© НИКИТА КИРСАНОВ

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » © НИКИТА КИРСАНОВ » «Кованные из чистой стали» » Волконский Сергей Григорьевич.


Волконский Сергей Григорьевич.

Сообщений 11 страница 20 из 38

11

А.З. Тихантовская, Н.Ф. Караш, Б.Н. Капелюш

Декабрист Сергей Григорьевич Волконский

В исторической литературе, посвящённой декабризму, как в дореволюционной, так и советской, нет почти ни одной работы, где бы не упоминалось имя С.Г. Волконского. Однако часть этих работ носит общий характер и потому удовлетворяется весьма краткой характеристикой декабриста, другая, имеющая непосредственное отношение к нему, касается лишь отдельных моментов его биографии. Личность же Волконского в целом ещё не стала предметом тщательного и всестороннего изучения, ещё не определено в полной мере его место и роль как участника первого этапа революционного движения в России.

С.Г. Волконский - видный член Южного общества, глава его Каменской управы - был верным соратником и единомышленником идеолога декабризма П.И. Пестеля, он был связан с важнейшими направлениями деятельности общества. Им осуществлялась связь с северянами, которой Пестель придавал особое значение в подготовке революционного выступления, контакты с Польским патриотическим обществом.

Из четырёх генералов, участников декабристского движения, может быть, именно он на протяжении всей долгой жизни оказался наиболее последовательным в своих убеждениях и верный своим идеалам.

Данный биографический очерк ни в коей мере не претендует на исчерпывающее исследование жизни и деятельности С.Г. Волконского. Цель его - познакомить читателя с основными вехами жизни декабриста, показать, как постепенно происходило формирование его взглядов, которые привели представителя высшей аристократии в ряды тайного общества и далее на каторгу в Сибирь, и этим, хотя бы частично, заполнить пробел, существующий в изучении деятельности одного из активных участников декабристского движения.

Сергей Григорьевич Волконский родился 8 декабря 1788 г. Он принадлежал к старинному княжескому роду, генеалогическое древо которого своими корнями уходило в глубь веков. Его отец, Григорий Семёнович, генерал от кавалерии, военный губернатор Оренбурга, член Государственного совета, свою молодость провёл под знамёнами А.В. Суворова и Н.В. Репнина. За отвагу и выносливость Суворов называл его "неутомимый" и "трудолюбивый". Всю свою жизнь Г.С. Волконский сохранял о великом полководце благоговейную память, невольно подражал ему в манере поведения, что современникам казалось чудачеством.

Мать декабриста, Александра Николаевна, дочь знаменитого полководца и дипломата фельдмаршала Н.В. Репнина, была статс-дамой и обер-гофмейстериной высочайшего двора, близким другом императрицы Марии Фёдоровны. Несколько суховатая по натуре, свято следовавшая нормам дворцового этикета, она не утратила своего положения при дворе и после ареста и ссылки младшего сына.

До 14 лет Сергей Волконский воспитывался дома, где его наставниками были, как указывал он на следствии, "первоначально иностранец Фриз, а по смерти его отставной российской службы подполковник барон Каленберг". Дальнейшее образование он получил сначала в пансионе П.И. Жакино, затем в петербургском пансионе аббата Николя, самом привилегированном учебном заведении той поры. Среди воспитанников Николя были Алексей и Михаил Орловы, Константин и Александр Бенкендорфы, Михаил Воронцов, князья Гагарины и др. Система образования считалась настолько совершенной, что к советам аббата Николя в вопросах воспитания юношества прибегали такие просвещённые люди, как, например, княгиня З.А. Волконская, для сына которой он создал специальную программу обучения.

В формулярном списке С.Г. Волконского в графе "Российской грамоте читать и писать и другие какие науки знает ли" записано: "По-российски, французски и немецки читать и писать, математики, фортификации и географии".

Однако сам Сергей Григорьевич всегда сознавал, что его образование далеко не совершенное, и в дальнейшем, особенно в годы ссылки, восполнял его пробелы.

Военная биография Волконского началась рано. Зачисленный ещё восьмилетним мальчиком сержантом в Херсонский гренадерский полк, он продвигался по службе, считаясь в ней лишь номинально. В июле 1796 г. - штабс-фурьер в штабе генерал-фельдмаршала А.В. Суворова, в августе - адъютант в Алексопольском пехотном полку, полковой квартирмейстер в Староингерманландском мушкетёрском, флигель-адъютант, а затем ротмистр в Екатеринославском кирасирском, затем Ростовском драгунском и вновь в Екатеринославском полку. Всюду он числился "в отпуске до окончания наук". И только 28 декабря 1805 г. он вступает в действительную военную службу в Кавалергардский полк в чине поручика. В своих "Записках" Сергей Григорьевич подробно рассказывает о войнах и сражениях, в которых он принимал участие. Волконский не пытается дать общую картину событий, он строго придерживается принципа писать лишь о том, что видел собственными глазами. Однако многочисленные авторские отступления, в которых анализируются взаимоотношения различных военачальников и даются оценки многим из них, где раскрываются подлинные мотивы тех или иных поступков отдельных высокопоставленных лиц, расширяют рамки повествования, придавая ему масштабность и выразительность.

Упоминая о своём участии во многих боевых эпизодах, Волконский почти всегда воздерживается от оценки личного поведения в бою. В этом смысле его "Записки" дополняют формулярный список. Стремительное продвижение по служебной лестнице, многочисленные награды красноречиво свидетельствуют о храбрости, которую проявлял будущий декабрист на полях сражений. Во время антинаполеоновской кампании 1806-1807 гг., будучи адъютантом генерал-фельдмаршала графа М.Ф. Каменского, а позднее - генерал-лейтенанта А.И. Остермана-Толстого, он за участие в сражении под Пултуском получает орден Владимира IV степени с бантом; золотым знаком отличия награждён за Прейсиш-Эйлаутское сражение, золотой шпагой - за храбрость, проявленную в битве под Фридляндом.

В войне со Швецией, в ходе которой к России была присоединена Финляндия, Волконский не участвует. В своих "Записках" он писал: "По независимости моих мнений и почитая эту войну несправедливою, я отказался от предложенного мне служения". Эта неожиданная оценка Волконским русско-шведской кампании связана с тем, что он видел в ней лишь территориальные притязания. Подлинные же причины её возникновения лежали гораздо глубже: России необходимо было упрочить своё положение на Балтийском море и обезопасить Петербург от нападений, Швеция, со свой стороны, стремилась взять реванш за все поражения в предшествующих войнах с Россией.

Во время турецкой кампании он сражается под Шумлою и Рущуком, участвует в покорении крепости Силистрии. В 1811 г., уже в звании флигель-адъютанта, отличается в боях при деревне Малой Слободзее и при занятии лагеря визиря.

Участие в "летучих отрядах" во время Отечественной войны 1812 г. принесло ему звание полковника, два года спустя 24-летний Волконский за боевые действия под Калишем, Люценом и Денневицем получает чин генерал-майора, ордена Георгия IV степени, Анны II степени, а после генерального сражения при Лейпциге награждается орденом св. Анны I степени. Закончил свои боевые действия Волконский Лаонским сражением, и хотя в 1815 г. он принимал участие в наступлении союзных войск, непосредственно в военных операциях ему быть не довелось.

Отечественная война 1812 г. сыграла переломную роль в жизни Волконского. До этого времени он, как и вся военная молодёжь его круга, вёл жизнь довольно бурную. Об этой поре в его "Записках" сказано: "Моральности никакой не было в них, весьма ложными понятия о чести, весьма мало дельной образованности и почти во всех преобладание глупого молодечества, которое теперь я назову чисто порочным". Война заставила лучшую часть дворянской молодёжи по-новому взглянуть на себя, на свою роль в защите родины, глубже почувствовать ответственность за её судьбу. И не случайно, что в эти годы она ищет выхода из бездуховности своего прежнего существования, житейской пустоты, стремясь к нравственному совершенствованию, к жизни деятельной, вдохновляемой высокими идеалами.

Поиски такой жизни приводят Волконского на первых порах к масонству. Как известно, тайные масонские организации в XVIII в. возникли как в Западной Европе, так и в России. Масоны провозгласили своей целью мирное объединение человечества на основах братства. Расплывчатость программы приводила к тому, что среди масонов нередко оказывались как консервативно, так и прогрессивно мыслящие деятели. В России, например, в первые масонские ложи входили видные просветители (Н.И. Новиков и др.), питавшие иллюзорные надежды с помощью масонства содействовать распространению знаний, воспитанию молодого поколения в духе гражданских добродетелей и неприятия крепостничества. Подобные иллюзии разделяли и многие будущие декабристы. Достаточно сказать, что среди членов ложи "Соединённых друзей" встречаются имена П.Я. Чаадаева, А.С. Грибоедова, П.И. Пестеля, С.Г. Волконского, принятого в неё в 1812 г.; в ложе "Пламенеющие звёзды" - К.Ф. Рылеева; в ложе "Избранного Михаила" - братьев Кюхельбекеров, А.А. Дельвига, Г.С. Батенькова и т.д. Вероятно, вступая в ложу и принимая провозглашённую масонами "идею братства", молодое поколение верило, что оно "служит нравственным и общественным целям" и может принести этим пользу обществу.

Однако, не увидев в ложе "Соединённых друзей" серьёзной направленности, Волконский в 1815 г. становится одним из учредителей новой ложи - "Трёх добродетелей" (её инсталляция - 11 января 1816 г.). Как писал Н.М. Дружинин, здесь уже "перед нами - рационалистическая среда передовых офицеров, которые ищут опоры для тесного дружеского объединения".

На одном из первых заседаний Волконский произнёс речь, в которой призывал активизировать деятельность ложи и ратовал за строгий отбор новых достойных членов. Скоро таковые появились: на ближайшем заседании ложи "в ученики" был посвящён князь Ф.Ф. Гагарин, будущий член тайного Военного общества, принят был и Александр Ипсиланти, впоследствии возглавивший греческое восстание против турецкого ига. В ложу вступают также члены Союза спасения князь С.П. Трубецкой, М.И. и С.И. Муравьёвы-Апостолы, Н.М. Муравьёв, П.И. Пестель.

В это время Волконский ещё не входил в преддекабристские организации, членом Союза спасения он не состоял, но в ложе был очень деятелен, занимал должности 2-го и 1-го "надзирателя", а временно исполнял даже обязанности мастера, одного из высших чинов ложи. Из протоколов ложи "Сфинкс" явствует, что Волконский был и её членом, входя в число рыцарей Верховного Капитула. Был он также "почётным" членом организованной в Киеве ложи "Соединённых славян".

Однако вскоре Волконский, как и многие другие будущие декабристы, разочаровался в масонстве, так как деятельность масонов не приобретала политического направления, на которое они рассчитывали. И хотя он продолжал числиться членом ложи "Трёх добродетелей" до самого её закрытия в 1822 г., задолго до этого его поиски пошли по иному пути.

В эти годы политическое самосознание только начинает в нём формироваться. Заложенные изначально чувства справедливости, совести, чести пробуждали стремление проникнуть в смысл событий, происходящих вокруг, определить своё отношение к ним. Не только жажда новых впечатлений, желание увидеть мир своими глазами, но и возможность присмотреться к жизни, текущей за пределами России, сравнить и осмыслить её - вот что побудило Волконского совершить путешествие за границу. Позднее в своих "Записках" он напишет: "...всё, что мы хоть мельком видели в 13-м и 14-м годах в Европе, вообще врастило во всей молодёжи чувство, что Россия в общественном и внутренне политическом быте весьма отстала, и во многих вродило мысль поближе познакомиться с ней".

Вскоре такой случай представился. В 1814 г. после Лаонского сражения Волконский был отозван из корпуса барона Винценгероде в Петербург, где пробыл в свите императора до его отъезда на Венский конгресс. В число сопровождавших государя лиц он не вошёл, и это позволило ему взять отпуск для поездки за границу. Через Вену он едет во Францию, затем посещает Англию, Бельгию, Голландию и даже предполагает отправиться в Америку. В путешествии его меньше всего привлекают красоты природы; он изучает, по собственному выражению, "народности и людей".

Европа в эти годы всё ещё жила воспоминаниями о революции, которая выплеснула на улицы дремавшую дотоле энергию народа, заставившую пошатнуться троны и приведшую к господству новые общественные силы. Посещение Франции, где вновь воцарились Бурбоны, которые вернулись на французский престол после четвертьвекового перерыва, "ничему не научившись и ничего не забыв", позволило Волконскому убедиться, что разбуженное революцией народное самосознание не может быть подавлено. В качестве примера он приводит в "Записках" как "обстоятельство общественное той эпохи" рассказ о похоронах знаменитой трагической актрисы Рокур, известной своей благотворительностью. Ей было отказано в церковной панихиде. Но возмущённый народ, чтивший покойную, сломал железные ворота, внёс гроб в церковь и сам совершил богослужение. Узнав о происходящем, король, как добавляет Волконский, "понимая всю силу народной власти, поспешил дать приказание, чтоб и церковное отслужение присоединилось к народной почести".

Узнав о бегстве Наполеона с острова Эльбы, Волконский, находившийся в этот момент в Англии, спешит снова во Францию, где присутствует при триумфальном въезде бывшего императора в Париж.

Интерес к личности Наполеона Волконский, как и другие декабристы, пронёс через всю жизнь. Как и у них, его отношение к Наполеону претерпело существенные изменения. В период кампании 1806-1807 гг. и Отечественной войны 1812 г. охваченные патриотическим чувством молодые русские офицеры видели во французском императоре лишь узурпатора и тирана, мечтали об освобождении европейских народов от наполеоновского ига. 20 ноября 1812 г. Волконский писал сестре с Березины: "Вот мы и победили непобедимых, и я надеюсь, что наши прошлые несчастья будут оплачены с лихвой проклятому Наполеону".

Поражение Наполеона, его низложение и ссылка изменили представление об "императоре-тиране". В условиях торжества консервативных общественных сил, когда победитель - Священный союз - вместо обещанной народам свободы начинает наступление на их гражданские права, Наполеон, взнесённый к власти на гребне революции, в какой-то мере становится воплощением самой идеи революции. С другой стороны, как справедливо пишет Ю.М. Лотман, "судьба Бонапарта сделалась бы символом безграничной власти человека над своей собственной судьбой". Человек без роду и племени, безвестный корсиканец, поднявшийся на вершину славы не благодаря рангу или чину, а благодаря личным качествам - достоинству, уму, силе характера, дарованию, - такой Наполеон всё чаще вызывает восторженное поклонение. Достаточно напомнить, например, рассказ декабриста Н.И. Лорера "Из воспоминаний русского офицера" и его же стихотворение "Наполеон".

Волконский, "восторженный наполеоновским бытом истории", увозит с собой из Вены целое собрание портретов Бонапарта, за что получает порицание от Александра I. Позднее, уже в 1841 г., когда останки Наполеона были перевезены с острова Святой Елены во Францию, он писал другу семьи Жозефине Тюрненже в Париж: "Вы недавно были свидетелями большого национального исторического события - возвращения останков великого человека под нежно любимое им небо отечества. Последующее поколение восстанавливает справедливость. Я присутствовал при его возвращении с острова Эльбы. Он был грандиозен в ту эпоху.

Возвращение Волконского из путешествия в Россию было возвращением во вчерашний день Европы, которая, по мысли будущего декабриста, обогнала Россию на целую эпоху. Рубежом этой эпохи он считает Французскую революцию. "К отечеству любовь, - говорит он ещё на первых страницах своих "Записок", - не в одной военной славе, а должна бы иметь целью поставить Россию в гражданственности на уровень с Европой и содействовать к перерождению её сходно с великими истинами, выказанными вначале Французской революции, но без увлечений, ввергнувших Францию в бездну безначалия". Полностью принимая идеи свободы, равенства и братства, провозглашённые "Декларацией прав человека и гражданина", он отвергает революционный террор, к которому прибегли якобинцы в борьбе против сил, враждебных революции. "Великие истины" - это тот новый масштаб, с которым постоянно, прямо или косвенно, соотносит Волконский всё происходящее вокруг.

А перед глазами вернувшегося на родину офицера всё та же крепостническая Россия, то же бесправие крестьян, которые ещё совсем недавно проявляли чудеса храбрости на полях сражений. Вспоминая картины удивительной доблести и героизма народа в Отечественной войне, Волконский, как честный человек, не может не признать его нравственное превосходство над многими из дворян, пытавшимися извлечь из войны лишь выгоду.

Не лучше было и положение в армии: муштра, палочный режим продолжали калечить душу и тело солдата, недавнего защитника Отчизны. Тягостное впечатление произвёл на Волконского смотр русских войск в Париже 1815 г., когда, чтобы не ударить лицом в грязь перед иностранными державами, срочно были отпущены специальные средства на то, чтобы обуть дотоле босых солдат. Докладывали свои деньги и командиры, замечает Волконский, верно наверставшие их потом из полковой кассы "в обиду нижним чинам".

Высокий душевный настрой народа был для Волконского точкой отсчёта нравственной оценки своего круга: армейской молодёжи, дворянской элиты, царедворцев, военачальников. Перед молодым генералом вставали вопросы, которые требовали разрешения. Зрелость, пришедшая на полях брани, призывала к размышлениям. "Зародыш обязанностей гражданина сильно уже начал выказываться в моих мыслях, чувствах, - писал Волконский в мемуарах, - и на место слепого повиновения, отсутствия всякой самостоятельности в оных вродилось невольно от того, чему я был свидетелем в народных событиях в 1814 и 15 годах, что гражданину есть обязанности отечественные, идущие, по крайней мере, наряду с верноподданническими".

Эта мысль была высказана им и Следственной комиссии 23 апреля 1826 г. в ответе на вопрос, "с которого времени откуда заимствовали первые вольнодумческие и либеральные мысли": "Считаю, что с 1813 года первоначально заимствовался вольнодумческими и либеральными мыслями, находясь с войсками по разным местам Германии и по сношениям моим с разными частными лицами тех мест, где находился. Более же всего получил наклонность к таковому образу мыслей во время моего пребывания в конце 1814 и в начале 1815 года в Париже и Лондоне, как господствующее тогда мнение. Как в чужих краях, так и по возвращении в Россию вкоренился сей образ мыслей книгами, к тому клонящимися".

Нет сомнения, что, упоминая о частных лицах, с коими он встречался в Германии, Волконский имел в виду прежде всего Юстуса Грунера, активного участника немецкого патриотического движения, стремившегося способствовать освобождению германских земель от диктаторства Наполеона. Вспоминая о нём в "Записках", Волконский признаётся: "...в этих разговорах получил я более познания об обязанностях гражданина к отечеству".

12

*  *  *

Последующие два года после возвращения из-за границы связаны со службой Волконского в 1-й бригаде 2-й уланской дивизии, в которую он был назначен командиром. Местом службы был поначалу Новгород Волынский, затем г. Сумы.

К этому времени относится участие будущего декабриста в выкупе из крепостной зависимости актёра М.С. Щепкина. Это происходило в Полтаве, где в то время играл Щепкин. По почину брата Сергея Григорьевича, Николая Григорьевича Репнина, 26 июля 1818 г. там был организован сбор средств. Одну из самых крупных сумм - 500 рублей - внёс С.Г. Волконский. Почему-то в своих мемуарах этот эпизод он обходит молчанием.

Что касается военной карьеры Волконского, то возникает ощущение, будто её развитие со временем несколько затормозилось, а благосклонность императора уменьшилась. Этому, конечно, были причины. Волконскому, естественно, не простили пребывания во Франции во время возвращения Наполеона с острова Эльбы, а главное, истории с судом над полковником Лабедуайером, который первым перешёл со своим полком на сторону Наполеона в период "Ста дней". Суд происходил в Париже в 1815 г. в момент пребывания там союзных войск. Волконский присутствовал на суде и после объявления приговора - смертной казни - пытался через многочисленных знакомых ходатайствовать о помиловании. Об этом стало известно Александру I, и он, как пишет сам Волконский в "Записках", "поручил князю П[етру] М[ихайловичу] Волконскому (мужу сестры. - Авт.) выразить его негодование, сказав..., чтоб я перестал бы вмешиваться в дела Франции, а [обратился бы] к России".

Потеря благосклонности императора сказалась не сразу. Но вот в 1818 г. по армии распространяется приказ государя о создании Отдельного Литовского корпуса, в который должны были войти все полки, носящие имена литовских и других губерний, присоединённых к России от Польши. Уланская бригада, которой командовал Волконский, состояла из двух полков: Польского и Владимирского. Польский отходил к Литовскому корпусу, а Владимирский присоединился к 1-й уланской дивизии, состоявшей при Гвардейском корпусе. Волконского же не переводят ни в одну из этих дивизий, а назначают состоять при дивизионном начальнике той же 2-й уланской дивизии, в которой он служил ранее. Сочтя подобный шаг в отношении себя проявлением неуважения к своему званию, он, хоть и не упоминает об этом в мемуарах, обращается за помощью к своему влиятельному родственнику П.М. Волконскому, о чём свидетельствует переписка П.Д. Киселёва м А.А. Закревским.

18 ноября 1819 г. Закревский сообщает Киселёву из Петербурга: "Бюхну (прозвище С.Г. Волконского. - Авт.) князь Пётр хочет сделать шефом Кирасирского полка на место Будберга и просил о сем Васильчикова, который, долго не соглашаясь, доложил государю и получил решительный отказ. Теперь Бюхна собирается ехать за границу". Действительно, не приступая к своим обязанностям, Волконский подаёт прошение об отпуске без срока и, получив разрешение, намеревается вновь уехать за границу. Желая привести в порядок свои дела, он отправляется сперва в Одессу, поблизости от которой он недавно приобрёл хутор, а затем в Петербург. До отъезда за границу он, решает побывать на киевских контрактах, "шумевших и делами денежными и общественным съездом". Это, казалось бы, случайное решение резко изменило всю его жизнь.

Остановившись в доме своего старого товарища и по пансиону аббата Николя, и по Кавалергардскому полку М.Ф. Орлова, он попадает в кружок людей, близких ему по духу. "Сожитие со столь замечательным лицом, как Михайло Орлов, круг людей, с которыми имел я ежедневные сношения, вытеснил меня к новому кругу убеждений и действий, развил чувство гражданина, и я вступил в новую колею действий и убеждений".

Волконский тогда не знал, что неожиданно для себя оказался в самой гуще тайного общества Союза благоденствия, возникшего в 1818 г. на основе реорганизации предшествовавшего ему Союза спасения, или Общества истинных и верных сынов отечества.

Ставя перед собой те же цели, что и Союз спасения, - уничтожение крепостной зависимости и создание конституционной монархии, новое общество действовало более широко, привлекая под свои знамёна единомышленников, создавая многочисленные управы. Одной из самых деятельных управ, которая стала впоследствии основой Южного общества, была Тульчинская, расположенная в небольшом местечке Тульчине, где находилась Главная квартира 2-й армии.

Именно сюда на обратном пути из Киева попадает Волконский. О Тульчинской управе этого периода декабрист Н.В. Басаргин рассказывает: "Направление этого молодого общества было более серьёзное, чем светское, или беззаботно-весёлое. Не избегая развлечений, столь естественных в летах юности, каждый старался употребить свободное от службы время на умственное своё образование. Лучшим развлечением для нас были вечера, когда мы собирались вместе и отдавали друг другу отчёт в том, что делали, читали, думали. Тут обыкновенно толковали о современных событиях и вопросах".

Во главе управы стояли П.И. Пестель и И.Г. Бурцов. Встреча с П.И. Пестелем имела для Волконского особое значение. "Общие мечты, - пишет он в "Записках", - общие убеждения скоро сблизили меня с этим человеком и вродили между нами тесную дружескую связь, которая имела исходом вступление моё в основанное ещё за несколько лет перед этим тайное общество под названием Союз благоденствия, более известное под названием "Зелёной книжки" - по цвету обёртки устава этого общества". На следствии на вопрос, кем и когда он был принят в общество, Волконский отвечал: "сколько могу припомнить, в 1819 или 1820 году; предложение о вступлении и приобщении к обществу сделано было г[енерал]-май[ором] Михайлом Фонвизиным в Тульчине". Если довериться его показаниям: "...в первом присутствии, сколько могу припомнить, видел я в числе членов Фонвизина, Бурцова, Пестеля, Юшневского, Абрамова, Ивашева, Комарова", - то дата вступления в общество, как нам кажется, может быть уточнена - до ноября 1819 г., так как с ноября 1819 г. по май - июнь 1820 г. Пестель отсутствует в Тульчине.

При вступлении в Союз благоденствия Волконский был ознакомлен с целями общества, которые полностью соответствовали его убеждениям. В своих показаниях он перечисляет их: "...главная цель общества принятие мер к прекращению рабства крестьян в России, произведённое без всякого потрясения и с соблюдением обоюдных выгод помещиков и крестьян, к чему я готов был участвовать. ...приготовлять сочленов в служении по гражданской службе искоренять вкравшиеся злоупотребления, в военной же введением не жестокого обращения с нижними чинами и охранения собственности их от расхищения; также учреждением искренней дружбы между сочленами. Вот, могу сказать с чистосердечием, что побудило меня вступить в Союз благоденствия".

В первый год после вступления деятельность Волконского ограничивалась практически лишь участием в заседаниях управы - "не более четырёх раз", принятием в члены Союза Меера, адъютанта Одесского генерал-губернатора Ланжерона, и офицера путей сообщения Бухновского, имена которых на следствии не фигурировали, так как, видимо, их участие в обществе ограничилось лишь вступлением в него. Некоторая пассивность Волконского как члена общества этого периода объясняется, скорее всего, тем, что, вступив в Союз, он отказался от мысли уехать за границу и занялся устройством своих служебных дел, а потому в Тульчине мог бывать лишь наездами.

Но для формирования его политических взглядов год 1820-й имел чрезвычайное значение, как, впрочем, и для других декабристов. Начался он революцией в Испании под руководством Рафаэля дель Риего, а два месяца спустя король Фердинанд VII вынужден был восстановить Конституцию 1812 г., одну из самых демократических конституций того времени. Развернувшиеся затем революционные события в Неаполе и Португалии привели также к установлению конституционного правления в этих странах. "Происшествия в Неаполе, Гишпании и Португалии имели тогда большое на меня влияние", - признавался на следствии Пестель. Эти слова с полным основанием мог повторить и Волконский. Не меньшее воздействие на декабристов оказали дела российские: Чугуевское восстание военных поселений 1819 г., многочисленные крестьянские волнения и, наконец, восстание в лейб-гвардии Семёновском полку.

В Союзе благоденствия в этот период обстановка становится всё более напряжённой, всё сильней проявляются разногласия между его членами, что особенно ощущалось в Тульчинской управе, членом которой стал Волконский. С.Б. Окунь справедливо замечает, что именно в этой управе борьба приняла наиболее ожесточённый характер, "поскольку радикальная позиция Пестеля естественно активизировала и умеренные элементы, всячески ей противившиеся". Сам Пестель в показаниях на следствии конкретизировал причину разногласий, которая "относится преимущественно до средств, коими произвести перемену в России, и до порядка вещей и образа правления, коими бы заменить существовавшее правительство".

В начале 1820 г. Коренная управа созвала в Петербурге совещание, на котором Пестель сделал доклад о формах государственного правления. В нём он изложил свои взгляды на монархическое и республиканское правления. Вывод самого Пестеля однозначен - необходима республиканская программа. После длительного обсуждения, в котором сталкивались разные точки зрения, собравшиеся присоединились к мнению Пестеля. Однако, сообщение об этом на местах, в частности в Тульчинской управе, усугубило уже возникшие ранее противоречия. Сложившаяся обстановка требовала не только чёткого решения программных вопросов, но и ясного определения тактических действий.

Решено было в январе 1821 г., созвать в Москве съезд. Активную роль взяли на себя приверженцы конституционно-монархического правления - братья Фонвизины и Якушкин. Как рассказывает последний в "Записках", возникла негласная договорённость не допустить избрания на съезд П.И. Пестеля, как сторонника радикальных взглядов, под предлогом того, что его просьба об отпуске может возбудить подозрения. В Москву были посланы два делегата - И.Г. Бурцов и Н.И. Комаров. Правда, в своих мемуарах С.Г. Волконский пишет, что и он был посланцем Тульчина, но с этим утверждением вряд ли можно согласиться. Волконский не был полноправным участником съезда. Его права были ограничены решением, что "правом голоса могут пользоваться только коренные члены общества, к числу коих он не принадлежал". И поэтому он присутствовал лишь на неофициальных совещаниях, где собирались все члены, находившиеся в то время в Москве. Возможно, за давностью лет это и стало причиной ошибки в его воспоминаниях.

На следствии своё пребывание в Москве Волконский объяснил случайным совпадением, но в письме к отцу от 15 февраля 1821 г. писал: "Я был в течение января месяца по приватному поручению в Москве, пробыл несколько дней в столице, прибыл обратно в Тульчин". Можно предполагать, что это "приватное поручение" было дано ему Пестелем, который хотел быть в курсе происходящего.

В результате бурных столкновений на съезде было принято решение реорганизовать общество, придав новому строго конспиративный характер; главной его целью объявлялось приготовление государства к принятию представительного правления. Союз же благоденствия предлагалось фиктивно распустить и оповестить об этом все управы. Это не только должно было избавить общество от "ненадёжных" членов, но и давало возможность освободиться от сторонников радикальных действий.

О том, что Союз благоденствия прекращает свои действия навсегда, было сразу же объявлено всем его членам, находившимся в Москве. На этом совещании, на котором присутствовал Волконский, решение мотивировалось тем, что съезду стало известно о подозрениях, возникших в правительственных кругах.

В декабристской литературе принято считать, что известие о роспуске Союза первым на Юг в конце февраля привёз Комаров, а в марте подтвердил его Бурцов. Но в своих "Записках" Волконский замечает: "Я с этой вестью прибыл в Киев о сообщил оную Южной думе". И вполне вероятно, что именно он стал первым гонцом из Москвы. Ведь как раз в это время продолжавшиеся хлопоты П.М. Волконского увенчались успехом, и 14 января 1821 г. его шурин, С.Г. Волконский, был назначен командиром 1-й бригады 19-й дивизии 2-й армии, расположенной на Юге. 15 февраля, как явствует из приведённого выше письма к отцу, С.Г. Волконский находился уже в Тульчине. Следовательно, он действительно оказался первым, кто мог сообщить южанам о роспуске Союза. Это позволяет предположить, что Пестель был подготовлен к приезду Комарова и Бурцова и имел время для оценки обстановки.

Решение съезда о прекращении деятельности общества не было принято Тульчинской управой. С.Г. Волконский не присутствовал на заседании, на котором было решено "продолжать общество" и подтверждена его цель, принятая ещё на Петербургском совещании, - республиканское правление и революционный способ его достижения. Не было Волконского и на втором заседании, где состоялось избрание Директории Южного общества в лице Пестеля и Юшневского. Так как никаких сведений о его отъезде из местоположения бригады - города Умани - не имеется, то вернее всего будет предположить, что служебные дела при начале его деятельности на новом месте не позволяли ему отлучаться. Тем более, что почти одновременно с сообщением о роспуске Московским съездом Союза благоденствия пришло и другое известие - о начале греческого восстания под руководством хорошо известного на юге князя Александра Ипсиланти. 22 февраля 1821 г. Ипсиланти переправился через Дунай и вторгся в Дунайские княжества. Вся передовая Россия ждала, что русские поддержат греков. С.Г. Волконский писал отцу: "Я хотел бы вместе с моим письмом уведомить вас, что мы идём за Дунай вступиться за единоверцев и избавить греков от жестокостей мусульманов. Льстились мы сею надеждою целое лето, но и доныне остаёмся в своих кантонир-квартирах. Что бог позволит на будущее время, неизвестно, дай бог, чтоб политика Европы не воспрепятствовала нам вступиться за столь святое дело, как предстояло нам в этом году".

Несмотря на то, что Волконский отсутствовал на первых заседаниях нового общества, он полностью присоединился к их решениям. Сам он показывал на следствии: "Я при сих заседаниях не был, но по приезде моём и мне было объявлено - и я объявил согласие остаться членом".

Наступает самый значительный этап в жизни Волконского, повлиявший на всю его дальнейшую судьбу.

О деятельности Волконского как члена Южного общества не сохранилось никаких личных документов. Собранная в обширном архиве переписка за этот период крайне малозначительна и касается в основном хозяйственных дел, так как всё, что имело отношение к его декабристским связям, взглядам, действиям, было уничтожено перед арестом, о чём свидетельствуют и сам декабрист и его жена Мария Николаевна в своих "Записках". В распоряжении исследователей остались лишь последняя глава его незавершённых воспоминаний, конспективно излагающая события этого периода, показания его и других декабристов на допросах Следственной комиссии, а также их мемуары. Только собрав воедино все эти материалы, можно попытаться очертить круг деятельности Волконского в Южном обществе, "ревностным членом" которого он стал.

В январе 1822 г., в разгар контрактовой ярмарки, в Киеве было созвано совещание членов Южного общества. Город в эти дни наполнялся большим количеством приезжих, можно было без опасения собираться для обсуждения назревших проблем, не рискуя привлечь к себе внимание. На этот раз здесь присутствовал и Волконский. Главный вопрос съезда - о необходимости иметь готовую конституцию - ни у кого из участников не вызывал сомнения. Пестель кратко ознакомил присутствующих с основными положениями своего конституционного проекта, над которым он тщательно работал и который позже, в 1824 г., получил название "Русская правда". Съезд постановил "предоставить каждому члену целый год на обдумывание мнения о "Русской правде", так и о образе введения её". Совещание 1822 г. положило начало ежегодным январским съездам членов Южного общества, проводившимся под прикрытием контрактовых ярмарок.

В течение весны и лета 1822 г. С.Г. Волконский почти безотлучно находился при своей бригаде, занимаясь подготовкой к всё ещё ожидаемому походу против турок. Однако слухи о походе, долго и упорно ходившие во 2-й армии, не подтвердились: верность идеям Священного союза для Александра оказалась сильнее, нежели стремление оказать поддержку грекам. Волконский, оставаясь при всех обстоятельствах прежде всего военным, хотя и тяготился своей повседневной мирной жизнью, тем не менее добросовестно выполнял обязанности командира. "Служба мирная мало даёт способа отличия, - делится он с отцом в письме от 8 октября 1822 г., - но исполнение воли начальства без отягощения почтенного русского воина и приобретение любви солдата для пользы службы на ратном поле - вот утешение и занятия мои". Последние слова ярко характеризуют отношение Волконского к солдатам. Глубокое уважение к заслугам русского солдата-героя, свидетелем бесчисленных подвигов которого не раз бывал он, стремление облегчить его тяжкую жизнь, отсутствие сословной спеси - всё это отличало Волконского на протяжении всей его жизни. Много лет спустя, находясь уже в Сибири, декабрист, высказывая своё мнение о необходимости освобождения крестьян от крепостной зависимости, напишет И.И. Пущину: "Кто в 12-м году был в рядах русской рати и следил подвиги коренного русского народа, добрых мужичков-бородачей, тот знает, что они были достойны признательности отечества".

О практической деятельности Волконского как члена тайного общества, да и других южан, в течение 1822 г. известно немногое. Сами декабристы на следствии ограничивались более или менее подробным описанием киевских контрактов. Да и следствие фиксировало основное внимание на последующих годах. Однако недостаток сведений вовсе не означает, что этот год был наименее плодотворным в деятельности южан. Шёл процесс дальнейшего идейного и организационного развития Южного общества, его численного роста, радикализации взглядов его членов. В этом смысле заслуживает внимания свидетельство самого Волконского: "В течение же сего года в бывших между членами сообщений более и более наши совещания принимали вид действия возмутительных сообщников".

В этом же году определилась одна из обязанностей С.Г. Волконского. Ему вместе с В.Л. Давыдовым было поручено поддержать связь южан с Северным обществом. Если учесть, что глава общества Пестель был безоговорочным сторонником неукоснительной координации действий с северянами, то можно представить, насколько важной была эта миссия.

13

*  *  *

Первая поездка Волконского как члена Южного общества в Петербург состоялась в конце 1822 г. "После трёхлетнего отсутствия моего из столицы... я в сем году принял намерение исполнить сыновний долг и прибыть в ваши объятья... В первых числах декабря буду в Петербурге, - пишет в начале октября декабрист отцу. Об этой первой поездке в Петербург можно судить лишь по показаниям Пестеля, так как сам Волконский на следствии о ней умалчивает. Пестель сообщает, что с Волконским в Петербург было отправлено письмо к Никите Муравьёву с просьбой посвятить посланца в дела общества. Вместе с ответным письмом Волконский привёз проект конституции Н. Муравьёва, с которой предстояло ознакомиться южанам.

Два положения конституции Никиты Муравьёва никак не могли вызвать одобрения радикально настроенных южан: сохранение монархии (хотя и ограниченное конституцией) и наличие имущественного ценза для избирательных прав будущих граждан России.

Какова же была программа самих южан? Для её окончательного принятия по возвращении С.Г. Волконского из Петербурга во время контрактов 1823 г. к нему на киевскую квартиру съехались П.И. Пестель, А.П. Юшневский, С.И. Муравьёв-Апостол, В.Л. Давыдов, впервые приведённый С. Муравьёвым и тут же принятый в члены Южного общества двадцатидвухлетний подпоручик Полтавского пехотного полка Михаил Бестужев-Рюмин. Им предстояло высказать своё окончательное решение о "Русской правде", для детального изучения которой был дан год. Так как все присутствовавшие в те январские дни на совещании у Волконского более или менее подробно рассказывали о нём на следствии, то сейчас можно восстановить картину проходившего очередного съезда южан.

Сам автор "Русской правды" был более всех краток на следствии: "Как в 1822, так и в 1823 году было рассуждаемо о республиканском правлении, и я при том объяснял свои мысли и свой план конституции". С. Муравьёв-Апостол высказался более определённо: "...в начале 1823-го года все вышереченные члены... собрались опять в Киеве, где единодушно приняты были всеми членами "Русская правда" и образ введения оной в Россию". В другом показании С. Муравьёв отмечает, что "Русская правда", изложенная в тот же вечер ещё раз Пестелем, "была признана всеми членами с некоторыми возражениями". По-видимому, каждый из участников пришёл к вторичному обсуждению этого документа со своими замечаниями.

Таким образом, "Русская правда" с января 1823 г. стала политической программой Южного общества. То, что в будущем в России должна утвердиться республика, было принято всеми и безоговорочно. Но в процессе обсуждения возник вопрос, который вызвал долгие дебаты и в разрешении которого не было достигнуто единства взглядов. Речь шла об убийстве императора и его семьи - мера, с точки зрения Пестеля, необходимая, дабы гарантировать от реставрации монархии. Несомненно, при этом учитывался также опыт европейской революции, в частности испанской. К этому времени обнаружилась неспособность пришедших к власти передовых сил Испании осуществить сколько-нибудь серьёзные преобразования в обществе; одной из причин этого было сохранение королевской власти и её активное противодействие прогрессивным реформам. Конечно, не было забыто и то, что в соседней Франции (это-то происходило на глазах русских офицеров, участников заграничных походов) Людовик XVIII Бурбон, брат казнённого революцией Людовика XVI, привёл снова к власти крайних реакционеров, тех самых, кто "ничего не забыл и ничему не научился". В итоге жарких споров, как рассказывал С. Муравьёв: "Мнения членов были: Пестеля, Юшневского, В. Давыдова, кн[язя] Волконского: истребление всех. Бестужева: одного государя. Моё: никого". Из-за отсутствия полного согласия окончательное решение этого вопроса было временно отложено.

Разные точки зрения столкнулись и в другом вопросе - о способе осуществления революции. То, что это будет революция военная, без участия народных масс, - ясно было и южанам, и северянам. Но в те январские дни на киевских контрактах определились две точки зрения, которые так и останутся различными до конца существования Южного общества. Одна - её выразителем был П. Пестель: революция должна быть тщательно подготовлена, начаться в Петербурге и быть поддержанной на Юге. Оппонентом Пестеля выступал С. Муравьёв (поддерживаемый М. Бестужевым-Рюминым), стремившийся к решительным и активным действиям, который, как свидетельствовал Волконский, предложил "оставить принятую систему медленности и ускорить ход действий, приняв даже насильственные меры". Постановили не решать столь важную проблему простым большинством голосов, а отложить "до другого времени". Зато вопрос об освобождении крестьян с земельным наделом был решён при полном единодушии. "С этого времени Южная и Северная думы поставили себе программы различные: Южная - чисто демократическую, а Северная - монархическую, конституционную", - вспоминает Волконский.

Поскольку Южное общество пополнилось новыми членами, на съезде была установлена и новая структура. Суть её мы находим в показаниях Пестеля от 13 января 1826 г.: "В 1823 году разделился Южный округ на три управы: Тульчинская осталась в прежнем составе. Сергей Муравьёв и Бестужев-Рюмин с их членами составили Васильковскую управу, которая называлась левою; а Давыдов и князь Волконский составили Каменскую управу, которая называлась правою. Все три находились под ведением Тульчинской директории.

Таким образом, С. Волконский вместе с В. Давыдовым становился руководителем одной из управ. Примерно с этого же времени определился и характер деятельности всех трёх управ. Если Тульчинская управа во главе с Пестелем являлась руководящим центром, а также центром теоретической разработки заговора, если Васильковская с её нетерпеливым руководителем занималась непосредственной практической подготовкой переворота, то деятельность наиболее малочисленной из всех Каменской управы сводилась в основном к поддерживанию связей (или поиском таковых) с другими тайными обществами: Северным, Польским патриотическим и Малороссийским.

В начале декабря 1823 г. С. Волконский снова отправляется в Петербург. Этой поездке предшествовало весьма важное совещание, состоявшееся в Каменке, в доме Давыдова, приуроченное из конспиративных соображений к 24 ноября, Екатерининому дню, когда праздновались, широко и шумно, именины матери В. Давыдова. На нём верный себе С. Муравьёв вновь, как и на съездах 1822 и 1823 гг., пытался убедить всех в необходимости форсировать выступление. И снова, защищая свою тактику, Пестель настаивал на решающей роли в предстоящем выступлении Петербурга. Как свидетельствовал Волконский, "было определено о необходимости учредить тесную связь с Северной управой, и по сему случаю Пестель предложил объяснить те главные статьи, которые должны быть предметом рассуждения обеих управ, чтоб составить по рассмотрению в Петербурге и в Тульчинской директории общее положение, к чему клонятся действия тайного общества".

Помня о практически безрезультатных своих встречах с Н. Муравьёвым в прошлом году, С. Волконский считал, что только сам автор "Русской правды" способен доказать северянам необходимость её принятия. Поэтому на протяжении всего 1823 г. "убеждал Пестеля ехать в Петербург". Наконец, договорившись с Пестелем о встрече в столице, Волконский и Давыдов отправились в путь. О том, как протекало пребывание в Петербурге, мы читаем в показаниях Волконского от 30 января. Прибыв в столицу, Волконский поспешил увидеться с Никитой Муравьёвым. В ходе беседы с ним он ещё раз изложил основные положения "Русской правды" и, по-видимому, предложил Н. Муравьёву принять какие-то конкретные меры для скорейшего объединения обоих обществ на основе общей прграммы. Однако все его предложения наткнулись на стену упорного сопротивления Н. Муравьёва. "...многие ответы Муравьёва дав мне понять, что соединения обществ не в его намерениях, что он во многом имеет противные мысли Пестелю", - свидетельствует Волконский. Неудовлетворённый итогом встречи с Н. Муравьёвым, Волконский, получивший к тому же сообщение о том, что в назначенный срок Пестель не может прибыть в Петербург, покидает столицу.

В начале 1824 г. в Петербург поедет уже сам Пестель. И хотя и ему не удастся договориться об объединении двух обществ на основе единой программы, итоги его поездки, во многом подготовленные усилиями предшествующих поездок Волконского и Давыдова, уже более значительны: будет достигнута договорённость о координации действий между Севером и Югом в случае выступления, наметится сближение двух конституций по крестьянскому вопросу и по вопросу будущего государственного устройства России. Окончательное объединение обществ с общей программой будет отложено до 1826 г.

Начиная с весны 1823 г. 2-я армия, в которую входила бригада Волконского, жила в ожидании царского смотра. "Я теперь в Умани, и предстоящий царский смотр даёт нам много забот", - сообщает Волконский отцу в начале марта. Смотр состоялся в октябре. После смотра Волконский писал в Петербург своему поверенному в делах С.И. Корину: "Уведомляю вас, что по службе для меня всё идёт хорошо, государь был очень доволен моею бригадой и особенно был ко мне милостив". Однако Волконского насторожила фраза императора, брошенная им как бы вскользь на смотре. Похвалив молодого генерала за труды, он посоветовал ему "продолжать оные и не заниматься управлением моей империи". В этих словах Волконский усмотрел намёк на то, что царю что-то известно о его тайной деятельности.

В интересах дела требовалась ещё более строгая конспирация. Не потому ли так медленно и осторожно шёл приём новых членов в Каменскую управу? В течение 1823 г. управа пополнилась практически только двумя членами: майором Днепровского пехотного полка А.В. Поджио и подпоручиком квартирмейстерской части Украинского пехотного полка В.Н. Лихаревым.

1824 г., как обычно, для членов Южного общества начался контрактовым съездом. В центре работы съезда стоял отчёт Волконского и Давыдова о результатах поездки в Москву и Петербург и вопрос об отношениях с Польским патриотическим обществом.

Ещё на контрактах 1823 г. было решено попытаться установить связь с Польским патриотическим обществом. В течение года С. Муравьёвым-Апостолом и М. Бестужевым-Рюминым велись переговоры с членами Польского общества - Гродецким, Чарковским, Ходкевичем. Было достигнуто предварительное соглашение. Контракты осложнялись тем, что отсутствовала общая политическая программа. У поляков она ещё не была окончательно оформлена: создание конституции они откладывали до решения первоначальной задачи - восстановления независимости Польши. Позиция же декабристов по польскому вопросу была сформулирована в той статье "Русской правды", которая предусматривала предоставление полякам независимости и возвращение части земель. По мнению Пестеля, эта статья должна была способствовать объединению с поляками, так как только после свержения царизма и установления демократических форм правления в России Польша могла получить независимость.

В определении будущих границ с Польшей среди декабристов единодушия не было. "Русская правда" предполагала возвращение Гродненской губернии, части Виленской, Минской и Волынской - этими уступками Пестель думал склонить поляков к союзу. Однако против передачи этих земель выступали северяне. После Петербургского совещания 1824 г., как видно, Пестель собирался пересмотреть свою позицию. И хотя это нигде не зафиксировано, по свидетельству С.Г. Волконского на встрече с польскими представителями в январе 1825 г., Пестель на вопрос о будущих территориальных границах отвечал уклончиво, что будет возвращено, "что справедливо и возможно будет".

Пока же до осуществления переворота члены русского тайного общества обещали "оказывать покровительство полякам, имеющим дела в России", а также "всеми мерами... стараться искоренять ненависть, существующую между обоими народами". Со своей стороны, поляки обязывались поддержать восстание в России, в случае выступления против восставших Литовского корпуса обезвредить его и быть посредниками при установлении связи с европейскими тайными обществами, в ходе же революции подчиниться русскому тайному обществу и после победы принять республиканское правление".

Таковы были результаты предварительных переговоров с поляками, которые предстояло по решению Пестеля продолжить Волконскому.

Что же заставило Пестеля фактически отстранить дальнейшего ведения переговоров С. Муравьёва и Бестужева-Рюмина и взять эту область деятельности под свой контроль, подключив к ней и Волконского? Вероятно, прав П. Ольшанский, предполагающий, что Пестель "надеялся своим личным участием добиться успешного завершения переговоров - заключить прочный союз обоих обществ и окончательно условиться о совместном выступлении".

Возможно, насторожила руководителя южан история с письмом Бестужева-Рюмина к полякам. В начале декабря 1824 г. Бестужев-Рюмин вручил С. Волконскому для передачи представителю Польского патриотического общества Гродецкому письмо, содержание которого изложил на следствии: "В 1824-м году я писал от нашего общества к обществу Варшавскому, адресовав письмо моё Гродецкому, упрекая бездействием оного... Советовал не медля овладеть или истребить Константина Павловича, но дожидаться наших действий для прочего". Не говоря уже о том, что требование "истребить Константина" было несвоевременно и в случае его истребления поляками могло поставить под удар всю деятельность тайных обществ, Бестужев-Рюмин нарушил условие, поставленное Пестелем: избегать всяких письменных сношений. О дальнейшей судьбе этого письма мы узнаём из показания Пестеля: "Князь Волконский, прочитав сию бумагу и посоветовавшись с Василием Давыдовым, на место того, чтобы отдать сию бумагу Гродецкому, представил оную Директории Южного края. Директория истребила сию бумагу, прекратила сношения Бестужева с поляками и передала таковые мне и князю Волконскому".

Итак, опасаясь за дальнейшую судьбу переговоров с Польским обществом, Пестель берёт их на себя и называет своим помощником верного и испытанного единомышленника С.Г. Волконского. "Безусловная моя преданность делам тайного общества была поводом, что доверили мне переговоры с назначенными для совещания депутатами от Польского тайного общества", - так объясняет свою новую миссию сам Волконский.

Знакомство и начало более или менее регулярных встреч с находившимся в Киеве представителем Польского общества А.С. Гродецким относится к осени 1824 г. Эти встречи носили подготовительный характер; основные переговоры были намечены на январь 1825 г.

1824 г. был, пожалуй, одним из наиболее насыщенных и деятельных в жизни С.Г. Волконского как члена тайного общества. К началу этого года относится его попытка установить связь с Малороссийским тайным обществом. О существовании этого общества, а скорее всего, просто кружка, и одном из его руководителей В.Л. Лукашевиче Волконский узнал от бывшего члена Союза благоденствия И.Н. Хотяинцева. Сообщение заинтересовало Волконского, и он, попросив Хотяинцева познакомить его с Лукашевичем, сообщил об этом Пестелю.

Пестель, стремившийся расширить ряды тайного общества, поручил Волконскому вместе с Давыдовым установить связь с Малороссийским обществом. Встреча Волконского с Лукашевичем состоялась в Киеве, на квартире брата Волконского - Н.Г. Репнина. В ту зиму Волконский не раз встречался с Лукашевичем. Однако достичь какой бы то ни было конкретной договорённости о дальнейшей согласованной деятельности не удалось. Настораживало Волконского двуличное поведение Лукашевича: с одной стороны, он отговаривал южан от контактов с Польским обществом, с другой - пытался восстановить поляков против русских. Это стало известно Волконскому. Неприемлема была и основная цель Малороссийского общества: отделение Украины от России, - ради достижения которой члены общества готовы были "отдаться в покровительство Польши", - как свидетельствовал Пестель.

Для русских же членов тайного общества сама мысль об отделении Украины от России была абсурдом, и они предостерегали и поляков от излишней доверчивости к Лукашевичу, доказывая, что "Малороссийское общество никогда не успеет в своей цели, ибо Малороссия навеки с Россиею пребудет неразрывною, и никакая сила не отторгнет Малороссии от России". Сомневались южане и в потенциальных возможностях этого немногочисленного общества, не без оснований полагая, что оно сводится "исключительно к кружку Лукашевича". Эти обстоятельства в значительной степени охлаждали энтузиазм южан в дальнейших переговорах с обществом, ценность союза с которым была весьма сомнительна, а двуличная политика руководителя просто опасна. Вот почему Волконский вскоре прекращает все переговоры.

В том же году среди южан распространились слухи о существовании тайного общества на Кавказе. Очевидной была выгода, которую дал бы союз с тайным обществом в Кавказском корпусе, во главе которого стоял генерал А.П. Ермолов, человек передовых взглядов, близкий многим декабристам. Представлялось целесообразным проверить достоверность слухов и, если они подтвердятся, договориться о совместных действиях. Поездка на Кавказ поручается С.Г. Волконскому.

Накануне поездки в жизни декабриста происходит важное событие: он решается просить руки дочери генерала Н.Н. Раевского Марии Николаевны, в которую давно был тайно влюблён. Хлопоты сватовства он поручает давнему своему другу Михаилу Орлову, женатому на сестре Марии Николаевны. Доверив свою судьбу Орлову, Волконский под предлогом болезни берёт официальный отпуск и отправляется якобы для лечения в Минеральные воды. Пробыв около трёх недель в "Кислых водах", Волконский ко второй половине июля добрался до Тифлиса, где состоялось его знакомство с сосланным на Кавказ за участие в дуэли будущим участником восстания на Сенатской площади А.И. Якубовичем. Якубович показался Волконскому человеком прогрессивных убеждений, и он решил открыть ему цель своего приезда. Тот, в свою очередь, дал понять, что на Кавказе действительно существует многочисленное тайное общество, которому покровительствует сам Ермолов. Общество это, как рассказывал на следствии со слов Волконского Пестель, "ожидает революции в России, дабы содействовать оной или, смотря по обстоятельствам, служить убежищем при неудаче, или отделить Грузию от России, дабы основать особое государство".

Вернувшись с Кавказа, Волконский передал Директории отчёт о результатах своей поездки. Однако в дальнейшем никаких сведений от Якубовича не последовало. Вопрос о тайном обществе на Кавказе не удалось прояснить и Следственному комитету. Много лет спустя после сближения с Якубовичем в сибирской ссылке Волконский оценит его рассказ о кавказском тайном общества как чистый вымысел. "Рассказ Якубовича был ли оттиском действительности или вымышленная эпопея, тогда мне мудрено было решить, - напишет он в "Записках", - но теперь, по совместному тюремному заключению с ним, где каждое лицо высказывается без чуждой оболочки, я полагаю, что его рассказ был не основан на фактах, а просто, как я уже называл, эпопея сродни его умственному направлению". И по сегодняшний день не обнаружено никаких доказательств существования в те годы тайного общества на Кавказе.

14

*  *  *

Наступал 1825 г. Он начался традиционным контрактовым съездом, состоявшимся в январские дни в Киеве. Съезд был весьма многочисленным. Участвовал в нём и Волконский, хотя, получив от Раевских согласие на брак с Марией Николаевной, был занят предсвадебной суетой и не мог бывать на всех заседаниях.

Свадьба Сергея Григорьевича и Марии Николаевны состоялась 11 января 1825 г. Шафером на свадьбе был П.И. Пестель, среди гостей - будущий начальник штаба корпуса жандармов Леонтий Дубельт, в то время один из друзей дома Раевских. Было возможно и такое. Как пишет Ю.М. Лотман, "родственно-приятельские отношения - клубные, бальные, светские или же полковые походные знакомства - связывали декабристов не только с друзьями, но и с противниками, причём это противоречие не уничтожало ни тех, ни других связей".

Вокруг брака Волконских существует множество разноречивых суждений. Некоторые исследователи, да и современники Волконских, склонны считать, что юная Мария Николаевна не любила мужа, а вышла замуж, покорная воле родителей. Из всего того, что известно о Марии Николаевне, о её сильном, решительном характере, который помог ей позже преодолеть все препятствия, поставленные на её пути семьёй Раевских, и последовать за мужем в Сибирь, о её мужестве в ссылке, о никогда не покидавшем её чувстве собственного достоинства в самых сложных жизненных ситуациях, можно ли допустить, что она даже в юные годы только из любви и уважения к родителям покорно согласилась на брак с нелюбимым человеком? Это та Мария Николаевна, которая меньше чем через два года после свадьбы напишет отцу: "Я летаю на собственных крыльях и чувствую себя прекрасно".

А может быть, стоит взглянуть на этот брак по-иному? Разве не мог блестящий генерал, герой тех же сражений, в которых участвовал горячо любимый ею отец, пробудить в ней интерес и симпатию, позднее переросшее в привязанность и любовь? Именно такое ощущение возникает после внимательного прочтения писем Марии Николаевны мужу и родным после свадьбы и в трагический 1826 г. "Я не перестаю благословлять небо за то, что оно даровало мне друга столь достойного, столь исполненного доброты", - строки из письма от 1 марта 1825 г., адресованного А.Н. Волконской. "Не могу тебе передать, как мысль о том, что тебя нет здесь со мной, делает меня печальной и несчастной... Мой дорогой, мой обожаемый, мой кумир Серж", - пишет она мужу накануне его ареста. "Он лучший из мужей и будет лучшим из отцов, и я его сейчас люблю более, чем когда-либо, ведь он несчастен", - из письма к брату. "Если она по-прежнему любит своего мужа, как, кажется, она его любила" - свидетельство её старшей сестры Екатерины Орловой.

Откуда же возникла эта версия о якобы вынужденном замужестве? В некоторых письмах и воспоминаниях товарищей по ссылке проскальзывает мысль о том, что между супругами в Сибири возникло некоторое отчуждение. Вероятно, эти сложные отношения сибирского периода позволили отдельным авторам, без всяких на то оснований, подвергнуть сомнению чувства Марии Николаевны в преддверии замужества.

В связи с бракосочетанием Волконских бытует в литературе легенда о том, что будто бы перед свадьбой Волконский по настоянию генерала Раевского подписал бумагу, в которой обязался выйти из тайного общества, и нарушил своё слово. Нет никаких фактов, подтверждающих эту легенду. Напротив, известно, что Волконский был настолько предан избранному им пути, что даже, обращаясь к Орлову по поводу сватовства к М.Н. Раевской, предупреждает друга, что если его участие в тайном обществе окажется помехой, то "я лучше откажусь от этого счастья, нежели изменю политическим моим убеждениям и долгу моему к пользе отечества".

Сохранился черновой вариант письма старшего брата декабриста Н.Г. Репнина, по-видимому адресованного им в Следственный комитет, а возможно, и самому императору. Письмо начинается словами: "По слухам, до меня дошедшим, несчастный брат мой учинил подписку, наиболее его обвиняющую, 11-го генваря, в день его свадьбы". В первоначальном варианте, указывает автор публикации, вместо слов "наиболее его обвиняющую" стоят слова "вступил в шайку Южного союза". Репнин пытается доказать, что вступление в общество С.Г. Волконского состоялось лишь в день его свадьбы, и объяснить этот поступок состоянием аффекта. В письме он рассказывает, что за два часа до свадьбы брат "внезапно приказал подать ему дрожки, я спросил его: Куда? - Он: надобно съездить к Пестелю. - Я: что за вздор, я пошлю за ним... Он: нет, братец, непременно должен съездить; сейчас буду назад - и по несчастию поехал". Вернулся Волконский довольно быстро, вслед за ним приехал и Пестель.

Вероятно, письмо Репнина следует расценить как попытку смягчить вину брата и переложить её тяжесть на плечи Пестеля. С другой стороны, отъезд Волконского перед венчанием мог действительно иметь место и свидетельствует о той напряжённой обстановке, в которой оно проходило: шли контрактовые совещания, продолжались переговоры с поляками, и всё это в любой момент могло потребовать его присутствия. Не об этом ли эпизоде вспоминает и сам декабрист: "Хоть именно в это время была моя свадьба, но не отклонился я от участия в оных (переговорах с поляками. - Авт.), и это новый знак моей преданности к делу тайного общества".

Сразу же после свадьбы, в январе 1825 г., на киевской квартире Волконского ("на Печерске") состоялось очередное совещание с поляками, в котором участвовал и Пестель. Польскую сторону представляли два члена Патриотического общества - Яблоновский и Гродецкий, Южное общество - Пестель и Волконский. Было достигнуто соглашение по вопросам о совместном вооружённом выступлении и об установлении после революционного годичного республиканского правления в Польше, после которого она будет вправе сама выбирать себе форму государственного устройства. С польской стороны было дано обещание поступить с великим князем Константином так же, как поступят в России с другими членами царской семьи. Что же касается территориального вопроса, то, как показывал на следствии В.Л. Давыдов со слов Пестеля, "положено было избегать говорить о границах, но польстить только надеждою, что будет сделана уступка, не могущая обессилить Россию". Окончательный союз должен был быть оформлен на следующих контрактах в январе 1826 г. А пока связь между обществами поручено осуществлять Волконскому и Гродецкому.

Свидетельством того, какое значение придавали поляки переговорам именно с Пестелем и Волконским, являются следующие строки из показаний Пестеля: "К[нязь] Яблоновский и Гродецкий мне и к[нязю] Волконскому говорили, что со дня нашего свидания считают они сношения действительно начавшими[ся]".

В феврале 1825 г. окончился отпуск, полученный С.Г. Волконским по случаю женитьбы, и он отправился из Киева к себе в Умань, где в течение весны и лета в основном был занят служебными делами.

Наступала осень, а вместе с ней и последние трагические дни существования Южного общества.

Сложившаяся к концу ноября крайне напряжённая ситуация не могла не отразиться на планах южан. Два существенных обстоятельства - ставшие известными доносы на членов тайного общества, а также неожиданная смерть Александра I - заставили Пестеля изменить намеченный ранее на лето 1826 г. срок восстания. По новому плану предполагалось начать восстание в январе 1826 г. Именно об этом совещался Волконский с приехавшими к нему в первых числах декабря Пестелем и Давыдовым. Принятый окончательно план мы находим в показаниях Пестеля от 6 апреля 1826 г. Он свидетельствует, что 4 декабря у Волконского договорились, что если обстоятельства заставят немедленно выступить, "то надобно бы было уже действовать теми способами, коими бы овладеть могли. На сей конец долженствовал Ентальцев быть о том извещён, к[нязь] Волконский двинуться с теми войсками, которые он бы успел поднять, Давыдов пристать к к[нязю] Волконскому или, ежели Бошняк не обманывал, броситься в поселения, а тульчинские члены пристать к вятскому полку".

Однако правительство опередило заговорщиков: начавшиеся в середине декабря аресты членов Южного общества разрушили все намеченные планы.

Первый донос на членов Южного общества относится к маю 1825 г. Автором его, как известно, был унтер-офицер 3-го Украинского уланского полка Шервуд. Среди имён, названных Шервудом (Пестель, М. Орлов, Юшневский, Свистунов и др.) мы ещё не встречаем имени Волконского. Не названо оно и в более позднем августовском - доносе начальника Южных военных поселений И.О. Витта, ещё в 1819 г. получившего особое поручение царя сообщать сведения о "настроениях и толках" на юге: в Киеве, Одессе, Подольской, Волынской и других губерниях. Ведя вполне профессиональный тайный сыск, Витт создал целую сеть засекреченных агентов. Один из них - отставной коллежский советник Бошняк - человек, довольно близко стоявший к либеральным кругам офицеров и помещиков Киева, особенно преуспел в своей провокаторской деятельности. Сумев обманом завоевать доверие южан ("человека умного и ловкого и принявшего вид передового лица по политическим мнениям" увидит в нём Волконский), он оказался в центре Южного общества, где и сумел собрать обширную информацию о его планах.

Получив 3 августа от Бошняка подробный отчёт, Витт отправил своё донесение начальнику Главного штаба Дибичу, находившемуся в Таганроге. Может показаться странным, что в представленных Дибичу материалах отсутствовали сведения о Волконском как члене тайного общества, хотя нет сомнений, что Бошняку было также известно и о нём. Ведь в записке Бошняка о его связях с "некоторыми из заговорщиков... в исполнение настоятельных требований генерал-лейтенанта гр. Витта", представленной 25 марта 1826 г. в Следственный комитет, мы читаем о том, что Лихарев, с которым он особенно был близок, говорил ему, что "дивизионный генерал кн. Волконский служил для сообщения с вентой Кавказской". Однако в доносе Витта Дибичу об этом не упомянуто. По всей видимости, прав И. Троцкий, высказавший предположение, что Витт не все сведения и имена сообщил Дибичу. "Сопоставляя имена декабристов, упоминаемых Дибичем, - пишет И. Троцкий, - с запиской Бошняка, можно думать, что Витт не хотел раскрывать все свои карты и не назвал всех известных ему лиц: так, в записке Бошняка не упомянуты Канчиялов, Ентальцев, Муравьёв-Апостол, Волконский, Поджио".

Следующий донос, полученный Дибичем, датирован 25 ноября 1825 г. Автор его - член Южного общества, человек достаточно близкий к Пестелю, капитан Вятского полка Майборода. Но и в этом доносе имя Волконского отсутствует. Оно появится позднее, лишь в списке, представленном Майбородой уже после того, как были произведены первые аресты. А пока Дибич, находившийся в Таганроге, отправляет в Тульчин генерала Чернышёва, чтобы уточнить все сведения, сообщённые Майбородой, и принять соответствующие меры. Путь в Тульчин проходил через Умань, где по долгу службы его встретил и проводил далее Волконский. 11 декабря Чернышёв прибывает в Тульчин.

В тот же день Юшневский получает от неизвестного лица записку с предупреждением о предательстве Майбороды (в записке он назван Чернобородовым) и о том, что "Чернышёв привёз от начальника Главного штаба барона Дибича к главнокомандующему 2-й армиею список о именах 80 членов сего общества, потому и должно ожидать дальнейших арестований".

Предупредить Пестеля он не успевает. Волконский тоже узнаёт об этом несколькими днями позже. А пока, ничего не подозревая, он пишет письмо Пестелю, в котором сообщает о своих намерениях расширить ряды членов Каменской управы в связи с подготовкой к намеченному выступлению. На следствии он попытается придать этому письму иной смысл, объяснив его желанием избежать упрёков Пестеля в пассивности. Письмо он отправил с капитаном Фохтом в Линцы, где располагалась штаб-квартира Вятского полка. Фохт застал Пестеля взволнованным неожиданным вызовом в Главную квартиру в Тульчин. Едва ознакомившись с письмом Волконского, Пестель сжигает его.

Три дня спустя после проезда Чернышёва через Умань отправился в Тульчин и Волконский, чтобы передать главнокомандующему присяжные листы шести полков своей дивизии. По сути, на станции Крапивная, он столкнулся с находившимся под конвоем денщиком Пестеля, от которого узнал о срочном отъезде Пестеля в Тульчин. Это известие насторожило Волконского, и он по дороге уничтожает новое, предназначавшееся Пестелю письмо.

Когда 14 декабря рано утром он прибыл в Тульчин, Пестель был уже арестован. Здесь от Юшневского он узнаёт о предательстве Майбороды. Не оставалось никаких сомнений в том, что аресты будут продолжаться. Необходимо было уладить некоторые личные дела, уничтожить компрометирующие бумаги и прежде всего увидеться с Пестелем, чтобы получить последние его распоряжения. Заручившись разрешением графа Витгенштейна отвезти жену для родов к её родителям в имение Болтышку, Волконский, прежде чем покинуть Тульчин, нашёл возможность повидать Пестеля, который содержался на квартире дежурного генерала Байкова.

Волконский так описывал на следствии состоявшийся между ними разговор: "Я сперва ему сказал: "ne perdez pas courage", а он мне отвечал: "ne craignez pas, vous autes, ne faiblissez pas, et surtout dites qu'on brule la "Русская правда" ("Не теряйте мужества"... "не бойтесь и вы, не падайте духом и, самое главное, скажите, чтобы сожгли "Русскую правду" (фр.). Это же предупреждение Пестеля о "Русской правде" мы находим и в "Записках" Волконского: "Одно только чтоб сделали, это "Русскую правду" чтоб уничтожили, одна она может нас погубить".

В тот же день Волконский покинул Тульчин. Возвращение его в Умань описывает М.Н. Волконская в своих "Записках": "Он вернулся среди ночи; он меня будит, зовёт: "Вставай скорей", я встаю, дрожа от страха... Он стал растапливать камин и сжигать какие-то бумаги. Я ему помогла, как умела, спрашивая, в чём дело? "Пестель арестован". - "За что?" - Нет ответа". Уничтожив все бумаги, имевшие отношение к делам общества, а заодно, вероятно, и личную переписку (от этого периода остались лишь единичные письма), Волконский выехал с женой в Болтышку.

Различной была реакция членов Каменской управы на начавшиеся аресты. Особую активность проявил А.В. Поджио, вдохновившийся идеей объединить имевшиеся в распоряжении всех управ общества силы, освободить Пестеля и начать восстание. Его поддержал Ентальцев. Остальные - В. Лихарев, И. Поджио и В. Давыдов - не разделяли энтузиазма А. Поджио.Тем не менее решили (на этом настоял А. Поджио) послать письмо Волконскому, дабы узнать, как тот относится к идее выступления.

Ентальцев, посланный курьером в Болтышку, вернулся 26 декабря и сообщил, что Волконский сказал ему, "что он с одним Фохтом может сделать и что он ничего не станет делать".

Что же заставило С. Волконского в столь критический момент, когда решалась судьба общества, отказаться от попытки выступления? Сам декабрист ответил на этот вопрос на следствии достаточно чётко: "...я именно ему (Ентальцеву. - Авт.) сказал, что я не согласен на предложенное мне действие; и сказал ему, что ни собственного желания, ни способов на то не имею".

Располагаем мы также показаниями Лихарева, который писал в Следственный комитет: "После я слыхал в доме полковника Ентальцева (Лихарев ошибочно называет подполковника Ентальцева полковником. - Авт.), что князь Волконский действительно отказался участвовать в возмущении 19 дивизии, говоря, что у него нет ни "единого человека, к сему делу приготовленного", и далее мы читаем: "Поджио же утверждал, что он достоверно знает, что в Азовском полку есть люди, совершенно к[нязю] Волконскому преданные, и что достаточно бы было ему в полном мундире показаться солдатам, чтобы вести, куда пожелает". О каких же людях, "совершенно преданных" Волконскому, говорил Поджио? Следствием был обнаружен только один офицер 19-й пехотной дивизии, бывший членом Южного общества, - штабс-капитан Азовского пехотного полка И.Ф. Фохт. У нас нет никаких сведений о существовании других членов общества среди офицеров дивизии.

Сам Волконский писал в Комитет: "Ему (А. Поджио. - Авт.) очень известно, что в 1824 году я не имел другого соучастника, как его, а в 1825 году заменил его Фохт, вот вся опора моя в дивизии в пользу общества". В данном случае не одно только характерное для Волконского-подследственного стремление не выдать лишнего члена общества руководит им. Среди подчинённых ему офицеров Азовского и Днепровского полков, входивших в его бригаду, у Волконского, кроме Фохта, видимо, действительно не было ни одного единомышленника, который мог бы служить связующим звеном между ним и солдатами. Во всяком случае, следствие их не выявило.

Тем временем в Тульчине события развивались следующим образом. Устно допрошенному Майбороде было велено ответить на вопросы письменно. 22 декабря "труд" Майбороды был окончен, и в руки Чернышёва попали сведения о деятельности Южного общества, подкреплённые списком 46 членов общества. В этом списке на втором месте стоит имя С.Г. Волконского.

В своих пространных показаниях Майборода неоднократно возвращается к деятельности С. Волконского, которого называет одним из "старейших" членов Южного общества. Так, он вспоминает о том, что, когда Поджио начал отходить от общества, именно Волконский настоял на том, чтобы Поджио познакомился с Пестелем, надеясь, что Пестель своим энтузиазмом сумеет зажечь его. "Пестель весьма удачно исполнил поручение князя Волконского, ибо Поджио выехал от него таким ревностнейшим его последователем", - сообщал Майборода. Рассказал он и о поручении Пестеля Волконскому встретиться с приехавшим для переговоров в Бердичев польским генералом, так как сам Пестель не имел возможности оставить полк.

Пока протокол допроса Майбороды добирался от Тульчина до Петербурга, в учреждённом в столице Комитете "для изыскания соучастников возникшего злоумышленного общества" 23 декабря впервые было названо имя С. Волконского. В этот день допрашивался один из первых представших перед Комитетом декабристов - Сергей Трубецкой. Он сообщил Комитету, что вскоре после Московского совещания 1821 г. он узнал, "что Пестель своего отделения не закрыл, напротив, распространяет своё общество. Давал поручения генерал-майору князю Сергею Григорьевичу Волконскому". Тогда же Трубецкой рассказал, что, будучи в Киеве, встречался с Волконским, который сообщил ему, что "есть или должно быть, по его предположению, какое-то общество в Грузинском корпусе, что он об этом узнал на Кавказе, но он неудовлетворительно о том говорил и, кажется, располагал на одних догадках". Пометка "NB. О Волконском внесено в особый список", сделанная рукой Чернышёва на полях протокола против строк "какое-то общество в Грузинском корпусе", свидетельствует о том, что это сообщение Трубецкого особенно заинтересовало Комитет. Упоминает Трубецкой также и о знакомстве Волконского с членом Польского патриотического общества Мошинским. В заключение своих показаний, перечисляя всех членов тайных обществ, он называет С. Волконского членом общества Пестеля. В этот же день, вероятно после ознакомления с протоколом допроса Трубецкого, Николай I писал Константину: Мне особенно важно иметь Пестеля и Сергея Волконского".

15

*  *  *

30 декабря военный министр А.И. Татищев сообщал П.Х. Витгенштейну: "По воле государя императора имею честь препроводить к вашему сиятельству список чиновников, служащих в вверенной армии, принимавших участие в цели зловредного тайного общества, покорнейше прося учинить зависящее от вас распоряжение об арестовании их со всеми бумагами так, чтобы они не могли оных истребить, и отправить за благонадёжным присмотром в Санкт-Петербург прямо к государю императору, присовокупить показания, если с кого из них взяты были по производимому следствию генерал-адъютантами Чернышёвым и Киселёвым". В приложенном к письму списке членов Южного общества, состоящем из 19 человек, первым значился С.Г. Волконский.

6 января Витгенштейн докладывал Дибичу о том, что начальнику 19-й пехотной дивизии Корнилову уже приказано "лично самому опечатать бумаги у командира 1-й бригады генера-майора князя Волконского" и отправить его с опечатанными бумагами в Петербург, прямо к Дибичу.

В эти дни, понимая, что вопрос его ареста - это вопрос нескольких дней, а возможно и часов, Волконский совершает свою последнюю, прощальную поездку в Болтышку к жене и новорождённому сыну. 7 января по возвращении в Умань его арестовывают и на следующий день под надзором фельдъегеря отправляют в Петербург.

Поздно вечером 14 января повозка с арестованным остановилась у Зимнего дворца, и он был введён в приёмный зал, где велись допросы прибывающих один за другим декабристов. К этому времени Следственному комитету было уже немало известно о Волконском. Н. Муравьёв рассказал о приездах Волконского в Петербург, Майборода донёс о его переговорах с поляками, кое-что сообщил и сам Пестель. Поэтому в "вопросных пунктах", предложенных Волконскому, был использован значительный материал как о Южном обществе, так и о его личной деятельности, полученный из показаний допрошенных ранее декабристов.

В ту же ночь Волконский был доставлен в Петропавловскую крепость с сопроводительной запиской, написанной собственноручно Николаем I коменданту крепости генерал-адъютанту А.Л. Сукину: "Присылаемого кн. Сергея Волконского посадить или в Алексеевский равелин или где удобно; но так, чтобы о привозе его не было известно".

Час спустя Сукин докладывал Николаю I, а также Татищеву о Волконском "на случай требования сего арестанта в Комитет": "Мною принят и посажен в Алексеевском равелине под именем арестанта номера четвёртого в арестантский покой № 4, где и смотрителю равелина имя его не объявлено". Так появился в крепости таинственный "арестант № 4", как в дальнейшем будет именоваться Волконский в следственных материалах. Подобная таинственность могла быть продиктована опасениями, как бы не проникло за стены Петропавловской крепости, а главное, не докатилось бы до армии, что заслуженный генерал, принадлежащий к одной из влиятельнейших фамилий России, - на стороне бунтовщиков. К тому же нельзя было забывать, что его мать - ближайший друг вдовствующей императрицы Марии Фёдоровны, а зять - П.М. Волконский - доверенное лицо царя.

25 января Волконскому вручается для письменного ответа 21 вопрос. По содержанию их можно распределить на три группы: первая - о целях и намерениях тайного общества (здесь особо следует выделить вопрос о знакомстве с "Русской правдой"); вторая касается практической деятельности членов общества; в третью входят вопросы, относящиеся к деятельности самого Волконского. 30 января ответы готовы и переданы в Комитет. По характеру они довольно сдержанные, когда дело касается других членов, и достаточно пространные, когда речь идёт лично о нём. Так, декабрист безоговорочно называет себя участником совещания южан, принявших идею республики и цареубийства, тем самым признавая наиболее серьёзное с точки зрения Комитета обвинение в согласии на цареубийство.

Лично себя он не щадил, признавался во всём, в чём считал себя виновным перед данной им присягой. Нельзя не согласиться с Ю.М. Лотманом, который пишет, что "в этих условиях резко выступали другие, прежде отодвигавшиеся, но прекрасно известные всем декабристам нормы и стереотипы поведения: долг офицера перед старшими по званию и чину, обязанности присяги, честь дворянина". В тех же случаях, когда он вынужден был давать показания о товарищах, он старался убедить следствие, что полностью разделяет вину с ними, не пытаясь выгородить себя.

Но тот же нравственный кодекс приказывал Волконскому спасать невинных. Так, он настоятельно убеждает Комитет, что хотя и обещал Пестелю в своём последнем письме, о котором следствию стало известно, принять своего адъютанта Житкова в общество, ничего для этого не предпринял. Когда же на следствии в показаниях Лихарева и Давыдова прозвучит фраза, якобы сказанная по-дружески Киселёвым Волконскому: "Напрасно ты запутался в худое дело, советую тебе вынуть булавку из игры", - Волконский будет её категорически отрицать, не желая бросить тень на имя Киселёва. То, что подобное предупреждение имело место на самом деле, он признает только много лет спустя в "Записках".

Характерно в этом смысле его поведение относительно Пестеля. Следственному комитету о руководителе южан уже многое известно. Это ясно и Волконскому. Но на протяжении всего следствия он упорно настаивает на своей полной неосведомлённости касательно "Русской правды". И даже когда в середине февраля ему откроют, что комитету известно о просьбе Пестеля при последней встрече с ним на квартире Байкова уничтожить "Русскую правду", он, вынужденный признать сам этот факт, по-прежнему откажется от знакомства с содержанием документа: "...не имею сведение ни о смысле сочинения Русской правды, ни кто сочинитель оной". Это упорство можно объяснить тем, что Волконский опасался, как бы его признание не осложнило ещё более положение Пестеля.

Первые допросы, которым был подвергнут Волконский, вызвали явное недовольство членов Комитета. Его поведение раздражало и императора. 27 января на Докладной записке Следственного комитета появилась высочайшая резолюция: "Требовать, чтоб непременно всё ныне же показал, иначе будет закован". В конце января генерал Раевский после аудиенции у царя писал своей дочери Е.Н. Орловой: "Волконскому будет весьма худо, он делает глупости, запирается, когда всё известно... Он срамится. Государь сказал мне: "в первый раз, как я буду ими доволен (т. е. Давыдовым и Волконским. - Авт.), в награждение им позволю тебя видеть".

От чувства раздражения не мог отделаться Николай и много лет спустя, работая над своими "Записками". Вспоминая следствие по делу декабристов, он писал о С.Г. Волконском: "Не отвечая ни на что, стоя как одурелый, он собой представлял самый отвратительный образец неблагодарного злодея и глупейшего человека".

Между тем современники засвидетельствовали о сдержанности и достоинстве, с каким вёл себя на допросах Волконский. Так, П.В. Долгоруков в некрологе, посвящённом его памяти, со слов других декабристов писал: "На допросах Волконский вёл себя с большим достоинством. Дибич, по своему пылкому характеру прозванный "самовар-пашой", на одном допросе имел неприличие назвать его изменником; князь ему отвечал: "Я никогда не был изменником моему отечеству, которому желал добра, которому служил не из-за денег, не из-за чинов, а по долгу гражданина". Этот долг гражданина помог Волконскому противостоять не только угрозам со стороны членов Следственного комитета и самого царя, но и психологическому давлению, которое оказывала на него многочисленная родня. В отличие от многих других заключённых Волконскому было разрешено переписываться с родными. Это разрешение, данное самим царём, было одним из способов морального воздействия на подследственного.

Категорично звучит письмо свёкра, полученное Волконским 27 января, в день, когда он занят составлением ответов на новые вопросы: "Ты называешь меня отцом - то повинуйся отцу! Благородным, полным признанием ты окажешь чувство вины своей, им одним уменьшишь оную! Не срамись! Жены своей ты знаешь ум, чувства и привязанность к тебе: несчастного - она разделит участь, посрамлённого... она умрёт. Не будь её убийца!" Вслед за ним - умоляющее письмо матери: "Милый мой Серёжа... откровенно признайся во всём государю и твоим чистым раскаянием перед ним возврати мне, твоей несчастной матери, в тебе сына утешительного". Полным раскаянием восстановить пошатнувшуюся честь семьи требует и письмо его брата Н.Г. Репнина. Взывая к памяти деда, фельдмаршала Н.В. Репнина, напоминая о лучших традициях семьи, Н.Г. Репнин пишет: "Уверен я, что обо всём, собственно до тебя касающемся, ты уже решительно отвечал и открыл всю жизнь свою не скрывая, но боюсь, чтобы не завлёкся ты понятием о дружбе и чести в ложную стезю... ты должен позабыть все связи дружбы и помнить, что ты обязан верностью к государю".

В хоре голосов родных и близких, согласно требовавших покаяния и признания, не было только голоса жены. В течение двух месяцев тяжко болевшая после родов, она была окружена родными заговором молчания, даже не подозревая об участи мужа. Только 3 марта она узнала об аресте Сергея Григорьевича. И вот первое её письмо к нему: "Какова бы ни была твоя судьба, я её разделю с тобой, я последую за тобой в Сибирь, на край света, если это понадобится, - не сомневайся в этом ни минуты, мой любимый Серж. Я разделю с тобой и тюрьму, если по приговору ты останешься в ней".

Проявив максимум энергии и настойчивости, преодолев сопротивление родных, забыв о собственном нездоровье, Мария Николаевна в конце марта устремляется в Петербург. А в Петербурге близкие ей люди - старший брат и поспешившая за ней мать - принимают решительные меры, чтобы не дать возможности молодой женщине встретиться с мужем. И тем не менее Мария Николаевна добивается свидания. Оно состоялось 22 апреля в доме коменданта крепости в его присутствии. "Это свидание при посторонних было очень тягостно, - вспоминает Мария Николаевна. - Мы старались обнадёжить друг друга, но делали это без убеждения. Я не смела его расспрашивать: все взоры были обращены на нас; мы обменялись платками. Вернувшись домой, я поспешила узнать, что он мне передал, но нашла лишь несколько слов утешения, написанных на одном углу платка и которые едва можно было разобрать".

Дорогой ценой заплатил Волконский за счастье увидеть жену: по требованию Александра Раевского с него было взято слово скрыть от неё всю тяжесть ожидаемого наказания и уговорить немедленно покинуть Петербург. Слово было сдержано. 23 апреля, на следующий день после свидания, ничего не подозревавшая Мария Николаевна напишет мужу: "Я уезжаю завтра - раз ты этого желаешь".

И вновь - полная неизвестность, разделит ли жена его будущую судьбу.

Работа Следственной комиссии (так стал называться с мая 1826 г. Следственный комитет) заканчивалась. Приступил к составлению заключения по делам декабристов её делопроизводитель. Эта роль волею судьбы выпала на долю А.Д. Боровкова, бывшего участника Вольного общества любителей российской словесности, близко примыкавшего к обществу "Зелёная лампа", доброго знакомого декабристов. Составляемое им заключение должно было дать Верховному уголовному суду и царю основания для установления "силы вины" обвиняемых при вынесении приговора.

Где только представлялась возможность, Боровков пытался подчеркнуть те моменты, которые, с его точки зрения, могли бы стать смягчающими обстоятельствами. Так, в деле Волконского он отметил, что хотя он был руководителем Каменской управы, "но в общество никого не принял и по делам Комитета не видно, чтобы он действовал на привлечение в оное или на приготовление к цели его кого-либо из членов подчинённых". Однако обойти то, что было решающим в определении вины каждого декабриста, - отношение к цареубийству, Боровков не смог. Он признаёт факт присутствия Волконского "на совещании, бывшем в конце 1823 г. в Каменке у Давыдова, где как введение в государстве республиканского правления, так и покушение на жизнь всех особ императорской фамилии принято было единогласно и с равною готовностию к исполнению".

В основу работы Верховного уголовного суда кроме заключения Боровкова должно было лечь и Донесение Следственной комиссии, где об участии Волконского в принятии решения о цареубийстве сказано более определённо: когда на контрактовых совещаниях 1823 г. был поставлен вопрос: "при введении наших новых законов как быть с императорскою фамилиею? Истребить её, - сказал Пестель, с ним согласились Юшневский, Давыдов, Волконский".

Верховный уголовный суд, манифест об учреждении которого был подписан императором 1 июня 1826 г., нужен был только для соблюдения видимости законности. Судьба декабристов уже заранее была решена царём.

Во "Всеподданнейшем докладе", представленном 8 июля царю, о Волконском значилось: "Участвовал согласием в умысле на цареубийство и истребление всей императорской фамилии, имел умысел на заточение императорской фамилии, участвовал в управлении Южным обществом и старался о соединении оного с Северным, действовал в умысле на отторжение областей от империи и употреблял поддельную печать полевого аудиториата".

С.Г. Волконский оказался в числе "преступников", осуждённых по I разряду, о которых в "Докладе" было определено: "Всем преступникам, к первому разряду принадлежащим, положить смертную казнь отсечением головы".

По указу императора Верховному уголовному суду от 10 июля 1826 г. меры наказания по некоторым разрядам были изменены. Смертный приговор остался в силе только по отношению к пяти лицам: Пестелю, Рылееву, Бестужеву-Рюмину, Сергею Муравьёву и Каховскому. Для осуждённых по I разряду смертная казнь заменялась вечной каторгой. Особые изменения касались входивших в этот разряд М.И. Муравьёва-Апостола, А.А. Бестужева, Н.М. Муравьёва, И.Д. Якушкина, С.Г. Волконского. Их смертная казнь заменялась 20-летней каторгой и последующим поселением. 22 августа высочайшим указом повелено было "оставить" Волконского "в работе 15 лет, а потом обратить на поселение в Сибири".

В фонде 109 ГАРФ сохранились ценнейшие документы и материалы, отразившие различные события в жизни декабристов. По ним можно проследить и основные вехи жизненного пути Волконского после приговора. Впервые материалы архива были частично использованы в послесловии сына декабриста к "Запискам" отца. В настоящей статье приведены некоторые новые материалы архива, дополнены известные ранее лишь в извлечениях, либо в кратком изложении.

"Секретная переписка III Отделения собственной его императорского величества канцелярии по поводу Волконских" содержит всё: от внешних примет декабриста до мельчайших житейских подробностей. "Сергей Волконский 38 лет, 2 аршина, 8 1/4 вершков (около 181 см. - Авт.), лицом чист, глаза - серые, лицо и нос продолговатые, волосы на голове и бровях тёмно-русые, на бороде светлые, имеет усы, корпусу среднего, на правой ноге на берце имеет рану от пули, зубы носит накладные при одном натуральном переднем верхнем зубе".

Документы, содержащиеся в этом разделе архива, позволяют проследить хронику передвижения декабриста из Петербурга в Сибирь. Так, из отношения начальника Главного штаба его императорского величества барона Дибича военному министру от 17 июля 1826 г. мы узнаём порядок высылки: "...из числа приговорённых в каторжную работу 8-ми человек и именно: Сергея Трубецкого, Евгения Оболенского, Артамона Муравьёва, Василия Давыдова, Якубовича, Сергея Волконского, Борисова 1-го и Борисова 2-го отправить немедленно закованными в двух партиях, имея при каждом преступнике одного жандарма и при каждых четырёх одного фельдъегеря, в Иркутск, к гражданскому губернатору Цейдлеру, коему и сообщить высочайшую волю, дабы сии преступники были употребляемы как следует в работу и поступлено было с ними во всех отношениях по установленному для каторжников положению, чтобы он назначил для неослабного и строгого за ними смотрения надёжного чиновника, за выбор коего он ответствует, и чтобы он о состоянии их ежемесячно доносил в собственные его величества руки через Главный штаб".

Партия, к которой принадлежал Волконский, начала свой долгий и трудный путь из столицы 23 июля. Назвать эту дату позволяет письмо к министру внутренних дел военного министра Татищева, который сообщал, что отправление "преступников" сделано будет по ночам 21-31 июля и 1 августа не через Москву, а по Ярославскому тракту. Далее было указано, сколько понадобится лошадей для перевозки приговорённых. В трм числе: "июля 21-го из Санкт-Петербурга до Иркутска - 16 лошадей, 23 июля в том же направлении то же количество лошадей". Так как в сохранившихся донесениях жандармов названы осуждённые, следующие в первой партии до Иркутска (Оболенский, Артамон Муравьёв, Якубович и Давыдов), то совершенно ясно, что Волконский был отправлен из Петербурга 23 июля второй партией. Эту же дату, точнее, ночь с 23-го на 24-е, называет и Трубецкой, отправленный в одной партии с Волконским. В последних числах августа они добрались до Иркутска. Определённые первоначально в ближайшие Николаевский и Александровский винокуренные и Усольский солеваренный (Волконский был отправлен в Николаевский) заводы, уже в октябре они были переведены в Благодатский рудник Нерчинских горных заводов.

16

*  *  *

Благодатский рудник был выбран местом пребывания декабристов не случайно. Находящийся в стороне от проезжих дорог, он отвечал главному требованию правительства - достичь максимальной изоляции декабристов. 26 декабря 1826 г. маркшейдер рудника Черниговцев доложил о прибытии на рудник "вчерашнего числа" группы ссыльных, в том числе Волконского, Трубецкого, Муравьёва, Оболенского. Особый надзор был возложен на верхнеудинского квартального Козлова, которому так же, как и начальству, было положено вести "дневниковые записи со всеми подробностями", а затем доставлять их к иркутскому генерал-губернатору.

Декабристы были определены на работы под землёй. Норма выработки руды первоначально составляла три пуда на человека. Кандалы, сковывающие движения, и теснота шахт затрудняли и без того тяжёлую работу. Нелегко было втянуться в новую жизнь; тяжкий труд, суровый климат, жизнь в бывшей казарме, наскоро переделанной под тюрьму, последовавший 30 декабря запрет писать домой, отсутствие книг - всё это вызывало состояние подавленности, отзвуки которой проскальзывают и в письмах близким. В письме к жене от 12 ноября 1826 г. декабрист так описывает своё безрадостное житьё: "Со времени моего прибытия в сие место и без изъятия подвержен работам, определённым в рудниках, провожу дни в тягостных упражнениях, а часы отдохновения проходят в тесном жилище, и всегда нахожусь под крепчайшим надзором, меры которого строже, нежели во время моего заточения в крепости, и по сему ты можешь представить себе, какие сношу нужды и в каком стеснённом во всех отношениях нахожусь положении".

Скрашивала жизнь надежда на приезд жены. Но, несмотря на желание видеть её рядом, он не скрывал в письмах тех трудностей, которые возникнут перед ней, если она решится отправится в Сибирь. Однако молодую женщину, твёрдо решившую разделить участь мужа, ничто не могло остановить. Преодолев отчаянное сопротивление родных, выдержав многомесячную борьбу, чтобы добиться права поехать вслед за мужем, Мария Николаевна 26 ноября сообщает ему: "Всё решилось сегодня утром: я еду, как только установится санный путь, и для большей верности буду ждать в Москве". 29 декабря Мария Николаевна покинула Москву. Путь был нелёгок. Дважды по приказанию Николая I пытались вернуть её с дороги: первый раз в Казани, второй - в Иркутске. Иркутский гражданский губернатор И.Б. Цейдлер делал всё возможное, чтобы отговорить Марию Николаевну от дальнейшего следования. Однако старания его оказались тщетными: подписав все условия, определённые для жён ссыльнокаторжных, она отправилась дальше и 8 февраля 1827 г. прибыла в Нерчинский завод. 11 февраля начальник Нерчинских заводов Бурнашев сообщал назначенному на специально учреждённую должность коменданта по наблюдению за государственными преступниками генерал-майору С.Р. Лепарскому: "Прибывшая сюда 8 сего месяца жена государственного преступника С. Волконского княгиня Волконская при свидании со мною лично отозвалась мне, желая делить участь мужа своего, решилась иметь жительство на Благодатском руднике". Ещё три дня - и Мария Николаевна на месте. Долгожданная встреча состоялась 12 февраля в тюрьме, в присутствии Бурнашева.

Чуть раньше Волконской сюда прибыла Е.И. Трубецкая. Приезд жён сказался благотворно на душевном настрое декабристов. Тюремный надзиратель, составляя очередной рапорт об их здоровье и поведении, отметил, что С.Г. Волконский и С.П. Трубецкой "с приездом жён сделались приметно веселы", "работают охотно и стараются быть весёлыми". Появилась возможность наладить связь с родными. Приехавшие женщины взяли на себя не только переписку со своими близкими, они регулярно писали письма и родственникам других осуждённых. Улучшилось и материальное положение: хотя и ограниченно, но всё же жёнам удавалось переправлять в тюрьму продукты, табак, книги.

Во время нахождения декабристов в Благодатске произошло событие, которое не имело прецедента в истории сибирской каторги. Поставленный для надзора за заключёнными новый надзиратель шихтмейстер Рик запретил осуждённым выходить после работы из своих каморок и перестал давать им свечи. Лишённые единственной радости общения с товарищами, декабристы решили в знак протеста отказаться от еды. В своём донесении по начальству Рик сообщал, что "хотя в оном бунте участвовали все 8 человек государственных преступников, но первые начинщики были Сергей Трубецкой и Сергей Волконский". Прибывший немедленно на рудник Бурнашев, проведя следствие и сделав соответствующее внушение "бунтовщикам", вынужден был во избежание неприятностей отменить решение Рика. Как писал в своих воспоминаниях Е.П. Оболенский: "К обеду... чуланы были отперты, и всё пошло прежним порядком". А через некоторое время Рик был уволен и заменён другим надзирателем. Так завершилась первая в истории голодовка политических заключённых в Сибири.

Пребывание в Благодатском руднике продолжалось 11 месяцев. 9 сентября 1827 г. Лепарский сообщил Бурнашеву, что на основании распоряжения Петербурга восемь государственных преступников должны быть переведены в Читинский острог.

Весть о переезде в Читу вселила надежду на лучшие перемены: там ожидала встреча с друзьями (в Чите находились Розен, М. Кюхельбекер, Ентальцев, Басаргин, М. Бестужев и др.). Кроме того, декабристы освобождались от постоянного надзора Бурнашева, человека жестокого, "истового заплечного мастера" - как называл его М. Бестужев. Существенным было и то, что климат Читы и окрестностей был значительно здоровее сырого климата рудников.

13 сентября все восемь "государственных преступников" пустились в путь. Дорогу Волконский перенёс хорошо, и в течение зимы здоровье его значительно окрепло. Встреча с товарищами укрепила и моральное состояние. "На его здоровье я не могу жаловаться, - писала Мария Николаевна свекрови, - оно довольно хорошо, несмотря на суровую погоду; что же касается его настроения, то трудно, можно сказать - почти невозможно встретить в ком-либо такую ясность духа, как у него". Иными были и работы, на которые назначались декабристы. Они носили временный характер, так как здесь не было ни заводов, ни рудников. Декабристов посылали засыпать рвы, ремонтировать дороги, чистить улицы, рыть канавы под фундаменты строящихся домов, молоть муку.

Жёны, которых в Чите было уже восемь человек, старались, как могли, наладить жизнь узников. Заключённые и сами пытались устроить свой быт и с этой целью создали артельную кассу, куда каждый из них должен был вносить сумму, которая была ему по силам. И хотя материальное положение было у всех различное, всё делалось так деликатно, что "никто, - как пишет И.Д. Якушкин, - не чувствовал при том ничего для себя неловкого". Средствами кассы распоряжался староста, избираемый на три месяца. Деньги тратились на еду, на стирку белья. Появилась и добровольная "артель мастеровых" - одни стали портными, другие сапожниками, третьи столярами. Подспорьем был и небольшой огород, который декабристы разбили во дворе острога, весьма неплохо снабжавший их овощами.

К этому периоду относится и начало увлечения С.Г. Волконского "натуралистическими" занятиями и сельскими работами. В письмах Марии Николаевны к родным частыми становятся просьбы о присылке специальной литературы, семян. Так, она просит свекровь прислать для сына "Альманах опытного садовника" Туэна с атласом и сочинение Левшина "Огородник".

"Устроив мало-помалу своё материальное довольствие, мы не забыли и умственного", - пишет об этом времени Н.И. Лорер. Благодаря заботам жён декабристов стали приходить русские и иностранные журналы. Из книг, привезённых с собой, и тех, что присылали им родные, составились хорошие библиотеки у С.Г. Волконского, С.П. Трубецкого, Н.М. Муравьёва, М.С. Лунина, которые стали общим достоянием. Вечерами шёл обмен мнениями о прочитанном. Занимались переводами. Среди читинских узников было немало получивших блестящее образование. Читались лекции по философии, русской словесности, математике, географии и другим наукам. Здесь, в Чите, было положено начало той каторжной "академии", которая в дальнейшем через декабристов понесла свои знания в разные уголки Сибири. "Каземат дал нам политическое существование за пределами политической смерти", - лаконично, но точно сказал М. Бестужев.

Очевидно, именно в Чите между декабристами стала складываться особая нравственная норма поведения, которую они свято соблюдали всю жизнь: избегать взаимных упрёков по поводу прошлого. Декабрист П.И. Фаленберг, делясь своими воспоминаниями с сыном И.Д. Якушкина Евгением, писал: "В Чите... сначала поместили нас более 60 человек в трёх крестьянских избах. Здесь начались споры, упрёки друг другу в неправдивых и вздорных показаниях на очных ставках, в комитете Следственной комиссии и пр. и пр. Чтоб прекратить раздоры, всем обществом - единогласно - принято условие ни под каким видом не упоминать о прошедшем, относительно вопросов и ответов... и название "комитет" предать забвению. Эта благая мера не только водворила мир и тишину, но и связала тесной дружбою страдальцев за одно и то же дело".

В августе 1828 г. пришло разрешение снять кандалы. Это было несказанным облегчением, хотя, как вспоминала Мария Николаевна, за три года к ним так привыкли, что первое время странным казалось их отсутствие. "Мы так привыкли к звуку цепей, что я даже с некоторым удовольствием прислушивалась к нему: он меня уведомлял о приближении Сергея при наших встречах". 1 июня 1829 г., наконец, были разрешены декабристам ежедневные свидания с жёнами, которые до той поры были лишь дважды в неделю.

В Чите Волконских настигло и первое горе: в январе 1828 г. умер их первенец Николай, которого Мария Николаевна оставила в Петербурге, а осенью 1829 г. ей сообщили о смерти отца. С чувством глубокой благодарности, как знак дружеского участия, восприняли Волконские присланную им стихотворную эпитафию на смерть их сына, написанную А.С. Пушкиным. Декабриста с Пушкиным связывало давнее знакомство. О дружеском характере отношений, возникших между ними, свидетельствует то, что Волконский спешит поделиться с А.С. Пушкиным своей радостью - предстоящим бракосочетанием с Марией Николаевной Раевской, которую тот знал ещё подростком.

Стремясь поддержать опального поэта, в том же письме от 18 октября 1824 г., адресованном в Михайловское, Волконский писал ему: "Соседство и воспоминание о великом Новгороде, о вечевом колоколе и об осаде Пскова будет для вас предметом пиитических занятий, а соотечественникам вашим труд ваш - памятником славы предков современника". Уже после смерти декабриста его сын М.С. Волконский писал Л.Н. Майкову о семейной легенде, будто бы С.Г. Волконскому было поручено Директорией подготовить приём Пушкина в члены Южного общества, но тот, не желая подвергать поэта опасности, не выполнил этого поручения.

Пребывание в Чите продолжалось три года. За это время при железоделательном Петровском заводе, неподалёку от Верхнеудинска, было окончено строительство специальной тюрьмы казарменного типа, которой суждено было стать последней тюрьмой для декабристов.

Предстояло преодолеть более 600 вёрст. Переход начался 7 августа 1830 г. Шли пешком, однако Сергею Григорьевичу, который был нездоров, разрешили ехать в телеге. Иногда, одетый в смешную женскую кацавейку, он слезал с телеги и шёл вместе с товарищами. Об этом "комическом шествии", где каждый был одет во что попало, с юмором рассказывает Н.В. Басаргин. Говоря об интересных беседах в пути, он вспоминает и Волконского, который "говорил... прекрасно, с одушевлением, особенно когда дело шло о военных действиях".

Переход был окончен в последних числах сентября. (М.Н. Волконская указывает дату 22 сентября). В новом остроге почти каждый заключённый получил хоть и крошечное, но отдельное помещение, которое с энтузиазмом принялся благоустраивать.

Здесь, в Петровском заводе, наконец было разрешено жёнам поселиться в казематах мужей. "...В нашем номерея обтянула стены шёлковой материей (мои бывшие занавески, присланные из Петербурга). У меня было пианино, шкаф с книгами, два диванчика, словом, было почти всё нарядно", - вспоминает М.Н. Волконская.

Работы, на которые были определены декабристы, так же, как и в Чите, не носили постоянного характера, менялись в зависимости от времени года. Работали, в общем, без особого напряжения, по пять часов в день. Та общая касса, которая была образована в Чите, здесь превратилась в большую артель со своим уставом, где обязанности были распределены между хозяином, закупщиком и казначеем. Женатые не пользовались ничем из артели, но делали ежегодные взносы. Волконский вносил от двух до трёх тысяч рублей в год. Из большой артели выделилась малая, которая снабжала пособием декабристов, отъезжающих на поселение. Нужно заметить, что малая артель существовала и по возвращении декабристов из ссылки, а в дальнейшем её судьба перешла в руки их детей. Известно, что с 1829 по 1837 г. М.Н. Волконская внесла в эту артель 15 519 рублей 57 копеек.

Многообразнее стал досуг декабристов. В казематную библиотеку поступало всё больше и больше книг и журналов. И тогда С.Г. Волконский и М.Ф. Митьков организовали книжную артель, членами которой стали все декабристы. Правление артели занималось выпиской и учётом поступающей литературы, ведением каталога, оно регулировало пользование книгами. На год выбирался распорядитель, который составлял списки читателей и строго следил, чтобы каждый затрачивал на чтение определённое ему время: на газеты - не более двух часов, на журнал два-три дня.

Благодаря получаемым книгам, журналам, газетам декабристы, заброшенные Верховным уголовным судом в далёкую Сибирь, тем не менее были в курсе политической и культурной жизни России. "До сих пор наши чтения удерживаются в достаточной мере на уровне образованности нашего времени, - писала Мария Николаевна З.А. Волконской 25 декабря 1831 г. - Историческая наука, доведённая до такой степени совершенства во Франции, произведения Гизо, Тьери, имеющие доступ в Россию, находятся в нашем распоряжении".

Получаемые новинки литературы позволяют Марии Николаевне в письмах высказывать суждения и о "Борисе Годунове", вызвавшем "наше общее восхищение", и о прочитанных "Повестях Белкина". Память о Пушкине была особенно жива среди декабристов. Так, И.И. Пущин в письме из Петровского завода бывшему директору Лицея Е.А. Энгельгардту от 7 февраля 1836 г. рассказывает о том, как он и его товарищи по заключению исполняли "Прощальную песнь" лицеистов на слова А.А. Дельвига, отмечая этим день лицейской годовщины.

23 декабря 1834 г. умирает мать декабриста А.Н. Волконская. По вскрытии её духовного завещания было обнаружено письмо к императору с просьбой "облегчить участь сына, принадлежащего к числу государственных преступников по происшествию 14 декабря 1825 г., и вывести его из Сибири, где он доныне находится в каторжной работе, дозволив ему жить под надзором в имении". 13 февраля 1835 г. военный министр А.И. Чернышёв уведомляет Бенкендорфа, что царь не счёл возможным полностью удовлетворить просьбу княгини Волконской, но из уважения к её памяти повелел "государственного преступника Сергея Волконского освободить ныне же от каторжной работы, обратив в Сибири на поселение".

В некоторых трудах, посвящённых декабристам, отмечается тот факт, что поселение Волконского всячески оттягивалось по велению свыше. Но это не совсем соответствует действительности. Архивные материалы из фонда III отделения рассказывают следующее. Император приказал поселить Волконского там, где нет других государственных преступников, а если такое место в Сибири найти невозможно, то перевести откуда-либо других поселенцев, а Волконского оставить там в одиночестве. Срочно начинают подбирать места - Ялуторовск, Курган, Баргузин. 28 февраля 1835 г. Бенкендорф сообщает коменданту Лепарскому: "...его величество высочайше повелеть мне изволил отнестись к вашему превосходительству, дабы вы спросили Сергея Волконского, желает ли он остаться в Петровском заводе свободным от работ или переехать в Баргузин на поселенние". 15 июня он получает донесение Лепарского от 23 апреля 1835 г. о том, что Волконский высказал желание остаться в Петровском заводе.

24 июня следует всеподданнейший доклад и высочайшее соизволение "оставить государственного преступника Волконского, согласно его желанию, в Петровском заводе, дозволив ему жить в собственном его доме, но под строгим надзором". 7 июля следующего года на имя Бенкендорфа доставлено письмо М.Н. Волконской. В нём она просит считать решение мужа остаться в Петровском заводе временным и перевести их в то место, где поселён государственный преступник доктор Вольф, в услугах которого нуждается вся их семья. И хотя в Урике, где находился доктор Вольф, уже было трое декабристов, Бенкендорфу, как видно, удалось найти доводы, позволившие получить на это монаршее согласие. Однако почти одновременно поступает донесение от генерал-губернатора Восточной Сибири С.Б. Броневского о том, что Волконский вновь подтвердил своё желание остаться в Петровском заводе. На сообщении Броневского карандашная помета, вероятно рукой Бенкендорфа: "вот опять новое?". На этот раз никто не осмелился снова обратиться к царю, и Урик так и остался местом поселения Волконского.

Несмотря на присланное из Петербурга распоряжение о переезде, он всячески его оттягивает, ссылаясь то на болезнь детей, то на невозможность перебраться через Байкал, пока тот не покроется льдом. И только 31 марта 1837 г., когда большинство его соузников, освобождённых царским указом от 14 декабря 1835 г., уже разъехалось по местам поселений, Волконский с семьёй прибывает в Урик. Возникает вопрос: в чём причина такого явного противодействия? Не вызывала ли у него любая перемена, инициатива которой исходила от властей, сознательное сопротивление? Ведь не случайно, когда через два года брат Марии Николаевны генерал Н.Н. Раевский (младший) будет ходатайствовать через Бенкендорфа о всемилостивейшем дозволении определить Волконского солдатом на Кавказ, а Бенкендорф согласится поддержать эту просьбу перед государем при условии, если сам Волконский напишет о своём желании, декабрист и на сей раз останется верен себе и не воспользуется предоставленной ему возможностью покинуть Сибирь. Не исключено и то, что он, подобно Лунину, осуждал тех, кто просился на Кавказ "замаливать грехи", и не хотел оказаться в их рядах.

17

*  *  *

Жизнь на поселении резко отличалась от жизни в Петровском заводе. Появилась, хотя и относительная, но всё же большая свобода передвижения. Как пишет М.Н. Волконская, "свобода на поселении ограничивалась для мужчин - правом гулять и охотиться в окрестностях, а дамы могли ездить в город для своих покупок". Радовало и то, что можно было встречаться с товарищами, живущими неподалёку. В Урике жили Н. Муравьёв, Вольф и Лунин, в 8 верстах в с. Усть-Куда поселились братья Поджио, в 30 верстах в с. Оёк Трубецкие и Вадковский.

Здесь, на поселении, естественным для Волконского становится общение с крестьянами. Сын декабриста пишет об этом периоде жизни отца: "С.Г. Волконский был ближе всех к рабочему люду: это была, можно сказать, его слабость; он входил в подробности занятий крестьян, их хозяйства и даже семейной жизни; они обращались к нему за советом, за медицинскими пособиями, за содействием". Некоторых современников удивляло и даже шокировало, сколь легко и органично вошёл Волконский-аристократ в крестьянскую среду. Однако ничего необычного в этом не было. Как справедливо отмечает Ю.М. Лотман, поведение декабристов в любой ситуации оставалось дворянским, определяемым полученным воспитанием, которое исключало какое бы то ни было проявление сословной спеси, скорее, наоборот, предполагало простоту в обращении с людьми иного социального слоя.

Доктор Н.А. Белоголовый, ребёнком часто бывавший в домах декабристов в Иркутске, вспоминает о Волконском: "Попав в Сибирь, он как-то резко порвал связь с своим блестящим и знатным прошедшим... С товарищами своими он хотя и был дружен, но в их кругу бывал редко, а больше водил дружбу с крестьянами; летом пропадал по целым дням на работах в поле, а зимой любимым его времяпровождением в городе было посещение базара, где он встречал много приятелей среди подгородних крестьян и любил с ними потолковать по душе о их нуждах и ходе хозяйства... Вообще в обществе он представлял оригинальное явление, хотя был очень образован, говорил по-французски как француз, сильно грассируя, был очень добр и с нами, детьми, всегда мил и ласков". Именно эту особенность поведения декабриста имеет в виду Лотман, когда пишет: Эта способность без наигранности, органически и естественно "своим" и в светском салоне, и с крестьянами на базаре, и с детьми составляет культурную специфику бытового поведения декабриста, родственную поэзии Пушкина и составляющую одно из вершинных проявлений русской культуры".

В Урике у Вролконского появились более широкие возможности для занятий земледелием. Здесь у него был уже не маленький клочок земли, как, например, в Петровском заводе, а участок в 15 десятин, положенный по закону поселенцу. Более того, в 1840 г. Волконский обратился к губернатору Восточной Сибири с просьбой дать ему на расчистку под пашню на 40 лет ещё 55 десятин пустопорожней земли. Это был совершенно беспрецедентный случай: государственный преступник просит землю! Вопрос рассматривался в Комитете министров по докладу Бенкендорфа, положительно отнесшегося к этой просьбе. Его поддержал министр государственных имуществ Киселёв. Принятое постановление гласило: отныне поселенцы из государственных преступников получали право помимо обязательного надела пользоваться расчищенными ими землями. Однако дабы это не открыло путь к излишнему материальному благополучию ссыльных, несовместимому с их положением, постановление ограничивало размер дополнительной земли 15 десятинами.

"Волконский в гроб занимается хлебопашеством", - сообщает осенью 1842 г. сосед Вадковский Пущину, с которым Волконского связывали крепкие дружеские узы. Имелась существенная причина, побуждавшая декабриста так энергично взяться за труд, - землепашество доставляло ему дополнительные средства к существованию. А забота о них становилась всё более насущной, так как обострявшиеся отношения с многочисленной роднёй весьма осложняли имущественное положение Волконских.

Ещё в мае 1826 г., находясь в Петропавловской крепости, Сергей Григорьевич собственноручно пишет духовное завещание, которое было заверено Бенкендорфом. Основные распоряжения касались той доли из его наследства, которая предоставлялась "в вечное владение" его жене и маленькому сыну. Как видно, кое-кто из родных не был безупречно честен в исполнении воли завещателя. Прямое указание на это мы встречаем в письме П.А. Муханова к И.И. Пущину от 7 января 1843 г. Сообщая об урикских новостях, в том числе и о сельских занятиях Волконского, он пишет, что тот "убедился также, что вся сиятельная родня его прибрала к рукам его наследство, но пишет буллы к ним; жаль, что не плюнет на их сиятельства".

Не столь уж многочисленными были эти "буллы". Природная деликатность и чувство благодарности за те крохи внимания и помощи, которые шли от родных, не позволяли ему открыто высказывать свои претензии. Но был момент, когда тревога за будущее детей оказалась сильнее присущей ему сдержанности. В мае 1827 г. А.Н. Волконская, тяжело заболев, составила завещание, в котором изъявила свою волю наследникам продать её дом, "состоящий во 2-й Адмиралтейской части под № 3-м" (ныне Мойка, 12, где прожил последние месяцы своей жизни А.С. Пушкин), и проценты с вырученного капитала "доставлять установленным порядком на содержание несчастного сына моего Сергея". Никаких изменений в этом вопросе не содержал и новый вариант завещания, составленный пять лет спустя.

Но в январе 1834 г. мать декабриста составляет и подписывает третье, последнее завещание, в котором существенно изменяет своё распоряжение относительно дома на Мойке - он передаётся во владение её дочери Софье Григорьевне. Всё недвижимое имущество делится между сыновьями Николаем и Никитой и дочерью Софьей. Никакого завещательного акта относительно младшего сына, кроме прощального благословения, прощения и просьбы к наследникам "не отчуждать своих сердец и иметь братское попечение" о сосланном, не следует. Отныне получит ли что-нибудь он из наследства матери, зависело целиком от доброй воли его родных.

Никто из близких не спешит уведомить Сергея Григорьевича об изменениях в завещании, да и вообще со смертью матери связь с Сибирью поддерживает одна Жозефина Тюрненже, компаньонка покойной княгини. Ей адресованы весьма горькие строки, написанные рукою Волконского (черновик): "Долгие годы вы исполняли при ней обязанности секретаря. Вы передали мне её последнее прости, её последние благословения. До последнего дня вы оставались единственной нитью, которая связывала меня с моей семьёй, благодаря тем вестям, которые вы мне о них сообщали, как полагаю, скорее по вашей доброй воле, чем по их поручению. Ведь они могли и могут сами взять в руки перо. Я хочу, чтобы это произошло, но не надеюсь". Со смертью матери проходит год, но от родных по-прежнему ни слова.

Сколь мучительны ни были мысли Волконского о будущем его семьи, он продолжал живо откликаться на всё происходящее вокруг. В Сибири, никогда не знавшей крепостного права, Волконский впервые встретился со свободным крестьянином. Когда-то именно глубокая ненависть к крепостничеству явилась едва ли не важнейшей причиной, объединившей будущих декабристов в тайное общество. Волконский был среди тех, кто в январе 1823 г. принимал "Русскую правду", которая требовала не просто уничтожения рабства в России ("рабство должно быть решительно уничтожено"), но непременного освобождения крестьян с наделом земли. Более близкое общение с крестьянами в годы ссылки утвердило его в этом. Однако когда до Сибири дошёл далёкий от радикального духа пестелевской "Русской правды" указ от 2 апреля 1842 г. "Об обязанных крестьянах", он приветствовал даже его.

Из письма С.Г. Волконского И.И. Пущину от 28 октября 1843 г. становятся ясны мотивы, побудившие его одобрить этот шаг правительства. Указ от 2 апреля Волконский рассматривал лишь как первый этап, который должен обеспечить юридическую самостоятельность крестьян, признание их прав "гражданства и человечества", "как способ перехода без потрясений из постыдного звания рабов в самостоятельные сочлены гражданского общества". Но, сомневаясь в том, что эта мера будет принята "закоснелым в феодальных предрассудках дворянством русским", он излагает в письме свои соображения, как сделать этот указ действенным. Для этого, с его точки зрения, нужно строго определить отношения между бывшим помещиком и обязанными крестьянами, которые "не должны... иметь с владельцем земли... других обязательств, как платные - деньгами ли или продуктами". Таким образом, в целом принимая указ от 2 апреля, декабрист считал необходимым дополнять его положением об установлении повинностей в форме натурального или денежного оброка, что лишило бы помещиков юридической власти над крестьянами.

Лишённый своего состояния, С.Г. Волконский не мог воспользоваться законом от 2 апреля. Тем не менее он просит А.Н. Раевского на основании закона освободить крестьян его бывшего имения, но в просьбе ему было отказано.

Весной 1842 г. по случаю бракосочетания наследника император издал "Манифест о детях, рождённых в Сибири от сосланных туда государственных преступников, вступивших в брак в дворянском состоянии до постановления о них приговора". 16 апреля 1842 г. четверо декабристов, подходящих под эту категорию, - Волконский, Трубецкой, Н. Муравьёв и Давыдов были вызваны к генерал-губернатору Руперту. Объявленная им высочайшая воля гласила, что дети их могут быть восстановлены в правах дворянства, если они, отказавшись от фамилии своих отцов, окончат казённые учебные заведения: мальчики кадетские корпуса, девочки - институты. На размышление декабристам было дано 48 часов.

Волконский, Трубецкой и Н. Муравьёв ответили решительным отказом. Давыдов дал согласие. Письменный отказ Волконского Руперт получил 18 апреля: "Частые и сильные головные болезни сына моего совершенно расстроили его здоровье. В положении сем не только предназначение к военной службе, но и само путешествие его из Сибири в Россию будет для него несомненно пагубным. Дочь моя ещё ребёнок, и что сможет ей заменить заботливое попечение матери? Существование жены моей так совершенно слитно с благополучием и жизнью её детей, что одна лишь мысль о возможности разлуки уже сделалась для неё мучением. Должны ли дети вступить в свет с горькой уверенностью, что отец их купил им житейские выгоды новыми страданиями и самой жизнью их матери?" Волконский просил "не лишать детей имени, переданного им святостью брака родителей, имени, которое изгладить в их памяти можно только с уничтожением сыновней в них любви".

Проблема воспитания и образования сына глубоко волновала декабриста. На первых порах в домашнем обучении Миши роль педагогов с успехом исполняли товарищи по изгнанию. Так, М.С. Лунин, составивший для мальчика "План начальных занятий", обучал его английскому языку, П. Муханов - математике, А. Поджио - истории, географии, русскому языку. Но с годами домашнее образование становилось недостаточным, и 15 августа 1844 г. М.Н. Волконская, ссылаясь на своё болезненное состояние, требующее постоянного лечения, обращается с просьбой к А.Ф. Орлову исходатайствовать ей разрешение переехать с семьёй в Иркутск. На эту просьбу высочайшего соизволения не последовало. И только тогда, когда было дано разрешение Е.И. Трубецкой проживать с детьми в Иркутске, решилась и участь Волконских. Марии Николаевне с детьми дозволялось жить в Иркутске, а Волконскому приезжать к ним. Когда же Волконский окончательно переехал в Иркутск, установить трудно. М.Н. Волконская пишет, что первоначально он мог навещать семью два раза в неделю, а "несколько месяцев спустя и совсем туда переехать".

Теперь начались новые хлопоты по поводу определения сына в Иркутскую гимназию, для чего опять-таки требовалось высочайшее согласие. Архив III отделения с. е. и. в. канцелярии хранит ни одно письмо Марии Николаевны по этому поводу. Её просьбу поддерживает генерал-губернатор Восточной Сибири В.Я. Руперт, который подчёркивает при этом, что "публичное воспитание есть лучшее средство дать юному уму направление, согласное с видами правительства". Аттестат и заслуженная Михаилом золотая медаль тоже дались не без труда.

Если в определении жизненного пути сына Сергей Григорьевич и Мария Николаевна единодушны, то судьбу дочери Мария Николаевна устраивает вопреки воле отца, и даже более - при активном его противодействии и молчаливом порицании её действий его друзьями. Желая обеспечить дочери положение в обществе, в надежде вызволить её из Сибири Мария Николаевна выдаёт Елену (Нелли) замуж за чиновника канцелярии иркутского генерал-губернатора Дмитрия Молчанова, человека весьма сомнительной репутации. Через два года ей пришлось пожалеть о том, что она настояла на этом браке. Молчанов был обвинён во взяточничестве, отдан под суд, вскоре заболел и, сойдя с ума, умер.

Дальнейшая судьба сына складывалась благополучно. Устройство на службу было облегчено благодаря приходу в 1847 г. на пост генерал-губернатора Восточной Сибири Н.Н. Муравьёва - человека "больших достоинств и прогрессивных взглядов, - как характеризовал его М.А. Фонвизин, - не безразличного к распространению просвещения в обширных управляемых им областях". Когда к Муравьёву обратился А.Ф. Орлов с просьбой принять на службу племянника своей свояченицы Е.Н. Орловой (старшей сестры Марии Николаевны) Михаила Волконского, тот с готовностью ответил: "Я исполню с тем большим удовольствием, что Волконский вполне заслуживает особенного внимания как по поведению и прилежанию своему, так и по тому похвальному нравственному направлению, которое он получил в родительском доме".

Н.Н. Муравьёв многое изменил к лучшему в положении декабристов, избавив их от ряда ограничений и запрещений. Он и его жена открыли для семей декабристов двери своего дома, тем самым определив своё отношение к ним, как к "равноправным членам местного общества".

Вскоре и дома самих декабристов - Волконского и Трубецкого - усилиями их жён превратились в своеобразные центры духовной жизни Иркутска. Здесь собиралось всё просвещённое общество губернского города, часто бывали декабристы - "иркутяне". Посещали дом и многие приезжавшие по делам из Петербурга и Москвы или просто совершавшие поездку по Сибири. Некоторые из них впоследствии испытывали "глубокую внутреннюю потребность" написать "о людях, память о которых не давала покоя и требовала рассказать потомкам всё, что сохранилось в ней". Благодаря этому мы узнаём немало интересных, хотя чаще всего сугубо бытовых подробностей и о жизни дома Волконских.

Гостями в этом доме бывали И.А. Гончаров, возвращавшийся через Иркутск после плавания на фрегате "Паллада", морской офицер А.М. Линден, прибывший в Восточную Сибирь в составе эскадры адмирала Путятина для укрепления границ Дальнего Востока в период Крымской войны, шведский художник К.-П. Мазер, оставивший вместо воспоминаний галерею портретов декабристов и среди них удивительно психологически тонкие портреты Сергея Григорьевича и Марии Николаевны Волконских.

Посетил Иркутск и владелец одного из петербургских "дагерротипных заведений" А. Давиньон. Он сделал целую серию дагерротипов, сохранив для потомков фотографические изображения многих декабристов и членов их семей, в том числе и Волконских. Правда, до властей дошли сведения об этом, и по возвращении в столицу Давиньон некоторое время находился под арестом, а часть дагерротипов была конфискована. В Сибирь же последовало строжайшее указание - запретить государственным преступникам снимать с себя портреты.

В доме Волконских всегда было много народу, устраивались балы, маскарады, домашние спектакли. Так, например, доктор Н. Белоголовый рассказывает о своём участии в репетициях детского спектакля по пьесе Д.И. Фонвизина "Недоросль", которые произвели на детей, никогда не видевших театра, неизгладимое впечатление.

Впрочем, светская жизнь, к которой тяготела Мария Николаевна, была чужда Волконскому; отдыхал он душою лишь в обществе друзей-декабристов. Он дорожил отношениями с ними, спаянными долгим соузничеством, общими идеалами и надеждами. В 1854-1855 гг. чаще всего он видится с лечащимися в Иркутске И.Д. Якушкиным и Е.П. Оболенским. Можно не сомневаться, что так же, как и в довольно регулярной переписке с И.И. Пущиным, он обсуждает с ними волнующие их всех вопросы политического быта России. "Перо и чувства - всё о России" - эти слова Волконского подтверждают мысль, что и на этом этапе жизни его по-прежнему отличает неизменность гражданских позиций, а отсюда и вечная потребность в действиях.

Н.Я. Эйдельман говорит о разных вариантах "жизни в обороне" многих из декабристов, уходивших на поселение. Для Волконского подобная позиция была неприемлема. Не случайно, когда его старый товарищ по Кавалергардскому полку, тайному обществу и ссылке М.С. Лунин начинает свои "действия наступательные" и создаёт ряд антиправительственных сочинений, именно Волконский становится одним из помощников в их распространении. У себя лично Волконский хранит несколько лунинских автографов, что было далеко небезопасно, и в их числе одну из редакций "Писем из Сибири", которую Н.Я. Эйдельман называет "самым полным и авторитетным текстом "Писем из Сибири", завершающим определённый период лунинских работ над этим сочинением". Сохранилась также переписанная рукою Волконского другая работа Лунина - "Взгляд на русское тайное общество с 1816 до 1826 года".

Когда же в 1841 г. за все эти крамольные сочинения Лунина арестовали вторично и он был сослан в Акатуй, именно Волконские становятся его душеприказчиками. В сохранившихся 12 письмах акатуйского узника Волконским - слова благодарности за неизменное участие в его судьбе, за хлопоты по сохранению его имущества, за помощь семье его верного слуги Василича. "Ваши заботы о Василиче и его семье свидетельствуют одновременно и о вашем добрейшем сердце, и о постоянной ко мне дружбе. Кто пожелал бы взять на себя подобные тяготы?" С тем же присущим ему чувством долга и товарищества занимается Волконский устройством дел ушедших из жизни друзей-декабристов П. Муханова, братьев Борисовых.

Товарищи по ссылке высоко ценили преданность и душевную теплоту Волконского. "Предобрый и способный к великодушным порывам человек", - писал о нём И.Д. Якушкин.

Жизнь в Сибири - это не только борьба за существование. Волконский - гражданин в любой ситуации, человек действия, это выражалось и в его живом отклике на всё значительное, происходящее в России. Поэтому естественно, что всё личное отходит на второй план перед событием, которое на долгое время становится едва ли не главным в жизни декабриста. Речь идёт о Крымской войне, начавшейся, когда Волконскому исполнилось 66 лет. Старый солдат, участник 58 сражений, он всей душой стремился туда, где решалась судьба родины. "...я хоть сейчас готов к Севастополю, лишь бы взяли", - пишет он Пущину.

Однако настоятельные просьбы жены и отказ Н.Н. Муравьёва ходатайствовать перед правительством о том, чтобы декабристу разрешили солдатом принять участие в обороне Севастополя, вынудили Волконского отказаться от намерения отправиться на войну, и ему оставалось только следить за ходом военных действий по газетным сообщениям. Крымская война на долгий период становится главной темой его переписки с Пущиным.

Несмотря на безрадостные вести с европейского театра военных действий, декабрист не терял веры в победу русских войск. "Настала России година тяжёлая, - читаем мы в письме его к Пущину от 4 декабря 1854 г., - до сих пор события неутешительные, надо сожалеть о многих прорухах, надо стараться исправить их, - но отчаиваться в возможности успешного исхода их - по-моему, непростительное преступление".

Весной 1854 г. собралась посетить брата в ссылке княгиня С.Г. Волконская. Вопрос о поездке решал сам царь. Николай разрешил Софье Григорьевне отправиться в Сибирь при условии, "чтобы во время пребывания в Сибири не входить ни с кем в переписку, не соответствующую обстоятельствам, и при возвращении оттуда не брать ни от кого писем".

Дав подписку о соблюдении всех условий, сопровождаемая строгим, но тайным наблюдением, С.Г. Волконская в конце июня выехала в Сибирь. Встречал сестру Сергей Григорьевич в расположенном под Иркутском Вознесенском монастыре и оттуда вместе с ней вернулся в город.

Софья Григорьевна пробыла в Сибири целый год. За это время, будучи натурой весьма подвижной, "прямой туристкой", как назвал её брат, она успела объехать почти всю Восточную Сибирь. Во многих поездках её сопровождал Сергей Григорьевич, что дало ему возможность посетить свои старые места заключения. Это путешествие хотя и было грустным, но принесло декабристу глубокое моральное удовлетворение. В письме от 17 июня 1855 г. он рассказывает И.И. Пущину: "Много я объездил, был в Чите...; был в Благодатском, видел старое пепелище наше, назначенное в слом уже несколько лет, и рядом с ним не зимовой, но обширный европейского устройства со всеми удобствами для ссыльных рабочих... Был в Акатуе и на могиле М[ихаила] С[ергеевича], на которую капнула слеза моя как дань дружбы и товарищества, был в Больш[ом] Нерч[инском] и в Алек[сандровском] заводе, где видел тому несколько лет туда прибывших, видел, что хотел видеть, что должен был видеть".

"Прибывшие", о которых пишет Волконский, - это сосланные в Сибирь петрашевцы, судьбами которых, естественно, интересовались декабристы. В это время на нерчинской каторге отбывали наказание Ф.Н. Львов, М.В. Буташевич-Петрашевский, Н.А. Момбелли, Н.А. Спешнев и Н.П. Григорьев.

Летом 1855 г. Волконский остаётся в Иркутске фактически в одиночестве. К этому времени здоровье Марии Николаевны ухудшилось, и дочери, уехавшей с мужем ранее, удалось через императрицу выхлопотать матери разрешение выехать для лечения в Москву. 6 августа 1855 г. Мария Николаевна покинула Иркутск. Сын находился в частых служебных командировках. Но декабрист не жалуется. "Я в своём одиночестве живу ладненько, - пишет он И.И. Пущину, - счастлив тем, что это одиночество обеспечит спокойствие, утешение моим". Однако надежда на встречу с близкими не покидает его. Вот почему дошедший до Сибири манифест от 18 февраля 1855 г., сообщавший о смерти Николая I и восшествии на престол Александра II, в котором ничего не было сказано о декабристах, принёс разочарование. "Манифест ясен, и о нас ни слова. Наша память похоронена будет в Сибири".

Но 26 августа 1856 г. по случаю коронации Александра II следует другой манифест, который даровал декабристам, в том числе и Волконскому, "все права потомственного дворянства, только без почётного титула, прежде им носимого, и без прав на прежние имущества, с дозволением возвратиться с семейством из Сибири и жить где пожелает в пределах империи, за исключением С.-Петербурга и Москвы, но под надзором". Этот манифест привёз в Сибирь сын Волконского, находившийся во время коронации в Москве по служебным делам. За 17 дней домчался он с этой вестью в Иркутск. А через 4 дня после выхода манифеста - 30 августа - детям декабристов С.Г. Волконского и С.П. Трубецкого был возвращён и княжеский титул.

18

*  *  *

23 сентября 1856 г. Волконский выезжает из Иркутска в Москву. Официально поселяется он в деревне Зыковой Московского уезда, но большую часть времени, пользуясь покровительством своего старого товарища по армии московского генерал-губернатора А.А. Закревского, проводит в Москве в доме дочери. В начале февраля 1857 г. слух о нарушении Волконским правительственного распоряжения доходит до III отделения, и начинается длительная переписка между Закревским и шефом III отделения В.А. Долгоруковым по поводу возможности узаконения пребывания декабриста в Москве. Ходатайство Закревского увенчалось успехом: периодические наезды в Москву были разрешены официально "до тех пор, пока он поведением своим и скромностью будет достоин даруемой ему милости". Фактически с этих пор Москва становится почти постоянным местом его пребывания.

Разбросанные по всей России декабристы не прерывали дружеских связей, о чём свидетельствует и их переписка, которая велась не менее активно, чем в Сибири, и воспоминания родных. Внучка С.Н. Бибиковой (дочери Н.М. Муравьёва) рассказывает, как в доме её бабушки регулярно по пятницам собирались жившие в Москве декабристы, в том числе и Волконский. Внук декабриста С.М. Волконский находит в семейной переписке сведения о том, что Пущин и Волконский, по крайней мере, дважды ездили в Тверь, где жил М.И. Муравьёв-Апостол.

Если кто-нибудь из декабристов бывал наездом в Москве, Волконский непременно с ним встречался. Так было и во время краткого пребывания в Москве заболевшего Н.В. Басаргина, которого Сергей Григорьевич навещал вместе с С.П. Трубецким и С.Н. Бибиковой.

В 1858 г. у Волконского по его просьбе останавливался приехавший в Москву И.И. Пущин. Вернувшись домой, он описал в письме к Е.П. Оболенскому встречу друзей: "Мне удалось в Москве уладить угощение в Новотроицком трактире, на котором присутствовал С.Г. [Волконский], Матвей [Муравьёв-Апостол] и братья Якушкины. Раненых никого не было, и старый собутыльник Пушкина et com [и компания] был всем любезен без льдяного клико, как уверяли добрые его гости. С.Г. даже останавливал при некоторых выпадах, всматриваясь в некоторые лица, сидевшие за другими столами с газетами в руках. Другие времена - другие нравы". Можно представить себе, какие разговоры вели собравшиеся за общим столом. По-прежнему жив в них дух товарищества, по-прежнему дорожат они каждой встречей, для некоторых - последней.

Возвращённые из ссылки декабристы были встречены в обществе по-разному: одними (в высших сферах) настороженно, другими - сочувственно-удивлённо. Удивление вызывало чувство собственного достоинства и живое восприятие жизни, которые сохранили эти люди после тридцати лет каторги и ссылки. Начальник 2-го округа московского корпуса жандармов генерал Перфильев, которого трудно заподозрить в расположении к декабристам, писал шефу жандармов в ответ на очередной запрос об их поведении: "Несмотря на столь продолжительное отчуждение от общества, при вступлении в него вновь - они не выказывают никаких странностей, ни уничижения, ни застенчивости, свободно вступают в разговор, рассуждают об общих интересах, которые, как видно, никогда не были им чужды, невзирая на их положение".

Автор этих сток подметил, может быть, самое существенное: неизбывный интерес вернувшихся декабристов к окружающей их жизни. А в центре её - разгар подготовки к крестьянской реформе. Мог ли Волконский, для которого крестьянский вопрос был наиважнейшим на всех этапах его жизни, остаться теперь в стороне от всего происходящего? Жена декабриста Ентальцева, сообщая в Петербург Пущину о разговорах в Москве об освобождении крестьян, пишет: "Серг[ей] Гр[игорьевич] счастлив выше седьмого неба". И сам Волконский тому же Пущину: "Ты знаешь, что вопрос емансипации есть коренной вопрос для России, а для меня самый близкий к сердцу".

В канун исторического перелома в судьбе России взгляды Волконского на крестьянский вопрос получают дальнейшее развитие. Вынужденный из-за болезни длительное время находиться на излечении за границей (по высочайшему разрешению, но под надзором полиции), он тем не менее в курсе происходящего в России. Письма друзей, русские газеты и, наконец, герценовский "Колокол" - вот те источники, из которых он черпает сведения о ходе разработки в России реформы. Комментарии к полученным вестям, рассыпанные в письмах Волконского, дают представление о его позиции в этом вопросе. Они полны глубокого сочувствия крестьянам, резкой критики в адрес тех помещичьих проектов, которые пытались сохранить в той или иной форме зависимость крестьян от помещиков. "Получен ли в Неаполь "Колокол" от 20-го и 30-го дек[абря], вышедшие вместе, и от 1 ян[варя], - спрашивает он одного из своих постоянных корреспондентов Н.Д. Свербеева (зятя декабриста С.П. Трубецкого), - интересные подробностями о заседаниях Мос[ковского] комит[ета], просто протоколы многих мнений. Что за отсутствие чувства сердца, что за дерзость ума". "Уголовная болтовня" - так оценивает декабрист обмен мнениями членов наиболее реакционного Московского комитета.

Что же вызвало столь негативную реакцию декабриста и заставило так беспощадно заклеймить решения этого комитета? Вполне вероятно, одна из статей, принятая единогласно в комитете, выдержки из протокола которой именно 1 января напечатал "Колокол": "Крестьянские строения и усадебную землю предоставить в потомственное пользование крестьян за определённые повинности, самый же выкуп их допустить на основании добровольного согласия крестьян с помещиком". По существу этот пункт повторял закон от 2 апреля 1842 г., но ныне, в 1861 г., подобное решение вопроса, которое сохраняло систему феодальной эксплуатации в форме барщины или оброка, уже не может удовлетворить декабриста. Мог вызвать негодование и обсуждаемый комитетом пункт, который предоставлял помещику безоговорочное право "продавать, закладывать и вообще отчуждать все земли, как отведённые, так и не отведённые в пользование крестьян, без всякого ограничения". Декабрист отчётливо представлял себе, какие безграничные возможности открывает для помещичьего произвола эта статья в случае её принятия.

Незадолго до опубликования "Положения 19 февраля 1861 года" Волконский заканчивает наброски, озаглавленные им "Свод некоторых замечаний из беглого чтения протоколов Редакционной комиссии", как бы подводящие итог его раздумьям о судьбе русского крестьянства.

По отношению к проблеме освобождения крестьян Волконский делит помещиков на три группы: первую - "упрямо отсталых от всякого прогресса", вторую - "принявших на себя личину либерализма, а по существу истинных плантаторов" и третью - "истинно либералов или просто людей с человеческими чувствами и убеждениями", причём эта последняя группа по своей малочисленности парализована союзом двух других.

Первая группа не представляет собой опасности "численностью и заветшалостью своих убеждений", зато "второй отдел весьма опасен и по численности, и по тому, что, высказывая себя прогрессивным, он имеет цель... заменить крепостное состояние безвыходной и ещё тягчайшей кабалой". Эта самая консервативная часть помещиков представляет "какой-то нравственный тормоз; чуть где завертится колесо, хвать его скорее за спицу, и ко всему несчастию колесо останавливается".

Критикуя систему выборов депутатов в губернские депутатские комитеты, Волконский пишет, что из "этих выборных передового сословия... треть чистых крепостников, явившихся на дело освобождения... Бывают и Ноздрёвы и Собакевичи в дворянских мундирах".

Решение двух главных вопросов реформы - правовое положение крестьян и их поземельные отношения с помещиками - для Волконского однозначно: полное юридическое освобождение с усадьбой и наделом земли за умеренный выкуп, установленный правительством. В отличие от тех декабристов, которые наивно полагали, что помещики сами к обоюдной выгоде договорятся с мужиками об условиях расплаты за землю, Волконский был категорически за решение этой проблемы "сверху", верховной властью. "Дозволь только помещикам самоуправно решать освобождение крестьян, - говорит он в своих "Замечаниях", - они пустят их голых и без средств пропитания по белому свету. Я довольно вслушался в их разговоры, знаю довольно чувства этих плантаторов сограждан, чтобы положительно это высказать".

Недаром сын декабриста И.Д. Якушкина Евгений, посетивший Сибирь в 1853-1855 гг., пишет оттуда жене о С.Г. Волконском: "С такими понятиями, как у него, стариков почти совсем нет. К дворянству у него ненависть такая, ежели не на деле, так на словах (и это в его годы редкость), что сделало бы честь любому республиканцу 93 года. Впрочем, в искренности его убеждений сомневаться нельзя".

В "Замечаниях" Волконский анализирует и другие важные вопросы готовящейся реформы, такие, как преобразование полиции, введение гласности суда, печатной гласности. "Необходимость печатной гласности, - замечает он, - доказывается громадным успехом литературы со времени ослабления цензуры".

Знакомство с архивными материалами Волконского позволяет сделать заключение, что не было ни одного более или менее значительного вопроса общественного развития России, который не вызвал бы у него самого живого отклика. Не углубляясь в сложную проблему эволюции взглядов декабристов в разные периоды их жизни, заметим, что Волконский относился к той группе, позиции которой с годами не только не смягчились, но стали ещё более радикальными.

В 1857 г. за границу для лечения уезжает Мария Николаевна с овдовевшей дочерью. В сентябре 1858 г. в связи с болезненным состоянием жены и Сергей Григорьевич получает высочайшее разрешение отправиться к ней на три месяца. Путешествие это, однако, затянулось, так как обострилась болезнь самого Волконского, и он несколько раз, приложив медицинские заключения, обращается к Александру II с просьбой о продлении срока. За время пребывания за границей Волконский посещает многие города Европы - Дрезден, Франкфурт, Париж, Рим. Здесь в марте 1859 г. его настигает печальная весть о смерти И.И. Пущина. "Легка под ним будет земля могилы, но не легко для живых его отсутствие среди нас", - пишет он своему постоянному корреспонденту тех лет А.И. Бибикову, племяннику М.И. Муравьёва-Апостола.

Летом этого же года в Виши, где продолжает своё лечение Сергей Григорьевич, знакомится он с И.С. Тургеневым, писавшим потом Герцену о декабристе, "очень милом и хорошем старике, который тебя тоже любит и ценит".

1 августа 1859 г. Волконский возвращается в Россию, но ненадолго. Развившаяся болезнь вынудила его в 1860 г. вновь отправится за границу. Пребывание там на этот раз знаменательно было для него двумя встречами: первая - с путешествующим по Италии Л.Н. Толстым, вторая - с А.И. Герценом, чей "Колокол" декабрист читал на протяжении нескольких лет.

Вероятно, именно встреча с Волконским навеяла Толстому замысел романа о декабристах. Позже он напишет по этому поводу Герцену: "Декабрист мой должен быть энтузиаст, мистик, христианин, возвращающийся в 56 году с женой, сыном и дочерью и примеряющий свой строгий и несколько идеальный взгляд к новой России". Много лет спустя, вновь вернувшись к идее романа, писатель сетовал, вспоминая встречу с Волконским: "Как жаль, что тогда так мало с ним говорил, как бы мне он теперь был нужен".

Встреча с Герценом в Париже была единственной, но оба её участника сохранили память о ней на всю жизнь. Личность Волконского давно интересовала Герцена, его имя часто встречается в работах писателя по истории революционного движения, в главах или разделах, посвящённых декабристам. О встрече с Волконским Герцен вспоминает в "Письмах к будущему другу": "Старик, величавый старик лет восьмидесяти, с длинной серебряной бородой и белыми волосами, падавшими до плеч, рассказывал мне о тех временах, о своих, о Пестеле, о казематах, о каторге, куда он пошёл молодым, блестящим и откуда только что воротился седой, старый, ещё более блестящий, но уж иным светом".

Рассказы Герцена о Волконском побудили Н.П. Огарёва написать декабристу письмо, которое раскрывает то главное, что связывало новое поколение русских революционеров с их предшественниками декабристами. Это - "чувство традиции русской свободы, - пишет Огарёв, - принятое от вас и хранимое с религиозным благоговением. В этой традиции вы мне представляете ту сторону, которая мне всего ближе, которой летопись, к несчастью, наиболее утрачивается, сторону - "Русской правды".

В августе 1861 г. Волконский снова в России. Живёт он то в имении Фалль под Ревелем у сына, то в Воронках, Черниговской губернии, у дочери. Полицейский надзор тяготеет над ним по-прежнему. В начале 1863 г. он обращается к императору с просьбой снять с него это бремя, которое, - пишет он, - лишает его "свободного передвижения, права въезда в столицы и выезда за границу без особых каждый раз монарших соизволений". Сочтя 75-летнего старика уже не опасным для трона, Александр II удовлетворил его просьбу.

21 ноября 1863 г. Волконский в последний раз обращается с просьбой к Александру II. Не беспокоясь по поводу утраты княжеского титула, он хочет вернуть себе дорогие для него заслуженные награды "Знак отличия в память Прейсиш-Эйлауского сражения" и серебряную военную медаль 1812 г., а равно и бронзовую дворянскую медаль, в память той же войны установленную. "Эти знаки дороги мне, - пишет он, - как памятник посильного участия моего в этих великих событиях, как воспоминание о том, что некогда и я имел счастье проливать свою кровь за Россию". Сообщением кн. Долгорукова о последовавшем разрешении Волконскому вновь носить военные награды завершается "Секретная переписка по поводу Волконского".

Лето 1863 г. Сергей Григорьевич проводит в семье сына в Фалле. Здесь он, прикованный к постели жесточайшим приступом подагры, получает горестное известие о смерти в Воронках Марии Николаевны. Смерть жены так повлияла на Волконского, что вернувшийся после похорон сын был потрясён переменой, произошедшей с отцом: болезнь усугубилась, ноги почти перестали служить, пришлось прибегнуть к креслу на колёсах. Только летом следующего года смог Волконский собраться с силами, чтобы съездить на могилу жены.

Ещё одна попытка лечения в Виши, но резко ухудшившееся здоровье заставляет сына перевезти его срочно в Петербург, где он проводит свою последнюю зиму. К лету он перебирается в Воронки, к дочери. Однако здесь он прожил недолго. 28 ноября 1865 г. Елена сообщала брату: "Отец скончался в час пополудни без страданий, после причастия тихо заснул. Вчера сидел в галерее и писал".

Об этом последнем лете отца Михаил Сергеевич рассказывает: "Лето он провёл в постоянных занятиях, в продолжении своих записок, в переписке с друзьями и мною... Потеря физических сил нисколько не ослабила его умственных способностей: до последнего дня своей жизни он сохранил свою необыкновенную память, остроумную речь, горячее отношение к вопросам внутренней и внешней политики и участие во всём, близким ему".

19

Н. Караш

Декабрист С.Г. Волконский на вольном поселении

В начале 1835 года в Петербурге вновь был поднят вопрос о дальнейшей судьбе сосланного в Сибирь декабриста С.Г. Волконского. Произошло это в связи с тем, что при вскрытии духовного завещания скончавшейся княгини Александры Николаевны Волконской (матери Сергея Григорьевича) обнаружена была адресованная царю просьба последней о смягчении наказания сыну. Княгиня просила разрешить ему жить под надзором в своём имении. По поводу этой просьбы один из главных палачей декабристов, военный министр граф А.И. Чернышёв, писал шефу жандармов А.Х. Бенкендорфу, что царь не счёл возможным удовлетворить желание покойной, однако из уважения к её памяти распорядился "государственного преступника Сергея Волконского освободить ныне же от каторжной работы, обратив его в Сибири на поселение".

Так Сергей Григорьевич Волконский после десятилетнего пребывания в Сибири из ссыльнокаторжного превратился в ссыльнопоселенца. Окончательно он был закреплён в этом новом своём положении царским указом от 14 декабря 1835 года, когда Николай I в честь десятилетия своего царствования повелел освободить декабристов от каторжной работы.

Петровская тюрьма, последнее место заключения многих декабристов, постепенно пустела. Уехал из Петровска и доктор Ф.Б. Вольф, в течение десяти лет оказывавший декабристам посильную медицинскую помощь. Отъезд Вольфа заставил Марию Николаевну Волконскую, боявшуюся оставить двух маленьких детей и больного мужа без врачебного надзора, обратиться в конце 1835 года к А.Х. Бенкендорфу с просьбой выхлопотать у царя разрешение поселиться неподалёку от Вольфа, который жил теперь в небольшом местечке Урике под Иркутском.

Надеясь на положительный ответ из Петербурга, Волконские начали готовиться к переезду.

Однако ответ им пришлось ждать очень долго. Весна 1836 года была уже в полном разгаре, наступало самое удобное время для переездов, но ответа из Петербурга всё не было. Это вызвало удивление даже сибирских властей. "Распределение бывшим вашим узникам, к удивлению моему, ещё не получено, но, вероятно, скоро воспоследует", - читаем мы в письме от 21 мая 1836 года С.Б. Броневского С.Р. Лепарскому, коменданту Нерчинских, а затем Читинского и Петровского острогов, где находилось в заключении большинство декабристов.

В конце июля декабристы, один за другим покидавшие Петровск, устроили прощальный обед. Обед состоялся у Волконских, где особенно любили бывать его друзья. "Тут собралась большая часть товарищей наших, - вспоминает декабрист Н.В. Басаргин. - С теми же, которые не могли присутствовать, мы простились в казематах. Шумно и грустно провели мы последние часы. Тостов было много. Наконец мы крепко, со слезами обнялись друг с другом, простились со всеми и, разместившись в экипажи, оставили Петровск".

Волконские смогли покинуть Петровский завод лишь в начале 1837 года.

26 марта 1837 года Волконский прибыл в Иркутск и, как видно из донесения Броневского Бенкендорфу, в тот же день был "отправлен и водворён на место жительства".

Вскоре по прибытии в Урик Волконские начали строить себе дом. Пока же, за неимением жилья, они поселились у декабриста И.В. Поджио, жившего в восьми верстах от Урика, в живописном селении Усть-Куде. Здесь в Усть-Куде, М.Н. Волконская с детьми позже стала проводить каждое лето, так как Урик был лишён растительности и был местом "довольно унылым", как пишет о нём Волконская.

Несколько месяцев спустя дом Волконских был готов. Ближайшими соседями их оказались многие друзья по изгнанию. Кроме них и Муравьёвых в Урике жили Вольф и М.С. Лунин. В Усть-Куде, неподалёку от братьев Поджио, поселился П.А. Муханов. В 30 верстах, в селении Оёк - С.П. Трубецкой и Ф.Ф. Вадковский.

Расстояние, отделявшее Волконского от друзей, не являлось преградой для довольно частых встреч. Хотя переезды из одной волости в другую официально были запрещены, но эти ограничения не особенно строго соблюдались. Вообще жизнь в Урике во многом отличалась от жизни в Петровском заводе. Как пишет Мария Николаевна, "свобода на поселении ограничивалась: для мужчин - правом гулять и охотиться в окрестностях, а дамы могли ездить в город для своих покупок".

Ссыльные вступают в тесный контакт с внешним миром, и прежде всего с местным населением.

"С.Г. Волконский был ближе всех к рабочему люду; это была, можно сказать, его слабость; он входил в подробности занятий крестьян, их хозяйства и даже семейной жизни; они обращались к нему за советом, за медицинскими пособиями, за содействием", - так пишет об уриковском периоде жизни декабриста его сын Михаил.

Здесь, в Урике, для Сергея Григорьевича открылись более широкие возможности заниматься любимым делом - земледелием. Теперь у него не маленький клочок земли, как, например, в Петровске, а участок в в 15 десятин, которыми с 1835 года по распоряжению Николая наделялись сосланные декабристы. Более того, в 1840 году Волконский обратился к губернатору Восточной Сибири с просьбой дать ему на расчистку под пашню на 40 лет ещё 55 десятин пустопорожней земли. Это был совершенно беспрецедентный случай: государственный преступник просил землю!

Бенкендорф, к которому, в конце концов, попала просьба декабриста, представил в Комитет министров докладную записку. Бенкендорфа, положительно отнесшегося к этой просьбе, поддержал министр государственных имуществ П.Д. Киселёв. Смысл принятого по этому поводу постановления был следующим: отныне поселенцы из государственных преступников получали право, помимо обязательного надела в 15 десятин, пользоваться в течение 40 лет расчищенными ими землями. Однако из опасения, как бы это не открыло для ссыльных пути к излишнему благополучию, несовместимому с их положением, Комитет министров ограничил дополнительный размер земли 15 десятинами и строго в той волости, где они поселены.

С большим энтузиазмом взялся Волконский за обработку своей земли. "Волконский в гроб занимается хлебопашеством", - сообщает Вадковский И.И. Пущину в сентябре 1842 года.

Как известно, большинство ссыльных декабристов занималось сельским хозяйством. Они поднимали целину, внедряли новые для Сибири культуры, как, например, дыни, арбузы, огурцы.

Занятия такого рода скрашивали однообразную, серую жизнь и приносили моральное удовлетворение.

Но было и ещё одно существенное обстоятельство возможно, даже решающее, в том, что С.Г. Волконский так интенсивно занялся сельскохозяйственным трудом. Дело в том, что всё глубже становилась пропасть между ним и его родными, наследовавшими его имущество. Помощь, которую вынужден был принимать от них декабрист, всё сильнее угнетала его. И он пытается в меру своих ограниченных возможностей хоть как-то сохранить свою независимость. "Сам живу-поживаю помаленьку, - пишет он Пущину, - занимаюсь вопреки вам хлебопашеством и счёты свои свожу с барышом, трачу на прихоти, на баловство детям свою трудовую копейку без цензуры и упрёков, тяжеленько было в мои леты быть под опекою".

Как же обстояли имущественные дела Волконского и чем вызвано было подобное его отношение к своей многочисленной родне?

Этот вопрос самым непосредственным образом связан с историей его завещания.

Как известно, Верховный уголовный суд, окончательно решавший судьбу декабристов, установил одиннадцать разрядов для определения степени их вины. Участие "в умысле на цареубийство" явилось основным обвинением, в результате которого С. Волконский оказался в числе "преступников", осуждённых по I разряду, на смерть. "Итак, большинством голосов приговаривается князь Волконский к смертной казни", - записано в журнале заседаний Верховного уголовного суда от 2 июля 1826 года.

Однако Николай I решил использовать представившуюся ему возможность "проявить в широких размерах своё милосердие", как с иронией писал А.И. Герцен. Указом императора от 10 июля 1826 года меры наказания по некоторым разрядам были изменены. Наиболее существенные изменения касались I разряда: для осуждённых по этому разряду смертная казнь была заменена каторгой. Особые изменения касались входивших в первый разряд Матвея Муравьёва-Апостола, А.А. Бестужева, Никиты Муравьёва, В.К. Кюхельбекера, И.Д. Якушкина и С.Г. Волконского: им смертная казнь заменялась 20-летней каторгой с последующим поселением. Этот приговор означал политическую смерть, то есть лишение чинов, дворянского и княжеского достоинства со всеми вытекающими из этого последствиями, в том числе и потерей права владеть своим имуществом.

Поэтому ещё в мае 1826 года, находясь в крепости, Волконский собственноручно пишет духовное завещание. Оговорив, что "при разделе имения" "должно означить две отдельные части": удел жене и удел сыну, Волконский определял Марии Николаевне "в вечное владение" Новорепьевское имение, находящееся в Таврической губернии, Одесский хутор "со всем в нём устроенном и... дворовыми людьми" и всё движимое имущество, находящееся при хуторе и при одесском доме. Кроме того, Волконский предоставил жене "право на наследие из родового имения причитающейся седьмой части оного".

Родовое имение Кирюшанское, находившееся в Нижегородской губернии Балахнинского уезда, с 1560 душами крепостных декабрист передавал своему маленькому сыну Николаю. Все остальные имения, вернее части родового имения, распределялись между его братьями и сестрой.

6 мая С.Г. Волконский приписал к этому завещанию дополнительные пункты. Один из них содержал просьбу к наследникам и опекунам его малолетнего сына отпустить на волю желающих выкупиться крестьян. Как и завещание, эти пункты были засвидетельствованы генерал-адъютантом Бенкендорфом.

20 ноября 1826 года брат Марии Николаевны Н.Н. Раевский писал из Петербурга: "Государь утвердил духовную Волконского".

10 ноября 1826 года министр юстиции граф Д.И. Лобанов-Ростовский предложил Раевскому позаботиться о назначении к малолетнему сыну Волконского опекунов.

Дело с опекунством затянулось, и только в марте 1827 года состоялось постановление Балахнинской дворянской опеки о назначении опекунами в помощь матери маленького князя Волконского брата декабриста князя Н.Г. Репнина и отца Марии Николаевны Н.Н. Раевского.

18 апреля 1827 года Правительствующий сенат окончательно подтвердил вступление в силу в соответствии с высочайшим повелением завещания декабриста.

Однако 17 января 1828 года сын Сергея Григорьевича Волконского, не дожив до трёх лет, умирает.

Смерть сына, по существу, не уменьшала имущественных прав Марии Николаевны, оговоренных в завещании её мужа. Согласно завещанию имущество, оставшееся после первенца С.Г. Волконского, должно было перейти к его дядям по отцовской линии (князю Н.Г. Репнину и Никите Волконскому).

Однако опекун и дед умершего наследника старик Раевский 9 февраля 1828 года обращается с довольно странной просьбой к Бенкендорфу - представить на заключение императору записку о правах княгини М.Н. Волконской на оставшееся после смерти мальчика имение.

Главное, что волновало Раевского, - это вопрос о том, не теряла ли его дочь в связи со смертью сына своего права на седьмую часть родового имения.

Казалось бы, все сомнения по этому поводу не имели под собой почвы. Достаточно было внимательно прочесть завещание, чтобы убедиться, что автор его предусмотрел все возможные обстоятельства, могущие повлиять на дальнейшую судьбу завещания. Более того, С.Г. Волконский внёс в завещание пункт о выделении жене седьмой части своего родового имения, хотя в этом распоряжении не было необходимости, так как и без него Мария Николаевна по закону имела право на эту часть.

Тем не менее началась длительная и довольно беспредметная переписка Раевского с министерством юстиции. Наконец в мае старик получил от министра юстиции окончательный ответ, который заключался в том, что по существующему законодательству жена дворянина, подвергавшегося за преступление политической смерти, и не принимавшая участия в этом преступлении, не теряет своих прав и может обратиться в надлежащее присутственное место с требованием о выделении ей положенной части родового имения мужа и что смерть сына не отменяла этого её права.

Вопрос о наследстве С.Г. Волконского был поднят ещё раз уже после смерти старика Раевского, когда в ноябре 1832 года мать декабриста княгиня А.Н. Волконская обратилась с письмом к Николаю. Изложив вкратце основные пункты завещания, княгиня писала: "По кончине... внука моего дети мои... будучи законными наследниками... родового имения, заблагорассудили оставить оное в пожизненном владении у супруги брата их Сергея, разделяющей с ним судьбу его... После сего дети, сохраняя те же чувствования о неприкосновенности к имению брата их в продолжение жизни жены его, а сия, принимая то с благодарностью, поручили мне все трое распоряжение означенным имением и исполнение всех мер в помянутой доверенности заключающихся".

Стремясь "ускорить развязку долговых дел, отягощающих имение сына", старая княгиня просила царя назначить в помощь ей попечителей.

Однако эта просьба об учреждении попечительства была вызвана не только тем, что старухе Волконской трудно было управиться с возложенными на неё обязанностями. Дело в том, что доверенность, которую прислала ей из Сибири жена её сына, ни одна инстанция не решалась засвидетельствовать, так как ни в одной инстанции, кроме самых высших, не имелось точных указаний относительно прав жён государственных преступников. Николай обычно решал вопрос об имущественных правах жён, уехавших за своими мужьями-декабристами в Сибирь, в связи с отдельными возникающими прецедентами. Цитированное выше письмо княгини Волконской вызвало пересмотр всех положений о правах жён ссыльнокаторжных. 

26 ноября 1832 года Бенкендорф препровождает министру юстиции Д.В. Дашкову письмо А.Н. Волконской вместе с запросом о том, "имеет ли жена государственного преступника С. Волконского право распоряжаться имением, доставшимся ей после смерти её сына". Дашков, ознакомившись с письмом Бенкендорфа, высказал мнение, что юридически М.Н. Волконская имеет право на это имение. Однако Дашков сомневался, может ли Мария Николаевна вступить в права наследницы, поскольку она "разделяет добровольно участь своего мужа", хотя "для разрешения сего обстоятельства... прямого указания не имеется".

Ссылаясь на "Правила", срочно установленные для жён декабристов, когда они одна за другой отправились за своими мужьями, министр юстиции отметил, "что в сих правилах не сказано, чтобы они безвозвратно теряли права своего прежнего состояния и лишались принадлежащей им собственности".

Кроме того, имелся прецедент: жене В.Л. Давыдова лично царём разрешено было владеть наследством.

Окончательное мнение Дашкова сводилось к тому, что княгиня Волконская имела право "как не лишённая прав наследства и распоряжения собственностью, располагать и всеми доходящими к ней на законном основании имениями посредством способов законом дозволенных".

Ответ Дашкова был представлен Бенкендорфом на рассмотрение Николаю, который "усмотрел из оного, что в отношении прав жён государственных преступников не существует узаконений, и поручил Бенкендорфу отослать все бумаги Дашкову, дабы тот приготовил Комитету министров обстоятельный доклад о правах жён государственных преступников". В отношении же Волконской царь не дал отрицательного ответа, но повелел при составлении ответа ей "не терять из виду условий, на основании которых позволено было жёнам следовать за мужьями".

Ещё раз внимательно изучив документы о правах жён декабристов, Дашков отослал в Комитет министров "Записку", в которой высказал возможность считать, что жёны сосланных, хотя и признаются жёнами ссыльнокаторжных, но не лишаются "права наследовать доходящею им собственностью и вообще располагать причитающимися им имениями через доверенных лиц".

Комитет утвердил "Записку" министра юстиции и, кроме того, принял решение об учреждении попечительства по просьбе княгини Волконской.

Казалось бы, вопрос о правах жён декабристов наконец был разрешён. Но последнее слово всё же в этом вопросе осталось за Николаем, который решил его несколько иначе. 18 апреля на заседании Комитета министров было объявлено, что государь император распорядился не лишать "права наследовать доходящей им (жёнам. - Н.К.) собственностью и вообще располагать своим имением через доверенных лиц", но с весьма существенной оговоркой. Эта оговорка заключалась в следующем: "...Во всё время продолжения жизни мужей нужная на содержание жене часть из доходов прежде принадлежавшего им или вновь наследственного имения должна быть выдаваема не им непосредственно, а в распоряжение того начальства, которому поручено заведование государственными преступниками, для употребления в пользу их по правилам, какие на сие предписаны быть могут".

Первоначально, когда Волконские жили ещё в Нерчинских рудниках, Мария Николаевна получала на содержание 10 тысяч рублей, сумма весьма приличная для поддержания более или менее сносной жизни в условиях Сибири.

Однако свободно этими деньгами Волконская не могла распоряжаться: они хранились у начальника тюрьмы и выдавались ограниченными суммами по разрешению Лепарского.

С переводом Волконского на поселение содержание по неизвестным причинам было снижено до 2 тысяч рублей. Очевидно, власти решили, что занятие Волконского сельским хозяйством на поселении компенсирует сокращение бюджета. Однако материальное положение Волконских стало значительно тяжелее, и Мария Николаевна вынуждена была в феврале 1838 года обратиться к генерал-губернатору В.Я. Руперту с просьбой увеличить её содержание с 2 до 4 тысяч рублей. Руперт, отсылая просьбу Волконской Бенкендорфу, добавил, что по причине "дороговизны" на все жизненные потребности в окрестностях Иркутска и даже в самом городе Волконская не имеет возможности "уделять из сей суммы на воспитание двух детей своих".

Год спустя Волконская повторила свою просьбу, которая и на этот раз была столь же решительно отклонена.

Между тем жить становилось всё труднее. Не приходилось особенно расчитывать и на помощь родственников. Всё больше декабрист убеждался в том, что родные его не особенно утруждали себя попытками как-то облегчить жизнь его семьи. Более того, очевидно, были у Волконского и все основания подозревать кое-кого из своих родственников не в совсем этичных поступках касательно наследства, полученного от него Марией Николаевной. Прямое указание на это мы встречаем в письме П.А. Муханова к близкому другу Волконского И.И. Пущину от 7 января 1843 года. Муханов, сообщая Пущину, жившему в Туринске, о всех новостях уриковской жизни, пишет: "Мой друг Сергей Григорьевич, который в моё сердце переливает все горести своего, убедился, что вся сиятельная родня его прибрала к рукам его наследство, но пишет буллы к ним; жаль, что не плюнет на их сиятельства".

Последняя фраза приоткрывает подоплеку всех недоразумений, возникших между декабристом и его родными. В этом плане у Волконского были все основания обижаться на свою родню. Однако природная деликатность и чувство благодарности за те крохи внимания и помощи, которые шли от родных, не позволяли Волконскому высказывать своё недовольство. "Буллы", о которых пишет Муханов, - это редкие письма декабриста родным, вызванные заботой и тревогой не за свои интересы, а за интересы жены и особенно детей. Больше всего его задевало невнимание к последним, отсутствие стремления устроить как-то их будущее. "Мне очень горько было видеть, - писал Волконский своему племяннику Василию Николаевичу Репнину, - что, несмотря на несомненную любовь к моим родственникам, никто до сих пор не сделал вызова - присоединить детей моих к семейству нашему, от которого они отчуждены моей ссылкой. До сих пор родственники не употребили ни малейшего влияния своего для пользы их".

Недоумение декабриста по этому поводу вполне оправдано. За многие годы его пребывания в ссылке только однажды (не считая предсмертной просьбы матери) была сделана попытка вызволить Волконского с семьёй из Сибири. 8 мая 1839 года брат Марии Николаевны генерал-лейтенант Н.Н. Раевский обратился к Бенкендорфу с письмом следующего содержания. Напоминая Бенкендорфу об обещании его "при удобном случае" ходатайствовать о сестре, Раевский писал: "Единственное желание моё состояло и состоит в том, чтобы всемилостивейше дозволено было: определить солдатом в линейный батальон или поселить на восточном берегу Кавказа мужа сестры моей с семейством. Та же Сибирь для него, но это сблизит сестру мою с родными и детям её доставит лучшую будущность". Как аогумент в защиту своей просьбы Раевский выдвигает предположение, что преклонный возраст Волконского залог того, что "недолго будет он пользоваться переменою мест".

Однако Бенкендорф ссылаясь на то, что сам Волконский не изъявлял желания вступить на военную службу, отказал довести до сведения царя просьбу Раевского. Фельдмаршалу М.С. Воронцову, поддержавшему просьбу Раевского (под его началом служил на Кавказе Н.Н. Раевский), Бенкендорф ответил: "Я считаю невозможным представлять о сем государю императору потому, что подобная милость не была оказана никому из осуждённых вместе с Волконским лиц, и переселение из Сибири его, Волконского, который находится в числе главных политических преступников, на Кавказ немедленно подало бы повод другим... просить себе такого же снисхождения".

Ни малейших попыток помочь Волконским не предпринимала и любимая сестра декабриста Софья Григорьевна, что было уж совсем удивительным, ибо, как жена фельдмаршала и министра двора, она располагала широкими возможностями. Особой же материальной поддержки от неё, известной своей скупостью, никто и не ожидал. Книги, вино, одежда, предметы рукоделия - вот основное, что посылалось изредка из Петербурга и Москвы в Сибирь.

В многочисленном эпистолярном наследстве Волконских встречаются иногда намёки на то, что Софья Григорьевна вела себя не совсем этично, желая получить то, что ей не принадлежит. Декабрист, будучи в высшей степени деликатным человеком и дорожа семейными узами, редко касался в письмах этого вопроса. Тем больший интерес для нас в этом плане приобретает относящееся к 1863 году письмо его к дочери, так как оно частично раскрывает взаимоотношения брата с сестрой. Он сообщает дочери Елене (Нелли), что отказался от 2000 рублей, "ссуженных" сестрой на его поездку за границу. Здесь же он сообщает и о своём отказе от пожизненного "пенсиона", назначенного ему сестрой. "В этом я действовал из самоуважения к тому, что я ей уже не раз высказывал насчёт захвата ею то, что по совести я до сих пор чту у меня захватом".

Значительно более сложными были отношения с братом Марии Николаевны - А.Н. Раевским. Как доверенное лицо М.Н. Волконской он был связан с ней и её мужем деловыми отношениями.

По всей очевидности, он один из всех делал всё возможное, чтобы улучшить материальные дела семьи сестры. Это признавал и сам декабрист, когда осенью 1843 года писал И.И. Пущину: "В семейных, родственных моих делах - добрых желаний много, а на деле чистый минус; не виню чувства, а особенное ослепление положением дел братьев моих. Громкие обещания кончатся, как я полагаю, кой-какими крохами кой-как вырученными Александром Николаевичем (братом М.Н. Волконской. - Н.К.), и благодаря его деятельности, и настойчивости, и бережливости Мишеньке (сыну. - Н.К.) кой-что копится денег и теперь превышает сотню".

Однако, питая к Волконскому самую острую неприязнь за те беды, которые, по его мнению, тот причинил сестре, Раевский, очевидно, не считал даже нужным как-то скрывать свои чувства.

Кроме того, ведя дела Марии Николаевны, он не особенно считался с её пожеланиями и распоряжениями, чем задевал Волконского. Так, например, он пренебрёг распоряжением Марии Николаевны, которое заключалось в том, что она отдавала взрослой уже дочери два имения: Новорепьевку в Таврической губернии и Воронежское, и намеренно продолжал доход с Новорепьевки высылать на имя Марии Николаевны. Это вызвало возражение Волконского, который в специальной "Записке", адресованной жене и содержащей его соображение относительно действий А.Н. Раевского, писал: "Доходы с Новорепьевки должны принадлежать сполна дочери с начала 1852 года... Отделение доходов с Новорепьевки в пользу твою - выйдет, что этот надел есть только мечтательность. Я даже полагаю, что нечестно дать дочери акты на имение, а доход брать себе. Поэтому я настоятельно прошу, чтобы весь надел, назначенный дочери был окончательно за ней закреплен... и чтоб управление всем её наделом было предоставлено ей непосредственно и на её благоусмотрение".

Из этой "Записки" мы узнаём также и о том, что Михаил Волконский получил от Раевского письмо, датированное 25 февраля 1852 года (письмо обнаружить, к сожалению, не удалось), весь тон которого, по мнению С.Г. Волконского, был оскорбителен "для родителей". Как видно из содержащегося в "Записке" критического разбора письма Волконского глубоко задевало то, что А.Н. Раевский самолично, не принимая во внимание пожеланий сестры, распоряжался имениями и распределением доходов с них.

Более того, очевидно, Раевский, также без всякого на то согласия Марии Николаевны, выделял Михаилу Волконскому лично какую-то долю доходов. Этот акт вызвал горячее неодобрение Волконского, который по этому поводу заметил, что "А.Н. (Раевскому. - Н.К.) не следовало бы давать сыну нашему стать в независимое отношение к родителям и уверять его, что он всем будущим своим состоянием обязан единственно попечению А.Н., устраняя совершенно всех родственников, которые добровольно передали ему имение". Волконский протестовал против того, чтобы делать сына материально независимым от родителей. "Я остаюсь при моём мнении, что вклад капитала не на личное имя сына есть необходимое обуздание могущих встретиться взрыва страстей и необходимая гарантия его собственных выгод... Я отдаю полную справедливость его чувствам, его уму, его примерному поведению, но не менее того остаюсь при мнении - необходимой предосторожности".

"Записка" проникнута глубокой заботой об интересах детей и содержит ряд практических советов по упорядочению дел, которые, по мнению автора, должны были обеспечить будущее детей.

Свою "Записку" С.Г. Волконский считал ответом на письмо А.Н. Раевского от 25 февраля 1852 года и просил Марию Николаевну довести его мнения, изложенные в ней, до сведения своих родных.

У нас не имеется никаких оснований упрекнуть А.Н. Раевского, при всей его непримиримости, граничащей с враждебностью к Волконскому, в попытке извлечь из своих обязанностей как доверенного лица какую-то материальную выгоду. К сожалению, мы не можем того же сказать о некоторых других родных Волконского и прежде всего о его племяннике В.Н. Репнине. Из письма к нему декабриста, датированного 9 мая 1855 года, полного упрёков, мы узнаём о весьма неблаговидном поступке В.Н. Репнина. Суть дела состоит в следующем. А.Н. Раевский когда-то выдал В.Н. Репнину акт на владение бывшим Волконского, ныне Марии Николаевны, Нижегородским имением.

Эта сделка не была оформлена юридически, а лишь на основании частной расписки Репнина, в которой он обязывался заключить в ближайшее время официально арендный акт и выплатить деньги за аренду. Как известно, его дядя Никита Григорьевич Волконский и отец Николай Григорьевич Репнин отказались от причитающихся им наделов после смерти первенца Сергея Григорьевича в пользу семьи декабриста. Дети их также одобрили этот акт. В.Н. Репнин же не только забрал добровольно отданную покойным отцом семье декабриста часть, но незаконно присвоил себе и наделы Марии Николаевны, её детей и своего двоюродного брата - Александра Никитича Волконского. Кроме того, он не уплатил за аренду имения на основании того, что сделка с А.Н. Раевским не носила официального характера, когда же представилась возможность юридически оформить аренду, он избежал её.

Этот в высшей степени подлый поступок Репнина и вынудил Сергея Григорьевича написать своему племяннику резкое письмо. "Изложить вам всю черноту действий ваших во вред моего семейства для меня есть долг отцовский... Это тризна от меня - над могилою праведного отца вашего, - обращается Волконский к Репнину. - Вы... вступили в полное владение бывшей моей части Нижегородского имения со второй половины 1852 года, и вот почти три года как вы пользуетесь доходами оного, а нам не присылаете ни копейки... Вы... имеете право перед законом - но не перед совестью владеть наделом вашим из бывшего моего Нижегородского имения; т.е. по праву благовидной конфискации. Но по какому праву вы похищаете у детей моих надел племянника моего Александра Никитича, добросовестно им в пользу их пожертвованного? По какому праву вы похищаете у жены моей её вдовий надел?"

Одновременно с этим Волконский отправил письма матери В.Н. Репнина и второму своему племяннику, призывая обоих образумить зарвавшегося родственника.

Этим далеко не исчерпывались все недоразумения, возникшие между семьёй декабриста и его родными. Вполне естественно, что Волконский, хоть и вынужден был принимать какую-то помощь от них, весьма тяготился ею.

Вот почему декабрист, которому вследствие свойственной ему деликатности очень не просто было улаживать с родными все материальные вопросы, старался всеми силами раздобыть на месте ссылки средства к существованию, чтобы семья его, дети не знали нужды.

20

*  *  *

К детям декабрист питал любовь на протяжении всей своей жизни. В каждом письме к Пущину, крёстному отцу Михаила, он с гордостью сообщает об успехах сына и очаровании дочери. Так, в письме от 12 февраля 1841 года он пишет: "Оба милы, оба Вас ждут, Миша прилежно учится. Жена, Лунин, Поджио Александр педагоги. Ф.В. Цымбалист учит играть на клавикордах, а я аз грешный в виде Цифиркина".

Немало тревожных часов пережил Волконский весной 1842 года, когда стало известно, что царь по случаю бракосочетания наследника распорядился рассмотреть вопрос о родившихся в Сибири детях декабристов, лишённых Верховным уголовным судом дворянского достоинства. Вызвавший по этому поводу к себе Волконского, Муравьёва и Трубецкого генерал-губернатор Руперт 16 апреля объявил им высочайшую волю о возможности восстановления их детей в правах дворянства при условии окончания мальчиками кадетских корпусов, девочками казённых учебных заведений, поступить в которые они могли, только отказавшись от фамилий своих отцов. На размышление декабристам было дано 48 часов.

От Волконского Руперт 18 апреля получил письменный отказ следующего содержания: "Частые и сильные болезни сына моего совершенно расстроили его здоровье. В положении сем не только предназначение к военной службе, но и самое путешествие его из Сибири в Россию будет для него, несомненно, пагубным. Дочь моя ещё ребёнок, и что сможет ей заменить заботливое попечение матери? Существование моей жены так совершенно слито с благополучием и жизнью её детей, что одна лишь мысль о возможности разлуки уже сделалась для неё мучением. Должны ли дети вступить в свет с горькою уверенностью, что отец их купил им житейские выгоды новыми страданиями и самою жизнью их матери?" Волконский просил не лишать детей "имени, переданного им святостью брака родителей, имени, которое изгладить в их памяти можно только с уничтожением сыновней в них любви".

Аналогичные письменные отказы последовали от Трубецкого и Муравьёва.

В своём письме Бенкендорфу Руперт вынужден был с величайшим прискорбием сообщить о том, что "то бесконечное снисхождение и высокую... милость, которые угодно было явить" царю, "не нашла ни малейшего отголоска в сердцах этих холодных, закоренелых эгоистов".

Не находя тепла у своих многочисленных родственников, Волконский тем больше дорожил дружбой и добрыми отношениями с товарищами по борьбе и изгнанию.

"Я мало верю родственным светским связям, тюремное наше семейство совестливее", - пишет он Пущину 25 мая 1841 года. И несколькими строками ниже повторяет эту мысль: "Семья наша тюремная, хотя велика, но дружна, это не по-светски, честь нам".

О чувстве спаянности и дружбы, не разделённой расстояниями, говорят и следующие строки его более раннего письма к Пущину: "Письмо от вас есть здесь общая радость, и куда не пустите вы грамоту, в Урик ли, в Оёк ли, или к другим нашим товарищам соседям, - она пересылается, каждый торопится прочесть её и узнать, каков ваш гумор, как лучший отпечаток вашего физического быта, подверженного беспрерывной недуге. Об чувствах и спроса нет - всякий считает их постоянным, лучшим своим добром". ТИ далее: "Вы знаете, что я весь душой друзьям своим, и всякое, им случившееся, близко моему сердцу".

Рассказы о товарищах-декабристах, составляющие основное содержание его писем, полны искренней заинтересованности в их делах, душевной теплоты и порою мягкого, незлобивого юмора. Так, сообщая Пущину о переезде Якубовича в Енисейскую губернию не золотые прииски и намерении его "заняться подрядами", Волконский отмечает: "Здесь дела его оборотные шли очень хорошо, авось и там пойдёт на лад, лихой кавказский витязь - удачный сибирский спекулянт". И следующие строки говорят о глубоком уважении автора письма к Якубовичу, умудрившемуся из Сибири материально поддерживать своих родных, оставленных в Европейской России. "Труд есть доброе дело, в особенности когда даёт способ обеспечить свой быт и способствует быть полезным и другим".

С искренним уважением пишет декабрист о Муханове. "Тот же добрый и почтенный Муханов, тот же неуклюжий толстяк, прямодушен, как прежде, изредка острит насчёт ближнего и готов всякому оказать услугу". Волконский высоко ценил этого человека, который 10 лет в одиночестве провёл в Братском остроге "среди полудиких...". "...Не одичать и сохранить все качества нравственного и просвещённого человека - это не безделица".

О делах Муханова он пишет с юмором: "...Купил здесь морское судно, взял подряд поставки хлеба на прииски, сам поплыл великим адмиралом, всё будет хорошо, лишь бы ангарские пороги не сыграли шутку и барка, хлеб и барыши не погрузили в воду. Русский авось - великое дело авось всё уладится".

Глубоко поразил и огорчил Волконского последовавший 27 марта 1841 года арест М.С. Лунина, с которым его связывали дружеские отношения. На рассвете 27 марта Волконский, направлявшийся в церковь к заутрене, был удивлён царившим там в этот утренний час оживлением. У собравшихся толпой крестьян он узнал, что бросавшееся в глаза скопление жандармов связано с арестом Лунина. "Я повернул оглобли и приехал на место происшествия, - рассказывал Волконский Пущину, - он уже садился в повозку, успел пожать руку 35-летнему другу, успел проводить его на путь новых испытаний душевными молитвами и сердечными желаниями. Благодарю бога, что дал мне это утешение; Михаил Сергеевич Был тронут видеть одного из своих при вечной, может быть, с нами разлуке".

Прибывший арестовывать Лунина чиновник особых поручений П.Н. Успенский в донесении Руперту также отметил появление Волконского у дома Лунина в момент, когда уже опечатывалась квартира Лунина, а сам арестованный садился в коляску. "Они успели, кажется, сказать не более двух-трёх слов, причём Волконский спросил только Лунина по-французски, не надобно ли ему денег", - сообщал П.Н. Успенский.

Этот поступок Волконского произвёл на многих его товарищей большое впечатление. Вадковский, например, склонен был даже считать, что он тем самым заставил многих, прежде позволявших себе посмеиваться над его причудами и добротой, переменить своё отношение к нему. "В эту минуту старик был истинно велик душой", - пишет Вадковский Пущину.

Сам Волконский не склонен был так высоко оценивать свой поступок: повернув оглобли от церкви к Лунину, он просто повиновался зову сердца.

Рассуждая о возможных причинах внезапного ареста Лунина, Волконский заключает: "Но что положительно, это то, что его нет между нами, что недосчитывать его в нашем круге для нас горестно. Вы знаете давность моего знакомства с ним, - обращается он к Пущину, - тридцать пять лет близкого знакомства и полного уважения не может измениться, быть подчинено никаким событиям, и теперь вне его присутствия люблю и уважаю по-прежнему, если он виновен, это его дело, его воля и его ответ - мне же долг, обязанность не изменяться по обстоятельствам".

После ареста Лунина на Волконского пали заботы о его имуществе. "Теперь у меня в заведовании Лунина дом, сарай, баня, амбар, то есть голые стены, ломаная мебель, пустые закромы, две тощие лошади, одна корова, дойная лишь по названию и известный вам его прислужник старик Васильич с многочисленным его семейством, - сообщал декабрист Пущину. - Он мне поручен с Михайлом Сергеевичем, и вы довольно меня знаете, чтоб не сомневаться, что свято и сколь сил будет исполню его поручение".

Сам Лунин писал с благодарностью Волконскому: "Заботы, которые вы оказываете Васильичу и его семье, показывают одновременно и ваше превосходное сердце и вашу постоянную ко мне дружбу. Кому была бы охота брать на себя подобную тяготу? Не имея возможности ничего сделать для этих бедных людей из глубины моей темницы, я вручаю вам их судьбу".

В другом письме Лунин отмечал, что все распоряжения и действия Волконского относительно его состояния "безукоризненны".

Самое же ценное из всего переданного Луниным Волконскому были книги - знаменитая лунинская библиотека, доставившая Волконским немало забот и треволнений.

Благодаря хлопотам сестры Лунина Е. Уваровой было получено разрешение Бенкендорфа на пересылку в Акатуй, новое место заключения Лунина, части книг. Осенью 1842 года Лунин получил посланные Волконским книги.

И после ареста Лунина между ним и Волконским продолжали сохраняться дружеские отношения. Как отмечает С.Б. Окунь, Волконские были единственными людьми, с которыми Лунину удалось поддерживать более или менее систематическую переписку.

Очевидно, долгое время Волконские не получали писем от Лунина, и это их огорчало. В письме от 28 ноября 1843 года Волконский жаловался на это обстоятельство Пущину: "Михаила Сергеевича всё нет меж нами, живёт, как говорят, в Акатуе, и уверен, что живёт бодро, не унывая духом. Этот человек заслуживает глубокого нашего уважения и про него можно сказать - до конца испытавший. Я пишу к нему изредка, но не получаю от него ответов, пустые мои письма к нему доходят, полновесных его строчек не имею, la parole est une arme terribleon l'en a prive" (слово - страшное оружие, оно отнято у него).

И ещё одно событие - смерть Никиты Муравьёва, последовавшая 28 апреля 1843 года, глубоко потрясла декабриста. Описывая Пущину кончину друга, он даёт ему высокую оценку: "Никита Михайлович был добрый христианин, нежный муж и примерный отец, отличный гражданин, отличный брат тюремный, добродетельный человек... Мы бренные его останки снесли вчера в могилу, и похоронен он при Урицкой церкви. Слёзы прихожан были не покупные-похоронные; сир и нищ потеряли в нём благодетеля, а мы человека, достойного нашего движения; ветерана нашего дела, товарища, пылкого душой и ума обширного".

Интересно, что Лунин, узнавший от Волконских о смерти Н. Муравьёва, также высоко оценил его. "Смерть моего дорогого Никиты, - писал он в Урик, - огромная потеря для нас. Этот человек один стоил целой академии".

С грустью отмечал Волконский, что "в Урике как-то со смерти Никиты Михайловича всё неладно идёт, общая разладица между нашим его бывшим кругом..."

Вести о смерти товарищей, разбросанных по всей Восточной Сибири, наводили на печальные мысли. "Не грустно умереть в Сибири, - писал Волконский Пущину, - но жаль, что из наших общих опальных лиц костей не одна могила, мыслю об этом не по гордости, тщеславию личному, врозь мы, как и все люди, пылинки, но грудой кости наши были бы памятником дела великого при удаче для родины и достойны тризны поколений".

Эти скупые строки - свидетельство того, что их автор и в Сибири оставался верен своим принципам и сохранял глубокое уважение и веру в "дело великое", ради которого он пожертвовал свободой.

Шли годы, подрастали дети, приходилось серьёзно думать о дальнейшем учении их, особенно Михаила. К тому же здоровье Волконских требовало постоянного врачебного надзора, которого они не могли получить в Урике, так как доктор Вольф уехал в Тобольск. Поэтому Мария Николаевна решила попытаться выхлопотать себе право переселиться в Иркутск.

14 августа 1844 года М.Н. Волконская обратилась к своему родственнику шефу жандармов А.Ф. Орлову с просьбой исходатайствовать ей разрешение переехать с семьёй в Иркутск. Просьбу Волконской поддержал Руперт, который написал Орлову: "Обязанностью считаю доложить, что на дозволение жене государственного преступника Воконского проживать вместе с мужем её в г. Иркутске для излечения болезни я не нахожу никаких препятствий".

Создавался прецедент: по существующему положению, селить государственных преступников в городах, расположенных по сибирскому тракту, запрещалось. Кроме того, в Петербурге знали о том, что Марии Николаевне разрешалось иногда для советов с врачами приезжать в Иркутск. На основании всего этого Николай отказался удовлетворить просьбу М.Н. Волконской.

Однако разрешение, данное Трубецкой на проживание с детьми в Иркутске и на временные приезды к ней мужа, последовавшее в январе 1845 года, решило и участь Волконских. Марии Николаевне некоторое время спустя было разрешено с детьми жить в Иркутске, а Волконскому приезжать к ней.

Когда окончательно Волконский переехал в Иркутск, установить трудно. М.Н. Волконская пишет, что "первоначально ему было дозволено два раза в неделю посещать семью, а несколько месяцев спустя и совсем туда переехать".

Очевидно, Волконский окончательно переселился в Иркутск со второй половины 1845 года, продолжая немалую часть времени всё же проводить в Урике.

Осуществилась наконец и мечта Сергея Григорьевича видеть своего сына учащимся в гимназии, окончание которой он справедливо считал необходимой ступенью для поступления в университет. 25 февраля 1846 года жена декабриста обратилась к А.Ф. Орлову с просьбой разрешить поместить Мишу в Иркутскую губернскую гимназию. Руперт, поддержавший перед Орловым её просьбу, особо подчеркнул при этом, что "публичное воспитание есть лучшее средство дать юному уму направление, согласное с видами правительства".

На этот раз Николай согласился удовлетворить просьбу жены декабриста.

Окончив в 1849 году гимназию, Михаил Волконский изъявил желание поступить на службу к новому генерал-губернатору Восточной Сибири Н.Н. Муравьёву, о чём сообщил А.Ф. Орлову. На запрос об успехах сына декабриста А.Ф. Орлов получил из министерства просвещения такой ответ: "Окончивший полный гимназический курс ученик Михаил Волконский за отличные успехи и благонравное поведение удостоен аттестата с правом на вступление в гражданскую службу с чином 14-го класса и награждён золотой медалью".

По повелению Николая Михаилу Волконскому разрешено было выдать аттестат с правом поступления в гражданскую службу.

Н.Н. Муравьёв определил молодого Волконского на службу в главное управление Восточной Сибири.

Высшего образования, "университетского диплома", который по мнению С.Г. Волконского, открыл бы сыну блестящую карьеру, получить М. Волконскому не удалось. Однако и без этого молодой Волконский сумел дослужиться до товарища министра просвещения и занимал всю жизнь высокие административные посты.

В значительной степени его успешному продвижению по служебной лестнице способствовала та политическая благонадёжность, которую успешно воспитал в себе сын декабриста.

Так, в 1850 году в письме к А.Н. Раевскому Михаил Волконский признавался: "Вы мне советуете не мечтать о несбыточном усовершенствовании мира, бояться германской умозрительности и пр., поверьте, дядюшка, что у меня такое отвращение от всего этого, в особенности же от политики, что я никаких политических книг никогда и в руки не беру, а русские газеты читаю для того только, чтобы знать, что на свете делается".

Н.Н. Муравьёв был назначен на пост генерал-губернатора Восточной Сибири в 1847 году. Приход к власти нового генерал-губернатора во многом изменил положение декабристов. Если до этого на них смотрели как на политических ссыльных, опальных людей и поэтому жизнь их подвергалась постоянным ограничениям и запрещениям, то теперь они вздохнули свободнее. Относясь весьма доброжелательно к декабристам, Муравьёв старался по возможности облегчить им жизнь. Кроме этого, он и его жена открыли для семей декабристов свой дом, тем самым дав повод к тому же многим другим высокопоставленным иркутским чиновникам.

Довольно яркую картину положения декабристов при Муравьёве рисует Б.В. Струве, который в 1848 году вместе с несколькими выпускниками императорского лицея приехал на службу к иркутскому генерал-губернатору.

"Мы все... были в некотором недоумении, как нам держаться по отношению к государственным преступникам, - пишет Струве. - Недоумение это немедленно было разрешено генерал-губернатором. Он позволил нам смотреть на них как на равноправных членов местного общества, в среде которого они и до нас уже вращались совершенно свободно, наравне с остальными, более просвещёнными жителями города. В двух домах бывших князей ссыльнопоселенцев Сергея Григорьевича Волконского и Сергея Петровича Трубецкого собиралось всё более просвещённое общество губернского города. Главы этих домов считались поселенцами, водворёнными в одном их ближайших к городу селений Урике и временно будто приезжавшими только в город для свидания со своими семействами, но в действительности они постоянно проживали в своих домах, записанных по городским спискам на имя их жён, просторных и роскошно убранных по образцу лучших столичных барских домов... Сам генерал-губернатор и супруга его Екатерина Николаевна вскоре после приезда в Иркутск сделали визит княгиням Волконской и Трубецкой и этим самым указали, какое место они пожелали предоставить их семействам в среде иркутского общества..."

Струве отмечает, что сами декабристы "вели себя по отношению к Муравьёвым и к нам, как к лицам официальным, с утончённой деликатностью, не давая ни малейшего повода к каким-либо нареканиям".

Очевидно всё-таки, положение, завоёванное семьями декабристов в иркутском обществе, далеко не всем пришлось по душе. Многие были недовольны тем уважением, которым пользовались декабристы в Иркутске.

Так, в июне 1852 года в редакцию журнала "Северная пчела" было прислано из Иркутска анонимное письмо, автор которого с негодованием сообщал о том, что поселённое с 1825 года в Сибири "племя" позволяет себе публичные "ужасные ругательства" и "проклятия" в адрес царя. Кроме того, аноним отмечает огромное влияние в Иркутске этого "племени", перед которым "все здесь преклоняются и ищут с ними знакомства".

Письмо из редакции, естественно, попало в III отделение, откуда начальником штаба корпуса жандармов III отделения Л.В. Дубельтом было переправлено в Сибирь, в 8-й округ корпуса жандармов. Отвечая на вопрос Дубельта, начальник 8-го корпуса жандармов сообщал, что живущие в Иркутске в данный момент Трубецкой, Волконский и Поджио "ведут скромную и более уединённую жизнь". Внимание Муравьёва к их семьям автор объяснил весьма естественной причиной: "жёны их лучшего образования, а недостаток этого в прочих сословиях города послужил к тому, что супруга генерала Муравьёва оказывает им внимание и даже расположение, иногда посещает их и принимает у себя".

При этом в письме отмечалось, что сами декабристы никогда не бывают в доме генерал-губернатора. "Сам же Муравьёв посещает, и то очень редко, только Волконского". Заверяя Дубельта в абсолютной лживости письма, жандарм приводит весьма разумный аргумент в доказательство того, что содержание письма, приписывающего декабристам всякого рода публичные ругательства в адрес царя, не соответствуют действительности: "Это совершенно неправдоподобно уже и потому, что они все более или менее умны, а с тем вместе очень понимают настоящее своё положение, в котором высказывать так гласно, как говорит безымянное письмо, свои преступные мысли означало бы совершенное отсутствие рассудка".

Переезд в Иркутск не изменил наклонностей Волконского. Однако если раньше, во все предшествовавшие годы ссылки, привычным и необходимым в его жизни стало тесное общение с товарищами по тайному обществу, близкими по духу и убеждению, то теперь это общение было затруднено.

Судьба и годы, а главное - воля Петербурга, разбросали декабристов по разным уголкам Восточной Сибири. Многих не стало. Эти обстоятельства огорчали Волконского, как всегда верного своим друзьям. "Мало, мало откликаются на перекличку дружбы, - жалуется он из Иркутска Пущину, - тем для нас обязательнее скрепить эту дружбу между нами... Память усопших для нас священна, а с живыми укрепим союз-дружбу, основанный на обоюдном уважении".

Мария Николаевна, попав в столицу Восточной Сибири, поставила свой дом на широкую ногу, стараясь вести светский образ жизни. Визиты, балы, танцевальные вечера - всё это не интересовало Волконского. Большую часть времени Волконский проводил в деревне, поближе к земле, к крестьянам, среди которых у него было немало друзей.

Доктор Н.А. Белоголовый, часто бывавший в доме у Волконских, пишет: "Старик Волконский - ему уже тогда было около 60 лет - прослыл в Иркутске большим оригиналом... Старый князь, тяготея больше к деревне, проживал постоянно в Урике, только время от времени наезжал к семейству; но и тут - до того барская роскошь не гармонировала с его вкусами и наклонностями - он не останавливался в самом доме, а отвёл для себя комнатку где-то на дворе, и это его собственное помещение смахивало скорее на кладовую, потому что в нём в большом беспорядке валялась разная рухлядь и всякие принадлежности сельского хозяйства; особенной чистотой оно тоже похвалиться не могло, потому что в гостях у князя опять-таки чаще всего бывали мужики и полы постоянно носили следы грязных сапог..." Как рассказывает Белоголовый, Волконский целые дни проводил на работах в поле, зимой же любил посещать базары, где встречался со своими друзьями крестьянами и подолгу беседовал с ними "по душе о их нуждах и ходе хозяйства".

Если в компании друзей жены декабрист не находил себе единомышленников, а лишь вносил своими редкими посещениями гостиной в крылатке и грязных сапогах диссонанс в собравшееся общество и вызывал неодобрение, то среди своих немногочисленных друзей декабристов он отдыхал душой. И более всех остальных он любил проводить время в обществе И.Д. Якушкина и морского офицера А.В. Оболенского.

"Удалившись вовсе от шумных бесед здешнего общества, изменчивого и в нашем отношении, я более всего вижусь с двумя лицами, посещаю их, может быть, внаклад им скука моего присутствия, - пишет декабрист Пущину. - Это Якушкина-отца и моряка князя Оболенского. Первый - старый знакомый, сотюремник и всегда уважаемый мною человек и по уму и по сердцу. Живёт в прошедшем, а он его горячо любит, ценит наш быт без хвастовства, но с самодостоинством... Второй, т.е. Оболенский, (молодой) моряк, молодой человек, весьма замечательный образованностью, теплотой души и добросовестностью, немного консерватор, но понимает всё, что близко к сердцу нам, демократам, любящий Россию с точки зрения весьма светлой, просто очаровал и нас; Оболенский лечится и поэтому не выезжает, а мне это домоседство и кстати, у меня все рано ложатся, и я уж по крайней мере два раза в неделю у него сижу до полночи".

В сентябре 1850 года состоялась свадьба Нелли Волконской, вышедшей замуж за чиновника канцелярии генерал-губернатора Восточной Сибири Д.В. Молчанова. Волконский был против замужества дочери и, очевидно, всеми силами стремился предотвратить его. Дело в том, что Молчанов пользовался в Иркутске весьма дурной славой. Однако Мария Николаевна, ослеплённая сравнительно высоким положением жениха, не хотела слушать никаких возражений.

С мнением Волконского не посчитались, и свадьба состоялась. Два года спустя Марии Николаевне пришлось очень пожалеть о том, что она настояла на этом браке. Молчанов оказался замешанным в высшей степени некрасивой истории и, обвинённый во взяточничестве, был отдан под суд.

Однако все личные неурядицы и неприятности отошли на второй план перед событием, которое на долгое время стало главным в жизни декабристов. Речь идёт о Крымской войне, начавшейся когда Волконскому исполнилось уже 66 лет.

Герой Отечественной войны 1812 года, участник 58 сражений, старый солдат, он всей душой стремился туда, где решалась судьба родины. "...Я хоть сейчас готов к Севастополю - лишь бы взяли", - пишет он Пущину. Однако настоятельные просьбы жены и отказ Н.Н. Муравьёва ходатайствовать, чтобы декабристу разрешили солдатом принять участие в обороне Севастополя, всё это вынудило Волконского отказаться от своего намерения отправиться на фронт, и ему оставалось только следить за ходом войны по газетам. Письма его этого периода полны откликов на происходившие события.

"Здесь всё горит приготовлениями защиты для Камчатки, для Амура. Зоркий глаз, светлый ум начальника (Н.Н. Муравьёва. - Н.К.) всё предусматривает, обеспечивает", - сообщает он Пущину.

С законной гордостью гражданина и патриота Волконский передаёт Пущину полученные им известия о защите Петропавловска, "где горсть защитников - никогда не бывших в огне - 290 человек отразили нападение восьми военных судов и 900 человек десанта... где мирные жители и гражданские чиновники в бою отличались наравне с сухопутными и морскими витязями, где... неприятель, нападший на мирную землю, был опрокинут со стыдом и потерею".

С чувством благодарности он отзывается о генерал-губернаторе Восточной Сибири Н.Н. Муравьёве, потратившем немало сил на укрепление Амура и Камчатки. "Генерал имеет большую часть славы этой защиты - он прозорливостью своею предвидел, что Камчатка, и в особенности Петропавловск, лакомый кусочек для англичан, и успел ещё в нынешнем году послать туда 300 чел. солдат и обеспечить всем на 1855 год".

Несмотря на безрадостные сообщения с европейского театра военных действий, декабрист не терял веры в победу русских войск. "Настала России година тяжёлая, - читаем мы в письме его к Пущину от 4 декабря 1854 года, - до сих пор события неутешительные, надо сожалеть о многих прорухах, надо стараться исправить их, но отчаиваться в возможности успешного исхода в пользу России, по-моему, непростительное преступление".

Таким же оптимизмом проникнуты и следующие строки цитированного выше письма к Пущину, где он рассказывает об обороне Петропавловска: "Не так-то радует Крым и Прут - вероятно, и там оправились, а если нет, то оправимся, бывали часто биты, но кончали победителями".

И в новом, 1855 году тема Крымской войны продолжает быть основной в переписке декабриста с друзьями, и прежде всего с Пущиным. "Известия с поля битвы неутешительны, - пишет декабрист Пущину 3 января 1855 года, - авось выдержка времени поправит ошибки. Известие газет приводит в гнев, как бы удалось проучить хвастовство, изменничество".

В письме от 11 октября мы читаем: "Крым нас долго-долго огорчал, а теперь развязка ещё хуже, последние известия, полученные здесь, от 5 сентября. Не удивляюсь, что южная часть Севастополя занята, удивляюсь, что держалась 11 месяцев". Далее декабрист излагает свою точку зрения на действия русского командования, связанные с обороной Севастополя. "Но теперь к чему стоянка на северной стороне, вызвать надо неприятеля в поле, там уже осадной артиллерии не будет - степь наше дело, и притом кавалерия наша и свежа и многочисленна: все винят Горчакова (главнокомандующего русской армией с 1855 года. - Н.К.), а я Питер - мало войск, и потом, если выбор дурен, кто виноват - не выбранный, а выбирающие".

Весной 1854 года изъявила желание посетить брата в его ссылке княгиня Софья Григорьевна Волконская, о чём было Орловым доложено Николаю. Царь разрешил Софье Григорьевне отправиться в Сибирь при условии, что она даст подписку и строго будет соблюдать "все правила, установленные на подобные случаи и состоящие в том, чтобы во время пребывания в Сибири не входить ни с кем в переписку, не соответствующую обстоятельствам, и при возвращении оттуда не брать ни от кого писем".

Н.Н. Муравьёву и генерал-майору 8-го корпуса жандармов Казимирскому даны были указания вести по пути её следования и в Иркутске строгое, но тайное наблюдение, не нарушая, однако, "того уважения, которое следует оказывать особе ея светлости".

Дав подписку о соблюдении всех требуемых условий, С.Г. Волконская выехала в конце июня 1854 года в Сибирь и 15 июля была уже в Красноярске.

Трудно сейчас установить истинную причину поездки Софьи Григорьевны в Сибирь. Вряд ли она была вызвана искренним желанием повидать брата, с которым, как известно, отношения были испорчены её недобросовестным поведением в материальных делах. Очевидно, всё упорнее становились слухи о попытке её присвоить состояние Сергея Григорьевича. И чтобы как-то обелить себя, она едет в Сибирь. Сделать это предположение позволяют нам следующие строки из письма Волконского к дочери: "Общественным мнением она дорожит, и тому пример её поездка в Сибирь, которой хотела прикрыть ограбление меня, по каковому ограблению общественное мнение началось высказываться".

Однако, несмотря на заметное охлаждение к сестре, декабрист с радостью ожидал её.

Для встречи сестры С.Г. Волконский выехал в расположенный под Иркутском Вознесенский монастырь и оттуда вместе с ней вернулся в Иркутск.

Софья Григорьевна пробыла в Сибири целый год.

За это время, будучи натурой очень подвижной, "прямой туристкой", как называл её брат в одном из писем к Пущину, она успела объехать почти всю Восточную Сибирь. Во многих поездках её сопровождал С. Волконский, что дало возможность ему посетить свои старые места заключения. Это путешествие хотя и было грустным, но принесло декабристу моральное удовлетворение.

Так, 17 июня 1855 года он сообщает Пущину: "Много я объездил, был в Чите и видел Дмитрия Иринарховича (Завалишина. - Н.К.) - тот же вертлявый и беспокойный человек; был в Благодатском, видел старое пепелище наше, назначенное в слом уже несколько лет, и рядом с ним не зимовой, но обширный европейского устройства со всеми удобствами для ссыльных рабочих... Был в Акатуе и на могиле Михаила Сергеевича, на которую капнула слеза моя как дань дружбы и товарищества, был в Большом Нерчинском и в Александровском заводе, где видел тому несколько лет туда прибывших, видел, что хотел видеть, что должен был видеть".

Весной 1855 года Софья Григорьевна решила сопровождать Н.Н. Муравьёва в его поездке на Амур, о чём было немедленно доложено императору. Эта поездка вызвала неодобрение со стороны царя, и он заметил, что "напрасно ген. Муравьёв позволил ей поехать с ним, не спросивши на то разрешение, что ему и заметить".

Немедленно из Петербурга в Сибирь Муравьёву полетело сообщение о том, что царь, "узнав, что вдова генерал-фельдмаршала князя Волконского кн. С.Г. Волконская сопутствует вашему превосходительству в экспедиции на Амур, изволил заметить, что неудобно было соглашаться на подобное ея светлости предприятие".

В ответ на это из Сибири было сообщено, что С.Г. Волконская, "изменив намерение ехать по Амуру, возвращается из селения Бянкина (что близ Нерчинска) обратно в Иркутск".

Это донесение с припиской Орлова: "Из сего изволите усмотреть, что княгиня Волконская отменила своё станствование по Амуру", было передано царю. Царь, ознакомившись с ним, приписал: "Очень хорошо сделала".

По всей видимости, это неудавшееся путешествие было последним путешествием Софьи Григорьевны по Сибири.

17 августа начальник 8-го округа корпуса жандармов сообщал в Петербург о том, что С.Г. Волконская 29 июля 1855 года, "выехав из Иркутска в С.-Петербург, вчерашнего числа проследовала через г. Омск в дальнейший путь".

Тогда же, то есть летом 1855 года, получили разрешение на отъезд в Петербург и Мария Николаевна с дочерью.

В июне 1855 года Елена Волконская обратилась к императрице с просьбой исходатайствовать ей и её матери, чьё здоровье всё ухудшалось, разрешение поехать в Москву для консультаций с врачами. Им было разрешено отправиться в в Москву, однако под строгим полицейским надзором.

6 августа Мария Николаевна с дочерью выехали из Иркутска и 9 сентября прибыли в Москву.

Волконский, проводив их до Красноярска, вернулся в свой опустевший дом.

Отъезд людей, которых он любил всей душой, вызывал грусть. Было как-то непривычно видеть дом пустым. Сын же проводил большую часть времени в служебных поездках по Сибири, изредка ненадолго заглядывая домой. Однако, несмотря на это, одиночество не тяготило декабриста.

Праздность не была чертой характера С.Г. Волконского. Работы на поле, встречи и долгие беседы с ближайшими друзьями - всё это не оставляло времени для скуки. Скрашивало одиночество и сознание того, что поездка к врачам, встреча с близкими необходимы для здоровья Марии Николаевны. "Я в своём одиночестве живу ладненько, счастлив тем, что это одиночество обеспечит спокойствие, утешение моим", - пишет он осенью 1855 года Пущину.

И ещё оставались старые, верные друзья - книги. У Волконских в Иркутске была уже солидная библиотека. Книги полетели в Сибирь почти сразу после его отъезда из Петербурга. Родные присылали в основном французских классиков: Корнеля, Расина, Вольтера, Мольера и др. Позже Волконский получал многие новинки русской и зарубежной литературы. Его библиотека была одной из богатейших библиотек в Иркутске. В 1851 году, когда открывался Сибирский отдел Русского географического общества, одним из первых "и очень щедрых" вкладчиков был С. Волконский. Позже он почти всю библиотеку пожертвовал обществу. К сожалению, библиотека общества, в том числе и книги Волконского, погибла при пожаре в 1879 году.

Немало времени отнимали также заботы об устройстве дел умерших товарищей.

Так, после смерти Муханова, "Мушки", как звали его декабристы, Волконскому пришлось заниматься его делами, и он жаловался Пущину, что "плохо устройство оных идёт". "Делами покойного Мушки занимаюсь, но безуспешно, - сообщает он Пущину, - на оплату оставшихся долгов фондов от его родственников не высылают... В делах Мушки уплатил половину и всё ещё надеюсь уплатить и остальное..."

В том же 1854 году умерли один за другим и старые товарищи декабристы братья А.И. и П.И. Борисовы, и Волконский был назначен опекуном их дел. Однако их материальные дела были в большем порядке, Волконскому заниматься ими было значительно легче, чем делами Муханова.

Так он сообщает Пущину: "...по делам двух усопших, хоть и голые сироты, но оставили дела в таком порядке, что за уплатою ещё текущего месячного расхода осталось у меня денег до 150 р. серебр., которые посвящу на надгробный памятник; лежат как жили, друг возле друга".

Наступал последний год пребывания декабристов в ссылке.

Жизнь в Сибири не тяготила Волконского. В одном из последних писем из Сибири, датированном 14 января 1856 года и адресованном старому знакомому моряку А.М. Линдену, декабрист признаётся: "Мне... Сибирь не в тягость, знаю, за что я здесь, и совесть спокойна... Что я патриот, я доказал тем, что я в Сибири".

Сибирь, приютившая его, стала для него словно второй родиной. Вопросы её экономического и политического развития, дальнейшей судьбы - всё это кровно интересовало декабриста. "Наша Восточная Сибирь - вопреки всех толков... подаётся кое-как в новом её быте. Гражданственность устраивается, пути прокладываются, новые заимки устраиваются, новые приобретения укрепляются, и Камчатке, полагаю, что с сильною волею может быть дана сильная оборона...", - с удовлетворением отмесает декабрист в одном из своих писем к Пущину.

К перспективе возможного возвращения в Россию декабрист как будто относился весьма спокойно. По крайней мере такой вывод можно сделать из следующих строк его письма к Пущину, написанного после отъезда жены и дочери: "Придёт возможность мне - примкну к ним, не придёт, что вернее, я здесь их счастьем буду радоваться, не тяжела доля, как сердце спокойно.

И тем не менее тайное желание хотя бы перед смертью побывать в Европейской России, в милых сердцу местах, повидать близких и родных людей не покидало декабриста.

Дошедший к лету 1855 года манифест о смерти Николая, люто всю жизнь ненавидевшего декабристов, в котором ни слова не было сказано о декабристах, принёс разочарование.

"Нонче пришла почта Российская и привезла Манифест от 27 марта, дни кончены, - с грустью писал Волконский сыну, - и мои кости останутся в Сибири... Манифест ясен, и о нас ни слова... Наша память будет похоронена в Сибири". И тем не менее Волконский далёк от отчаяния: "О себе не говорю - накликал на себя этот удел; и всё-таки совесть чиста, и готов предстать пред суд божий без упрёка в тщеславии или эгоистически в чём; родина и убеждения были причиною моего немалого самопожертвования..."

Манифестом 26 августа 1856 года, опубликованном в день коронования нового императора Александра II, С. Волконскому и остальным декабристам возвращались "все права потомственного дворянина, только без почётного титула, прежде им носимого, и без прав на прежнее имущество, с дозволением возвратиться с семейством из Сибири и жить где пожелает в пределах империи, за исключением С.-Петербурга и Москвы, но под надзором".

Манифест об освобождении декабристов был привезён в Сибирь из Москвы по личному распоряжению царя Михаилом Волконским. Как свидетельствует последний, хотя декабристы ещё ничего не знали о дарованных манифестом царских милостях, глубокая вера в освобождение заставила многих из них выехать на Сибирский тракт, по которому ехал курьер, роль которого волею царя суждено было сыграть сыну декабриста.

Внук декабриста, Сергей Михайлович Волконский, рассказывает со слов отца об этом событии. Волконские, поселившиеся в Москве в доме Раевских на Спиридоновке, в день коронации с утра ожидали  каких-либо сообщений об участи Сергея Григорьевича. "Во время обеда курьер, - рассказывает С.М. Волконский, - требует отца во дворец. Приезжает. Выходит - вот не помню кто - с пакетом в руке: "Государь император, узнав, что вы находитесь в Москве, поручил передать вам указ о помиловании декабристов, с приказанием везти его в Сибирь". В тот же вечер - Москва в огнях и музыке, а отец уезжал в Иркутск.

Никто ни раньше, ни после не совершал этого переезда скорее, но последние сутки он уже не мог ни сидеть, ни лежать: доехал на четвереньках. По дороге в Иркутск он заезжал ко всем декабристам, жившим на пути, благовестником помилования, он заезжал в Ялуторовск к Пущину, своему крёстному отцу, к Якушкину, Оболенскому, Батенькову и другим, а в Красноярске к... Василию Львовичу Давыдову. Подъезжает к Ангаре поздно вечером; надо на лодке переезжать. Нанял баркас. Большие тяжёлые тучи; на той стороне, на высоком берегу, вырисовывается Иркутск. Течение сильное, относит всё дальше от города. После высадки надо было бежать вверх по берегу. Наконец город и наконец дом. Отец звонит, за дверью голос отца: "Кто звонит? Это я, привёз прощение". Вот так и узнали..."

Декабристы были возвращены из ссылки, они были помилованы, но не были прощены. О том, что и новый царь не желал прощать их, говорит следующий эпизод, который передаёт внук декабриста. Елена Сергеевна, находясь после своего возвращения из Сибири в Петербурге, посещая оперу, обычно сидела в ложе Волконских. Однажды царь поинтересовался, что за "красавица" сидит в этой ложе. Ему ответили, что это дочь Сергея Волконского. "Ах, это тот, что умер", - заметил Александр. Собеседник ему возразил: "Он, ваше величество, не умер", - на что последовал ответ: "Когда я говорю, что он умер, значит, он умер".


Вы здесь » © НИКИТА КИРСАНОВ » «Кованные из чистой стали» » Волконский Сергей Григорьевич.