциозности. Тем более удивительно, что публикаторы записок шефа жандармов умудрились «не заметить» её. Они ограничились замечанием о том, что «меткость наблюдений, умение отделить частное от общего, доскональное знание придворной и военной жизни» делают записки Бенкендорфа «ценнейшим источником по истории России первой половины XIX века».

Назвав записки «замечательным по тонкости и точности наблюдений» памятником, публикаторы, правда, отметили, что их автор «прекрасно владел искусством умолчания и то, что считал нужным пропустить, пропускал без тени сомнений». Однако это не помешало им утверждать, что Бенкендорф в 1825 г., «будучи генералом и командуя дивизией тяжёлой гвардейской кавалерии, <...> сделал всё от него зависящее, чтобы его полки - лейб-гвардии Конный и Кавалергардский - приняли присягу без эксцессов, а затем, атаковав мятежников, доказали преданность новому императору».

К сожалению, «не претендуя на подробный разбор», публикаторы воспоминаний ограничились самым поверхностным комментарием, тогда как совершенно очевидно: необходим серьёзный анализ текста.

Достаточно прочитать то, что Бенкендорф рассказывает о работе Следственного комитета, расследовавшего дело декабристов, чтобы почувствовать, сколь мало можно доверять автору мемуаров. Чего, например, стоит фраза о том, что «обвиняемые могли пользоваться всеми юридическими возможностями и имели большой выбор способов защиты». Вовсе не надо быть специалистом, чтобы ощутить всю фальшь этой фразы.

Говоря о создании Верховного уголовного суда, Бенкендорф заявляет: «Никогда ещё суд не был столь представительным и независимым <...> Обвиняемые заявили, что использовали все способы оправдаться и что им осталось только поблагодарить за предоставленную им свободу действий с целью защиты <...>Все <обвиняемые> признали, что их намерения и действия полностью изобличены».

Достаточно самым беглым образом сопоставить эти заявления с «Разбором Донесения Тайной следственной комиссии государю императору в 1826 году» М.С. Лунина, который отражает общий взгляд декабристов на ход следствия, чтобы понять, что ни одному слову Бенкендорфа верить нельзя.

К сожалению, авторы публикации эти важнейшие для определения достоверности мемуаров Бенкендорфа фрагменты оставили без всякого комментария. Только тогда, когда автор воспоминаний поместил в них вопиющий по своей тенденциозности пассаж о поведении руководителей заговора в день выступления 14 декабря, комментаторы не смогли обойти его полным молчанием.

«Главарями заговора, находившимися в Петербурге, - писал Бенкендорф, - были литератор и сотрудник Российско-американской компании Рылеев и князь Трубецкой. Последний, не смотря на данное ему звание "диктатора", в минуту опасности спрятался и бросился к ногам императора, моля о спасении своей жизни, что было ему обещано. Другой, Рылеев, несмотря на то, что был душой бунта и предлагал проекты, которые должны были стать его следствием, также предпочёл осторожно дождаться развития событий, не выходя из своей комнаты до тех пор, пока полиция не заставила его это сделать, с тем чтобы он предстал перед своими судьями».

«Здесь и далее при оценке поведения арестованных декабристов, - гласит комментарий, - автор проявляет явную пристрастность».

Комментаторам, коль уж они поставили задачу определить достоверность публикуемого текста, следовало бы задаться естественным вопросом: «А не проявляет ли автор "явную пристрастность" также и тогда, когда описывает своё поведение накануне и в день 14 декабря?»

Если бы они поставили перед собой такой вопрос, то без труда установили бы, что сразу же бросается в глаза при самом поверхностном чтении мемуаров.

Бенкендорф превозносит до небес личность Николая, сыгравшего ключевую роль при подавлении мятежа, и всячески стремится подчеркнуть свою личную роль в разгроме восставших: «Николай, предвидя опасность, приготовился встретить её с тем спокойствием, которое даёт только невинность и храбрость». Слова о невинности снимают с Николая всякую тень ответственности за провоцирование обстоятельств междуцарствия, кульминацией которого явилось выступление тайного общества 14 декабря.

По словам Бенкендорфа, Николай хладнокровно и деловито распоряжался войсками, когда начался мятеж. Послал приказы в Преображенский полк и Сапёрный батальон прибыть во дворец, говорил солдатам об их долге, расставлял посты, приказывал зарядить ружья. «Проявляя доверие к народу», вышел на середину толпы, громким голосом сообщил об отречении Константина, сел на лошадь, возглавил 1-й батальон Преображенского полка. В тот момент, когда гренадеры Н.А. Панова попытались проникнуть на дворцовый двор, Николай приказал им построиться и, узнав, что они за Константина, приказал им идти на Сенатскую площадь присоединиться к своим единомышленникам.

Когда к Сенатской площади стали подходить вызванные императором верные полки, он «каждому показывал его место».  Измайловский полк проявлял нерешительность. «Чтобы решить дело», Николай «пришпорил лошадь» и подскакал к полку, приказал ему «построиться в колонны тем же тоном и с тем же спокойствием статуи и, вместо того, чтобы обратиться к офицерам и солдатам со словами возмущения, приказал зарядить ружья и с суровым видом твёрдым голосом сказал: "Вы знаете, что ваш долг предписывает вам умереть за меня, идите вперёд, я укажу ваше место"». Слова императора оказали почти магическое действие: «Полк, словно под воздействием ужаса, двинулся вперёд и остался в полном повиновении, несмотря на недобрую славу, которую заслужили многие его офицеры».

Далее, Николай «отказался от намерения начать бой, который, без сомнения, оказался бы смертоубийственным». То есть царь берёг кровь своих подданных. Кроме того он, как стратег, понимал, что бой будет долгим, а это «могло бы воодушевить бунтовщиков». Солдаты Московского полка, во главе с великим князем Михаилом, рвались в бой с мятежниками, чтобы смыть позор, лежавший на их военном соединении. Но «император был спокоен, он ещё сомневался в необходимости проливать кровь своих подданных и остановил этот благородный порыв». Он позволил только нескольким пожилым гренадерам подойти к московцам и сообщить им о приезде великого князя Михаила и том обмане, в который они были завлечены. Но это оказалось бесполезным.

Николай отклонил предложение дипломатического корпуса присоединиться к его свите и тем самым удостоверить его легитимность. Царь дал понять дипломатам, что Европе не следует вмешиваться в «семейное дело» российского императорского дома. «Этот ответ доставил удовольствие русским и в первый раз дал иностранным представителям возможность оценить характер нового Государя».

Узнав о том, что мятежники начали ружейный «густой заградительный огонь», и пули засвистели возле него, Николай «направил свою лошадь навстречу этим пулям», то есть проявил бесстрашие. Место это несло смерть, испуганная толпа бросилась прочь, навстречу императору. Тогда он «крикнул громовым голосом»: «Шапки долой!». Толпа, забывшая «всякое уважение», ещё не знала, кто в действительности является государем, в тот же момент прозрела и «признала его по хозяйскому голосу», стала целовать его ноги. «Как по волшебству, слепое повиновение пришло на смену шуму и беспорядку». Царь приказал толпе разойтись, чтобы поддержать порядок и избежать опасности. Площадь опустела.

«Будучи скуп до конца на кровь своих подданных», Николай приказал сказать мятежникам, что если они не раскаются, то их расстреляют. Бунтовщики встретили И.О. Сухозанета, посланного к ним с этим поручением, ружейными выстрелами: «Тогда император, желая взять на себя одного ответственность в этот великий и решительный момент, приказал первому орудию открыть огонь». Чтобы избежать лишних жертв, он приказал прекратить огонь, когда началось их общее отступление.

Описание разгрома восставших Бенкендорф завершил следующей подобострастной сентенцией: «Мы видели нашего молодого императора отважным, твёрдым и спокойным в минуту смертельной опасности. Офицеры были этим удивлены, а солдаты в восторге. Победа была на стороне престола и преданности, что же ещё было нужно для того, чтобы войска восхитились и приняли сторону своего нового Государя, чтобы они забыли все претензии, которые накануне высказывались в адрес этого человека, лишь недавно бывшего командиром гвардейской дивизии, а теперь принявшего скипетр Петра I, Екатерины и Александра. Во всяком случае, мы узнали, что если завтра повторятся вчерашние опасности, то наш руководитель, наш хозяин достоин и способен направлять наши усилия».

Ничего не скажешь, «замечательный по тонкости и точности наблюдений памятник»! Автор этого панегирика Николаю, дифирамбический тон которого превосходит все славословия М.А. Корфа, попытался представить своё поведение во время декабрьских событий как действие верноподданного слуги, верой и правдой помогавшего своему суверену осуществить триумф 14 декабря. Однако сделать это было не так просто. Слишком мало у Бенкедорфа было на руках неоспоримых фактов, которые он мог предъявить читателю, не выдумывая небылиц.

Читатель, чего, однако, никак нельзя сказать о комментаторах, не мог не заметить, что свои действия в первую половину дня Бенкендорф описывает чрезвычайно скупо. Настолько скупо, что зачастую просто невозможно на основании текста мемуаров определить, где находился и что делал автор в момент описываемых событий. Напротив, когда чаша весов склонилась в сторону Николая, характер изложения мемуаров меняется. Пространно и многословно описывает Бенкендорф свои «подвиги» на ниве разгрома инсургентов. Тут он проявляет и храбрость, и инициативу, и энергию.

В этих длинных описаниях Бенкендорф передаёт как верноподданный слуга, сделавший всё от него зависящее для воцарения Николая. К сожалению, комментаторы воспоминаний именно эти пассажи и приняли за чистую монету, совершенно упустив из виду, что важнейшие моменты первой половины дня умышленно описаны Бенкендорфом скупо и несвязно, с намерением утаить от читателя, как было на самом деле.

Можно не сомневаться, что если бы Бенкендорф сделал всё от него зависящее, «чтобы его полки - лейб-гвардии Конный и Кавалергардский - приняли присягу без эксцессов», как простодушно полагают публикаторы, - то он не поскупился бы на описание своих верноподданнических действий в тот момент, когда чаша весов колебалась.

Но вот именно этого и нет в воспоминаниях. Бенкендорф предпочитал лучше обойти эти события полным молчанием, нежели давать им превратные толкования, которые могли быть без труда опровергнуты свидетельствами других очевидцев этих событий.

В самом деле, на первых же страницах Бенкендорф старается создать впечатление, что ещё накануне воцарения он был очень близок к Николаю, стремился содействовать его восшествию на престол и в силу этого оказался посвящённым в секретные сведения о существовании скрытой оппозиции великому князю.

«Генерал-губернатор, мужественный, но непоследовательный граф Милорадович, - писал Бенкендорф, - предупредил заговорщиков (о том, что Николай готовит манифест о своём воцарении. - М.С.), которые выступали почти открыто. Он даже принимал у себя многих посвящённых в заговор людей, которые нашли способ через актрис, одна из которых была любовницей графа Милорадовича (Е.А. Телешова. - М.С.), проникать на эти галантные празднества».

Николай сообщил Бенкендорфу сведения о заговоре, полученные от генерала И.И. Дибича. Бенкендорф «был весьма удивлён», когда нашёл в них «такие имена, как князь Трубецкой, полковник Пестель, Муравьёв и другие офицеры». За исключением С.П. Трубецкого, имена тех, «о ком сообщили в Петербурге, принадлежали совершенно неизвестным молодым поручикам». На Бенкендорфа эти сведения не произвели никакого впечатления. «Я был одним из тех, кто не придавал большого значения методам заговорщиков. Можно было рассчитывать на генералов и на командиров полков и совершенно невозможно было поверить в то, что младшие офицеры могли подтолкнуть на бунт преданных и дисциплинированных солдат, и другие командиры посчитали возможным сделать то же».

Бенкендорф отреагировал точно также, когда накануне своего воцарения Николай сообщил ему о письме подпоручика Я.И. Ростовцева «с предупреждением об опасности, которой подвергнется он сам и вся Россия, если он будет провозглашён императором».

«Я не мог себе представить, - вспоминал Бенкендорф, - что [заговорщики] осмелятся предпринять что-либо, имея в основе только слабые голоса нескольких помешанных». Производить же аресты в момент восшествия на престол, без определённых доказательств, «было бы столь же неправильно, сколь и рискованно. Надо было дождаться развития событий».

14 декабря Бенкендорф присутствовал при утреннем туалете Николая. После того как Николай объявил генералитету, собранному в соседней комнате, о своём воцарении, - «за одно мгновение до того, как войти в комнату», - он сказал Бенкендорфу: «Итак, возможно, сегодня вечером нас обоих не будет в живых, но, во всяком случае, мы исполним наш долг». Выражение его лица и сами слова потрясли генерала и позволили Бенкендорфу увидеть в самых чёрных красках ту ситуацию, в которой он оказался вместе с великим князем.

Указание Бенкендорфа на общение М.А. Милорадовича с лицами, посвящёнными в заговор, чрезвычайно любопытно. Очень важно и то, что, передавая сведения о заговорщиках, которые были известны Милорадовичу, Бенкендорф называет среди них С.П. Трубецкого. Несомненно, Николай посвятил Бенкендорфа в существование заговора. Однако нет никаких свидетельств о том, что великому князю было известно, что в числе заговорщиков находится Трубецкой.

Публикаторы предположили, что источником сведений Милорадовича был рапорт И.И. Дибича от 4 декабря из Таганрога, полученный Николаем утром 12 декабря. Однако в этом рапорте, действительно содержавшем имена заговорщиков, Трубецкой не упоминался. Поскольку есть серьёзные основания предполагать определённую связь, существовавшую между «диктатором» 14 декабря и военным генерал-губернатором столицы, свидетельство Бенкендорфа, если только оно не является ошибкой памяти, представляется довольно существенным.

Как уже отмечалось, первая половина дня 14 декабря намеренно описана Бенкендорфом путано и несвязно. Прежде всего, это касается действий Милорадовича и лейб-гвардии Конного полка, в расположении которого петербургский военный генерал-губернатор оказался незадолго перед своей гибелью. Но именно поведение конногвардейцев, находившихся в непосредственном подчинении Бенкендорфа, обойдено в его воспоминаниях почти полным молчанием.

Согласно воспоминаниям А.П. Башуцкого, адъютанта М.А. Милорадовича, утром 14 декабря Бенкендорф был у его начальника, «с которым он был особенно дружен. После непродолжительного разговора в кабинете наедине они вышли, целуясь и обнимаясь уже в виду присутствовавших».

Для того чтобы правильно оценить сам факт присутствия Бенкендорфа в доме Милорадовича в то утро и кротости их отношений, необходимо принять во внимание ту роль, которую Милорадович сыграл в событиях 14 декабря.

Милорадович был скрытым противником воцарения Николая. Генерал был прекрасно осведомлён о том, что войска должны отказаться от вторичной присяги, а тайное общество готовит выступление. Но военный генерал-губернатор столицы не только не принял никаких мер для предотвращения такого развития событий, но, напротив, уверял Николая в полной безопасности.

Рано утром 14 декабря в Зимнем дворце Николай вышел к приглашённым генералам и полковым командирам, чтобы объяснить, на каких основаниях он вступает на престол, и приказал привести вверенные им части к присяге. Вскоре прибыл Милорадович «с новыми уверениями совершеннейшего спокойствия». Далее он, будучи, кстати, и главой столичной полиции, предпочёл находиться подальше от места действия. Во всяком случае, не быть под рукой Николая, предоставив ему самостоятельно принимать военные и политические решения. Милорадович отправился в гости к актрисе Е.А. Телешовой: «к Катеньке на кулебяку».

Как только Николай получил известие о бунте в Московском полку, он немедленно распорядился, чтобы Конная гвардия была готова к выступлению, и приказал 1-му батальону преображенцев выходить, а сам спустился к главным воротам Зимнего дворца. Именно в этот момент перед ним появился Милорадович. «Дело плохо, - заявил генерал, - они идут к Сенату, но я отправляюсь говорить с ними». Впоследствии царь утверждал, что больше уже не видел Милорадовича. В действительности, Милорадович появлялся на Дворцовой площади несколько раз.

Вторично Милорадович предстал перед царём, когда тот уже шёл вдоль фронта Преображенского батальона. Генерал пытался воздействовать на Николая психологически, взять на испуг. Столкнувшись с заградительной цепью, выставленной инсургентами перед Сенатской площадью, Милорадович, всегда щегольски одетый, не стал приводить в порядок свой гардероб, а может быть, даже намеренно усилил беспорядок в одежде.

Генерал заявил царю, что мятежники привели его в такое состояние и поэтому против них необходимо действовать только силой. Но на Николая это не произвело должного впечатления. Он решился идти до конца, по принципу «Государь, или мёртв!» Царь приказал Милорадовичу вывести из казарм Конный полк и дожидаться с ним у манежа, пока он не подойдёт с преображенцами.

Однако Милорадович не спешил выполнять приказание царя. Сев в сани, он поехал в казармы Конного полка, которые находились рядом с манежем. При этом генерал выбрал самый дальний путь. Вместо того чтобы объехать вокруг Исаакиевского собора, а затем свернуть на Малую Почтамтскую, Милорадович поехал вдоль Мойки до Поцелуева моста, а затем отправился в обратном направлении.

Военный генерал-губернатор явно затягивал время и давал возможность противникам нового царя действовать. Когда Милорадович прибыл в Конный полк, конногвардейцы ещё не были готовы к выходу. Не дождавшись, он попросил лошадь. Возможно, он ещё раз появился перед Николаем, но уже возле Главного штаба. Во всяком случае, ряд мемуаристов видел, как в этом месте Милорадович верхом разговаривал с царём.

Затем генерал-губернатор совершил поступок, совершенно непредсказуемый. Он один, без войск, отправился к восставшему каре. Возможно, видя, что избранная тактика не принесла успеха, он решил круто изменить ход событий. Вместо того чтобы, выполняя волю нового императора, ожидать Николая с Конным полком у манежа, Милорадович попытался один уговорить восставших солдат вернуться в казармы и погасить возмущение. Но не исключено, что в случае неудачи Милорадович явился бы снова к Николаю и заявил: «Конный полк не вышел, мятежники отказались положить оружие, решайте сами, Ваше величество, что Вам следует делать в этой ситуации».

Пуля П.Г. Каховского прервала эту затянувшуюся игру.

В мемуарах Бенкендорфа, разумеется, ничего не говорится о посещении им Милорадовича утром 14 декабря, после того, как Николай призвал генералитет привести войска к присяге. Ни слова не сказано и о том, где находился Милорадович после того, как покинул Зимний дворец. Из воспоминаний Бенкендорфа можно заключить, что всё это время он находился при монархе, и никакого приказа царя вывести Конный полк не получал.

Когда Николай направил восставших гренадеров под командованием Н.А. Панова от Зимнего дворца на Сенатскую площадь присоединиться к мятежникам, Милорадович, согласно Бенкендорфу был рядом с императором. Согласно утверждению мемуариста, в этот ответственный момент «храбрый генерал Милорадович» действовал по велению собственной совести. Он прислушивался «только к голосу своей храбрости» и, рассчитывая на свою популярность, «вскочил на лошадь и бросился к Сенату, чтобы самому встретиться с бунтовщиками».

Таким образом, Бенкендорф старался «усилить» «подвиг» Милорадовича. Генерал-губернатор не только по собственному почину оказался лицом к лицу с бунтовщиками и пошёл навстречу своей смерти, но сделал это в наиопаснейший момент, когда гренадеры, «весь полк», чуть было не захватили царскую резиденцию и готовы были присоединиться к части Московского полка, выстроившей каре на Сенатской площади.

Для создания такого эффекта Бенкендорф совместил по времени разновременные события. Рота А.Н. Сутгофа покинула гренадерские казармы значительно раньше, чем часть полка, поднятая Н.А. Пановым. Эти два отряда шли к Сенату разными маршрутами. Сутгоф со своими солдатами не был у ворот Зимнего дворца. Не было там и Николая в момент появления гренадеров Панова у императорской резиденции. И уж никак не мог там оказаться в этот момент Милорадович, истекавший кровью в казармах Конного полка.

Бенкендорф прекрасно об этом знал. Конечно, ошибки памяти, связанные с хронологией, можно было бы легко объяснить тем, что слишком много времени прошло с момента описываемых событий и многое забылось. Однако очевидно, что Бенкендорф намеренно описывал день 14 декабря таким образом, чтобы скрыть подлинную роль Милорадовича, а главное - свою собственную роль тоже.

В то время как Милорадович получил смертельное ранение, Николай с 1-м батальоном Преображенского полка медленно продвигался по Адмиралтейскому бульвару навстречу ожидавшемуся им Конному полку, но конногвардейцы всё никак не показывались. Полком командовал генерал-майор, генерал-адъютант А.Ф. Орлов. Конногвардейский полк входил в состав 1-й гвардейской кирасирской бригады. Начальником её был генерал-лейтенант, генерал-адъютант А.Х. Бенкендорф.

Где находился Бенкендорф в тот момент, когда Николай двигался вдоль Адмиралтейского бульвара, неизвестно, - но только рядом с царём его не было. В своих записках Николай тщательно фиксировал всех, кто сопровождал его в тот роковой момент. Но среди его свиты Бенкендорф не упоминается. Положение царя в это время начало становиться отчаянным. Вызванные полки не выходили по его приказу. Царь получал известия, одно не утешительнее другого. По сути дела, царь шёл против мятежников с одним батальоном пехоты.

Ещё в Зимнем дворце, получив известие о выступлении московцев, Николай послал в Конный полк адъютанта А.Х. Бенкендорфа, П.М. Голенищева-Кутузова-Толстого. Согласно собственным поздним воспоминаниям последнего, приказание было отдано ему в коридоре дворца самим царём. Николай на ухо приказал ему «тотчас же ехать в Конную гвардию к генералу Орлову с приказанием собрать полк и выехать на Сенатскую площадь».

По всей видимости, так оно и было, но только приказание царя заключалось в том, чтобы Конная гвардия не выходила на Сенатскую площадь, но была в готовности. По пути в казармы П.М. Толстой, кстати говоря, контактировал с А.И. Якубовичем. На Адмиралтейском бульваре, обеспокоенный тем, что Конная гвардия не появляется, Николай послал флигель-адъютанта В.А. Перовского с приказанием полку «выезжать на площадь». А.Ф. Орлов утверждал, что Перовский прибыл в полк «минут через пять по отправке» Толстого. Но это, конечно же, неверно. Сам Перовский в своих воспоминаниях свидетельствовал о том, что «дважды ездил в л.-гв. Конный полк: в первый раз с приказанием командиру полка <...> скакать; а во второй с приказанием поспешнее выходить на Сенатскую площадь».

Николай вспоминал, что уже после известия о ранении Милорадовича, «...не видя ещё Конной гвардии, я остановился и послал за нею одного бывшего при мне старого рейткнехта из Конной гвардии Лондыря с тем, чтобы полк шёл скорее». Причины промедления Конного полка до сих пор остаются невыясненными.