Оксана Киянская (Москва)

Декабрист С.Г. Волконский и тайная полиция

(из комментариев к «Запискам» С.Г. Волконского)

Декабрист Сергей Григорьевич Волконский - хрестоматийная историческая фигура, известная каждому из школьной программы. Давно признано, что он для своего времени типичен. По происхождению, образованию и воспитанию это - типичный аристократ, князь, Рюрикович. По сфере профессиональной деятельности - типичный военный Александровской эпохи.

C 18 лет в строю, герой Отечественной войны и заграничных походов, партизан, он в 25 лет стал генералом, его портрет кисти Джорджа Доу находится в Военной галерее Зимнего Дворца. Кроме того, он - типичный декабрист, участник Союза Благоденствия и Южного общества, близкий друг и последовательный сторонник Пестеля. Осужденный на 20 лет каторги, и в Сибири он оставался типичным декабристом - отбыл каторгу и поселение, вернулся в Россию, написал мемуары.

Иными словами, перед нами – совершенный герой своего времени. Однако, в этой типичности - главная причина того, что личность князя Волконского редко становится предметом внимания историков. О нем почти не существует специальных исследований. Имя его всегда упоминается историками с уважением, однако особого интереса не вызывает. Собственно, целью данной работы не является опровержение мнения о типичности Волконского для своей эпохи.

Цель работы - обратить внимание на некоторые факты его биографии, которые, будучи по большей части опубликованы, не попадают обычно в поле зрения декабристоведов. Однако факты эти в значительной мере корректируют не только расхожие мнения о Волконском, но и  общие представления об Александровской эпохе.

В многократно опубликованных «Записках» князя Волконского есть фрагмент, который всегда ставит в тупик комментаторов: «В числе сотоварищей моих по флигель-адъютантству был Александр Христофорович Бенкендорф, и с этого времени были мы сперва довольно знакомы, а впоследствии - в тесной дружбе. Бенкендорф тогда воротился из Парижа при посольстве и, как человек мыслящий и впечатлительный, увидел, какие [услуги] оказывает жандармерия во Франции.

Он полагал, что на честных началах, при избрании лиц честных, смышленых, введение этой отрасли соглядатайства может быть полезно и царю, и отечеству, приготовил проект о составлении этого управления, пригласил нас, многих его товарищей, вступить в эту когорту, как он называл, людей добромыслящих, и меня в их числе. Проект был представлен, но не утвержден.

Эту мысль Ал[ександр] Хр[истофорович] осуществил при восшествии на престол Николая, в полном убеждении, в том я уверен, что действия оной будут для охранения от притеснений, для охранения вовремя от заблуждений. Чистая его душа, светлый его ум имели это в виду, и потом, как изгнанник, я должен сказать, что во все время моей ссылки голубой мундир не был для нас лицами преследователей, а людьми, охраняющими и нас, и всех от преследования».

События, которые здесь описывает Волконский, предположительно можно отнести к 1811 г. - именно тогда Сергей Волконский стал флигель-адъютантом императора Александра I. Сведений о том, какой именно проект подавал Бенкендорф царю в начале 1810-х гг., не сохранилось. Известен более поздний проект Бенкендорфа о создании тайной полиции - проект, относящийся к 1821 г. Однако вряд ли в данном случае Волконский путает даты: с начала 1821 г. декабрист, назначенный командиром 1-й бригады 19-й пехотной дивизии, служил в Украине, в городе Умани, и в этот период не мог лично общаться со служившим в столице Бенкендорфом.

Историки по-разному пытались прокомментировать этот фрагмент мемуаров Волконского. Так, например, М. Лемке в книге «Николаевские жандармы и литература» утверждал, что причина столь восторженного отзыва - в том, что Бенкендорф оказывал своему другу-каторжнику «мелкие услуги», в то время как мог сделать «крупные неприятности». Современные же комментаторы этого фрагмента делают вывод о том, что Волконский, попав на каторгу, сохранил воспоминания о Бенкендорфе - своем сослуживце по партизанскому отряду, храбром офицере, и не знал, «какие изменения претерпела позиция его боевого товарища».

Однако, с подобными утверждениями согласиться сложно: почти вся сознательная, в том числе и декабристская, жизнь Сергея Волконского эти утверждения опровергает. Князь Волконский был и остался убежденным сторонником не только тайной полиции вообще, но и методов ее работы в частности. Этому немало способствовал, с одной стороны, опыт участия в партизанских действиях, которые, конечно, были невозможны без «тайных» методов работы. Способствовали этому и некоторые «секретные поручения» русского командования, которые Волконскому доводилось исполнять.

В официальной и всем известной военной биографии Волконского есть немало странностей. Незадолго до окончания войны он, генерал-майор русской службы, самовольно покидает армию и отправляется в Петербург. После возвращения армии в столицу он - опять-таки самовольно, не беря никакого отпуска и не выходя в отставку, отправляется за границу, как он сам пишет, «туристом». Он становится свидетелем открытия Венского конгресса, посещает Париж, затем отправляется в Лондон. Однако вряд ли он мог, находясь на действительной службе, так свободно перемещаться по Европе. Видимо, при этом он выполнял некие секретные задания русского командования.

О том, какого рода были эти задания, тоже сохранились сведения. Самый странный эпизод его заграничного путешествия относится к марту 1815 г., ко времени знаменитых наполеоновских «Ста дней». Известие о возвращении Наполеона во Францию застает Волконского в Лондоне. Согласно его мемуарам, узнав о том, что «чертова кукла» «высадилась во Франции», он тут же просил русского посла в Лондоне графа Ливена выдать ему паспорт для проезда во Францию. Посол отказал, заявив, что генералу русской службы нечего делать в занятой неприятелем стране, и доложил об этой странной просьбе императору Александру. Император же приказал Ливену выпустить Волконского в Париж.

В занятом Наполеоном Париже Волконский провел всего несколько дней - 18 марта 1815 г. он туда приехал, а 31 марта уже вернулся в Лондон. Эти даты устанавливаются из его письма к П.Д. Киселеву, отправленного из Лондона 31 марта.97 О том, чем занимался Волконский в Париже во время «Ста дней», мало что известно. Сам он очень осторожно упоминает в своих записках о том, что во второй раз в Париже он был уже не как «турист», а как «служебное лицо», и что он был в своей поездке снабжен деньгами, полученными от его шурина, князя П.М. Волконского, тогда начальника Главного штаба русской армии.

Известно также, что его пребывание во вражеской столице не прошло незамеченным для русского общества; стали раздаваться голоса даже о том, что он перешел на сторону Наполеона. В письме к своему другу П.Д. Киселеву он вынужден был оправдываться: «Я не считаюсь с мнением тех, которые судят меня, не имея на то права и не выслушав моего оправдания», «за меня в качестве адвокатов все русские, которые находились вместе со мною в Париже».

Во многих источниках имеются сведения о том, что главным заданием, которое Волконский выполнял в Париже, была эвакуация русских офицеров, не успевших выехать на родину и оставшихся как бы в плену у Наполеона. В «Записках» Волконский называет четырех человек - троих обер-офицеров и знаменитого впоследствии придворного врача Николая Арендта, оставшегося во Франции при больных и раненых русских военных и не успевшего поэтому покинуть город.

Следует заметить, что эти люди вряд ли случайно задержались в Париже - иначе русское командование не стало бы посылать в занятый неприятелем город русского генерал-майора, близкого родственника начальника Главного штаба. Скорее всего, это были некие русские секретные агенты, которым в случае разоблачения грозили в Париже большие неприятности.

В 1819 г. генерал-майор Сергей Волконский вступает в тайное общество. Этот его шаг был во многом случайным: сам он признается в мемуарах, что обязан этому вступлению встрече в Киеве со старинным другом, генералом М.Ф. Орловым, тогда уже заговорщиком со стажем. Яркая личность Орлова, его дар убеждения сильно подействовали на Волконского, привели к тому, что он, по его собственным словам, «вступил в новую колею действий и убеждений». Формально же в заговор Волконский был принят в том же году генералом М.А. Фонвизиным.

Вступив в тайное общество, Волконский полностью подчинил свою жизнь новому для него «общему делу», стал одним из ближайших соратников П.И. Пестеля. Он оказался одним из самых близких друзей и преданных сторонников председателя Директории Южного общества - несмотря даже на то, что Пестель был намного младше его по возрасту и чину, имел гораздо более скромный военный опыт. Декабрист Н.В. Басаргин утверждал на следствии, что Пестель «завладел» Волконским «по преимуществу своих способностей».

В тайном обществе у Волконского был достаточно четко определенный круг обязанностей. Он был при Пестеле кем-то вроде начальника штаба, обеспечивающим, прежде всего, внутреннюю безопасность заговора. В 1826 г. участь Волконского намного утяжелил тот факт, что, как сказано в приговоре, он «употреблял поддельную печать полевого аудиториата». С этим пунктом в приговоре было труднее всего смириться его родным и друзьям.

«Что меня больше всего мучило, это то, что я прочитала в напечатанном приговоре, будто мой муж подделал фальшивую печать, с целью вскрытия правительственных бумаг», - писала в мемуарах княгиня М.Н. Волконская. Марию Волконскую можно понять: все же заговор - дело пусть и преступное, но благородное; цель заговора - своеобразным образом понятое - благо России. А генерал, князь, потомок Рюрика, подделывающий казенные печати - это в сознании современников никак не вязалось даже с образом благородного заговорщика.
                                                         
Однако, следует признать, что в 1824 г. Волконский действительно пользовался поддельной печатью, вскрывая переписку армейских должностных лиц. «Сия печать … председателя Полевого аудиториата сделана была мною в 1824 году», - показывал Волконский на следствии. Печать эта была использована по крайней мере один раз: в том же году Волконский вскрыл письмо начальника Полевого аудиториата 2-й армии, генерала Волкова к П.Д. Киселеву, тогда генерал-майору и начальнику армейского штаба.

В письме он хотел найти сведения, касающиеся М.Ф. Орлова, только что снятого с должности командира 16-й пехотной дивизии, и его подчиненного, майора В.Ф. Раевского. «Дело» Орлова и Раевского, участников заговора, занимавшихся, в частности, пропагандой революционных идей среди солдат и попавших под суд, могло привести к раскрытию всего тайного общества.

Следил Сергей Волконский не только за правительственной перепиской. Как установило следствие, в том же 1824 г. князь вскрыл письмо своих товарищей по заговору, С.И. Муравьева-Апостола и М.П. Бестужева-Рюмина, к членам Польского патриотического общества. Муравьев и Бестужев, по поручению Южного общества, вели переговоры с поляками о совместных действиях в случае начала революции.

В сентябре 1824 г. Муравьев и Бестужев, горевшие жаждой немедленной революционной деятельности, написали полякам письмо с просьбой устранить, в случае начала русской революции, цесаревича Константина Павловича. И попытались передать письмо полякам через Волконского. «Сие письмо было мною взято, но с тем, чтобы его не вручать», - показывал Волконский. «Князь Волконский, прочитав сию бумагу и посоветовавшись с Василием Давыдовым, на место того, чтобы отдать сию бумагу… представил оную Директории Южного края. Директория истребила сию бумагу, прекратила сношения Бестужева с поляками и передала таковые мне и князю Волконскому», - утверждал на следствии П.И. Пестель.

В целях тайного общества Сергей Волконский использовал также свои родственные и дружеские связи с армейским начальством, с высшими военными и гражданскими деятелями империи.  Так, в ноябре 1825 г. он узнал о тяжелой болезни и последующей затем смерти императора Александра I на несколько дней раньше, чем высшие чины во 2-й армии и столицах. Уже 13 ноября 1825 г., за 6 дней до смерти императора, он знал, что положение Александра I почти безнадежное; узнал же он об этом от проезжавших через Умань в Петербург курьеров из Таганрога.

Следует заметить, что, конечно, курьеры не имели право эту информацию разглашать. Однако шурин Сергея Волконского, П.М. Волконский, к тому времени уже снятый с поста начальника Главного штаба, но не потерявший доверия императора, был одним из тех, кто сопровождал Александра I в его последнее путешествие, присутствовал при его болезни и смерти. Видимо, именно этим и следует объяснить странную «разговорчивость» секретных курьеров.                             

15 ноября Волконский сообщил эти сведения начальнику армейского штаба П.Д. Киселеву - и впоследствии по этому поводу было даже устроено специальное расследование. Когда же царь умер, Волконский сообщил Киселеву, что послал «чиновника, при дивизи[онном] штабе находящегося,  молодого человека расторопного и скромного, под видом осмотра учебных команд в 37-м полку объехать всю дистанцию между Торговицею и Богополем и, буде что узнает замечательного, о том мне приехать с извещением». Фрагмент письма Волконского красноречиво свидетельствует: в армии у князя была и  собственная секретная агентура. Естественно, что этими секретными сведениями Волконский делился не только с Киселевым, но и со своим непосредственным начальником по тайному обществу - П.И. Пестелем.

Учитывая эти сведения, Пестель во второй половине ноября 1825 г. начинает подготовку к решительным действиям: пытается договориться о совместном выступлении с С.И. Муравьевым-Апостолом, отдает приказ до времени спрятать «Русскую Правду». В эти же тревожные дни для переписки с Пестелем Волконский составляет особый шифр. Точно не известно, был ли этот шифр использован.

29 ноября 1825 г. Пестель вместе с Волконским составляет хорошо известный в историографии план «1 генваря» - план революционного выступления Южного общества. Согласно этому плану, восстание начинал Вятский полк, которым командовал Пестель. Придя 1-го января 1826 г. в армейский штаб в Тульчине, вятцы должны были, прежде всего, арестовать армейское начальство. Затем должен был быть отдан приказ по армии о немедленном выступлении и движении на Петербург. Естественно, что  в этом плане Волконскому отводилась одна из центральных ролей.

С лета 1825 г., замещая своего уехавшего в отпуск дивизионного начальника, князь командовал 19-й пехотной дивизией во 2-й армии. Естественно, что эта дивизия должна была стать ударной силой будущего похода. Не лишено оснований и предположение С.Н. Чернова, что Волконскому вообще могло быть предложено общее командование мятежной армией. Однако план этот, как известно, осуществлен не был. За две недели до предполагаемого выступления был арестован Пестель, 7 января 1826 г. арестовали и Сергея Волконского.

После семимесячного следствия он был приговорен к 20-ти годам каторжных работ. Одним же из следователей по делу декабристов был Александр Бенкендорф - товарищ Волконского по флигель-адъютантской службе, будущий шеф жандармов и начальник III Отделения Собственной Его Императорского величества канцелярии, тайной политической полиции. Стоит отметить, что если бы в 1811 г. император Александр I не отверг бы проект Бенкендорфа, скорее всего, имя декабриста Волконского было бы нам неизвестно. Вполне вероятно, что он был бы известен нам сегодня как заместитель Бенкендорфа по ведомству тайной полиции.

Таким образом, из данной статьи можно сделать несколько выводов. Во-первых, декабристы действительно были людьми своей эпохи. Только эпоха эта не всегда такова, какой мы ее себе представляем. Время правления императора Александра - это, кроме всего прочего, время, когда впервые была осознана необходимость профессиональной армейской разведки и контрразведки. В годы Отечественной войны такая служба была создана. Волконский в ней официально не состоял, но методы ее работы вполне использовал в своей повседневной деятельности. Во-вторых, в корне неверно отделять декабристов от их современников, говорить об особой декабристской ментальности, культуре, стиле поведения.

Анализируя биографии людей  Александровской эпохи, практически невозможно отделить декабристов от их следователей - тех, кого вешали, от тех, кто их вешал. Членство в тайном обществе или служба в тайной полиции - критерий чисто формальный, никак не характеризующий образ действий, а зачастую и образ мыслей того или иного исторического деятеля тех лет.

С.Г. Волконский и А.Х. Бенкендорф

Декабрист Сергей Григорьевич Волконский - хрестоматийная фигура русской истории. Давно признано, что он для своего времени типичен. По происхождению, образованию и воспитанию это - типичный аристократ, князь, Рюрикович. По сфере профессиональной деятельности - типичный военный Александровской эпохи. Он с 18 лет в строю, герой Отечественной войны и заграничных походов, партизан, в 25 лет стал генералом, его портрет кисти Джорджа Доу находится в Военной галерее Зимнего дворца.

Кроме того, он - типичный декабрист, участник Союза благоденствия и Южного общества, близкий друг и последовательный сторонник П.И. Пестеля. Осужденный на 20 лет каторги, и в Сибири он оставался типичным декабристом - отбыл каторгу и поселение, вернулся в Россию, написал мемуары. Иными словами, перед нами - совершенный герой своего времени.

Однако в этой типичности - главная причина того, что личность князя Волконского редко становится предметом внимания историков. О нем почти не существует специальных исследований. Имя его всегда упоминается историками с уважением, однако особого интереса не вызывает.

Цель данной работы - не опровергать мнение о типичности Волконского для своей эпохи, а обратить внимание на такие факты его биографии, которые, будучи по большей части опубликованы, обычно не попадают в поле зрения декабристоведов. Однако факты эти в значительной мере корректируют не только расхожие мнения о Волконском, но и общие представления об александровской эпохе.

В многократно опубликованных «Записках» князя Волконского есть фрагмент, который всегда ставит в тупик комментаторов:

«В числе сотоварищей моих по флигель-адъютантству был Александр Христофорович Бенкендорф, и с этого времени были мы сперва довольно знакомы, а впоследствии - в тесной дружбе. Бенкендорф тогда воротился из Парижа при посольстве и, как человек мыслящий и впечатлительный, увидел, какие [услуги] оказывает жандармерия во Франции. Он полагал, что на честных началах, при избрании лиц честных, смышленых, введение этой отрасли соглядатайства может быть полезно и царю, и отечеству, приготовил проект о составлении этого управления, пригласил нас, многих его товарищей, вступить в эту когорту, как он называл, людей добромыслящих, и меня в их числе.

Проект был представлен, но не утвержден. Эту мысль Ал. Хр. осуществил при восшествии на престол Николая, в полном убеждении, в том я уверен, что действия оной будут для охранения от притеснений, для охранения вовремя от заблуждений. Чистая его душа, светлый его ум имели это в виду, и потом, как изгнанник, я должен сказать, что во все время моей ссылки голубой мундир не был для нас лицами преследователей, а людьми, охраняющими и нас, и всех от преследования».

События, которые описывает Волконский, предположительно можно отнести к 1811 г. - именно тогда Сергей Волконский стал флигель-адъютантом императора Александра I. Сведений о том, какой именно проект подавал Бенкендорф царю в начале 1810-x гг., не сохранилось. Известен более поздний проект Бенкендорфа о создании тайной полиции - проект, относящийся к 1821 г. Однако вряд ли в данном случае Волконский путает даты: с начала 1821 г. декабрист, назначенный командиром 1-й бригады 19-й пехотной дивизии, служил на юге, в городе Умани, и в этот период не мог лично общаться со служившим в столице Бенкендорфом.

Историки по-разному пытались прокомментировать этот фрагмент мемуаров Волконского. Так, например, М.К. Лемке в книге «Николаевские жандармы и литература» утверждая, что причина столь восторженного отзыва в том, что Бенкендорф оказывал своему другу-каторжнику «мелкие услуги», в то время как мог сделать «крупные неприятности». Современные же комментаторы этого фрагмента делают вывод о том, что Волконский, попав на каторгу, сохранил воспоминания о Бенкендорфе - своем сослуживце по партизанскому отряду, храбром офицере, и не знал, «какие изменения претерпела позиция его боевого товарища». Однако с подобными утверждениями согласиться сложно: почти вся сознательная, в том числе и декабристская, жизнь Сергея Волконского эти утверждения опровергает. Князь Волконский был и остался убежденным сторонником не только тайной полиции вообще, но и методов ее работы в частности.

Этому немало способствовал, с одной стороны, опыт участия в партизанских действиях, которые, конечно, были невозможны без «тайных» методов работы. Способствовали этому и некоторые «секретные поручения» русского командования, которые Волконскому доводилось исполнять.

В официальной и всем известной военной биографии Волконского есть немало странностей. Незадолго до окончания войны он, генерал-майор русской службы, самовольно покидает армию и отправляется в Петербург. После возвращения армии в столицу он, опять-таки самовольно, не беря никакого отпуска и не выходя в отставку, отправляется за границу, как он сам пишет, «туристом». Он становится свидетелем открытия Венского конгресса, посещает Париж, затем отправляется в Лондон. Однако вряд ли он мог, находясь на действительной службе, так свободно перемещаться по Европе. Видимо, при этом он выполнял некие секретные задания русского командования. О том, какого рода были эти задания, тоже сохранились сведения.

Самый странный эпизод его заграничного путешествия относится к марту 1815 г., ко времени знаменитых наполеоновских «ста дней». Известие о возвращении Наполеона во Францию застает Волконского в Лондоне. Согласно его мемуарам, узнав о том, что «чертова кукла» «высадилась во Франции», он тут же просил русского посла в Лондоне графа Ливена выдать ему паспорт для проезда во Францию. Посол отказал, заявив, что генералу русской службы нечего делать в занятой неприятелем стране, и доложил об этой странной просьбе императору Александру. Император же приказал Ливену выпустить Волконского в Париж.

В Париже, занятом Наполеоном, Волконский провел всего несколько дней - 18 марта 1815 г. он туда приехал, а 31 марта уже вернулся в Лондон. Эти даты устанавливаются из его письма к П.Д. Киселеву, отправленного из Лондона 31 марта.

О том, чем занимался Волконский в Париже во время «Ста дней», мало что известно. Сам он очень осторожно упоминает в своих записках о том, что во второй раз в Париже он был уже не как «турист», а как «служебное лицо», и что он был в своей поездке снабжен деньгами, полученными от его шурина, князя П.М. Волконского, тогда начальника Главного штаба русской армии.

Известно также, что его пребывание во вражеской столице не прошло незамеченным для русского общества; стали раздаваться голоса даже о том, что он перешел на сторону Наполеона. В письме к своему другу П.Д. Киселеву он вынужден был оправдываться: «Я не считаюсь с мнением тех, которые судят меня, не имея на то права и не выслушав моего оправдания», «за меня в качестве адвокатов все русские, которые находились вместе со мною в Париже».

Во многих источниках имеются сведения о том, что главным заданием, которое Волконский выполнял в Париже, была эвакуация русских офицеров, не успевших выехать на родину и оставшихся как бы в плену у Наполеона. В «Записках» Волконский называет четырех человек - трех обер-офицеров и знаменитого впоследствии придворного врача Николая Арендта, оставшегося во Франции при больных и раненых русских военных и не успевшего покинуть город.

Следует заметить, что эти люди, вряд ли, случайно задержались в Париже - иначе русское командование не стало бы посылать в занятый неприятелем город русского генерал-майора, близкого родственника начальника Главного штаба. Скорее всего, это были некие русские секретные агенты, которым в случае разоблачения грозили в Париже большие неприятности.

В 1819 г. генерал-майор Сергей Волконский вступает в тайное общество. Этот его шаг был во многом случайным: сам он признается в мемуарах, что обязан этому вступлению встрече в Киеве со старинным другом М.Ф. Орловым, тогда уже заговорщиком со стажем. Яркая личность Орлова, его дар убеждения сильно подействовали на Волконского, привели к тому, что он, по его собственным словам, «вступил в новую колею действий и убеждений». Формально же в Союз благоденствия Волконский был принят в том же году генералом М. А. Фонвизиным.

Вступив в тайное общество, Волконский полностью подчинил свою жизнь новому для него «общему делу», стал одним из ближайших соратников П.И. Пестеля. Он оказался одним из самых близких друзей и преданных сторонников председателя Директории Южного общества - несмотря даже на то, что Пестель был намного младше его по возрасту и чину и имел гораздо более скромный военный опыт. Декабрист Н.В. Басаргин утверждал на следствии, что Пестель «завладел» Волконским «по преимуществу своих способностей».

В тайном обществе у Волконского был достаточно четко определенный круг обязанностей. Он был при Пестеле чем-то вроде начальника штаба, обеспечивающим, прежде всего, внутреннюю безопасность заговора.

В 1826 г. участь Волконского намного утяжелил тот факт, что, как сказано в приговоре, он «употреблял поддельную печать полевого аудиториата». С этим пунктом в приговоре было труднее всего смириться его родным и друзьям. «Что меня больше всего мучило, это то, что я прочитала в напечатанном приговоре, будто мой муж подделал фальшивую печать, с целью скрытия правительственных бумаг», - писала в мемуарах княгиня М.Н. Волконская. Марию Волконскую можно понять: все же заговор - дело пусть и преступное, но благородное; цель заговора - своеобразным образом понятое благо России. А генерал, князь, потомок Рюрика, подделывающий государственные печати - это в сознании современников никак не вязалось с образом благородного заговорщика.

Однако следует признать, что в 1824 г. Волконский действительно пользовался поддельной печатью, вскрывая переписку армейских должностных лиц. «Сия печать <…> председателя Полевого аудиториата сделана была мною в 1824 году», -показывал Волконский на следствии. Печать эта была использована по крайней мере один раз: в том же году Волконский вскрыл письмо начальника Полевого аудиториата 2-й армии, генерала Волкова, к генерал-майору Киселеву, начальнику штаба армии.

В письме он хотел найти сведения, касающиеся только что снятого со своей должности его приятеля, командира 16-й пехотной дивизии М.Ф. Орлова, и его подчиненного, майора В.Ф. Раевского. «Дело» Орлова и Раевского, участников тайного общества, занимавшихся, в частности, пропагандой революционных идей среди солдат и попавших под суд, могло привести к раскрытию всего тайного общества.

Следил Сергей Волконский не только за правительственной перепиской. Как установило следствие, в том же 1824 г. князь вскрыл письмо своих товарищей по заговору, С.И. Муравьева-Апостола и М.П. Бестужева-Рюмина, к членам Польского патриотического общества. Муравьев и Бестужев, по поручению Южного общества, вели переговоры с поляками о совместных действиях в случае начала революции.

В сентябре 1824 г. Муравьев и Бестужев, горевшие жаждой немедленной революционной деятельности, написали полякам письмо с просьбой устранить, в случае начала русской революции, цесаревича Константина Павловича и попытались передать письмо полякам через Волконского. «Сие письмо было мною взято, но с тем, чтобы его не вручать», - показывал Волконский. «Князь Волконский, прочитав сию бумагу и посоветовавшись с Василием Давыдовым, на место того, чтобы отдать сию бумагу <…> представил оную Директории Южного края. Директория истребила сию бумагу, прекратила сношения Бестужева с поляками и передала таковые мне и князю Волконскому», - утверждал на следствии Пестель.

В целях тайного общества Сергей Волконский использовал и свои родственные и дружеские связи с армейским начальством, с высшими военными и гражданскими деятелями империи. Он имел собственную агентуру в армии: в ноябре 1825 г. Волконский узнал о тяжелой болезни и последовавшей затем смерти императора Александра I на несколько дней раньше, чем высшие чины во 2-й армии и столицах. Уже 13 ноября 1825 г., за 6 дней до смерти императора, он знал, что положение Александра I почти безнадежное; узнал же он об этом от проезжавших через Умань в Петербург курьеров из Таганрога.

Следует заметить, что, конечно, курьеры не имели право эту информацию разглашать. Однако шурин Сергея Волконского П.М. Волконский, к тому времени уже снятый с поста начальника Главного штаба, но не потерявший доверия императора, был одним из тех, кто сопровождал Александра I в его последнем путешествии, присутствовал при его болезни и смерти. Видимо, именно этим и следует объяснить странную «разговорчивость» секретных курьеров.

15 ноября Волконский сообщил эти сведения начальнику армейского штаба П.Д. Киселеву - и впоследствии по этому поводу было даже устроено специальное расследование. Когда же царь умер, Волконский сообщил Киселеву, что послал «чиновника, при дивизи[онном] штабе находящегося, молодого человека расторопного и скромного, под видом осмотра учебных команд в 37-м полку объехать всю дистанцию между Торговицею и Богополем и, буде что узнает замечательного, о том мне приехать с извещением».

Естественно, что этими секретными сведениями Волконский делился не только с Киселевым, но и со своим непосредственным начальником по тайному обществу - с П.И. Пестелем. Учитывая эти обстоятельства, Пестель начинает подготовку к решительным действиям: пытается договориться о совместном выступлении с С.И. Муравьевым-Апостолом, отдает приказ спрятать до времени «Русскую Правду». В эти же тревожные дни Волконский составляет особый шифр для переписки с Пестелем.

Точно не известно, был ли этот шифр использован. 29 ноября 1825 г. Пестель вместе с Волконским составляет хорошо известный в историографии план «1 генваря» - план открытого выступления Южного общества. Согласно этому плану, восстание начинал Вятский пехотный полк, которым командовал Пестель. Придя 1-го января 1826 г. в Тульчин, вятцы должны были, прежде всего, арестовать армейское начальство. Затем должен был быть отдан приказ по армии о немедленном выступлении и движении на Петербург.

Естественно, что в этом плане Волконскому отводилась одна из центральных ролей. С лета 1825 г., замещая уехавшего в отпуск своего дивизионного начальника, князь командовал 19-й пехотной дивизией во 2-й армии. Естественно, что эта дивизия должна была стать ударной силой будущего похода. Не лишено оснований и предположение С. Н. Чернова о том, что Волконскому могло быть предложено и общее командование мятежной армией.

Однако план этот, как известно, осуществлен не был. За две недели до предполагаемого выступления был арестован Пестель, 7 января 1826 г. арестовали и Сергея Волконского. После семимесячного следствия он был приговорен к 20-ти годам каторжных работ. Одним же из следователей по делу декабристов был, как известно, Александр Бенкендорф - товарищ Волконского по флигель-адъютантской службе, будущий шеф жандармов и начальник III Отделения Собственной Его Императорского Величества канцелярии, тайной политической полиции.

Стоит отметить, что если бы в 1811 г. император Александр I не отверг проект Бенкендорфа, скорее всего, имя декабриста Волконского было бы нам неизвестно. Вполне вероятно, что он был бы известен нам сегодня как заместитель Бенкендорфа по ведомству тайной полиции.

Таким образом, из данной статьи можно сделать несколько выводов. Во-первых, декабристы действительно были людьми своей эпохи. Только эпоха эта не всегда такова, какой мы ее себе представляем. Время правления императора Александра - это, кроме всего прочего, время, когда впервые была осознана необходимость профессиональной армейской разведки и контрразведки. В годы Отечественной войны такая служба была создана. Волконский в ней официально не состоял, но методы ее работы вполне использовал в своей повседневной деятельности.

Во-вторых, в корне неверно отделять декабристов от их современников, говорить об особой декабристской ментальности, культуре, стиле поведения. Анализируя биографии людей александровской эпохи, практически невозможно отделить декабристов от их следователей: тех, кого вешали, от тех, кто их вешал. Членство в тайном обществе или служба в тайной полиции - критерий чисто формальный, никак не характеризующий образ действий, а зачастую и образ мыслей того или иного исторического деятеля тех лет.

Оксана Киянская

Декабрист Волконский в каторжной работе на Благодатском руднике

Из восьми декабристов I разряда, приговорённых в каторжную работу на 20 лет и первыми отправленных из Петербурга в ночь на 24 июля 1826 г. один лишь Оболенский оставил, в своих Записках, рассказ об этой работе в Благодатском руднике и вообще обо всей обстановке жизни в первые месяцы отбывания декабристами каторги под Нерчинском - до перевода в Читу; да княгиня Волконская в трогательных чертах рассказала о своем посещении «каторжных нор», в которых ежедневно с 5 до 11 часов утра работал её муж и его сотоварищи.

Но и те, и другие воспоминания писаны по памяти, спустя много лет, - и в них мы не найдём того отражения времени, той непосредственности впечатлений и сообщений, которое нам естественно хотелось бы видеть и знать. Поэтому знакомство с несколькими подлинными письмами одного из декабристов - Сергея Григорьевича Волконского, - относящимися ко времени работ в Благодатском руднике, представляется нам особенно ценным.

Волконский и его сотоварищи прибыли в Благодатский рудник, в 12 верстах от главного Нерчинского горного завода, 25 октября 1826 г., ровно через три месяца после выезда из Петропавловской крепости и после недолгого пребывания в Иркутске и на Николаевском винокуренном, Усольском соляном и Александровском винокуренном же заводах.

Особыми секретными предписанием и наставлением (инструкциею), данными Начальником Нерчинских заводов Тимофеем Степановичем Бурнашевым - задолго до прибытия на места самих «преступников» (28 августа 1826 г.) - Главноуправляющему рудниками, маркшейдеру П.М. Черниговцеву и приставу рудника, шахтмейстеру Котлевскому, предписано было «употреблять их в работы и поступать с ними во всех отношениях по установленному для всех каторжных положению», «наблюдать строжайшим образом за их поведением, не допущать их к свиданию между собою», а главное - «употреблять их в настоящие горные работы в две смены по 4 человека, размещая оных по разным выработкам так, чтобы они не имели между собою свидания, ставя в работу каждого из них с надёжным человеком, коему и отдавать его на руки» и т. д. и т. п.

15 октября, узнав о близком прибытии декабристов, Бурнашев вновь предписывал Черниговцеву руководствоваться по отношению к ним вышеуказанным предписанием от 28 августа.

Перевод в Нерчинский округ был совершенною неожиданностью для Волконского и его сотоварищей, что видно из писем его к сестре, княгине Софье Григорьевне Волконской, от 5 октября, из Николаевского завода, и к жене, от того же числа. Приводим эти письма в переводе с французского языка, на котором они писаны.

«Добрейшая Сестра, в ту минуту, как я менее всего того ожидал, за мною прислали и спешно отправляют из Николаевского завода. Я не знаю, куда меня везут, - вероятно в Нерчинск. Прошу тебя, дорогой друг, перенеси этот новый удар судьбы с христианским смирением, подумай о том, что ты мне обещала, подумай о твоих детях. Я мужественно покоряюсь моей злополучной судьбе и полагаю мою надежду на божие милосердие.

В своей доброте бог поддерживал меня до сих пор, - надеюсь, что я заслужу своим смирением продолжения его божественных милостей. Умоляю тебя не беспокоиться обо мне; будем в сердцах наших обращать каждодневно, один о другом, горячие молитвы. Да поддержит бог мою бедную мать, мою обожаемую жену, - я страдаю от той боли, которую я заставляю их разделять со мной. Молю тебя, Софья, береги их и дай мне о них известия, равно как и о моём сыне.

Я пишу эти строки второпях, страшно взволнованный и в суете столь скорого отъезда, что не могу больше говорить с тобою. Ты понимаешь, что чувствует моё сердце ко всем вам - да подкрепит вас господь и поможет мне!

Я заготовил письмо к моей жене в черновике, - ибо письма, которые становятся столь гласными, как мои, должны быть тщательно обдуманы; но так как у меня нет возможности переписать его, - я посылаю тебе его в черновом виде, а ты доставь его ей. Скажи ей, чтобы она мужалась и берегла себя для меня и для моего сына. Так как портрет её прибыл в Иркутск, я надеюсь его получить, и если получу это счастие, оно уже меня не покинет.

Ещё раз, - да подкрепит вас бог, да сохранит он вас и поможет мне! Целую руки у матушки, прижимаю к сердцу моего ангела Машеньку, моего дорогого Николино и целую мою любимую Алину. Скажите много нежностей Репниным и Зинаиде. Да будет божественная благодать с вами и со мной! До свиданья, до свиданья! Господь даст нам это свиданье в этом свете или в другом. Твой брат Сергей. 5 октября 1826. Николаевск».

Жене своей Волконский тогда же писал следующее:

«Дорогой друг, как я благодарен тебе за письмо твоё от 16 августа. Сообщая мне о страданиях, которые заставляет тебя испытывать неизвестность о моей участи, ты приносишь лишь утешение тому страданию, в которое погружено моё сердце уже столько времени. Нам нечего больше ожидать от справедливости людей, - участь моя решена слишком бесповоротно; но провидение, быть может, не откажется дать нам ещё какое-нибудь облегчение на этой земле и уже доставляет мне утешительную надежду, что твои несчастия и моё раскаяние обеспечут для нас более счастливую участь в жизни вечной. Надежда на милосердие божие - единственное убежище, которое нам остаётся, - и не во власти людей лишить нас её.

Вот уже третья неделя, что я пишу тебе последовательно по почте, которая отходит из Иркутска раз в неделю. Если власти то допустят, я буду продолжать давать тебе вести с каждым курьером. С большим нетерпением ожидаю от тебя известий, - господь не лишит меня, надеюсь, получения утешительных сообщений. Моя надежда в нём, и к нему обращаю я мои молитвы о тебе и о моём сыне.

Моё почтительное и нежное приветствие твоим родителям, постарайся получить для меня их прощение и скажи им, что они не могут осудить меня больше, чем я сам осуждаю себя за то горе, которое я заставляю тебя испытывать. Моё физическое состояние довольно хорошо, нравственное же состояние будет зависеть от известий, какие я получу от тебя. Мысленно благословляю тебя, равно как и Николино».

Как мы сказали выше. Иркутский губернатор И.Б. Цейдлер представил письма Волконского не прямо по адресу его сестры и жены, а в Главный Штаб, вместе со своим письмом к сестре декабриста; из Штаба последнее письмо с замечанием Сибирского генерал-губернатора А.С. Лавинского (находившегося тогда в Петербурге) о том, что «княгинею послан в Иркутск отпущенный на волю из крепостных людей Григорий Павлов, который намерен там избрать себе род жизни», и что «человек сей, может быть, для того в Иркутск отправлен, дабы получать и пересылать чрез него какие-либо сведения и тому подобное», - было доложено Начальнику Главного Штаба барону И.И. Дибичу, а последний 12 ноября переслал письмо Цейдлера и приложенный к нему договор вольноотпущенного Григория Павлова к Бенкендорфу - «для объяснения». Бенкендорф, как и следовало ожидать, после «объяснения» положил резолюцию - письмо и условие Павлова «не отдавать», - и они остались в деле III Отделения. Вот письмо Цейдлера и договор Павлова.

6 октября [1826 г.]. Иркутск.

Милостивая Государыня!

Родственная любовь и дружба, которую вы оказываете с нежной заботливостью об участи Брата вашего, обязывает меня известить Вашего Сиятельства, что место пребывания его переменено по обстоятельствам, и что он будет находится за Байкалом, куда отправился в состоянии здоровья лучшем; где находится будет, вы изволите быть извещены. Перемена сия не отяготит более его состояния, а только будет отдалённее.

Вероятно Ваше Сиятельство изволили получить извещение, что Комиссионер ваш Яковлев в Екатеринбурге помер; бывший с ним Павлов, опасаясь такого дальнего пути, нанял в Екатеринбурге мещанина и прибыл с ним сюда. Вещи приняты в моё xpaнeниe, по реестру. С. Г. назначил ce6е из одежды и белья, а книги остаются здесь, и как Павлов не имеет на уплату мещанину денег, то я выдал ему 50 руб. и на обратный мещанину выезд на прогоны 150 руб. Павлов, имея свободу, изберёт cебе cocтoяниe, а вещи останутся у меня, до коле вам угодно будет сделать о них распоряжение. Портрет М. Н. будет отправлен к нему, также трубки и табак.

Услышав, что высокопочтеннейшая Матушка ваша имеет намерение выехать сюда, умоляю Вашего Сиятельства их от таковой трудной поездки отклонить: не только что трудность дороги, но и опасность в пути от людей безнравственных. Простите мне мою дерзость, но милостивое ваше ко мне довеpиe даёт мне право быть откровенным. Пребывание столь знаменитой особы в здешнем краю невозможно.

С всегдашней готовностью исполнить все ваши приказания, остаюсь

Вашего Сиятельства

покорный слуга

И. Цейдлер.

6-го октября

Г. Иркутск

На конверте: Ея Сиятельству Милостивой Государыне Княгине Софии Григорьевне Волхонской. У Конюшенного Моста, в доме Статс-Дамы Княгини Волхонской.

Договор вольноотпущенного княгини А.Н. Волконской, Григория Павлова (вероятно крестника отца декабриста князя Г.С. Волконского) и Оренбургского мещанина Якова Мельникова был составлен в следующей форме:

Екатеринбург. 1826-го года, сентября девятого дня, мы, нижеподписавшиеся, уволенный из владения Статс-Дамы Их Императорских Величеств Княгини Александры Николаевны Волконской, урождённой Княгини Репниной, из киргиз карыкалпак Григорий Павлов и Екатеринбургский мещанин Яков Иванов Мелников заключили между собою сей договор в следующих пунктах:

Первое. Порядился я, Мельников, у него, Павлова, следовать вместе с ним из Екатеринбурга до города Иркутска на собственных Павлова прогонах и на его содержании с имеющимися у него, Павлова, в повоске разными вещами и во время проезда дорогою до Иркутска обязуюсь я, Мельников, елико возможно сохранять от всякой растраты сказанные вещи.

Второе. За съезд мой до Иркутска и за услуги мои сколько я, Мельников, буду у него, Павлова, находится на его собственном содержании, получать мне, Мельникову, от него, Павлова, платы по прошествии каждого месяца по дватцати пяти рублей.

Третье. Буде я, Мельников, не пожелаю быть у него, Павлова, в услугах, то в таком случае обязан он, Павлов, меня уволить и удовлетворить по ращёту, сколько причитаться будет деньгами, и сверх того обязан мне, Мельникову, Павлов выдать на две лошади из Иркутска до Екатеринбурга на заплату прогонов деньги, сколько следовать будет, равно заплатить мне, Мельникову, и за то время, сколько проеду из Иркутска до Екатеринбурга, там же выдать мне, Мельникову, и на содержание во время обратняго пути сколько нужно будет.

Четвёртое. Платье должен я, Мельников, иметь своё и требовать от него, Павлова, оного не должен.

Пятое. При заключении сего договора получил я, Мельников, от него, Павлова, денег наперёд пятьдесят рублей и шестое.

Заключа сей договор, должны мы содержать с обоих сторон свято и ненарушимо, в том и подписуемся. Из киргиз калпак Григой [sic] Павлов. Екатеринбургской мещанин Яков Мелников.

Сей договор в Екатеринбурге у Маклера слуг и рабочих людей явлен и в книгу подлинником под № 99 записан, - в том сие свидетельство и учинено Октября девятого дня 1826 года. Маклер Мирон Коростов.

Через два дня после первого письма к нежно любимой сестре своей декабрист Волконский, уже привезённый к берегу Байкала, для посадки на судно «Ермак» сделал попытку отправить и ещё одно письмо, - но и оно, доставленное Цейдлером Лавинскому в Петербург, было Лавинским переслано, 16 ноября, в Главный Штаб к Дибичу, 18 ноября доставлено к Бенкендорфу и, как и предыдущие письма, было задержано и приобщено «к делу» Вот что писал Волконский в этом, втором письме своём к сестре, по-русски:

8 Октября 1826 г. у озера Байкала.

Друзья мои сердечные, ещё несколько строк пишу вам оные, садясь на транспорт для переезда чрез Байкал. Полагаю, что нас везут в Нерчинск; принимаю сие новое удручениe моей участи с xpиcтиaнcкoю покорностью - и надежда моя на единого Бога.

Буду вам пространнее писать, буде позволят, с места. Ныне же убедительно прошу вас всех иметь в виду, что ваше спокойствие духа - мне истинным yтешeниeм. Ради Бога, чтоб жена не иначе бы приезжала, как с гласными и письменным позволением быть при мне - и тем избегнуть те страдания, которые имеет Трубецкая. Да Бог будет вашим и моим спомошником!

Сергей Волконской.

8 Октября.

На обороте: Ея Сиятельству, Милостивой Государыне Софии Григоpьeвне Княгине Волконской.

О страданиях и мытарствах княгини Е.И. Трубецкой, по пути к мужу встретившейся с ним и его сотоварищами в Иркутске, 6 октября 1826 г., известно из многих источников, - а потому, не приводя здесь этих рассказов мы сообщим здесь следующие письма Волконского с пути на каторгу - из Верхнеудинска, от 13 октября к сестре и к жене.

Письма эти вместе с письмами декабристов Е.П. Оболенского к отцу (из Верхнеудинска же, от 12 октября), В.Л. Давыдова к брату Петру (от 14 октября оттуда же) и А.3. Муравьёва к жене (от того же числа и оттуда же) были доставлены в III Отделение, причём здесь, несмотря на благосклонный доклад о них М.Я. фон-Фока, кончавшийся словами: «Они все только и живут надеждою получить хотя одну строчку, писанную их родственниками», было сделано распоряжение их «на основании правил, удержать», - и письма сохранились в Архиве б. III Отделения.

Верхнеудинск, 13 Октября 1826 г.

Вложенное здесь письмо, которое я направляю через тебя к моему ангелу-Машиньке, даст тебе некоторые подробности обо мне. Дорогая Софья, доставь его ей как можно скорее и давай мне аккуратно известия о себе и о её близких. Ты понимаешь, как я беспокоюсь и о ней, и о тебе.

Добрая Софья, вот твои опасения и оправдались, - и ещё одною тысячею вёрст больше между нами. Я не знаю, что ожидает меня в Нерчинске, - но я подчинюсь всякому отягчению личного моего несчастья с тою покорностью, которую я должен иметь и которую обещал тебе сохранять - для твоего утешения.

Из Нерчинска я надеюсь иметь возможность писать к тебе и к Матушке, у которой мысленно целую руки. Сообщи ей о перемене места моего назначения; всем в жизни нашей распоряжает бог - для нашего блага, если мы сумеем им воспользоваться. О, если бы я мог своими чувствами и своею покорностью принести некоторое утешение тем скорбям, которые я причинил моей бедной Матушке и вам всем, мои дорогие друзья! Тысячу дружеских приветствий Алине, которую я люблю очень нежно. Твой брат и друг Сергей.

Р. S. Извести меня о получении моих писем, и я то же сделаю относительно твоих, и пусть каждый из нас отмечает их отправление.

На обороте: Княгине Софье Григорьевне Волконской.

Жене своей декабрист писал в тот же день:

Верхнеудинск. 13 Октября 1826 г.

Сколь бы ни были печальны известия, которые я должен сообщить тебе про себя, дорогой и обожаемый друг, - я предпочитаю посвятить тебя в них, чем оставлять тебя в неизвестности о том, что со мною делается. Как я уже сообщал тебе, прибыв в Иркутск в последних числах августа, я был помещён на одном винокуренном заводе, в недалёком расстоянии от города, и, согласно содержанию приговора, был употреблён на работы. Теперь место моего назначения переменено, - и вот я на пути к Нерчинску.

Что ожидает меня там, мне неизвестно; будущее в виде работ в рудниках мало утешительно; как бы то ни было, дорогой друг, возложим надежду на бога и будем умолять его дать нам мужество к перенесению нашей несчастной участи, которая весьма сокрушительна для меня по тому участию, которое я заставляю тебя разделять со мною, мой ангел.

Добрый и нежный друг, поддержи мою покорность твоим мужеством, не отягчай бедствие моей участи беспокойством насчёт тебя и сохрани себя для нашего дорогого Николино, для которого ты единственная поддержка. Что до меня, дорогой друг, то как бы ужасна ни была будущность, которая может ожидать меня (в отношении моего политического положения), - чувство моих религиозных обязанностей и обязанностей в отношении к последним утешениям, которые я в состоянии тебе доставить, - помогут мне сносить мое несчастие. Да смягчат, дорогая Машенька, эти слова, исходящие из самой души, твои беспокойства настолько, насколько сердце моё ощущает, по милости божией, силы и мужества.

Добрый друг, я не имею ещё никаких от тебя известий после того, что тебе объявили о приговоре, произнесённом надо мною; беспокойство моё не поддаётся никакому выражению, и только несколько слов от тебя в состоянии меня успокоить. Последнее письмо, которое я получил от тебя, - от 9 августа. Скоро-ли я буду получать от тебя более свежие письма? Всеблагий боже, не лиши меня этого утешения и помоги моей бедной Машеньке и моему сыну!

Я пишу тебе второпях, отправляясь вновь в путь сей же час; я надеюсь, что буду иметь возможность написать тебе по прибытии в Нерчинск и уже более пространно. Мои почтительные приветствия твоим родителям и дружеские - всем твоим. Ещё раз, да поможет господь всему, что тебе дорого! Твой друг - и на всю жизнь - Сергей.

На обороте: Княгине Марье Николаевне Волконской.

Но Волконскому удалось написать (к сестре) ещё за несколько часов до прибытия в Нерчинск, хотя и это письмо его не дошло по назначению: пересланное в Главный Штаб, к Дибичу, оно отослано было им, 12 декабря, к Бенкендорфу и затем приобщено «к делу» как и предыдущие письма.

26 Октября 1826 г., в 30 верстах от Нерчинских рудников.

Итак, через несколько часов я прибуду, дорогой друг, к месту моего нового назначения, и так как мне неизвестно, получу ли я сразу позволение дать тебе известие о себе, я пишу к тебе настоящее письмо. Ты понимаешь, что я не могу сообщить тебе подробностей о существовании, которое я должен там влачить: я не могу ничего узнать и не должен давать тебе тревожных известий по случайным данным, которые я могу получить.

Ты знаешь, что я могу быть привязан к жизни лишь постольку, поскольку она может быть дорога для вас, моих друзей, - и это чувство, равно как моя покорность велениям провидения, дадут мне, надеюсь, силу к перенесению моего убийственного положения.

Как я обещал тебе, я не скрою от тебя ничего из того, что касается меня, - я тебе обещал это, зная твоё мужество, и не буду в состоянии обмануть тебя. Добрая Софья, береги своё здоровье, сохраняй его для твоих детей и для твоего несчастного брата, ухаживай за моею обожаемою Матушкою и покровительствуй моему бедному сыну. В этом будет состоять величайшее утешение, которое ты могла бы мне доставить.

Я надеюсь, что буду в состоянии писать к тебе более пространно по прибытии к месту моего назначения, - это вероятно. Я думаю, что должен предупредить тебя, что чем более я думаю о своём положении, тем более начинаю считать своим долгом не соглашаться на то, чтобы моя обожаемая Машенька приехала на жительство около меня. Её обязанности к сыну и несчастное моё положение кладут к тому препятствие, которое я считаю непреодолимым.

Вместе с тем не скрою от тебя, что я был бы весьма счастлив, если бы Машенька получила разрешение приехать для краткого со мною свидания, - я не сомневаюсь в том, что она была бы весьма счастлива повидаться со мною ещё раз, - и ты понимаешь, что я вполне разделяю это чувство. Если господь позволит мне ещё раз повидать Матушку, жену и тебя, - сердце моё вкусит ещё утешений, которых, кажется, оно уже не в состоянии чувствовать.

Чтобы рассказать тебе о себе и о моём теперешнем путешествии, сообщу, что я нашёл его более утомительным, чем путь до Иркутска; уже несколько дней, что у нас здесь морозы в 20°; благодаря всему тому, что мне дали при моём отъезде, я смог защитить себя от них. Что касается моего здоровья, то оно довольно хорошо, и я принимаю, как действие божественного покровительства, то, что ещё в состоянии переносить мои нравственные и физические скорби.

Получу-ли я, наконец, определённые известия о Машеньке? Быть может получу, по прибытии моём на место, письма от тебя и от жены? О, если бы бог дал мне это утешение! Я пишу только к тебе, - я слишком взволнован для того, чтобы писать к Матушке и к Машеньке, - сообщи им обо мне и скажи им, что мысль о том, что я заставляю их страдать, - больше всего угнетает меня. Последнее письмо, полученное мною от тебя, - от 24 августа.

Да даст тебе, небо силы к перенесению всех горестей, которые я причиняю тебе; пожалуйста, ещё раз, - береги своё здоровье и думай о твоих детях и обо мне. Мне хотелось бы также, чтобы, наконец, прекратились все новые распоряжения, служащие к отягчению моего несчастного положения, чтобы тем самым не причинять тебе новых страданий. Обнимаю тебя, равно как и Алину, и прошу вас попросить мою жену обнять от меня сына. - Сергей.

На обороте: Её Сиятельству Милостивой Государыне Княгине Софье Григорьевне Волконской. На Мойке близь Конюшенного моста в доме Княгини Волконской. В Петербурге.

Пока Волконский с товарищами таким образом приближался к месту каторги, о них шла переписка горных начальников. Так, шихтмейстер Макаров, в ответ на предписание Бурнашева от 17 октября о том, чтобы «8 человек государственных преступников, по доставке на станцию Зерентуйскую, препроводить прямо на Благодатский рудник, не завозя в Нерчинский Завод», - доносил 25 октября, за № 326, что они «в станцию Зерентуйскую привезены сейчас».

Приезду декабристов на рудник предшествовало ещё присланное Бурнашеву губернатором Цейдлером, а Бурнашевым 23 октября пересланное Управляющему Горною Конторою и всеми рудниками маркшейдеру Петру Михайловичу Черниговцеву «описание примет государственных преступников», причём о Волконском было прописано, что он от роду 38 лет, «ростом 2 аршина 8 1/4 вершков, лицом чист, глаза серые, лицо и нос продолговатые, волосы на голове и бровях тёмно-русые, на бороде светлые, имеет усы; корпусу среднего, на правой ноге, на берце, имеет рану от пули, зубы носит накладные при одном натуральном переднем верхнем зубе»...

Донося о прибытии декабристов на рудник, упомянутый Черниговцев 26 октября писал Начальнику Заводов: «Все означенные 8 человек размещены по принадлежности на Благодатском руднике; все они ремесла никакого за собой не имеют, кроме российского языка и прочих наук, входящих в курс благородного воспитания; некоторые знают иностранные языки, на каковых написаны ими самими за подпискою прописи [для сличения их почерков на письмах], которые за свидетельством моим при сём представляются».

При этом Черниговцев представлял и перепись вещам каждого из декабристов, причём у каждого находились: образ, Евангелие, грудные кресты, бельё, платье в ограниченном количестве, нагольные тулупы, у некоторых - чугунные распятия, из книг - календари и пр. Часть вещей при них была оставлена, а другая, в том числе деньги в ничтожном количестве, отобраны на хранение».

Жена декабриста Волконского в своих Записках сохранила нам подробное и живое описание ужасной тюрьмы, в которой помещены были декабристы на Благодатском руднике; декабрист Оболенский тоже оставил рассказ о том; наконец, сын Волконского в своём послесловии к Запискам отца также сообщил вкратце о тюрьме и о работе в ней каторжан.

«Тюрьма, в которой были помещены арестанты, - говорит он, - была тесная и донельзя грязная; она разделялась сенями на две больших комнаты: в одной помещались рецидивисты-каторжане, а в другой - восьмеро государственных преступников; в последней были устроены маленькие отделения, низкие и тёмные, в которых нельзя было ни стоять, ни чем-либо заниматься. Отделение Волконского разделяли с ним Трубецкой и Оболенский.

Закованные в кандалы, арестанты работали в подземных шахтах, спускаясь в них в 5 часов утра и оставаясь до 11 дня. Норма выработки руды полагалась в 3 пуда на каждого. Эта работа, сравнительно облегчённая, была установлена в ноябре 1826 г., по распоряжению генерал-губернатора Восточной Сибири, сообщённому Т.С. Бурнашеву губернатором Цейдлером, который писал: «Нынешний порядок об употреблении их в работу признано нужным переменить и потому распорядиться, чтобы они были употреблены в работу одну смену в сутки; посылать их без изнурения и с обыкновенными льготными днями, но надзор за ними усугубить». Распоряжение это, сколько можно судить, последовало по «высочайшей воле».

По прибытии в Благодатск, декабристам дали, по словам Оболенского, отдохнуть в течение трёх дней, - после чего началось неукоснительное отбывание ими каторги, продолжавшееся в течение почти 11 месяцев, - до 13 сентября 1827 г., т. е. до перехода их в Читу, где рудников не было и где их употребляли на различные другие принудительные работы: копание земли, перемол муки и т. под. О нравственном и физическом состоянии каторжан можно составить довольно ясное представление по тем рапортам, которые доставлялись ближайшими тюремными их надзирателями Начальнику Нерчинских горных заводов Т.С. Бурнашеву.

Из рассказа Оболенского также можно судить о том, как чувствовали себя сосланные в первое время по прибытии в каторгу, что их волновало и как они устроились. Но у нас не было ещё современных событиям документов, которые непосредственно сообщили бы нам обо всём этом; на этом основании следует придать особенное значение тем нескольким письмам Волконского к жене и к сестре, которые дошли до нас случайно, в черновых, иногда неполных брульонах. Сейчас мы приведём их текст, теперь же скажем ещё, что по приезде в Благодатск Волконский был обрадован получением, 28 октября, двух писем от близких ему людей, хотя содержание первого из них - от тестя, Н.Н. Раевского, и должно было сильно расстроить его. Н.Н. Раевский писал зятю следующее:

23 августа [1826 г.]. Москва

Чувства раскаяния в твоём преступлении и чувства, изъявляемые к жене твоей в твоём письме к моему сыну, достаточны б были, мой друг Сергей Григорьевич, чтоб возбудить в нас сострадание к твоему положению; верь, мой друг, что всё моё семейство разделяет оное, - ты знаешь, мой друг, что я никогда не говорю, чего не чувствую; весьма понимаю, что оно послужить тебе услаждением, да укрепит тебя Всевышний!

Жена и сын твой здоровы; чрез несколько дней отправляюсь возвестить Машиньке то, чего она ещё вполне не знает. Я таил от неё до моего присутствия, зная, сколько, по привязанности ко мне, присутствие моё будет ей утешительно и придаст ей сил душевных. В письме твоём к ней ты показываешь желание её видеть. Властью моею я могу остановить её, но сие должно происходить от тебя. Подумай, друг мой, перенесёт ли она несколько месяцев путешествия, - подумай, можно ль нескольких месяцев младенца подвергнуть верной смерти, - какую может дочь моя доставить ему и себе помощь!

Подумай, что она сим лишится своего звания, а дети могущие от вас произойти, не будут иметь никакого. Сердце твоё само скажет тебе, мой друг, что ты сам должен писать к ней, чтоб она к тебе не ездила. Надейся, мой друг, на меня, на моих и на брата твоего Репнина, что сын твой будет иметь попечителей нежных и неутомимых. - По приезде моём в Белую Церковь, где жена твоя находится, я отправлю от неё письмо к тебе, и регулярно будем уведомлять тебя о всём, что для тебя драгоценно. - Бог с тобой, мой друг.

Н. Раевской.

Рукою С.Г. Волконского помета: Получено 28-го Октября 1826. Благ. Рудник. Отвечал 12-го Ноября.

*  *  *

Сестра Волконского - княгиня С.Г. Волконская, писала брату 3 сентября из дворца на Каменном Острове и сообщала ему о своей серьёзной болезни, а также о том, что она получила известие о проезде его через Пермь 5 августа: она посылала ему при этом печатные указы о наградах по случаю коронации Николая I и, наконец, уведомляла о том, что жена его находится, вероятно, у брата декабриста - князя Репнина, и т. под.

К 12 ноября Волконский заготовил целый ряд писем: к жене, к матери, к тестю Н.Н. Раевскому к брату - князю H.Г. Репнину, к сестре - княгине С.Г Волконской и, наконец к Иркутскому губернатору И.Б. Цейдлеру, с просьбой к последнему об отсылке писем по назначению. Цейдлер исполнил желание Волконского и отправил письма, вместе с другим письмом Волконского к сестре - от 5 ноября, в Петербург, в Главный Штаб, откуда, по распоряжению Дибича, они были доставлены в III Отделение.

М.Я. фон-Фок составил о них для Бенкендорфа особый доклад, в котором, между прочим, писал, что в письме к Цейдлеру Волконский «просил о верном доставлении по принадлежности прочих писем, которые не содержат в себе ничего предосудительного; в них изложены только желания преступника свидаться с женою и разные обстоятельства, относящиеся до семейственных и денежных дел». Но, несмотря на такой благожелательный тон доклада, на нём была положена, 6 января 1827 г., беспощадная резолюция: «Письма сии по прилагаемому регистру, на основании правил, уничтожить», - что, конечно, и было исполнено.

Однако, всё же судьба сохранила для нас два из этих писем полностью, а одно в отрывке - в черновиках, в архиве самого декабриста: в архиве этом находятся 10 вырванных из тетради листков тёмно-голубой писчей бумаги (с пометами страниц 17-22, 27-34 и 41-46), на которых набросаны письма Волконского к жене и к матери от 12 ноября, к жене и к сестре (начало) от 18 ноября, к жене и к сестре (начало) от 21 ноября. Листки тетради сохранились в архиве декабриста заключёнными в обложку с надписью: «Brouillon de lettres écrites par moi à différentes personnes de Благодат. avant la déffense faite à nous d'écrire nous-même». Приводим, последовательно эти сохранившиеся черновики уничтоженных III Отделением писем Волконского.

Письмо к Жене от 12-го Нояб. 1826. Благодат.

Ангел мой, дражайшая Машинька, при горестной моей судьбе великими yмнoжeниeм тягости оной, что каждое моё письмо должно тебе быть причиною новой скорби. Я уверен, что хотя я один виновник твоих нeщacтий, но не могу быть чужд твоему сердцу, и что по твоей привязанности ко мне ты только и мыслишь о том, как бы мне принесть утешение. Сколько не сладостно мне сие чувство, столь свойственное твоей добродетельной душе, я поставляю, однако ж, ce6е священнейшею обязанностью описать тебе по истине и в подробности, каково моё теперешнее и предстоящее пoлoжeниe.

От души желал бы скрыть его от тебя и тем не подать новой причины твоим горьким слезам. Но, бесценный друг, я поставил бы себе новым вечным упрёком, ежели бы утаил оное от тебя, когда оно может иметь столь значительное влияние на решения, тобою, как я не сомневаюсь, к моему утешению предпринимаемые.

Тебе должно быть уже известно, что я не нахожусь более в окрестностях Иркутска, а в Нерчинских Заводах, при Благодатском руднике. Со времени моего прибытия в сие место я без изъятия подвержен работам, определённым в рудниках, провожу дни в тягостных упражнениях, а часы отдохновения проходят в тесном жилище, и всегда нахожусь под крепчайшим надзором, меры которого строже, нежели во время моего заточения в Крепости, и по сему ты можешь представить себе, какие сношу нужды и в каком стеснённом во всех отношениях нахожусь положении.

Вот главные черты собственно до меня относящихся мер. Тебе же, Машинька, с приездом ко мне надлежать будет сделать многие и большие пожертвования в силу существующих узаконений и, может быть, новых на наш счёт воспоследующих постановлений. Подробности оных легче можно тебе узнать в точной их истине, нежели мне. Я прошу Матушку мою тебя о всём уведомить. С прибытием сюда ты должна будешь лишиться своего звания, должна будешь разлучится с сыном, ибо я полагаю приезд твой с Николушкой в теперешнем его возрасте невозможным.

Какие меры осторожности почтут нужным принять по случаю приезда жён к мужьям, в моём положении находящихся, мне не известно, но может быть многие из принятых на счёт меня мер распространятся и на тебя; ты должна будешь во всём терпеть нужду не только если будешь разделять во всех отношениях стеснённое моё положение, но даже и в том случае, когда бы имела полную волю во всех твоих поступках, по невозможности доставить себе в сём краю даже обыкновенные и необходимые довольства простой жизни. Сверх того должна будешь частью разделять те уничижения, которым я подвержен, находясь под ежеминутным и разделенном столь многими лицами надзором и не имея, по теперешнему моему званию, ни перед кем голоса и ни от кого защиты.

Поставив себе в обязанность описать тебе все обстоятельства ужасного моего положения, я слишком ценю тебя и слишком уверен в твёрдости твоего духа, чтоб мог подумать, что всё, до меня или лично до тебя относящееся, могло бы отменить решение, тобою мне в каждом письме и в словах повторённое. Я знаю, что ты только можешь быть спокойна, быв со мною или имев возможность видеть меня, и обманул бы тебя, ежели бы стал уверять, что свидание с тобою не было [бы] для меня единственным утешением в горестной моей участи. Но, милой мой друг, ты имеешь также и другие обязанности, - ты мать, ты дочь, и я готов всем жертвовать, чтоб доставить тебе успокоение.

Вот, что я должен и в силах тебе сказать, - самой же тебе предстоит решить, что можешь ты для меня сделать и чем ты обязана сыну и твоим родителям. Я тебя ставлю в жестокое положение, но, милой друг, я не в силах произнесть приговор вечной с тобою разлуки, ежели же сим только средством можешь ты обеспечить своё спокойствие, ежели сие необходимо для будущности сына нашего, если я только тем могу отвратить вечную твою с ним разлуку, то как бы для нас обеих ни была бы велика жертва, которая не может быть никем в полной мере оценена, и в каком бы мрачном виде не представлялась нам наша будущность в сём мире. -

Ангел мой, повинуйся тому, что сердце твоё и чувство обязанностей твоих признает необходимым, и верь, что какое бы твоё решение не было, даже если б я чрез него лишился навсегда надежды тебя видеть, то и в сей ужасной горести моей послужит мне oблeгчeниeм уверенность, что они тобою в полной мере разделяемы и что в решении твоём ты повиновалась одной жестокой необходимости. Знаю, сколь таковая жертва будет тягостна твоему сердцу, и буду видеть в оной опыт твоих неоценённых добродетелей.

Милой мой друг, изъяснение чувств моих хотя истекло из сердца моего, но вероятно найдет строгих судей. Ежели б при любви моей к тебе мог я принять в какую либо цену суждения света, легко бы мне было заслужить его одобрение изречениями, извлечёнными из умственных рассуждений, а не из сердечных чувств. Но нет, милая моя Машинька, не могло и не может входить в соображение в сношениях моих с тобою, и если б я решился положительно тебе сказать, чтоб ты не приезжала, я бы искал похвал, противных моим чувствам, и грешил бы против тебя и моей совести.

Писав к тебе, я умолял Бога быть моим наставником. Ты поймёшь всю силу моих слов и чувств, и буде заслужу негодование мирское, то знаю, что ты будешь меня судить иначе, и уповаю, что Всевышний Судья, которому мысли и чувства моего сердца не скрыты, не оставить меня ни в сей, ни в будущей жизни без утешения.

Сердечный друг, смело руководствуйся твоим сердцем: оно сообразит то, что ты можешь сделать для меня, соблюдая твои обязанности пред сыном и имев в виду принесение облегчения чувствам горести о мне моего семейства.

Не огорчайся тем, милая Машинька, что в письме я мало тебе говорю о моём сыне: любовь моя к нему вмещается в любви моей к тебе; он близок моему сердцу, и Всевышнему о нём приношу я теплые молитвы; но в жестоких моих сердечных cтpaдaнияx я слишком занят горестью, которою я тебе причинил, чтоб мог её ставить в сравнение с чувством горести о разлуке с сыном.

Сим моим письмом я тебе объяснил всё то, что давно желал и не мог тебе сообщить. Касательно моего положения я не мог тебя успокоить, но надеюсь на твою твёрдость. Твоё сердце поймёт мои чувства. Да Бог тебя наставит в твоих решениях и примет мои молитвы о тебе и о нашем сыне. Ты можешь судить, с каким нетерпением я буду ждать твоего ответа, и будь уверена, что с тобою-ли или в разлуке любовь моя к тебе неизменна. Бог да благословит тебя и Николушку! По гроб твой друг.

Письмо к Матушке от 12-го Нояб. 1826. Благод.

Я слишком много имею опытов сострадательности вашей ко мне, чтобы не открыть вам тайны сердца моего; Ваша родительская нежность разделяет мои душевные страдания и, может быть, откроет способ к облегчению их.

Письмо, полученное мною от Тестя и в копии приложенное к письму моему к брату Репнину, ответ мой к Ник. Ник. и письмо моё к Машиньке дадут вам полное понятие о грусти моей. Поставляю себе в обязанность о всём вас уведомить и предлагаю все обстоятельства Вашему суждению.

Прошу вас все приложенные письма переслать к брату Николаю, подтвердив ему, чтоб он их доставил без замедления, и ежели возможно, то письмо моё к жене моей вручил или сам, или чрез верного посланного, - но в собственные руки.

Я писал к жене и ко всем, как сердце чувствует; уверен в неизменности любви Машиньки ко мне, - и что Провидению угодно будет устроить к обоюдному нашему утешению или умножению нашей скорби, то мы должны принять с благодарностью или с христианскою покорностью.

Я также почёл обязанностью описать Машиньке всю тягость моего положения, чтоб тем избегнуть упрёка, не её, которого верно она бы мне и не сделала, - но собственного моего; таить оное от неё было бы мне не простительно. Боюсь, чтоб откровенность моя не была причтена другим причинам, и чтоб не почли её за ропот на мою судьбу. Умоляю Вас, Матушка, не разделять такового о мне суждения: ропот не причастен теперешним моим чувствам, и сколь бы не была тягостна моя участь, - я в ней вижу испытание, посланное от Бога, и молю Его, чтоб он через моё несчастие отвратил от Вас и близких моему сердцу всякие другие скорби.

В отрывке чернового письма декабриста к сестре, С.Г. Волконской, от 12 же ноября, из Благодатского рудника, читаем:

[Маше]ньку столь великим огорчениям и поставляющее её в столь затруднительное положение и, может быть, навлекшее на неё осуждение светское, - ибо когда все жёны мужей, находившихся в заточении, ехали в Петербург - одна Машинька принуждена была меня оставить - и верно никто более её не был готов принесть мне всякого рода пожертвования. Теперь я решился ни ей, ни себе не причинять новых подобных огорчений, и пусть они будут делом родительской власти, - я не согласен быть к тому орудием.

Ради Бога, добрая моя София, не огорчайся о моей участи и о моих душевных и сердечных страданиях. Благодать Божия даст мне силу переносить оные, - а ты помни, мой друг, сколь твоё здоровье драгоценно для меня и твоего семейства. Целую от души Алину. Да Бог сохранит тебя для истинно тебя любящего Брата.

Наконец, вот ещё

Письмо к жене от 18-го Ноябр. 1826 г. Благод.

Ангел мой, милая Машинька, на другой день по отправлении моего к тебе письма от 12-го Ноября получил я твоё письмо от 27-го Сент. в котором ты меня уведомляешь, что наконец тебе объявили о постигшей меня тягостной участи. Все чувства душевных моих страданий возобновились в полной их силе. При мысли ощущаемой тобою беспредельной горести, тем более для тебя жестокой, что ты, обольщённая на счёт истинного хода дела моего, не могла постепенно приготовиться к тому, что тебя постигло. Большим поставляю себе упрёком, что не открыл тебе истинного моего положения при последнем нашем cвидaнии, в том я один перед тобою виноват и могу только тем оправдаться, что я, ожидая смертной казни, хотел тебя удалить из Петербурга.

Ты права, что отсутствие твоё во время отправления моего отяготило судьбу мою, и, конечно, усугубило те душевные страдания, которые я ощущаю и которые ещё, может быть мне предстоят. Я уверен, что возможность свидания в то время не только доставила бы тебе тогда утешение, но и облегчила бы и теперешнее твоё положение. В принятых же с тобою мерах со дня решения судьбы моей ни я, ни родственники мои не имели никакого участия. Милый мой друг, я не один находился в тогдашнем моём положении, и мог ли я помыслить, чтоб ты не имела сил сделать то же для меня, что столь много жён оказали в сие несчастное время своим мужьям?

Письмо, мною от тебя ныне полученное, доставило мне истинное утешение всеми теми изречениями, которые истекли из сердца твоего. Я тебе неоднократно, и в особенности 12-го числа, подробно писал о ожиданиях моих от тебя; не светские соображении, но жeлaниe cпoкoйcтвия нам обеим одушевляло мои чувства; я писал тебе, что я не сомневаюсь в неизменности твоих чувств и в готовности твоей всем пожертвовать, чтоб принесть мне утешение, не скрыл от тебя, с какими сие сопряжено для тебя трудностями, сказал, что готов принесть тебе в жертву и последнею мою надежду, - и что всё, что Богу угодно будет устроить, и что обстоятельства тебя заставят сделать, как бы оно не было не согласно с моими жeлaниями и ожиданиями, но я всему буду повиноваться без ропота, - хотя с чувством беспредельной горести.

Моё письмо от 12-го Нояб. объясняет тебе всё, что предстоит тебе тягостного в пребывании твоём со мною, и в каком я нахожусь стеснённом, оскорбительном и нуждающемся положении. Может быть, объяснение сих подробностей будет причиною, что оное письмо моё не будет пропущено начальством (хотя и не могу полагать, чтоб сие было тайною) и по сему прилагаю при сём особенно выписку того, что касается до изъяснения чувств моих.

(Примечание. За сим следует, что сказано в письме моём к жене от 12-го Ноября с стран. 18 лин. 26 по стран. 20 лин. 25).

Милой мой друг, с пpиeзда моего в Иркутск и по сие время письма мои повторяют тебе одно чувство; жeлaниe видеть тебя обладает моим сердцем, - надежда получить сие утешение живит меня, и я не могу перестать писать к тебе то, что сердце мне твердит. Я был бы несправедлив пред тобою, если б мог подумать, что новое oтягчeниe судьбы моей может переменить намерение твоё в paсcyждeниe меня.

Бесценной мой друг, ты желаешь разделить жизнь твою между мною и сыном; поверь, что я умею ценить вполне твоё благонамерение, но я поставляю себе обязанностью представить тебе, что исполнение оного я считаю невозможным. По положению, в котором я нахожусь, я не имею средств разрешить, каким образом можешь ты согласить изъяснённые тобою желания твои с тем, что возможно тебе исполнить; ты должна рассмотреть обстоятельства, - и в peшeнии я полагаюсь на твоё сердце. Но не обольщай себя, милой друг, ложными надеждами: тебе предстоит или вечная разлука со мною, или временная - с сыном.

Ты знаешь, Ангел мой, что сердце моё чувствует сильно, и при ощущаемых душой моей страданиях, вероятно, жизнь моя будет весьма непродолжительна. Физические труды не могут привести меня в уныние, но сердечные скорби, конечно, скоро разрушат бренное моё тело. Ради Бога, милой друг, буде тебе возможно, не удаляй того счастливого дня, которой ты мне, обещаешь будущею весною. Положись во всём на Бога. Он даст тебе свободу посвятить остальную жизнь твою единственно сыну, или, по многомилосердию своему, может быть, утешит нас обеих со временем вoзмoжнocтью присоединения его к нам. Я не могу привыкнуть к мысли, что не суждено мне более тебя видеть, - одна твоя воля может заставить меня покорится такой горестной будущности.

Милой мой друг, я не прошу тебя привести ныне сына, умоляю даже оставить его, сколь бы не сладостно мне было взглянуть на него, но сим я жертвую для будущего твоего утешения; посвяти ему всю жизнь свою, а мне, милый друг, удели из неё частицу. Машинька, посети меня прежде, нежели я опущусь в могилу, дай взглянуть на тебя ещё хотя один раз, дай излить в сердце твоё все чувства души моей. Друг мой, приди принять от меня благословение, которое я пошлю сыну нашему; сама ты принесёшь мне несказанное утешение и даже выполнишь долг пред сыном - и тогда мне легче будет оставить мир, в котором я не для кого из любимых мною не могу уже быть отрадою.

В затруднительном положении, в котором ты находишься, может быть, сердечный друг, ты пожелаешь знать мысли моих родственников; я прошу тебя не просить совета у Матушки и Сестры моей, - их горячность ко мне может быть слишком пристрастною, но обратись к Брату моему и невестке моей Репниным, - и ты можешь быть уверена, что они более будут иметь в виду твоё теперешнее и будущее спокойствие, нежели моё утешение. Брата я почитаю себе вторым отцом, и ему известны все мои мысли и чувства. Но во всех обстоятельствах я ручаюсь тебе за моё семейство, что во всём, что будет касаться устроения твоего спокойствия, родственники мои, все без изъятия, поставят себе обязанностью и счастьем предупредить все твои желания.

Милой друг, если Бог сохранит дражайшую мою Софию окажи ей твоей дружбою и доверенностью ту благодарность, которая от нас к ней должна быть беспредельна. Ты просишь её уведомить тебя о всём том, что я говорил ей в последнее моё с ней свидание; ты можешь понять, сколь много я говорил о тебе, и если Бог нам сохранит сестру, не отдаляй время твоего свидания с ней, и тем ты себя и меня утешишь.

Прося тебя любить Софию, прошу тебя посвятить также твою дружбу и Алине: она в полной мере её заслуживает по чувствам её к нам. Желание твоё, чтоб имя сестры моей было присоединено к нашим именам на браслете, который я просил её при отъезде моём тебе доставить, - доказывает мне силу чувств твоих к ней. Ангел мой, слова мои не могут изъяснить, сколь я тебе за сие благодарен.

Письмо моё покажется тебе грустным, но будь уверена, милая Машинька, что я не ропщу на тебя; в тягостных страданиях души моей, я ныне более, нежели когда, объемлем был горестью и рука только чертила, что сердце чувствовало, и кому же мне поверить мои скорби как не тебе? Мой друг, я тебя обожаю более, нежели когда-либо; судьба моя земная тягостна мне в том отношении, что ты разделяешь тягость оной; жизнь может быть сносна для меня только тогда, когда она для тебя не будет обременительна. Я чужд свету - но знаю, что не чужд твоему сердцу, и ты знаешь, что в душевных моих скорбях одна ты, Ангел мой, можешь мне принесть утешение.

Милой мой друг, я не могу кончить письма моего, не испросив твоего прощения за то, что я не объяснил тебе одно чувство, которое отягчает моё сердце. Жестоко для меня наносить ещё новую скорбь тебе, но та, которую я ощущаю, слишком тягостна, чтоб я мог её скрыть от тебя. Ангел мой, верь, что никто не винит меня более, нежели я сам виню себя пред тобою, но я слишком знаю твою добрую душу - и уверен, что ты давно уже меня простила. Ты сама в том меня убеждаешь намерением твоим принесть [мне] утешение, хотя я и не в праве ожидать того же чувства от тех, которые видят во мне лишь орудие твоего несчастья, но мне не может не быть очень горестно видеть, что они полагают возможным устроить твоё спокойствие на вечной со мной разлуке.

Ещё раз скажу тебе, Машинька, что я в полной мере вижу из письма твоего, сколь велико твоё желание принесть мне утешение, но вижу также и сколько трудностей должно будет тебе преодолеть для приведения сих желаний в исполнение. Милой друг, ты заключаешь своё письмо уверением, что надежда меня видеть есть единственное твоё утешение; тоже чувство обладает моим сердцем.

Милой мой друг, всё, что со мною сбылось, и всё, что, может быть, предстоит мне тягостного, ввергло бы меня в уныние, если б Всемилосердый Бог не подкреплял бы меня своею благодатью. Он призрел меня, многогрешного и ниспослал в самые гибельные минуты жизни моей духовные утешения - до толе моему сердцу неизвестные. Ангел мой, прибегни к нему, Он утешит тебя в твоих скорбях, Он сохранит тебе нашего сына. Его я молю о тебе и к Нему припадаю с молитвами нашими о сыне. Несомненно уповаю, что Благодать Божия нас всех не оставит.

Любезная Машинька, сего дня день именин Сестры твоей Катиньки дружба, мною ей посвящённая, и оказанное ею в моём несчастии участие, поставляют мне приятным долгом разделить желания ваши к её благополучию. Прошу тебя её о сём уведомить.

Милой мой друг, ты можешь понять, как мне грустно было писать сие письмо - как по предметам, о которых я должен был говорить, так и по причине предоставленного мне пути к переписке. Я долгом почёл без замедления тебе отвечать и сказать все мои чувства. Вспомни, мой милой друг, что на сие моё письмо я пять месяцев должен ждать ответа; напиши мне, Ангел мой, какого могу надеяться от тебя yтешeния или чему я должен покориться. Во всяком случае я буду тебе неизменным другом, теперь же мысленно тебя и Николушку прижимаю к сердцу. Твой друг навеки.

Тогда же было набросано и сохранившееся лишь в отрывке

Письмо к Сестре от 18-го Ноябр. 1826. Благодат.

Добрая моя Софья, наконец я получил некоторое сведение о твоём здоровье письмом Г-жи Бюцов от 10-го Сент. Tы не была в силах мне писать, но чтоб меня успокоить, надписала собственною своею рукою адрес на письме. Подробности о состоянии твоего здоровья мало ещё меня успокаивают. Молю о тебе Христа Спасителя и на Него возлагаю моё упование. Он говорит нам: «Имейте Веру Бoжию и всё, что вы в Молитве просить будете, верьте, что получите и будет вам». Он также сказал нам: «Я есмь воскресенье и жизнь: верующий в Меня если и умрёт, оживет».

Благодарю тебя, мой милой друг, за дocтaвлeниe писем от жены: двух от 27-го и одного от 30-го Августа. Ты знаешь, с каким страхом и нетерпением.......

Сохранился ещё отрывок чернового письма декабриста к княгине С.Г. Волконской от середины декабря 1826 г. из Благодатского рудника:

«....я полагаю, что ты в Петербурге можешь иметь столь же достоверные извecтия о том, что со мною делают, и что я делаю, - как бы я сам о себе писал, ибо всё, что до нас касается, конечно, не есть тайна.

Из письма от 8-го Окт. я заключаю, что Алина при тебе, и я утешаюсь тем за вас обеих и от души желаю, чтоб и жена моя была с вами. Еженедельно буду ожидать со страхом и надеждою ваших писем, а мои зависят не от моей воли, по сему не беспокойтесь, ежели к вам не с каждою почтою буду писать. От Матушки не имею писем с 3-го Августа: не к новому ли грозящему мне несчастию должен приписать сие молчание? Ради Бога, пишите мне подробно о всех предметах, близких моему сердцу. Да благословение Господнее будет со всеми вами, а себя поручаю молитвам вашим».

Через несколько дней было написано ещё одно пространное

Письмо к Жене от 21-го Декаб. 1826. Благод.

Милой мой друг, 5-го числа декабря получил я твоё письмо от 1-го Октяб. и вчера таковые от 8-го Октября. Оба мне принесли несказанное yтешeниe твёрдою надеждою тебя видеть и добрыми вестями о твоём здоровье и о милом нашем Николушке. Бог есть источник всякого блага, Ему первому принадлежит блaгoдapeниe сердца моего - тебе же, Ангел мой, лучшее вознаграждение в доставленном мне успокоении. Поручаю тебе расцеловать за меня малютку нашего, который к первому дню своего Ангела дал познать моему сердцу, что чувства радости могут быть им ещё ощущаемы.

В прежних моих письмах от 12-го и 18-го Ноября излил я пред тобою, милая Машинька, все чувства сердца моего. Повторять тебе то же было бы излишне, - одним душа моя обладаема - беспредельною благодарностью к тебе за всё, что ты для меня делаешь. Будь уверена, друг мой, что я не могу сетовать на тебя, ежели подруги твоего несчастья предупредили твои намерения - ты видела из прежних моих писем, что я никогда не сомневался в желании твоём приехать ко мне - и предвидел все пpeпятcтвия, которые могли отсрочить исполнение твоего нaмеpeния.

Радуюсь тем, что в разлуке нашей мысли наши были одинаковы; ты предупредила моё жeлaниe приездом к Сестре моей и к моему семейству - а я просил тебя не привозить Николушку в теперешнем его возрасте ко мне. Я чувствую, как тягостно для тебя расстаться с ним - жертву твою для принесения мне утешения не могу я ничем вознаградить - Bceвышний один может тебе воздать достойную награду.

Чем более я перечитываю твои письма, тем более я вижу, как ты изыскиваешь средства доставить мне утешение. Поездка твоя в Петербург с сыном, намерение твоё поручить его Репниной, подробности о счастливом его младенчестве, дружба твоя ко всем моим и надежда, которую ты мне подаёшь в непродолжительном времени увидеть тебя исполняет сердце моё живейшею к тeбе благодарностью. Судьба моя лишила меня возможности исполнить перед твоими родственниками то, что ты делаешь для моих: одним только могу изъявить истинную мою к ним привязанность, - ежедневно признавая пред самим собою, сколько я виновен пред ними.

Дни получения твоих писем были также мне днями радости - по письмам и известиям, полученным от моей бесценной Сестры. Жестоко мне было знать о её болезни и читать письмо с её слов, но не её рукою писанным. Благодаря Бога, читаю теперь её почерк и возлагаю упование на Всевышнего к её совершенному выздоровлению. Тебя прошу, милой друг, оказать ей те чувства благодарности, которые, я уверен, ты в полной мере разделяешь со мною.

Со дня моего приезда в Иркутск почти ежедневно писал к Сестре и весьма часто к тебе, тебя же уведомлял о тех письмах, которые от тебя получил. Ради Бога, не беспокойся, ежели не будешь получать от меня писем так часто, как бы желала - не всегда могу я иметь возможность писать; некоторые письма мои должны были тебя огорчить, милая моя Машинька, ты взойдешь в моё положение и простишь мне невольно причинённую тебе грусть, и если они могут быть причиною к беспокойству твоему касательно меня, могу тебя уверить, что полученные мною последние твои письма совершенно меня успокоили: повторяю тебе, что более всего душевные скорби могут иметь влияние на моё здоровье; следовательно теперь ты не должна о мне беспокоиться. Изменения в моей участи нет никакого, и я не перестану переносить её с должною покорностью.

Изъяснённые тобою чувства беспредельного упования на Бога приносят мне также истинное утешение. Я испытал над самим собою, мой милой друг, какую силу даёт Вера переносить самые тяжкие страдания. Будем, мой друг, молитвами нашими сближаться со Христом и возложим на Него упованиe наше о сохранении сына: Он один может устроить счастье его и тем общее наше земное спокойствие.

Всё, что ты пишешь мне о сыне, возбуждает во мне истинную благодарность ко всем тем, кто прилагали о нём попечение. Поручаю тебе, мой друг, изъявить им сие чувство, как единственную дань, которую я могу им принести: что ж касается до Графини Браницкой, - её милости к тебе и сыну и сострадательность её о мне обязывают меня хранить по гроб мой неизменную к ней признательность. Я должен ожидать, что сие письмо застанет уже тебя посреди моего семейства, которое, я не сомневаюсь, будет стараться облегчить горесть разлуки твоей с твоими родными.

В чувствах и привязанности моих родных ко мне ты, конечно, найдёшь утешение в скорби твоей о моей участи. Несчастье учит нас познавать людей, - и во всё продолжение моего несчастья мои ближние оказывали мне самое нужное участие. Поручаю тебе, мой милой друг, объяснить всем твоим чувство истинной моей к ним привязанности и преданности. До свидания, мой милой друг, сия мысль совершенно меня укрепила. Целую нашего малютку, прижимаю вас обоих к сердцу моему, и да сохранит вас Бог для общего нашего счастья. Твой неизменный друг.

Р. S. Прошу тебя, мой милой друг, объяснить чувства моей приверженности Тетушке твоей Кат. Алек. и благодарить её за благосклонное внимание, которое мне она оказывала, и за которое не имел я случаю её благодарить. Ещё раз прости, до счастливого свидания, которое ты мне обещаешь, и которое, надеюсь, Бог позволит тебе исполнить. Береги себя в доpoге. Я уже писал к тебе и моим родным о предосторожностях, которые надлежит тебе принять насчёт столь дальнего пути и беспрепятственного со мною пребывания: и по сему о том не повторяю, но полагаю нужным обратить на сие твоё внимание».

В тот же день было написано декабристом сохранившееся в отрывке письмо к сестре от 21-го Декаб. 1826. Благод.

«Получение собственноручных твоих писем от 15-го и 21-го Октяб. дало мне некоторое успокоение и возрождает во мне надежду, что благодаря Всевышнего твоё здоровье поправляется. Да Божия благодать продлится над тобою и сохранит тебя для твоего семейства и для истинно тебя любящего и преданного тебе брата. Мы друг другу обещались, милая моя Софья, при нашей разлуке, во всех наших скорбях возлагать упование наше на Бога и удостаиваться Его Милосердия истинным Христианским повиновением. Милой мой друг, исполним сию священную обязанность, - Он не оставит нас.

Я довольно часто получал от тебя письма, но не еженедельно, от жены же гораздо реже; полученное же чрез тебя письмо от 1-го и 8-го октября несказанно меня утешило. Всё ею изъяснённое истекло...»

День, в который Волконский писал вышеприведённые письма, - 21-е декабря, - был для него очень радостен: в этот день ему в тюрьму было доставлено сразу около десятка писем от его родных, - между прочим - от матери (от 6 сентября и 19 октября), от брата - князя Н.Г. Репнина (от 12 августа) и от жены последнего (от 13 октября), от сестры - княгини С.Г. Волконской (от 21 и 29 октября), - наконец, от жены (от 1 и от 8 октября).

В ласковых к мужу письмах от 1 и 8 октября из Александрии (имения гр. А.В. Бpаницкой) княгиня М.Н. Волконская больше всего писала о маленьком сыне, - о его здоровье, о прорезавшемся зубе и т. д., о домашних новостях; но главное - она уже совершенно определённо сообщала мужу о вполне и твёрдо созревшем решении своём ехать к нему в Сибирь. Что отвечал на эти письма Волконский 23 декабря, - мы не знаем, так как письма эти уже не дошли до его жены: когда они могли достигнуть (если достигли) своего назначения, княгиня Мария Николаевна была уже близка к цели своего далёкого путешествия...

4 января 1827 г. декабрист был обрадован получением письма от матери и сразу трёх писем от жены - от 17 октября и 20 октября из Яготина, имения Репниных, где она прожила некоторое время по пути в Петербург, - и от 12 ноября, уже из Петербурга. В последнем письме она уведомляла мужа о благополучном приезде своём, с маленьким сыном, в столицу, о знакомстве со свекровью и с золовкой, о которой она отзывается с восторгом, о встрече с отцом своим Н.Н. Раевским, которого она застала приехавшим в Петербург для хлопот по её делам.

«Он сказал мне, - пишет она, - что как только он получит точные данные о месте твоего назначения и как только получит слово ответа на письмо, которое он написал тебе из Москвы, он позволит мне ехать, не дожидаясь весны. Итак, до свиданья, дорогой друг» и т. д.

9 января Волконский получил письмо от жены из Петербурга же, от 19 ноября, с уведомлением о продолжающихся сборах её в путь, 13 числа ему были вручены сразу два письма Марьи Николаевны, отправленные 26 ноября, причём в первом была приписка Н.Н. Раевского: «Ты видишь, мой друг Волконской, - писал этот прекрасный, благородный человек, - что друзья твои сохранили к тебе чувства оных, - я уступил желанью жены твоей; уверен, что ты не сделаешься эгоистом, каковым ты не бывал, и удерживать её не будешь более, чем должно. - Сына твоего весной возьму к себе. Прощай, мой друг, будь великодушен. Твой друг Н. Раевской».

Полученные 22 и 29 января нежные письма жены из Петербурга, от 10 и от 17 декабря, содержали в себе уже более точные сведения о дне выезда княгини из Петербурга на Москву и далее - в Сибирь и о прочих планах, а также давали намёк на ту тяжёлую и упорную борьбу, которую, как известно, этой бесподобной женщине пришлось выдержать со своею роднёю, чтобы добиться возможности отправиться к мужу. «Милой друг, - писала она по-русски в письме от 17 декабря, - теперь я могу тебе сказать, что я много терпела, чтобы достигнуть своей цели.

Но я теперь еду и всё, всё забуду; без тебя я как без жизни; одни обязанности мои к сыну могли меня заставить скитаться в разлуке с тобой. Я расстаюсь с ним без грусти, он окружён попечением и не будет чувствовать отсутствия своей матери: душа моя покойна на счёт нашего Ангела; надежда, уверение вскоре тебя видеть меня восхищают, мне кажется, что я никогда счастливее не была -Твоё дорогое дитя только что прервало меня; его здоровый вид, кажется, говорит мне: «поезжайте, поезжайте и возвращайтесь с тем, чтобы взять и меня; я уже вполне крепок для того, чтобы совершить путешествие!» и т. д.

Легко можно себе представить, какою радостью наполняли сердце Волконского эти письма, как бодрили они его в его тяжёлой доле, с каким нетерпением начинал он ожидать приезда самоотверженной, любимой женщины! 5 февраля он получил весточку от жены уже из Иркутска: она приписывала на полученном ею в почтовой конторе письме княгини С.Г. Волконской, извещавшей брата об отъезде Марии Николаевны из Петербурга 22 декабря; сообщив далее некоторые семейные новости, она кончала своё письмо к мужу словами: «Я везу всем вам табак, а тебе, мой обожаемый Сергей, - утешения, не сомневаюсь в том. Да поддержит нас Господь, как он то делал до сих пор, - и мы будем счастливы».

Через три дня после получения Волконским этих ободрительных строк, - 8 февраля, - княгиня Мария Николаевна и её спутница княгиня Е.И. Трубецкая были уже на Благодатском руднике, - и с этой минуты каторга для Волконского стала легче и сам он оживился настолько, что даже тюремный надзиратель, заносивший в свои рапорты сухие данные о здоровье и поведении декабристов-каторжан, отметил под 16-м февраля: «Сергей Трубецкой и Сергей Волконский с приездом жён сделались приметно веселы».

Лучи тёплого участия и женской обаятельной ласки согревали всех, кто был около этих женщин-героинь. Их подвиг сберёг жизнь нескольких замечательных русских людей, дав им силу пройти и через каторгу, и через многолетнее тюремное заключение, и через долгие годы поселения.

Б. Модзалевский